Чуды
Уже довольно давно я поделилась с вами историями, собранными в небольшом цикле записей под названием Азъ есмь съ вами... Не отрекаюсь от них (нет, они мне по-прежнему дороги), но сегодня те маленькие истории, которые вы здесь найдете, я бы не хотела называть столь обязывающим словом, как «чудеса». Поэтому я снизила градус: не «чудеса», но «чуды». Однако и эти «чуды» открываются тем же ключиком: Азъ есмь съ вами... притом так иногда близко, что и в голову не придет, чтобы такое могло быть.
Мне все эти маленькие чудеса, теперь я вижу это ясно, были явлены в последние два-три месяца не по каким-то заслугам, Боже упаси, но в утешение. Все это происходило в период очередного подведения итогов, связанного с одной очень серьезной датой, и, если у кого-то в жизни происходит что-то подобное, то вот смысл этой моей записи:
Благословен Отец Господа нашего Иисуса Христа,
Отец милосердия и Бог всякого утешения,
утешающий нас во всякой скорби нашей,
чтобы и мы могли утешать находящихся во всякой скорби
тем утешением, которым Бог утешает нас самих
(Второе Послание Коринфянам 1, 3-4)
Помощь – идет, хотя бы ты и не понял, что это помощь, и откуда она.
Радоница
Одно из самых ярких моих «чуд» случилось в ночь на Радоницу. Я проснулась часов в 5, полежала немного и заснула опять. И вот из этого второго сна, как-то без всякого перехода от сна к яви, я вышла с четкой картинкой перед глазами: мама сидит на фоне какого-то красного занавеса, перед ней – длинный, узенький столик непонятного, но явно церковного назначения, и она призывно машет мне руками и радостно повторяет: «Людка, зови всех!» Мама всегда была очень гостеприимна, и на этом Празднике, Пасхе усопших, она тоже хотела видеть всех...
Двумя перстами...
Вставать в семь утра меня с детства приучила мама. И потом, независимо от того, надо было идти в школу, в университет, на работу или не надо, я просыпалась ровно в семь. И искренне завидовала тем, кто в воскресенье умел проспать часов до десяти, а то и до двенадцати. Когда мне удавалось проспать хотя бы до восьми, для меня это был праздник. Теперь же, в мои солидные, прямо скажем, года, всё изменилось. То никак не заснуть часов до трех-четырех, то, наоборот, просыпаешься, уже насовсем, часа в четыре, и приходится потом «добирать» днем. Так не всегда, но суточный круг жизни, нельзя не признать, вышел из-под моего контроля. Понятно, что и успеваешь теперь меньше. А по будильнику я встаю только в храм.
И вот недавно, прочитав в очередной раз у какого-то духовного автора, как хорошо и душеполезно вставать рано, я неожиданно для самой себя тихо сказала, подойдя на ночь к Спасителю: «Господи, разбуди меня завтра в семь…» Сказала – и испугалась: никогда же не осмеливаюсь беспокоить Господа житейскими пустяками. Но – что сказала, то сказала…
Утром я проснулась от того, что кто-то легонько, но отчетливо постучал мне двумя перстами по правому плечу. На часах было семь. Мгновенно вспомнив вчерашнюю свою дерзость, я обомлела… А потом – каюсь… – все-таки не встала, а улеглась поудобнее и проспала еще с час.
Об этом я могла бы и не говорить, но тогда не было бы повода сказать то, без чего я не дерзнула бы делиться этой историей: милость Божия не по заслугам дается. Нет, не по заслугам…
Святитель Спиридон
Лет пять-шесть назад А., наша прихожанка, на ходу вручила мне маленькую ламинированную иконку: «Держи, это хороший святой!» Этим «хорошим святым» (как будто могут быть нехорошие святые! но таковы представления многих: хороший святой, сильная икона…) оказался святитель Спиридон, Тримифунтский Чудотворец. Не могу сказать, что я о нем не знала, нет, конечно, но так он впервые попал в поле моего личного зрения, протянулась какая-то ниточка. Ниточка эта еще более укрепилась, когда я писала о моем деде Никифоре, преставившемся именно на Спиридона, 25 декабря, и когда именно в этот день два года назад отец Константин отслужил молебен о собиравшейся в поездку в Дивеево небольшой группе, в числе которой была и я. Это была первая моя поездка в те края, а те края для меня были связаны не только с именем Батюшки Серафима, но и с мордвой, некогда их населявшей, а мой дед был мордвином…
Года два назад мне подарили еще одну икону святителя Спиридона, на этот раз писаную, очень красивую. С этой иконой и произошло третье из тех «чуд», о которых веду здесь речь.
Все началось с того, что я принялась убирать пыль с моего импровизированного иконостаса, где, среди прочих образов, почетное место занимает и святитель Спиридон. Когда дошла очередь до него, я осторожно протерла его лик, и тут что-то меня остановило. А потом поняла, что механически стерла что-то влажное. Присмотрелась к иконе – и увидела снова выступившие в верхней правой части, только что протертой, какие-то капельки. И только тут, наконец, поняла и за голову схватилась: что же я наделала!
Звоню отцу Константину, без особой надежды на успех, – он на даче, и связь там очень неустойчивая, но тут он откликается мгновенно, даже еще не зная, по какому поводу звоню. «У меня Спиридон Тримифунтский, кажется, мироточит… – говорю я и рассказываю, как всё было. – Вы знаете, я не из искательниц чудес, но тут вроде в самом деле… Что с этим делать?» И он говорит: «Давайте так: вы сотрите эти капельки, и если они опять появятся, тогда будем думать, что делать дальше. А если не появятся, да и в любом случае, – прочтите святителю Спиридону акафист. Это вам явно какой-то знак – то ли для укрепления веры, то ли для утешения».
Больше капельки не появлялись, только на их месте остался какой-то след, какой бывает, когда стирают что-то маслянистое. А акафист я, конечно, тут же нашла и прочитала, перед иконой святителя. И вот тут-то произошло нечто еще более неожиданное: ведь акафист, среди прочих дел святителя Спиридона Тримифунтского, повествует и о его известных деяниях на Первом Вселенском соборе в Никее. Открываю, уже потом, вне всякой связи с описанным эпизодом, Церковный календарь (в то утро 11 июня я еще туда не заглядывала) – и вижу:
Память I Вселенского Собора
(325)
Подстаканник
Один очень хороший человек, книгочей и интеллектуал, вдруг увлекся коллекционированием подстаканников. А так как в скором времени предстоял день его рождения, то я, вспомнив о некогда подаренном моей любимой тетушкой Клавой подстаканнике, стала его искать. Посмотрев там, где он «по роду своему» мог бы быть, и не найдя его там, стала искать в стенном шкафчике-кладовке, где чего только нет. Перебрав все стоящие там банки-склянки и не найдя ничего похожего на искомое, я как-то уже не глядя, на всякий случай, прошлась на ощупь вдоль левой стенки – и тут рука моя остановилась на какой-то бутылке. И, вытащив ее на свет Божий, вот что я прочла: «Иоанно-Богословский Череменецкий мужской монастырь. Масло лампадное (вазелиновое) высшего качества».
…В Знаменском скиту меня опять приохотили к лампадкам: «Лампадка в доме – ангел в доме». И я как-то по-новому оценила тихое мерцание святого огонька в ночной темноте. А на тот момент лампадное масло у меня закончилось, и всё никак было не выбраться за ним. И вдруг – такой нежданный подарок.
Я и до сих пор не знаю, откуда оно у меня взялось. В Череменецком подворье, что в Лавре, я не была ни разу. Наверное, все же кто-то когда-то подарил, не ангелы же его принесли, но вот…
Хороший человек так и остался без моего подстаканника, но если б не его поиски, одним маленьким чудом-даром в моей жизни было бы меньше…
Птен
И уже совсем недавно случилось вот что.
Я собиралась в храм. Мне оставалось только заложить в Евангелии те отрывки, которые сегодня будут читать в храме. Я пошла в ту комнату, где стоит компьютер, чтобы найти эти зачала, и вдруг у меня над головой кто-то очень громко и звонко сказал: «Чув!» Я не говорю на птичьем языке, поэтому мне очень трудно достоверно передать сказанное, но звук этот не был похож ни на воробьиное чириканье, ни на стрекот сороки, ни на крик стрижа.
Поясню, что живу я на девятом, и последнем, этаже, я не видела, но думаю, что над нами – целое птичье общежитие, потому что то и дело видишь кого-то, камнем проносящегося мимо окна вниз, или тяжело и важно пролетающую на крейсерской скорости ворону, то стайку каких-то быстрокрылых птичек (стрижей?).
Это «чув!» мне уже приходилось слышать, но из-за окна, с подоконника, а тут оно прозвучало где-то совсем рядом.
Я поискала своего гостя глазами и, не найдя, решила предоставить его самому себе, села к компьютеру и, сделав свое дело, пошла в другую комнату. И тут снова раздалось это «чув!» Я опять вернулась. Он снова затих. Ушла – опять: «Чув!» Так продолжалось минут, наверное, двадцать, потому что, когда я посмотрела на часы, было уже около 9, и я катастрофически опаздывала в храм.
«Так а почему вы не могли уйти? – сказал мне отец Константин, когда два дня спустя я рассказывала ему эту историю. – Оставили бы окно открытым, он бы потом улетел... На девятый этаж воры не залезут!» Всё так, но что-то не давало мне просто взять и уйти. А вдруг он начнет слепо тыкаться в стекло, как это делают пчелки, тоже иногда залетающие к нам? Но пчелу можно аккуратно взять чем-нибудь и вежливо выпроводить в окно. А попробуй возьми птичку... Да и как ее достать, если она перепархивает с одной высокой точки на другую?
И тогда я, прах и пепел, попросила: «Господи, помоги птену Своему выбраться на улицу!..»
Вмиг! Раньше, чем я успела что-либо понять, кто-то темно-серенький, с маленькой вытянутой головкой, оказался на батарее под окном, а оттуда по касательной выпорхнул на волю...
Птен... Почему птен? Откуда такое слово? как будто Кто-то переключал мое внимание на этот абсолютно второстепенный в только что происшедшем момент.
«Вы представляете, батюшка? – говорила я потом. – Вмиг! Вы представляете, насколько близ нас Господь?..»
Батюшка представлял. И, слушая меня, задумчиво улыбался.
Уже довольно давно я поделилась с вами историями, собранными в небольшом цикле записей под названием Азъ есмь съ вами... Не отрекаюсь от них (нет, они мне по-прежнему дороги), но сегодня те маленькие истории, которые вы здесь найдете, я бы не хотела называть столь обязывающим словом, как «чудеса». Поэтому я снизила градус: не «чудеса», но «чуды». Однако и эти «чуды» открываются тем же ключиком: Азъ есмь съ вами... притом так иногда близко, что и в голову не придет, чтобы такое могло быть.
Мне все эти маленькие чудеса, теперь я вижу это ясно, были явлены в последние два-три месяца не по каким-то заслугам, Боже упаси, но в утешение. Все это происходило в период очередного подведения итогов, связанного с одной очень серьезной датой, и, если у кого-то в жизни происходит что-то подобное, то вот смысл этой моей записи:
Благословен Отец Господа нашего Иисуса Христа,
Отец милосердия и Бог всякого утешения,
утешающий нас во всякой скорби нашей,
чтобы и мы могли утешать находящихся во всякой скорби
тем утешением, которым Бог утешает нас самих
(Второе Послание Коринфянам 1, 3-4)
Помощь – идет, хотя бы ты и не понял, что это помощь, и откуда она.
Радоница
Одно из самых ярких моих «чуд» случилось в ночь на Радоницу. Я проснулась часов в 5, полежала немного и заснула опять. И вот из этого второго сна, как-то без всякого перехода от сна к яви, я вышла с четкой картинкой перед глазами: мама сидит на фоне какого-то красного занавеса, перед ней – длинный, узенький столик непонятного, но явно церковного назначения, и она призывно машет мне руками и радостно повторяет: «Людка, зови всех!» Мама всегда была очень гостеприимна, и на этом Празднике, Пасхе усопших, она тоже хотела видеть всех...
Двумя перстами...
Вставать в семь утра меня с детства приучила мама. И потом, независимо от того, надо было идти в школу, в университет, на работу или не надо, я просыпалась ровно в семь. И искренне завидовала тем, кто в воскресенье умел проспать часов до десяти, а то и до двенадцати. Когда мне удавалось проспать хотя бы до восьми, для меня это был праздник. Теперь же, в мои солидные, прямо скажем, года, всё изменилось. То никак не заснуть часов до трех-четырех, то, наоборот, просыпаешься, уже насовсем, часа в четыре, и приходится потом «добирать» днем. Так не всегда, но суточный круг жизни, нельзя не признать, вышел из-под моего контроля. Понятно, что и успеваешь теперь меньше. А по будильнику я встаю только в храм.
И вот недавно, прочитав в очередной раз у какого-то духовного автора, как хорошо и душеполезно вставать рано, я неожиданно для самой себя тихо сказала, подойдя на ночь к Спасителю: «Господи, разбуди меня завтра в семь…» Сказала – и испугалась: никогда же не осмеливаюсь беспокоить Господа житейскими пустяками. Но – что сказала, то сказала…
Утром я проснулась от того, что кто-то легонько, но отчетливо постучал мне двумя перстами по правому плечу. На часах было семь. Мгновенно вспомнив вчерашнюю свою дерзость, я обомлела… А потом – каюсь… – все-таки не встала, а улеглась поудобнее и проспала еще с час.
Об этом я могла бы и не говорить, но тогда не было бы повода сказать то, без чего я не дерзнула бы делиться этой историей: милость Божия не по заслугам дается. Нет, не по заслугам…
Святитель Спиридон
Лет пять-шесть назад А., наша прихожанка, на ходу вручила мне маленькую ламинированную иконку: «Держи, это хороший святой!» Этим «хорошим святым» (как будто могут быть нехорошие святые! но таковы представления многих: хороший святой, сильная икона…) оказался святитель Спиридон, Тримифунтский Чудотворец. Не могу сказать, что я о нем не знала, нет, конечно, но так он впервые попал в поле моего личного зрения, протянулась какая-то ниточка. Ниточка эта еще более укрепилась, когда я писала о моем деде Никифоре, преставившемся именно на Спиридона, 25 декабря, и когда именно в этот день два года назад отец Константин отслужил молебен о собиравшейся в поездку в Дивеево небольшой группе, в числе которой была и я. Это была первая моя поездка в те края, а те края для меня были связаны не только с именем Батюшки Серафима, но и с мордвой, некогда их населявшей, а мой дед был мордвином…
Года два назад мне подарили еще одну икону святителя Спиридона, на этот раз писаную, очень красивую. С этой иконой и произошло третье из тех «чуд», о которых веду здесь речь.
Все началось с того, что я принялась убирать пыль с моего импровизированного иконостаса, где, среди прочих образов, почетное место занимает и святитель Спиридон. Когда дошла очередь до него, я осторожно протерла его лик, и тут что-то меня остановило. А потом поняла, что механически стерла что-то влажное. Присмотрелась к иконе – и увидела снова выступившие в верхней правой части, только что протертой, какие-то капельки. И только тут, наконец, поняла и за голову схватилась: что же я наделала!
Звоню отцу Константину, без особой надежды на успех, – он на даче, и связь там очень неустойчивая, но тут он откликается мгновенно, даже еще не зная, по какому поводу звоню. «У меня Спиридон Тримифунтский, кажется, мироточит… – говорю я и рассказываю, как всё было. – Вы знаете, я не из искательниц чудес, но тут вроде в самом деле… Что с этим делать?» И он говорит: «Давайте так: вы сотрите эти капельки, и если они опять появятся, тогда будем думать, что делать дальше. А если не появятся, да и в любом случае, – прочтите святителю Спиридону акафист. Это вам явно какой-то знак – то ли для укрепления веры, то ли для утешения».
Больше капельки не появлялись, только на их месте остался какой-то след, какой бывает, когда стирают что-то маслянистое. А акафист я, конечно, тут же нашла и прочитала, перед иконой святителя. И вот тут-то произошло нечто еще более неожиданное: ведь акафист, среди прочих дел святителя Спиридона Тримифунтского, повествует и о его известных деяниях на Первом Вселенском соборе в Никее. Открываю, уже потом, вне всякой связи с описанным эпизодом, Церковный календарь (в то утро 11 июня я еще туда не заглядывала) – и вижу:
Память I Вселенского Собора
(325)Подстаканник
Один очень хороший человек, книгочей и интеллектуал, вдруг увлекся коллекционированием подстаканников. А так как в скором времени предстоял день его рождения, то я, вспомнив о некогда подаренном моей любимой тетушкой Клавой подстаканнике, стала его искать. Посмотрев там, где он «по роду своему» мог бы быть, и не найдя его там, стала искать в стенном шкафчике-кладовке, где чего только нет. Перебрав все стоящие там банки-склянки и не найдя ничего похожего на искомое, я как-то уже не глядя, на всякий случай, прошлась на ощупь вдоль левой стенки – и тут рука моя остановилась на какой-то бутылке. И, вытащив ее на свет Божий, вот что я прочла: «Иоанно-Богословский Череменецкий мужской монастырь. Масло лампадное (вазелиновое) высшего качества».
…В Знаменском скиту меня опять приохотили к лампадкам: «Лампадка в доме – ангел в доме». И я как-то по-новому оценила тихое мерцание святого огонька в ночной темноте. А на тот момент лампадное масло у меня закончилось, и всё никак было не выбраться за ним. И вдруг – такой нежданный подарок.
Я и до сих пор не знаю, откуда оно у меня взялось. В Череменецком подворье, что в Лавре, я не была ни разу. Наверное, все же кто-то когда-то подарил, не ангелы же его принесли, но вот…
Хороший человек так и остался без моего подстаканника, но если б не его поиски, одним маленьким чудом-даром в моей жизни было бы меньше…
Птен
И уже совсем недавно случилось вот что.
Я собиралась в храм. Мне оставалось только заложить в Евангелии те отрывки, которые сегодня будут читать в храме. Я пошла в ту комнату, где стоит компьютер, чтобы найти эти зачала, и вдруг у меня над головой кто-то очень громко и звонко сказал: «Чув!» Я не говорю на птичьем языке, поэтому мне очень трудно достоверно передать сказанное, но звук этот не был похож ни на воробьиное чириканье, ни на стрекот сороки, ни на крик стрижа.
Поясню, что живу я на девятом, и последнем, этаже, я не видела, но думаю, что над нами – целое птичье общежитие, потому что то и дело видишь кого-то, камнем проносящегося мимо окна вниз, или тяжело и важно пролетающую на крейсерской скорости ворону, то стайку каких-то быстрокрылых птичек (стрижей?).
Это «чув!» мне уже приходилось слышать, но из-за окна, с подоконника, а тут оно прозвучало где-то совсем рядом.
Я поискала своего гостя глазами и, не найдя, решила предоставить его самому себе, села к компьютеру и, сделав свое дело, пошла в другую комнату. И тут снова раздалось это «чув!» Я опять вернулась. Он снова затих. Ушла – опять: «Чув!» Так продолжалось минут, наверное, двадцать, потому что, когда я посмотрела на часы, было уже около 9, и я катастрофически опаздывала в храм.
«Так а почему вы не могли уйти? – сказал мне отец Константин, когда два дня спустя я рассказывала ему эту историю. – Оставили бы окно открытым, он бы потом улетел... На девятый этаж воры не залезут!» Всё так, но что-то не давало мне просто взять и уйти. А вдруг он начнет слепо тыкаться в стекло, как это делают пчелки, тоже иногда залетающие к нам? Но пчелу можно аккуратно взять чем-нибудь и вежливо выпроводить в окно. А попробуй возьми птичку... Да и как ее достать, если она перепархивает с одной высокой точки на другую?
И тогда я, прах и пепел, попросила: «Господи, помоги птену Своему выбраться на улицу!..»
Вмиг! Раньше, чем я успела что-либо понять, кто-то темно-серенький, с маленькой вытянутой головкой, оказался на батарее под окном, а оттуда по касательной выпорхнул на волю...
Птен... Почему птен? Откуда такое слово? как будто Кто-то переключал мое внимание на этот абсолютно второстепенный в только что происшедшем момент.
«Вы представляете, батюшка? – говорила я потом. – Вмиг! Вы представляете, насколько близ нас Господь?..»
Батюшка представлял. И, слушая меня, задумчиво улыбался.
