Аще хощеши инок быти…
…Бросить имя свое, даже имя свое,
Как бросают игрушку разбитую дети…
Р. М. Рильке[459].
Он – инок. Он – Божий…
Георгий Иванов.
Действительно, монашество вслед за мученичеством стало свидетельством сверхприродной сущности христианства, изъявлением свободы от сладких земных пут, которыми князь мира сего дерзнул соблазнять и Самого Спасителя. Человечество, как ни горько это признать, послушно приняло его посулы: превратить камни в хлебы – значит отвергнуть пот лица и предпочесть аскетическому и творческому усилию научно-технические средства решения экономических проблем; броситься с храма в расчете на сверхъестественное вмешательство – символ падения вниз, бесстыдства в хищном желании овладеть украденным знанием, подменить молитву магией и окончательно отставить Бога; а поклониться, признав власть сатаны, – не холопская ли готовность, закрыв глаза на религиозные и нравственные принципы, объединяться, вверяясь Евросоюзу, мировому правительству, общему рынку ради сглаживания международных антагонизмов и, как уверяют, всеобщего мира и безопасности[460].
Чудо, тайна и авторитет отвергнуты Христом, но не миром; история совершается так, как совершается: теперь даже из России, даже православные, даже священники, даже монахи – как некто, оправдываясь, объяснил, «устав страдать» – тянутся на ПМЖ в лучезарные края, где священна лишь частная собственность, но на гладких лицах политкорректные улыбки и царит полное единомыслие в дружном стремлении к сытости, удовольствию и комфорту.
Христиане приоритет материального благополучия и процветания всегда считали опаснее Нерона. Еще во II веке святой мученик и философ Иустин упоминал о евангельском эпизоде, когда приступил к Нему искуситель[461], как прообразе борьбы каждого христианина: «мы те, имже диавол противостоит всегда противящийся»[462]. Монахи из крепких объятий государства рвались в пустыню воинствовать со Христом против той же тьмы. Три обета соответствуют трем искушениям Господа и имеют целью отвергнуть диктат плоти и обрести свободу от житейских попечений[463].
Патерики не сообщают о постригах древних отшельников; преподобный Ефрем Сирин, обличая нерадивых, пишет: не думайте, что туго подпоясаться и влачить за собой одежды значит уже монашествовать; можно предположить, что ключевым событием считалась торжественная церемония облечения в священные монашеские одежды: рясу (хитон, власяницу), мантию и камилавку (клобук)[464]. И животные меняют облик в соответствии со сменой своего одеяния, писал Тертуллиан, защищая свой pallium, плащ, в язычестве признак бедности и низкого происхождения, а в раннем христианстве символ принадлежности к истинной философии[465].
Имело место как часть обряда и пострижение влас по образу крещения, заимствованное, вероятно, от назореев: священник в Иерусалимском храме, совершая обряд очищения, состригал волосы, накапливающие, удостоверено наукой, информацию, и их сжигали, в знак отвержения греховного прошлого. В древности и у нас на Руси поступали так же, а иногда инок делал себе из состриженных волос пояс[466].
В киновиях на первых порах, по-видимому, давали клятву верности, единый обет вообще монашества, подразумевавший все три: преподобный Антоний уже учил о послушничестве, отречении от собственности и чистоте; несколько позже Василий Великий высказывает пожелание, чтобы мужи приносили ясный обет девства, а прежде само причисление к монахам молчаливо подразумевало безбрачие[467]. Об ученике Иоанна Мосха Софронии (VI век) уже точно известно, когда, где и кем он пострижен. Однако чин пострига в его нынешнем виде явился много позже, когда монастыри сделались многолюдны и из пустыни перенесены в города и селения[468].
Перемена имени также имеет основание в Евангелии: Господь по праву Хозяина вселенной нарекает Симона Петром, камнем, а Зеведеевых братьев не менее говорящим званием сыновей грома[469]; Савл (Саул – желание) преобразован в Павла (дивный, избранный)[470]; имя выражает отличительное смысловое ядро личности[471]; верно сказал поэт: «а ну-ка Македонца или Пушкина попробуйте назвать не Александром![472]». Изменение имени несомненно подразумевает изменение, преображение бытия именуемого, начало новой жизни: Антоний Великий имел откровение, что грехи его от рождения изгладил Господь, отсчет ведется с того времени когда сделался он иноком и дал обет Богу[473].
Выбор имени принадлежит настоятелю (настоятельнице) или совершителю пострига, однако совсем не случаен, и все знают: указание приходит с небес как знак избирательного сродства со святым, чье принимаешь имя, покровительства именно этого святого и подражания именно ему[474]. Мать И., помнится, опечалилась, вызнав от игуменской келейницы планируемое ей совсем, по ее мнению, мирское имя, и вот, настоятельницу разбудила среди ночи неодолимая мысль назвать ее совершенно иначе.
Постриг не является таинством; признать это трудно : «что чувствовал я, не поддается описанию… ночь по пострижении провел в храме в неописуемом восторге и восхищении… в душе словно музыка небесная играла… что-то нежное-нежное, бесконечно ласковое, теплое, необъятно любвеобильное касалось ее, и душа замирала, истаивала, утопала в объятиях Отца Небесного…»[475].
Не обладая той же способностью облекать эмоции в слова, любой, вероятно, согласится с ними и сказанным в заключение: «я спокойно, без всякого трепета и волнения, пошел бы на смерть, на казнь… так отрешен был я в это время от тела!»[476]. Такие переживания несомненно порождаются Божией близостью, это дар Его благодати, укрепляющей душу великой силой.
Чин пострига невыразимо прекрасен; белая власяница, непокровенная глава, носки вместо обуви символизируют наготу нищего, заслоняемую мантиями сопровождающих, предидущих два два… свечи в руках… тихое пение – и какие слова! «объятия Отча отверзти ми потщися…»; медленное движение от западных дверей к солее, прерываемое тремя падениями ниц; в некоторых монастырях не идут, а ползут, троекратно замирая простершись крестом, лицом в пол … и, наконец, царственное уверение с амвона: «Бог милосердый, яко Отец чадолюбивый, зря твое смирение и истинное покаяние, чадо, яко блудного сына приемлет тя кающегося…».
Современное сознание с трудом вмещает величественную простоту вопросоответов, церковнославянскую языковую конструкцию – кальку греческого Genetivus Absolutus: ей, Богу содействующу; постриженики, волнуясь, перевирают, путают их, особенно женщины: растрогавшись, плачут, боятся ошибиться, пугаются бросаемых ножниц – но в результате ощущение собственного недостоинства и даже ничтожества достигается вполне; что же касается смысла, он понимается много, много позже, и долго – всей последующей жизнью.
Чин монашеского пострига насыщен армейской терминологией: монах подобен воину, идущему на брань[477]; мантия именуется броня правды, клобук – шлем спасения, четки – меч духовный, крест – щит веры от стрел лукавого: «брат наш… оболкся есть во вся оружия Божия, во еже мощи ему победити всю силу и брани начал и властей и миродержителей тьмы века сего, духов злобы поднебесной»[478]. Все термины заимствованы из шестой главы послания апостола Павла к ефесянам, соответствующий отрывок из которого и читается в Последовании малого образа, еже есть мантия.
Образы, ассоциированные с воинским служением, с самого начала глубоко укоренились в лексиконе Церкви: к церковным Таинствам в раннехристианском обиходе применялось латинское слово sacramentum (солдатская присяга); язычников ранние христиане называли pagani – заимствовав у римских солдат словечко, предназначенное для штатских, способных дезертировать в минуту опасности. Предательство Иуды приравнивалось к воинской измене, а понятия «верующий» и «верный» обозначались одним и тем же словом, и по-латыни (fidelis), и на греческом (pist)oq)[479]. «Благоугождайте Тому, для Кого воинствуете вы, от Кого и получаете содержание. Пусть никто из вас не будет перебежчиком. Крещение пусть остается с вами, как щит, вера как шлем, любовь как копье, терпение как полное вооружение…»[480].
Различные украшения иереев и иерархов, даруемые римскими императорами по подобию степеней военачальников, также знаменовали непрестающую битву с врагом. Понятиеm ilitem Christi – воин Христов – стало навеки званием всякого подвижника, истинного христианина, а монашество и вовсе именуют церковным войском, гвардией духовенства, авангардом Христова воинства; братия не случайно всё чаще склоняют как собирательное, по типу гвардии, хоть и звучит неуклюже: «братия пошла на молебен». В церковнославянском более принят вариант множественного числа, например в «Требнике монашеском»: братия вси исходят в притвор… братиям же рекшим… братия поют…
Форма также отличает монахов как людей долга, поставленных на служение Богу; форма выделяет ратников, участвующих в космической войне с силами зла на стороне Бога; цель иноческого служения – битва с диаволом, которую, правда, приходится вести чаще всего на поле собственного сердца. Демобилизация не предусмотрена: постриг нельзя зачеркнуть ни женитьбой, ни переменой намерений[481]; отказ от чести монашества сулит постыдную участь навсегда отверженного Исава[482].
Бегство равносильно дезертирству: обетам предшествует обещание пребыть в монастыре сем даже до последнего издыхания. Бывали и, вероятно, бывают исключения: путь у каждого свой, плюс к тому мы великие мастера усложнять его. Валаамский патерик рассказывает об иноке, который ушел из монастыря, успел в течение пяти лет жениться, похоронить жену и детей, и возвратился. Архимандрит Сергий (Бирюков, 1862 – 1925) поменял несколько обителей: начинал в Давидовой пустыни, четыре года провел в Троице-Сергиевой Лавре, четыре года в Новом Иерусалиме, и утверждал, что перемена места действует на него благотворно, он чувствует себя бодрее и даже щи кажутся вкуснее; правда, затем сорок лет он безвыходно провел в Александро-Невской Лавре.
Безответственность и лукавство извращают все порядки: иные понимают монашество как почетное звание, как декорированную привилегию, которой усердно домогаются, а получив, устраиваются со всеми удобствами вне обители, как в старой песне: «ах, если б нам служить на суше, а только б ленточки носить»; мир обожает этих ласковых, доступных и непременно прозорливых «батюшек» и «матушек», которые охотно принимают на совет всех желающих и выдают рецепты на все случаи с гарантией: «я помолюсь».
Кто спорит, бывает исход в монастырь по романтической ошибке, незрелости, глупости, с последующим разочарованием, переоценкой; да и демоны не дремлют и употребляют все средства[483], норовя вытолкнуть за ворота; преподобный Исаакий, до пострига Иван, как-то прогуливался в Оптинском скиту вдоль забора и вдруг подумал: «ай махнуть через ограду? »; правда следующая мысль несколько отрезвила: «да уж если уходить, так ведь и ворота не затворены»[484].
Или взять банальную ситуацию, когда несостоявшиеся женихи или невесты, прослышав что отвергнутые ими возлюбленные в монастыре, внезапно снова вспыхивают страстью, отыскивают их и настойчиво предлагают руку и сердце… Но ведь раньше трех лет по уставу, да теперь уже и и в реальности обетов не спрашивают, есть время определиться, не доводя до мантии, но вот после, ради страшных обетований, принесенных владыце Христу, терпи досаду и укоризну, поношение и гонение до смерти[485].
Монахи, монахи… не оглядывайтесь назад! Вспоминайте жену Лотову![486].
[459] Перевод В. Микушевича.
[460] Павел Евдокимов. Этапы духовной жизни. М., 2003, с. 122 – 123.
[462] Иустин Философ. Разговор с Трифоном Иудеанином. Свято-Троицкий Ново-Голутвин женский монастырь, 1993, с. 263, 291.
[464] Св. Ефрем Сирин. Поучительные слова к египетским монахам. Творения. Единецко-Бричанская епархия, 2002, т. 1, с. 147.
[465] Тертуллиан. О плаще. СПб., 2000, с. 69.
[466] История православного русского монашества, указ. изд., с. 43.
[467] Правило 19. Второе послание свт. Василия Великого. Каноны, или книга правил святых апостолов, святых соборов, вселенских и поместных, и святых отцов. СПб, 2000, с. 272.
[468] Прот. Г. С. Дебольский. Православная Церковь в её таинствах, богослужении, обрядах и требах. «Отчий дом», 1994, с. 428.
[469] Иустин Философ, с. 269.
[470] Павел Флоренский. Имена. Харьков-Москва, 2000, с. 163 – 164.
[471] А. Ф. Лосев. Имя. СПб., 1997, с. 185.
[472] Арсений Тарковский.
[473] Афанасий Великий. Творения, М., 1994, т. III, с. 229.
[474] Павел Флоренский. Имена, с. 26.
[475] О постриге. Письмо 1908 года. Сокровенный сердца человек. Жизнь и труды священномученика Серафима (Звездинского). СПб, 2002, с. 72.
[476] Там же.
[477] Св. Ефрем Сирин, цит. изд., с. 90.
[478] Требник монашеский. М., 2003, с. 48.
[479] С. С. Аверинцев. Поэтика ранневизантийской литературы. М., 1997, с. 128.
[780] Свт. Игнатий Богоносец. Послание Поликарпу. В сб. «Мужи апостольские»,
[481] Любопытный фильм «История монахини», с Одри Хепберн в главной роли, иллюстрирует католическую традицию отношения к обетам как к контракту, когда нарушение одной из сторон оговоренных условий упраздняет сделку. Героиня, круглая во всём отличница, покидает монастырь, потому что живая ее душа не может мириться с холодным законничеством, требующим слепого послушания, доходящего до абсурда (например, с ударом колокола нужно бросив всё немедленно бежать на молитву, оставив, например, беспомощного больного или прервав срочную операцию, перевязку); последней каплей становится несогласие любить нацистов, убивших ее отца; вопрос о том, требует ли этого Бог, даже не возникает; любовь ковсемлюдям – также условие контракта.
[483] Преподобный Симеон Новый Богослов, преподобный Никита Стифат. Аскетические произведения. Клин, 2001, с. 14.
[484] Житие схиархимандрита Исаакия I (Антимонова). Издание Введенской Оптиной пустыни, 1995, с. 30 – 31.
[485] Последование малого образа, еже есть мантия. Издание Спасо-Преображенского Валаамского монастыря, 1998, с. 6 – 21.
[486] Слова о. Иоанна Кронштандтского. Цит. по митр. Вениамин (Федченков). Письма о монашестве. М., 2003, с. 55.
e
Комментировать