Жизнь за гробом

про­то­и­е­рей Сергий Бул­га­ков

Пре­ди­сло­вие

Жизнь за гробом, жизнь буду­щего века, обле­чена тайной, и все попытки нашего разума понять смерть и про­ник­нуть в ее цар­ство оста­ются тщет­ными. Одни лишь крылья веры помо­гают нам воз­но­ситься к этим недо­ступ­ным гра­ни­цам и один лишь духов­ный опыт дает воз­мож­ность гово­рить о загроб­ной жизни, но и то лишь «гада­тельно, и как бы сквозь туск­лое стекло». Рас­пах­нуть дверь в эту область может только сама смерть.

Откро­ве­ние о жизни за гробом дается иным из нас еще здесь на земле, но мало кому уда­ется пове­дать об этом другим. Однако душа наша жаждет этого откро­ве­ния и не может при­ми­риться со смер­тью, пони­ма­е­мой только как окон­ча­ние жизни.

Вслед­ствие этого нам пока­за­лось умест­ным и нужным при­бли­зить ко все­об­щему пони­ма­нию духов­ный опыт чело­века, кото­рый был одно­вре­менно и мыс­ли­те­лем, и свя­щен­ни­ком, и пас­ты­рем, и учи­те­лем.

Отец Сергий Бул­га­ков был воис­тину слу­жи­те­лем и созер­ца­те­лем Тайн Божиих: его муд­рость пита­лась его верой, а веру свою он черпал из пред­сто­я­ния алтарю. Но, в отно­ше­нии тайны смерти и жизни за гробом, ему было дано еще особое откро­ве­ние. Дважды он нахо­дился на пороге смерти, почти за гранью жизни. Но болезнь и физи­че­ские стра­да­ния не пога­сили в нем силы мысли, и, по своем выздо­ров­ле­нии, он осо­знал и про­ду­мал этот духов­ный опыт в ряде бого­слов­ских глав; послед­ние явля­ются однако чем-то боль­шим, чем только раз­мыш­ле­ния: ибо они суть живое сви­де­тель­ство о том, что смерть есть начало новой жизни и, в каче­стве тако­вой, несет в себе вели­кое уте­ше­ние. «Кому было дано волею Божией при­бли­зиться к этому краю бездны», писал он впо­след­ствии, «да будет он вест­ни­ком оттуда, кото­рое для каж­дого неко­гда станет туда и там».

Для каж­дого! Ибо все мы теряем наших близ­ких и все идем вслед за ними. Поэтому про­по­ведь о. Сергия о жизни после смерти должна быть обра­щена ко всем, должна быть доступна для каж­дого. Этой цели и служит насто­я­щее изда­ние. Ибо бого­слов­ские сочи­не­ния о. Сергия трудны и мало­до­ступны. Поэтому мы выде­лили из них все, что каса­ется данной темы, ничего не изме­нив в его мысли, но только сокра­тив и выпу­стив мало понят­ную бого­слов­скую тер­ми­но­ло­гию и скон­цен­три­ро­вав все цитаты вокруг одной темы бла­го­ве­стия смерти.

Да пошлет Гос­подь Иисус Хри­стос Свое уте­ше­ние всем жаж­ду­щим Его – устами Своего вер­ного слу­жи­теля, про­то­и­е­рея Сергия.

Вален­тина Зандер

* * *

Люди века сего, все­цело захва­чен­ные его жизнью с ее суетой, могут искренно недо­уме­вать пред верою в бес­смер­тие; для имев­ших уже встречу с Богом в жизни своего духа, для пере­жив­ших откро­ве­ние смерти, бес­смер­тие ста­но­вится оче­вид­но­стью. Слово Божие дает нам здесь руко­во­дя­щие мысли, кото­рые и должны быть рас­крыты в своем зна­че­нии.

Самым непо­нят­ным явля­ется утвер­жде­ние неве­рия, по кото­рому смерть есть полное уни­что­же­ние жизни. Это уни­что­же­ние испо­ве­ду­ется не только как уни­что­же­ние види­мых форм жизни телес­ной, но и жизни созна­тель­ной – духов­ной, сер­деч­ной, твор­че­ской. В эту «тьму кро­меш­ную» неве­ру­ю­щая мысль спа­са­ется, чтобы не при­нять про­бле­ма­тику смерти… Но это делает лишний раз оче­вид­ным, что смерть можно понять только как часть жизни, а не наобо­рот, – нельзя жизнь погру­зить в небы­тие смерт­но­сти. Смерть есть в этом смысле, хотя и пара­зит бытия, однако акт жизни. То «ничто» из кото­рого Бог сотво­рил мир, на самом деле, как тако­вое, и для себя не суще­ствует. Его поло­жи­тель­ное бытие начи­на­ется только с миром. Бог, творя мир из ничего, тем самым дает место не только бытию, но и небы­тию. Само­быт­ного же небы­тия, «тьмы кро­меш­ной», вовсе не суще­ствует. «Бог не сотво­рил смерти… ибо Он все создал для бытия» (Прем. Сол. 1: 13, 14). Смерти нет в плане Божьего тво­ре­ния, она «вошла в мир» зави­стью диа­вола (Прем. Сол. 2: 24), ибо «Бог создал чело­века для нетле­ния и соде­лал его обра­зом веч­ного бытия Своего» (Прем.Сол. 2: 23). Поэтому смерть может быть понята лишь как состо­я­ние жизни. Смерт­ность жизни есть только ее болезнь, неустра­ни­мая, но не непо­бе­ди­мая. Смерти не было, и смерти не будет. Изна­чально чело­век не был создан для смерти, в него была вло­жена воз­мож­ность бес­смер­тия. Чело­век должен был духовно – твор­че­ским подви­гом утвер­дить в себе эту воз­мож­ность, но он мог ее и упразд­нить, что и про­изо­шло в пер­во­род­ном грехе. Это упразд­не­ние и было запе­чат­лено Божиим при­го­во­ром, засви­де­тель­ство­вав­шим про­ис­шед­шее изме­не­ние: «воз­вра­тишься в землю, из кото­рой взят, ибо ты земля и в землю отой­дешь» (Быт. 3:19). «И воз­вра­тится прах в землю, чем он был, а дух воз­вра­тится к Богу, Кото­рый дал его» (Еккл. 12:7). Смерть заклю­ча­ется в отде­ле­нии чело­ве­че­ского духа (от Бога исшед­шего) от «земли», кото­рой при­над­ле­жит его твар­ное есте­ство – тело, оду­шев­лен­ное душой. Чело­ве­че­ский дух, в духов­но­сти своей, имеет потен­цию бес­смер­тия и сооб­щает эту спо­соб­ность всему своему слож­ному есте­ству. Пер­во­род­ный грех пред­став­ляет собой отступ­ле­ние чело­века от своего пути еди­не­ния с Богом и начало смерти вошед­шей в чело­ве­че­ский дух через грех. Это отступ­ле­ние, разу­ме­ется, не могло пове­сти к смерти бес­смерт­ного, от Бога исшед­шего, чело­ве­че­ского духа (как не при­вело к ней и мир падших духов), но было таким ослаб­ле­нием его силы, в част­но­сти, власти над его душевно-телес­ным есте­ством, что рав­но­ве­сие, еще не достиг­шее устой­чи­во­сти, пошат­ну­лось в обрат­ную сто­рону. То, что было пред­на­зна­чено к еди­не­нию в три­част­ном составе чело­века: дух, душа и тело – в смерти под­вер­га­ется вре­мен­ному раз­де­ле­нию. Дух поте­рял спо­соб­ность удер­жи­вать посто­ян­ную связь со своим телом, а постольку и сила его сде­ла­лась огра­ни­чен­ной – смерт­ность стала состо­я­нием жизни пад­шего чело­века. Хотя сама смерть насту­пает лишь в пред­уста­нов­лен­ный час жизни, но в сущ­но­сти, она рас­про­стра­ня­ется на всю чело­ве­че­скую жизнь с самого его начала. Это и выра­жа­ется в том факте, что чело­веку свой­ственно уми­рать во все воз­расты, а все случаи смерти пред­став­ляют собой лишь част­ные при­ме­не­ния еди­ного начала смерт­но­сти. Все живое – то есть чело­век, а с ним и вся живая тварь, начи­нает уми­рать одно­вре­менно с нача­лом жизни, и все про­тя­же­ние жизни сопро­вож­да­ется ростом смерт­ного изне­мо­же­ния, доколе оно окон­ча­тельно не побеж­дает жизнь.

Но, несмотря на это, смерть никак не озна­чает неудачу Творца в тво­ре­нии, в силу кото­рой Он его как бы сам уни­что­жает. Правда, ее могло бы и не быть в чело­ве­че­ской жизни, поскольку Бог смерти не сотво­рил. Однако, самая ее воз­мож­ность заклю­ча­ется в смерт­ном составе чело­века, до конца еще неопре­де­лен­ном именно в этой своей слож­но­сти. Такой слож­но­сти не суще­ствует для духов бес­плот­ных, почему даже и в паде­нии их не кос­ну­лась смерть. Чело­век же открыт опас­но­сти смерти вслед­ствие своего богат­ства, кото­рое есть в то же время и слож­ность. Как и все тво­ре­ние, чело­век есть сплав бытия и небы­тия, причем послед­нее под­ни­мает голову, как только рав­но­ве­сие колеб­лется. Пер­во­род­ный грех есть нару­ше­ние рав­но­ве­сия во всем чело­ве­че­стве, как и в каждом из людей, кото­рое вос­ста­нав­ли­ва­ется лишь во Христе. Поэтому при­го­вор Божий в отно­ше­нии к каж­дому чело­веку не есть извне нала­га­е­мое нака­за­ние, но выра­жает след­ствие нару­шен­ного рав­но­ве­сия и обна­жив­шейся твар­но­сти: «земля еси». В гре­хо­па­де­нии про­изо­шел не полный разрыв связи духа с землей, что было бы уни­что­же­нием самого чело­века, но лишь неко­то­рый, и притом неокон­ча­тель­ный, ее надрыв. Образ Божий чело­века сохра­ня­ется, Боже­ский замы­сел тво­ре­ния не может не осу­ще­ствиться, но в путях чело­ве­че­ской жизни появ­ля­ется болез­нен­ный пере­рыв с вре­мен­ным раз­лу­че­нием души и тела, или смерть, однако не как послед­нее, окон­ча­тель­ное состо­я­ние, то есть совер­шив­ша­яся неудача тво­ре­ния чело­века, но как неиз­беж­ная стадия его жизни. Смерть явля­ется лишь попу­щен­ною Богом, а, сле­до­ва­тельно, про­мыс­ли­тельно вклю­чен­ной в жизнь, как необ­хо­ди­мое выра­же­ние смерт­но­сти чело­века. Она назре­вает в тече­ние всей жизни, но совер­ша­ется в мгно­ве­ние «часа смерт­ного». В этом смысле смерть есте­ственна в зако­но­мер­но­сти, и однако она про­ти­во­есте­ственна, поскольку вошла в мир путем греха. С этим связан неодо­ли­мый ужас смерти, неот­де­ли­мый от чело­ве­че­ского есте­ства, – даже в самом Бого­че­ло­веке: «при­скорбна есть душа Моя даже до смерти», – «Боже Мой, вскую Меня оста­вил». Пре­дель­ная скорбь смерт­ная, чув­ство бого­остав­лен­но­сти (кото­рое однако дивным обра­зом соче­та­ется с еди­не­нием со Хри­стом в Его соуми­ра­нии с нами) сопро­вож­дает смерть, как бы черная тень, и Цер­ковь, в погре­баль­ных пес­но­пе­ниях, не ума­ляет силы скорби смерт­ной.

Такова духов­ная сто­рона смерти. Такова же и телес­ная, поскольку смерть есть болезнь болез­ней, стра­да­ние стра­да­ний. Однако, этот ужас, при­родно непре­одо­ли­мый, уже пре­одо­лен сверх­при­родно, бла­го­датно, ибо путь смерти прой­ден Хри­стом.

Смерть должна быть понята в связи гря­ду­щего вос­кре­се­ния, вос­ста­нав­ли­ва­ю­щего пре­рван­ную жизнь, и, в связи с тем неуми­ра­ю­щим нача­лом в чело­веке, кото­рое живет и в загроб­ном состо­я­нии (и от него не спа­сает и само­убий­ство). Раз­де­ля­ю­щая коса смерти в трех­част­ном составе чело­века про­хо­дит между духом и душой, с одной сто­роны, и телом, с другой. Очень важно уста­но­вить эту нераз­де­ли­мость духа и души в смерти. Душа есть про­ме­жу­точ­ное начало, свя­зу­ю­щее дух с миром твар­ным. Душа – тварна, но ее сверх­фи­зи­че­ская энер­гия жизни сохра­ня­ется. Уже поэтому нельзя гово­рить о пол­ноте смерти в смысле победы небы­тия. Полное тор­же­ство смерти имело бы место лишь в том случае, если бы она была отде­ле­нием духа от души и тела, то есть раз­во­пло­ще­нием. Это озна­чало бы уни­что­же­ние и самого чело­века. Можно ли мыс­лить подоб­ное раз­во­пло­ще­ние в отно­ше­нии к чело­ве­че­скому духу, имеет ли дух соб­ствен­ную силу бытия и бес­смер­тия помимо тела, и не заклю­чен ли он в тело как бы в тем­ницу? Личный дух чело­века сотво­рен Богом. Это значит, что личное начало в нем при­звано к бытию, как некое отра­же­ние в небы­тии Лич­но­сти Божией. Но чело­ве­че­ская лич­ность не знает духов­ного бытия неза­ви­си­мого от вопло­ще­ния. Чело­ве­че­ский дух не есть дух бес­плот­ный по сотво­ре­нию, каковы ангелы. Такого неза­ви­си­мого от мира бытия чело­ве­че­ского духа вовсе не суще­ствует. Бытие чело­ве­че­ского духа, а потому и бес­смер­тие нераз­рывно свя­зано с миром и в осу­ществ­ле­нии своем вме­щает и смерть. и вос­кре­се­ние. То и другое, совер­шив­ше­еся во Христе, а в Нем и чрез Него во всем чело­ве­че­стве, имеет для себя место в чело­ве­че­ском есте­стве, вос­при­ня­том в пол­ноте Гос­по­дом при вопло­ще­нии. А потому и то раз­де­ле­ние, кото­рое про­ис­хо­дит в смерти, было бы невоз­можно, если бы оно отде­ляло дух от всего чело­ве­че­ского есте­ства, то есть души и тела, и тем совер­шенно раз­ру­шало бы чело­века, его рас­че­ло­ве­чи­вая. Напро­тив, это раз­лу­че­ние смерти отде­ляет чело­ве­че­ский дух, оста­ю­щийся в соеди­не­нии с душой, лишь от чело­ве­че­ского тела, то есть от всего при­род­ного мира. Этим чело­ве­че­ская энер­гия (душа) теряет пол­ноту жизни, однако, силою Божией, явлен­ной в вос­кре­се­нии Бого­че­ло­века, спо­собна вос­ста­но­виться, вос­со­здать свое тело, и, постольку, осу­ще­ствить свое вос­кре­се­ние: «все живут», каждый в своем порядке: пер­ве­нец Хри­стос, а потом Хри­стовы (1Кор. 15:23). И к этому же отно­сится образ зерна, содер­жа­щего в себе всю потен­цию жизни: «когда ты сеешь, то сеешь не тело буду­щее, а голое зерно, какое слу­чится, пше­нич­ное или другое какое. Но Бог дает ему тело, как хочет, и каж­дому семени свое тело» (1Кор. 15:37–38).

Дух чело­ве­че­ский суще­ствует, как потен­ция целост­ного чело­века, име­ю­щего тело, энер­гия же кото­рого есть душа. В смерти эта энер­гия пара­ли­зу­ется, но не уни­что­жа­ется. Она оста­ется при­су­щей лич­ному духу как его каче­ство. Поэтому-то так важно понять чело­ве­че­скую смерть не как уни­что­же­ние, но как успе­ние, то есть вре­мен­ное пре­кра­ще­ние дей­ствия души отно­си­тельно тела. В этом смысле и можно гово­рить «об усоп­ших». И смерть Хри­стова, как акт жизни Его чело­ве­че­ского есте­ства, по харак­теру своему не отли­ча­ется от обще­че­ло­ве­че­ской смерти. Его три­днев­ное пре­бы­ва­ние во гробе соот­вет­ствует всей загроб­ной жизни чело­века. Но сила смерти Хри­сто­вой была огра­ни­чен­ной: она была не внут­ренне неиз­беж­ная, но доб­ро­вольно Им на себя при­ня­тая. Обще­ние с душами усоп­ших, како­вым явля­лась «про­по­ведь во аде», сви­де­тель­ствует, что после смерти Гос­подь пре­бы­вает в состо­я­нии, доступ­ном обще­нию усоп­ших. Эта связь душ усоп­ших с миром, как и между собой, под­твер­жда­ется и неко­то­рыми прит­чами, напри­мер, о бога­том и Лазаре, где души их вза­имно узнают друг друга в своей земной инди­ви­ду­аль­но­сти: бога­тый «поднял глаза свои, увидел вдали Авра­ама и Лазаря» (Лк. 16:23).

Обычно, в цер­ков­ной пись­мен­но­сти, – в житиях и про­ло­гах, как и в оте­че­ских тво­ре­ниях (свв. Мака­рия Вел., Кирилла Алек­сандр.) и в неко­то­рых цер­ков­ных гимнах, смерть опи­сы­ва­ется чрез­вы­чайно кон­крет­ными чер­тами. Согласно этим опи­са­ниям она состоит в отде­ле­нии от тела некоей про­зрач­ной обо­лочки, име­ю­щей его образ и сохра­ня­ю­щей его жиз­нен­ную силу. Такой же харак­тер усво­я­ется и в разных слу­чаях посмерт­ных явле­ний умер­ших в своем про­зрач­ном образе. Соеди­няя все эти черты, мы можем счи­тать, если не дог­ма­том, то во всяком случае, гос­под­ству­ю­щим пре­да­нием Церкви, что чело­век в смерти своей раз­лу­ча­ется лишь с телом, а не с душой, кото­рая про­дол­жает жить в «загроб­ном мире», то есть в новых усло­виях суще­ство­ва­ния. Душа, пре­бы­ва­ю­щая в такой обо­лочке, в сверх­те­лес­ном образе, сохра­няет связь с духом. По срав­не­нию с пол­но­той жизни в теле, кото­рая пред­уста­нов­лена для чело­века, как соот­вет­ству­ю­щая его есте­ству, эта ущерб­лен­ная жизнь явля­ется «успе­нием» телес­ной жизни, однако отнюдь не ее пере­ры­вом. Жизнь про­дол­жа­ется за гробом. Эта жизнь, по своему состо­я­нию, оста­ется для нас недо­ве­до­мой (почему и чрез­мер­ное о ней любо­пыт­ство­ва­ние явля­ется духовно нездо­ро­вым, пере­во­дя­щим хри­сти­ан­скую мысль на рельсы оккуль­тизма). Однако неко­то­рые основ­ные черты здесь могут быть уста­нов­лены, как выте­ка­ю­щие из основ­ных поло­же­ний нашей веры.

И прежде всего, смерть, как раз­ре­ше­ние души от уз тела есть вели­кое откро­ве­ние духов­ного мира. Гре­хо­па­де­ние, облек­шее нас кожа­ными ризами непро­ни­ца­е­мой чув­ствен­ной телес­но­сти, лишает нас духов­ного ясно­ви­де­ния. Оно вос­ста­нав­ли­ва­ется лишь во Христе: «отныне будете видеть небо отвер­стым и анге­лов Божиих, вос­хо­дя­щих и нис­хо­дя­щих к Сыну Чело­ве­че­скому» (Ин. 1:51). Можно ска­зать, что нахо­дясь в теле, чело­век про­хо­дит только одну область жизни, между тем он пред­на­зна­чен ко всей ее пол­ноте. Это делает земной опыт его огра­ни­чен­ным. И если бы чело­век навсе­гда оста­вался заклю­чен в кожа­ные ризы своего соб­ствен­ного тела, то он, можно ска­зать, и не сде­лался бы чело­ве­ком в пол­ноте своей, ибо он создан граж­да­ни­ном обоих миров, для неба и для земли. Любовь и муд­рость Божии нашли путь вос­пол­нить чело­ве­че­ское бытие, при­об­щив чело­века духов­ному миру. И это совер­ша­ется чрез тра­ги­че­ское, ката­стро­фи­че­ское собы­тие в жизни чело­века, кото­рое есть смерть. Вре­менно отры­вая чело­века от плоти, она откры­вает ему врата духов­ного мира. В цер­ков­ной пись­мен­но­сти име­ются изобиль­ные сви­де­тель­ства о том, что уми­ра­ю­щему ста­но­вятся зримы суще­ства духов­ного мира, ангелы и демоны; к нему при­бли­жа­ются и души усоп­ших, в даль­ней­шем же откро­ве­нии для него ста­но­вится доступ­ным и самое небо с Живу­щим в нем. То, что оста­ется для нас недо­ступно непо­сред­ствен­ному опыту, ста­но­вится дей­стви­тель­но­стью, пред лицом кото­рой постав­лен усоп­ший; в ней он должен жить и нахо­дить самого себя. Это откро­ве­ние духов­ного мира в смерти есть вели­чай­шая радость и неиз­ре­чен­ное тор­же­ство для всех, кто томился в сей жизни о нем, будучи от него отлу­чен, но оно же есть и невы­ра­зи­мый ужас и тягость и мука для тех, кто не хотел этого духов­ного мира, не знал его, отвер­гал его. Тот, кто был плоть, при­нуж­ден теперь непо­сред­ственно убе­диться в суще­ство­ва­нии духов­ного своего есте­ства. И здесь он ока­зы­ва­ется пред лицом этого вели­чай­шего испы­та­ния, кото­рое делает неиз­беж­ным его пере­рож­де­ние из телес­ного в духов­ное суще­ство. Чело­ве­че­ская жизнь раз­де­ля­ется смер­тью как бы на две поло­вины: душевно-телес­ное и духовно-душе­вое бытие, до смерти и после смерти. Обе поло­вины нераз­дельно свя­заны между собой, обе при­над­ле­жат жизни одного и того же чело­века. Но для пол­ноты своего оче­ло­ве­чи­ва­ния чело­век должен изжить себя не только в смерт­ной жизни, но и в загроб­ном состо­я­нии для того, чтобы достиг­нуть той зре­ло­сти, в кото­рой он спо­со­бен при­нять вос­кре­се­ние к жизни вечной. И поня­тая таким обра­зом как суще­ственно необ­хо­ди­мая часть чело­ве­че­ской жизни, смерть дей­стви­тельно есть акт про­дол­жа­ю­щейся , хотя и ущерб­лен­ной «успе­нием» жизни.

Этим ста­вится новый вопрос: что же совер­ша­ется и может ли что-либо совер­шаться в жизни за смерт­ной ее гранью, кото­рая обычно пони­ма­ется как конец?

Что же может озна­чать этот конец жизни? Есть ли это только пере­рыв, или же вместе с тем, и итог ? Оче­видно, и то и другое.

В смерти и по смерти чело­век видит свою про­тек­шую жизнь как целое. Это целое есть уже само по себе суд, поскольку в нем выяс­ня­ется общая связь, содер­жа­ние и смысл в свете правды Божией. Это есть суд «сове­сти», то есть наш соб­ствен­ный суд, пред лицом веда­ю­щего нас Бога. Это еще не есть суд окон­ча­тель­ный, кото­рый воз­мо­жен лишь в связи со всей исто­рией всего чело­ве­че­ства, но огра­ни­чен­ный и инди­ви­ду­аль­ный. Он и зовется обычно в бого­сло­вии «пред­ва­ри­тель­ным судом». Его пред­ва­ри­тель­ный харак­тер отно­сится как к его лишь инди­ви­ду­аль­ному харак­теру, так и к его неокон­ча­тель­но­сти, поскольку бес­те­лес­ное суще­ство­ва­ние в загроб­ном мире еще не выра­жает пол­ноты бытия чело­века. Пред­ва­ри­тель­ный суд («хож­де­ние по мытар­ствам») есть загроб­ное само­по­зна­ние и про­ис­те­ка­ю­щее из него само­опре­де­ле­ние.

Разу­ме­ется, при этом итоге опре­де­ля­ется раз­ли­чие и инди­ви­ду­аль­ность судеб чело­века во всем его мно­го­об­ра­зии. Притом многое для нас в этом веке оста­ется неве­домо.

Важно здесь кон­ста­ти­ро­вать как несо­мнен­ную и само­оче­вид­ную истину, что в загроб­ном суще­ство­ва­нии инди­ви­ду­аль­но­сти в их сво­боде нахо­дят также разную судьбу и про­хо­дят раз­лич­ный путь жизни, как и в здеш­нем мире, с тем лишь отли­чием, что, вместо лож­ного света и полу­те­ней, в загроб­ном мире все осве­щено светом солнца правды, сто­я­щего в выси небес­ной и своими лучами про­ни­зы­ва­ю­щего глу­бины душ и сердец.

Тайны загроб­ного мира вообще лишь скупо при­от­кры­ва­ются Откро­ве­нием и, оче­видно, не с тем, чтобы удо­вле­тво­рить нашу пыт­ли­вость, но чтобы про­бу­дить в нашем созна­нии всю серьез­ность ответ­ствен­но­сти за все дела своей жизни. Нужно понять загроб­ные судьбы чело­века и пред­ва­ри­тель­ный суд также и в связи с этим про­дол­же­нием жизни за гробом, кото­рое имеют души в бес­те­лес­ном состо­я­нии.

Каково же это про­дол­же­ние и есть ли оно? Конечно, чело­век при отде­ле­нии от тела лиша­ется воз­мож­но­сти таких «дел» или «заслуг», кото­рые воз­можны были в этом мире, почему и ста­но­вится воз­мо­жен пред­ва­ри­тель­ный суд над про­тек­шей частью жизни, именно земной. Однако отсюда еще не сле­дует, что суд этот есть исчер­пы­ва­ю­щий и окон­ча­тель­ный. Он не может стать тако­вым потому, что каждый чело­век будет еще судим уже в связи со всем чело­ве­че­ством, и притом жизнь его не закан­чи­ва­ется и не исчер­пы­ва­ется земным суще­ство­ва­нием, но про­дол­жа­ется и за его пре­де­лами, хотя и иначе, ущерб­ленно.

Обычно при­ни­ма­ется, что умер­шие оста­ются в пас­сив­ном состо­я­нии, пре­тер­пе­вая свой удел. Но такое пред­став­ле­ние оди­на­ково про­ти­во­ре­чит как при­роде духа, так и данным цер­ков­ного пре­да­ния и откро­ве­ния.

Пред­став­ле­ние о пас­сив­но­сти загроб­ного суще­ство­ва­ния явля­ется пра­виль­ным в отно­ше­нии к непол­ноте загроб­ной жизни чело­века и невоз­мож­но­сти для него пря­мого уча­стия в жизни мира, кото­рую он созер­цает лишь как зри­тель, хотя и раз­ли­чая в ней свет и тьму своей соб­ствен­ной про­тек­шей жизни, ее дел и грехов. Однако за гробом про­дол­жа­ется жизнь обле­чен­ного, хотя уже и не телом, а только душой, чело­ве­че­ского духа. Дух живет и за гробом силой своего бес­смер­тия, и ему свой­ственна сво­бода, а постольку и твор­че­ское само­опре­де­ле­ние. В отно­ше­нии к духу непри­ме­нимо и про­ти­во­ре­чиво пред­став­ле­ние о непо­движ­но­сти и сле­до­ва­тельно, каком-то обмо­роке за гробом. Мало того, для жизни духа откры­ва­ются новые источ­ники, новое веде­ние, кото­рые недо­ступны были для него в земной обо­лочке. Именно это есть обще­ние с миром духов­ным существ бес­те­лес­ных. Высшим духов­ным даром загроб­ного состо­я­ния явля­ется иное , новое веде­ние Бога , какое свой­ственно миру духов бес­те­лес­ных; бытие Божие для них есть оче­вид­ность, подобно той, какой для нас явля­ется солнце в небе. Разу­ме­ется, это обще­ние с миром духов­ным, также пред­став­ляет собой неис­чер­па­е­мое мно­го­об­ра­зие, ибо душа при­тя­ги­вает к себе и сама откры­ва­ется лишь тому, чего она сама достойна или сродна. Но важно то, что это обще­ние с миром духов бес­те­лес­ных, во всяком случае, пред­став­ляет собой неис­ся­ка­е­мый источ­ник новой жизни, нового веде­ния, почему никоим обра­зом нельзя допу­стить неиз­мен­но­сти духов­ного состо­я­ния отшед­ших. Они вме­щают эту новую жизнь в той мере и в том каче­стве, в каких они спо­собны вме­стить.

Необ­хо­димо также при­знать, что эта загроб­ная жизнь чело­века в обще­нии с духов­ным миром имеет для его окон­ча­тель­ного состо­я­ния по-своему не мень­шее зна­че­ние, нежели земная жизнь, и, во всяком случае, состав­ляет необ­хо­ди­мую часть того пути, про­хож­де­ние кото­рого ведет ко все­об­щему вос­кре­се­нию. Каждый чело­век должен для него по-своему духовно дозреть и окон­ча­тельно опре­де­литься, как в добре, так и в зле. Отсюда при­хо­дится заклю­чить, что в вос­кре­се­нии чело­век, хотя и оста­ется тож­де­стве­нен самому себе во всем, нажи­том им в земной жизни, однако ста­но­вится в загроб­ном мире иным даже по отно­ше­нию к тому состо­я­нию, в кото­ром его застает его час смерт­ный: загроб­ное состо­я­ние есть не только «награда» или «нака­за­ние», но и новый опыт жизни, кото­рый не оста­ется бес­след­ным, но обо­га­щает и изме­няет духов­ный образ чело­века. В какой мере и как, нам неве­домо, но важно лишь уста­но­вить, что чело­ве­че­ская душа и за гробом нечто новое изжи­вает и нажи­вает, каждая по-своему, в своей сво­боде. Притча о бога­том и Лазаре может послу­жить этому под­твер­жде­нием. Бога­тый, столь бес­чув­ствен­ный и себя­лю­би­вый в дни земной жизни, там ока­зы­ва­ется спо­со­бен к любви, кото­рую про­яв­ляет о ближ­них своих. Рас­сказ об этом дви­же­нии его души служит для под­твер­жде­ния той истины, что и за гробом чело­век духовно про­дол­жает свою земную жизнь, несет свою судьбу. Однако, эта же притча может быть при­ме­нена также и в другом, совер­шенно про­ти­во­по­лож­ном смысле, именно, что за гробом имеет место рас­ка­я­ние и плоды его, состо­я­щие в том изме­не­нии духов­ного состо­я­ния, кото­рое начи­на­ется в бога­том. Но любовь не бес­сильна и пока­я­ние не без­дей­ственно. Если стали уже недо­ступны земные дела, то оста­ются воз­можны духов­ные: рас­ка­я­ние и молитва, кото­рой при­суща дей­ствен­ная сила. Мы верим и в дей­ствен­ность молитвы святых о нас при­но­си­мой здесь и там и – с тре­пе­том сердца – вве­ряем свою жизнь попе­че­нию любви и молитве близ­ких наших.

Можно счи­тать уста­нов­лен­ным уче­нием Церкви, вполне доста­точно опи­ра­ю­щимся на сви­де­тель­ство Слова Божия, что святые дей­ствуют в мире, как силой своей молитвы и вообще бла­го­дат­ной помощи, так и иными, еще неве­до­мыми путями. Отсюда с необ­хо­ди­мо­стью сле­дует и более общее заклю­че­ние об изме­ня­е­мо­сти, раз­ви­тии и росте чело­ве­че­ского духа в загроб­ном состо­я­нии, несмотря на вре­мен­ную раз­лу­чен­ность с миром, хотя и име­ю­щую также разные сте­пени и образы.

О том, какова может быть эта мера, нам пока­зы­вает цер­ков­ное учение, засви­де­тель­ство­ван­ное ап. Петром (1Петра. 3:19), о про­по­веди нахо­дя­щимся в тем­нице духам. Эта про­по­ведь Хри­стова, обра­щен­ная к чело­ве­че­ской сво­боде, оче­видно под­ра­зу­ме­вает воз­мож­ность при­я­тия или непри­я­тия новых само­опре­де­ле­ний.

То же можно ска­зать и отно­си­тельно цер­ков­ного учения о дей­ствен­но­сти молитвы за умер­ших. В этом учении мы имеем, с одной сто­роны, сви­де­тель­ство о такой непол­ноте жизни усоп­ших в срав­не­нии с живыми, вслед­ствие кото­рой они нуж­да­ются в молитве живых и, в осо­бен­но­сти, в при­не­се­нии Евха­ри­сти­че­ской жертвы, причем живые и мерт­вые соеди­ня­ются в ней (сим­во­ли­че­ски это выра­жа­ется в погру­же­нии частиц, выну­тых о живых и умер­ших в чест­ную кровь Хри­стову).

Подобно тому, как в таин­стве пока­я­ния объ­ек­тив­ный момент про­ще­ния греха нераз­рывно связан с внут­рен­ней актив­но­стью пока­я­ния, так и в дей­ствен­но­сти цер­ков­ной молитвы об усоп­ших пред­по­ла­га­ется извест­ная ответ­ная актив­ность самих усоп­ших. При­ня­тие дара цер­ков­ной молитвы озна­чает и актив­ное усво­е­ние этой помощи Церкви, притом всей Церкви, без огра­ни­че­ния, то есть Церкви как живых, так и мерт­вых. Послед­ние отнюдь не исклю­чены от воз­мож­но­сти молит­вен­ной помощи живу­щим, кото­рые сами к ней непре­станно обра­ща­ются. К этому надо еще при­со­еди­нить выска­зы­ва­е­мое неко­то­рыми духов­ными писа­те­лями (напри­мер, прав. Нико­лаем Кава­си­лой) суж­де­ние о том, что и усоп­шие, того достой­ные, в связи с Боже­ствен­ной литур­гией, имеют род духов­ного при­ча­ще­ния, а это также пред­по­ла­гает, конечно, и в них нали­чие извест­ной духов­ной актив­но­сти.

Из всего этого выво­дим, что нельзя рас­смат­ри­вать загроб­ное состо­я­ние как раз навсе­гда данное и неиз­мен­ное. Оно есть про­дол­же­ние духов­ной жизни, кото­рая не завер­ша­ется за поро­гом смерти, и оно есть своя особая часть пути, веду­щего к вос­кре­се­нию. Вос­кре­се­ние же не есть только дей­ствие Бога над чело­ве­ком, силою Хри­стова вос­кре­се­ния, но пред­по­ла­гает еще и духов­ную зре­лость, готов­ность чело­века к его при­я­тию.

Откро­ве­ние Иоанна полно при­ме­ров уча­стия усоп­ших в жизни мира. При­меры: гл. 5: 8–12; гл. 6: 9–11; гл. 7: 13–17; гл. 14: 1–5; гл. 15: 1–3: «и поют песнь Моисея, раба Божия, и песнь Агнца». И это есть новая песнь Моисея, вос­пе­тая ими в загроб­ном состо­я­нии, как выра­же­ние бла­го­дар­ных чувств «всех наро­дов»: 19, 1–6 («и слышал я как бы голос мно­го­чис­лен­ного народа»); 20,4–6.

На языке биб­лей­ском, пре­иму­ще­ственно вет­хо­за­вет­ном, все мно­го­об­ра­зие инди­ви­ду­аль­ных судеб объ­ем­лемо двой­ной схемой «ада» и «рая».

Като­лики вклю­чают еще сюда чисти­лище. В пра­во­сла­вии, наряду с тра­ди­ци­он­ной двой­ствен­ной схемой рая и ада, суще­ствует спа­си­тель­ная неопре­де­лен­ность в самом раз­гра­ни­че­нии обоих ввиду того, что грань между ними явля­ется отнюдь не непре­хо­ди­мой, ибо может пре­одо­ле­ваться по молит­вам Церкви (осо­бенно ясно эта мысль выра­жа­ется в 3‑ей молитве на вечерне дня Пяти­де­сят­ницы).

Бог Авра­ама, Исаака и Иакова есть Бог живых, а не мерт­вых, и адские муче­ния суть состо­я­ния про­дол­жа­ю­щейся жизни, кото­рая не только их пре­тер­пе­вает, но и твор­че­ски изжи­вает.

Хотя выра­же­ния о мзде и награде при­ме­ня­ются и в Слове Божием и даже исхо­дят из уст самого Гос­пода, однако мы должны пони­мать их не как внешне-юри­ди­че­ский закон, про­тив­ный духу Еван­ге­лия, но как внут­рен­нюю необ­хо­ди­мость, согласно кото­рой выстра­ды­ва­ется все несо­от­вет­ству­ю­щее при­зва­нию чело­века, но им совер­шен­ное в земной жизни: хотя сам и спа­са­ется, но «как бы из огня» (1Кор. 3:15).

Учение о загроб­ной жизни как о мздо­воз­да­я­нии, может быть после­до­ва­тельно при­ме­ня­емо лишь в огра­ни­чен­ной мере, именно только к хри­сти­а­нам, кото­рые спо­собны ответ­ство­вать за испол­не­ние или неис­пол­не­ние запо­ве­дей Хри­сто­вых. Но оно уже воз­буж­дает безыс­ход­ные недо­уме­ния там, где это усло­вие отсут­ствует. А между тем это имеет место отно­си­тельно огром­ного, чис­ленно подав­ля­ю­щего до сих пор боль­шин­ства чело­ве­че­ства, именно, детей, уми­ра­ю­щих в раннем воз­расте, и не-хри­стиан: языч­ни­ков и пред­ста­ви­те­лей разных рели­гий.

Судьба умер­ших в раннем дет­стве издревле была мучи­тель­ным вопро­сом в бого­сло­вии; в осо­бен­но­сти – детей некре­ще­ных. Разу­ме­ется, здесь не может быть речи об их личной вине или ответ­ствен­но­сти. Но в общем не суще­ствует по этому вопросу опре­де­лен­ной цер­ков­ной док­трины. Все же вся безыс­ход­ность этого вопроса исче­зает, если мы пони­маем загроб­ную жизнь не исклю­чи­тельно, как мздо­воз­да­я­ние, но и как про­дол­жа­ю­щу­юся земную жизнь, начи­ная с того момента, в кото­ром она пре­рва­лась смер­тью. Дли­тель­ность жизни, как и час смерти, при­над­ле­жит смот­ре­нию Божию и, оче­видно, нахо­дится в общей связи с инди­ви­ду­аль­но­стью каж­дого чело­века и свя­зан­ными с ней его судь­бами. При­хо­дится при­нять, что в порядке Боже­ствен­ной целе­со­об­раз­но­сти, для пол­ноты жизни, кото­рая дается Богом вся­кому чело­веку, гря­ду­щему в мир, для уми­ра­ю­щих детей свой­ственно в земной жизни, подобно птице, каса­ю­щейся крылом поверх­но­сти воды, при­об­щиться к жизни и войти в мир лишь для немед­лен­ного из него исхода. Жизнь таких детей про­те­кает пре­иму­ще­ственно в загроб­ном состо­я­нии, кото­рое, совер­шенно ясно, не есть состо­я­ние мздо­воз­до­я­ния, а вос­пол­не­ние про­дол­жа­ю­щейся жизни.

Еще оче­вид­нее это же самое отно­си­тельно детей, при­няв­ших св. Кре­ще­ние и миро­по­ма­за­ние, вошед­ших в тело Хри­стово, но умер­ших в бес­сло­ве­сии. Оче­видно, и к их загроб­ной судьбе учение о мздо­воз­да­я­нии еще менее при­ме­нимо, как в смысле пер­во­род­ного греха, от кото­рого они осво­бож­да­ются кре­ще­нием, так и личных грехов, кото­рые ока­за­лись им несвой­ственны за мало­лет­ством. Их загроб­ная жизнь, насколько она не есть прямое отсут­ствие созна­тель­но­сти, может быть лишь осу­ществ­ле­нием и про­дол­же­нием инди­ви­ду­аль­ной жизни, едва начав­шейся на земле. Если это суще­ство­ва­ние и срав­ни­ва­ется с ангель­ским, то это есть все-таки только срав­не­ние, кото­рое не уни­что­жает раз­ницы, суще­ству­ю­щей между мла­ден­цами и анге­лами. Во всяком случае удел усоп­ших мла­ден­цев опре­де­ля­ется Цер­ко­вью, как «бла­жен­ный» по «нелож­ному обе­ща­нию Самого Гос­пода».

Но подоб­ная же про­блема суще­ствует для учения о загроб­ном мздо­воз­да­я­нии отно­си­тельно судеб сла­бо­ум­ных, уродов, иди­о­тов – всех тех, чья жизнь пред­став­ляет обре­чен­ность наслед­ствен­но­сти и бес­со­зна­тель­но­сти. Они могут быть оче­ло­ве­чены, войти в пол­ноту своего чело­ве­че­ского бытия, лишь осво­бо­див­шись от уз и оков зем­ного бытия. Сюда же должны быть, по край­ней мере, в извест­ной доле, отне­сены душев­но­боль­ные. Еван­гель­ское их разу­ме­ние видит в них жертву сата­нин­ского наси­лия: гада­рин­ский бес­но­ва­тый, по изгна­нии из него леги­она бесов, нахо­дит себя у ног Иисуса и хочет сле­до­вать за ним. Здесь мы имеем опять-таки тайну инди­ви­ду­аль­ных судеб: в загроб­ной жизни соот­вет­ству­ю­щим инди­ви­ду­аль­ным обра­зом вос­пол­нится и совер­шится под­лин­ное содер­жа­ние жизни здесь его лишен­ных.

Пред лицом всего этого ряда вопро­сов откро­ве­нием звучат слова Спа­си­теля: «в доме Отца Моего оби­те­лей много. А если бы не так, Я сказал бы вам: Я иду при­го­то­вить место вам» (Ин. 14:2).

В загроб­ном мире отхо­дя­щие туда не-хри­сти­ане узнают Христа, внем­лют про­по­веди Его и при­ем­лют ее в соот­вет­ствии сво­боды само­опре­де­ле­ния каж­дого в про­тек­шей земной жизни его. Они узрят себя и постиг­нут свою жизнь в свете Хри­сто­вом, «про­све­ща­ю­щем всех», а свои рели­ги­оз­ные веро­ва­ния как смут­ное зер­цало хри­сти­ан­ской истины, кото­рая будет судить их. Ибо нет суда, кроме суда истины, кроме Истины Хри­сто­вой.

Вос­кре­се­ние Хри­стово вос­си­яло во аде побе­дой над смер­тью. За гробом уже нет места для вне-хри­сти­ан­ства даже и у не-хри­стиан. Запоры ада бес­сильны, чтобы пре­гра­дить путь «дыха­нию бурну» Пяти­де­сят­ницы; бла­го­дат­ное дей­ствие Духа Свя­того про­ни­цает и адовы заклепы. Та помощь, кото­рая ока­зы­ва­ется душам усоп­ших молит­вами Церкви, не явля­ется ли прямым дей­ствием бла­го­дати Св. Духа за гробом? Разу­ме­ется, для нас неве­домы пути и образы этого бла­го­дат­ного воз­дей­ствия, и оста­ется в силе лишь общее обе­то­ва­ние о том, что «не мерою дает Бог духа». Все­об­щее вос­кре­се­ние, кото­рое лежит во власти Божией, совер­ша­ется в связи с исто­ри­че­ским созре­ва­нием мира и чело­века. За гробом также про­дол­жа­ется исто­рия в связи с совер­ша­ю­щейся здесь на земле, и обе пере­пле­та­ются между собою.

Путь к все­об­щему вос­кре­се­нию про­ле­гает чрез долину смерти и загроб­ной жизни или же им рав­но­силь­ного «изме­не­ния»: «не все мы умрем, но все изме­нимся», «ибо вос­тру­бит, и мерт­вые вос­ста­нут нетлен­ными, а мы изме­нимся» (1Кор. 15; 51–52).

Каждая из обеих частей жизни, земная и загроб­ная, пред­став­ляет собой нечто само­сто­я­тель­ное, однако обе они лишь во вза­им­ной связи выра­жают пол­ноту жизни каж­дого чело­века. Разу­ме­ется, если бы не было пер­во­род­ного греха и его послед­ствия – смерти, эта же самая пол­нота осу­ществ­ля­лась бы иным путем, без того болез­нен­ного раз­лу­че­ния души с телом, кото­рое имеет место в смерти. То откро­ве­ние духов­ного мира, кото­рое ста­но­вится уделом отхо­дя­щих в мир загроб­ный, совер­ша­лось бы прямым путем, и телес­ная обо­лочка не была бы к тому пре­гра­дой, как теперь, но явля­лась быпро­зрач­ной для явле­ний духов­ного мира. Но утра­чен­ное чрез грех вос­ста­нов­ля­ется чрез смерт­ное раз­лу­че­ние.

Смерть не без­условна и не все­сильна. Она лишь над­ры­вает, над­ла­мы­вает древо, но она не непре­одо­лима, ибо уже побеж­дена вос­кре­се­нием Хри­сто­вым.

Если Хри­стос почтил вос­при­я­тием чело­ве­че­ское есте­ство, то Он почтил его через вос­при­я­тие чело­ве­че­ской смерт­но­сти, потому что без нее это вос­при­я­тие было бы непол­ным. И если Хри­стос иску­пает и вос­кре­шает вся­кого чело­века, то потому лишь, что Он с ним и в нем со-уми­рает. В эту пол­ноту смерти, точнее соуми­ра­ния Хри­стова, вклю­чена смерть вся­кого чело­века и всего чело­ве­че­ства. Смерть чело­ве­че­ская есть и смерть Хри­стова, и к пол­ноте этой смерти над­ле­жит нам при­об­щиться, как и Он при­об­щился к нашей смерти, вопло­тив­шись и воче­ло­ве­чив­шись. Смер­тью своей Хри­стос побе­дил чело­ве­че­скую смерть на пути к вос­кре­се­нию. Он есть Вос­кре­си­тель, осво­бож­да­ю­щий свое чело­ве­че­ство от смерти, но для пол­ноты этого осво­бож­де­ния Ему над­ле­жит испол­нить всю пол­ноту чаши смерт­ной. И если чело­ве­че­ство вос­кре­сает во Христе и со Хри­стом, то для этого и прежде этого оно с Хри­стом и во Христе уми­рает.

Земная жизнь обра­щена лицом к смерти, но страш­ный час смерти есть и радост­ный час нового откро­ве­ния, испол­не­ния «жела­ния раз­ре­шиться и со Хри­стом быть». И, в отли­чие от здеш­него мира, в мире загроб­ном, духов­ное небо горит упо­ва­нием вос­кре­се­ния и молитва «ей гряди Гос­поди Иисусе!» имеет там для нас неве­до­мую силу.

И если в уми­ра­нии смерть ста­но­вится для нас самой ужа­са­ю­щей дей­стви­тель­но­стью, то за ее поро­гом она теряет свою силу. Об этом гово­рит св. Иоанн Зла­то­уст в слове Пас­халь­ном: «никто же да убо­ится смерти, сво­бо­дила бы нас Спа­сова смерть… Вос­кресе Хри­стос, и жизнь житель­ствует»…

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки