Не верить – или...?
Рассказ мастера современного детектива
У метро, на вокзалах... книжные развалы (так это прежде называлось), книжки в мягких обложках с названиями, цепляющими взгляд. Детективы, любовные романы, боевики. Книжки, которые проглатываешь, как гамбургер, и через день от них ничего в душе не остается. В этом мире «рулят» женщины: Маринина, Донцова, Устинова…
Я таких книг не читаю. Пробовал несколько раз – не могу. Они не плохие, нет, но такие, которые мне неинтересны.
Поэтому, когда в одном журнале наткнулся на рассказ Татьяны Устиновой, тоже хотел его пролистнуть. А потом остановился и начал читать.
...Я ехал с дачи в храм. Было раннее утро, золотые теплые лучи, льющиеся из окон электрички, танцевали на сонных лицах пассажиров. Я задумался: а дай, думаю, перепечатаю этот рассказ и для читателей моего блога.
Прочитайте. Не пожалеете.
Татьяна Устинова
...И никакие мы не православные!..
Нет, не в том смысле, что самоеды или культ вуду исповедуем, но... не православные.
Конечно, мы все крещеные, и крещены именно в православие. Слава Богу, даже в самые махровые советские времена, когда нынешние православные исповедовали культ марксизма-ленинизма и вместо «Господи, спаси и помилуй» истово повторяли «Слава КПСС!», бабушки и прабабушки покрестили нас.
Нас крестили одновременно с сестрой, и я даже помню, как это было, честно!.. Очень смутно, конечно, потому что мне было три года. Помню, как утром приехала принаряженная бабушка, которая жила неподалеку, и та, которая жила вместе с нами, тоже вышла в парадном шелковом платье, я и платье помню – серое, в очень красивых желтых цветах, – и газовой косынке, которая неудержимо притягивала мое внимание. Я никак не могла понять, что это такое – легкое, воздушное, как будто неземное. Ну, не может это быть обыкновенной тряпочкой! Кстати, обе бабушки никогда не носили беленьких деревенских платочков «в крапушку» под названием «хебе», только шелковые или кружевные. Торжественные бабушки и тетушка довольно долго шушукались с мамой и подругой тетей Раей, которая тоже приехала, а я точно знала, что, когда приезжает тетя Рая, – это праздник.
Потом появился папа, довольно взволнованный, и все куда-то заторопились и поехали, и приехали в высокий дом, где было полутемно, горели свечи в белый день! И вот там я испугалась немного – странно пахло, и люди были одеты как-то чудно, и какое-то пение раздавалось в отдалении, и я все крутила головой, чтоб узнать, кто это там поет, а бабушка меня одергивала.
Потом вообще началось непонятное. Вышел дяденька в парчовом халате и начал читать по книге, ни слова не разобрать, но бабушки и мама с подругой за ним повторяли и крестились, а папа сразу ушел. Потом нас по очереди с сестрой стали окунать в воду, и я решила заорать, хотя холодно не было, я это отлично помню! А решила заорать просто для порядка – я все время орала, когда чего-то не понимала или хотела, чтоб на меня обратили внимание, значит, и тут следовало.
Помню еще, как бабушка довольно смущенно втолковывала мне, чтоб я никому-никому не рассказывала, где мы были и что там делали. Детектив, одним словом!
С тех пор прошло много лет, мы с сестрой выросли и покрестили наших детей, и полюбили праздники – Рождество, Пасху, Троицу, но именно как праздники, волшебные дни, в которые происходит что-то хорошее.
В пасхальную или рождественскую ночь мы с мамой и сестрой непременно накрываем стол, традиционный именно для этого праздника, и усаживаемся смотреть телевизор – трансляцию из храма Христа Спасителя или из Иерусалима, а когда служба заканчивается, поздравляем друг друга и вкусно ужинаем или, вернее, завтракаем, ибо заканчиваются такие службы под утро.
Еще, конечно, мы ходим в храмы, которые нам нравятся, где нам легко и радостно, например, в церковь поблизости от нас, которую построил когда-то Василий Баженов. И там ставим свечки к нашим любимым иконам и разговариваем с ними, с теми, кто на иконах, как с живыми людьми. Радуемся, когда их видим. Рассказываем, как наши дела. Спрашиваем, как у них дела.
И вот все это никакое не православие, конечно.
Это... так. Наши собственные и очень личные отношения с окружающим миром.
Постов не соблюдаем, молитв никаких не знаем, не говеем и на исповеди не бываем.
Мужиков наших в храм вообще не заманишь, и долгие годы меня беспокоило... своеобразное отношение моего мужа к этим вопросам. А потом я, как Кити из романа Толстого, поняла, что знаю любовью всю его душу, и все, что есть в его душе, все хорошо, а то, что такое состояние называется «быть неверующим», меня не беспокоит. Он порядочный, добрый, честный, терпеливый и никогда не унывает. Он в сто раз более православный христианин, чем несколько сотен нетрезвых прихожан, которые набиваются в храм на Рождество или Пасху, сами толком не понимая, зачем. Потому что так положено. Или модно.
К любви к Богу набивание в храм, равно как и потасовки в очереди за святой водой на Крещение, никакого отношения, конечно, не имеет.
Еще у нас есть друзья, тоже никакие не православные, вернее, такие же «православные», как мы, но несколько раз в год мы ездим в Дивеево, в гости к Батюшке Серафиму Саровскому.
Это не паломничество. Это... путешествие. Приключение. Радость. Дальняя дорога, леса, поля. Солнце валится за верхушки сосен. Там, уже за Нижним, начинаются холмы и перелески, леса до горизонта – Россия, самая прекрасная страна на свете.
По дороге мы пьем чай из термоса, очень крепкий, до красноты, чистим картошку в мундире, макаем ее в крупную соль и заедаем свежими огурцами и ждем изо всех сил, когда на фоне вечереющего поля покажутся купола монастыря. Под вечер кажется, что он висит в воздухе, ей-Богу. Арзамасские поля без конца и без края залиты туманом, и монастырь возникает как будто между облаками, земными и небесными.
В общем, красота!
Мой Друг Игорь Евгеньевич, которого я в прошлом году потащила в Дивеево, – хирург-онколог. Доктор наук, профессор и вообще европейская знаменитость. Его жена тоже врач, кандидат наук и большой начальник в фармацевтическом бизнесе. Так что в смысле религиозного экстаза дело гиблое.
Вот, к примеру, по дороге облепиху покупали. Мы то и дело покупаем что-нибудь по дороге в зависимости от того, что продают, – помидоры, лисички, чеснок, картошку, яблоки и так далее. На этот раз облепиху.
Смирная тетка в платке насыпала оранжевую ягоду в отмытые до блеска стеклянные банки и приговаривала, что облепиха лечит все болезни до одной.
Мы делали тетке знаки, которые она не понимала, и все продолжала налегать на излечение от всех болезней, а наш доктор-профессор морщился, вздыхал, тосковал, потом засмеялся тоскливым смехом, потом засверкал голубыми глазищами, мы стали подталкивать его к машине, а он некоторым образом вырывался и все пытался объяснить тетке, что болезни следует лечить докторам, а не облепихой. Насилу отбились.
В Дивеево, завидев парящий между небом и землей монастырь, профессор притих и стал неразговорчив.
Мы наспех поужинали, разошлись по своим комнатам и притаились, чтоб дождаться утра.
В Серафимо-Дивеевском монастыре всегда много народу – и летом, и зимой, и в вёдро, и в ненастье. Послушницы, служители, паломники и праздношатающиеся вроде нас. Под белой стеной продают свечи, платки, деревянные крестики, бумажные иконки, все, как обычно, как везде. Ну и Христа ради, конечно, просят, а как же иначе.
Какая-то бабка подошла к Игорю и попросила, а за ней большая пыльная собака подошла и тоже попросила. Игорь вытащил из заднего кармана джинсов бумажку и сунул бабке, должно быть, много, потому что та стала перепуганно отказываться и совать обратно.
Мы надевали солнечные очки, чтоб не смотреть, и потихоньку двигались через дорогу, и все же по очереди украдкой оглядывались на профессора.
Игорь весь покраснел, до ушей, до голубых глаз, и бабка, заглянув ему в лицо, кажется, что-то поняла, потому что перестала совать ему денежку, а сложила несколько раз и припрятала.
Она шла за нами, очень близко, и разговаривала со своей собакой, и мы слышали, как они разговаривают:
– Вот спасибо так спасибо, – приговаривала бабка, – вот уж спасибо-то! Всего час-то и постояла, а теперича и стоять незачем, домой пойду, в огород, помидоры-то горят! Мы с тобой щас в сельпе говядинки купим, вишь, как повезло-то нам! Кило купим! Сахарку, чайку, а еще, можеть, карамельков! С карамелькими чаю попьем. Щец похлебаем свеженьких, а тебе кость! – это было сказано собаке.
Мы шли все быстрее, чтоб не слышать их, но слышали каждое слово.
– Вот, батюшка, спасибо тебе! Пожалел ты меня сегодня, порадовал. Не зря я тебе вчера плакалась-то, что ножки у меня болят и в ухе гудить чегой-то! А ты и помог! Щас домой, в сельпо только забежим, и завтра уж не пойдем, да мне теперя на несколько ден хватит!.. Спасибо тебе, батюшка, родной ты мой!..
Это она не Игоря благодарила, доктора и профессора. Это она Батюшку Серафима благодарила за то, что прислал профессора с денежкой – вот как хорошо сегодня управил. Не придется до вечера стоять на жаре. А Батюшка так распорядился, что с самого утра все сложилось для нее так прекрасно. И теперь хватит и на мясо обоих, и на чай с карамельками. Должно быть, не каждый день они такие пиры закатывают.
Мы пробыли в монастыре до вечера и очень устали. Быть там – тяжелая душевная работа. Под вечер вернулись в гостиницу и сели на плетень, смотреть на купола, уже загоревшиеся вечерним сиянием.
Мы сидели, болтали ногами, а потом Игорь слез с плетня, коротко извинился и сказал, что ему нужно еще раз... туда. В монастырь, к Батюшке.
Мы молча проводили глазами его машину, которая медленно ползла по полю, и ветер крутил за ней пыль.
Нужно так нужно.
Вера такая разная бывает! «Ты не искал бы меня, если б уже не нашел», кажется, как-то так сказал о поисках Бога блаженный Августин.
Опубликовано: Журнал STORY //Москва. 05. 2012 (№ 05 (47)). Сс. 102-103.
Рассказ мастера современного детектива
У метро, на вокзалах... книжные развалы (так это прежде называлось), книжки в мягких обложках с названиями, цепляющими взгляд. Детективы, любовные романы, боевики. Книжки, которые проглатываешь, как гамбургер, и через день от них ничего в душе не остается. В этом мире «рулят» женщины: Маринина, Донцова, Устинова…
Я таких книг не читаю. Пробовал несколько раз – не могу. Они не плохие, нет, но такие, которые мне неинтересны.
Поэтому, когда в одном журнале наткнулся на рассказ Татьяны Устиновой, тоже хотел его пролистнуть. А потом остановился и начал читать.
...Я ехал с дачи в храм. Было раннее утро, золотые теплые лучи, льющиеся из окон электрички, танцевали на сонных лицах пассажиров. Я задумался: а дай, думаю, перепечатаю этот рассказ и для читателей моего блога.
Прочитайте. Не пожалеете.
Татьяна Устинова
...И никакие мы не православные!..
Нет, не в том смысле, что самоеды или культ вуду исповедуем, но... не православные.
Конечно, мы все крещеные, и крещены именно в православие. Слава Богу, даже в самые махровые советские времена, когда нынешние православные исповедовали культ марксизма-ленинизма и вместо «Господи, спаси и помилуй» истово повторяли «Слава КПСС!», бабушки и прабабушки покрестили нас.
Нас крестили одновременно с сестрой, и я даже помню, как это было, честно!.. Очень смутно, конечно, потому что мне было три года. Помню, как утром приехала принаряженная бабушка, которая жила неподалеку, и та, которая жила вместе с нами, тоже вышла в парадном шелковом платье, я и платье помню – серое, в очень красивых желтых цветах, – и газовой косынке, которая неудержимо притягивала мое внимание. Я никак не могла понять, что это такое – легкое, воздушное, как будто неземное. Ну, не может это быть обыкновенной тряпочкой! Кстати, обе бабушки никогда не носили беленьких деревенских платочков «в крапушку» под названием «хебе», только шелковые или кружевные. Торжественные бабушки и тетушка довольно долго шушукались с мамой и подругой тетей Раей, которая тоже приехала, а я точно знала, что, когда приезжает тетя Рая, – это праздник.
Потом появился папа, довольно взволнованный, и все куда-то заторопились и поехали, и приехали в высокий дом, где было полутемно, горели свечи в белый день! И вот там я испугалась немного – странно пахло, и люди были одеты как-то чудно, и какое-то пение раздавалось в отдалении, и я все крутила головой, чтоб узнать, кто это там поет, а бабушка меня одергивала.
Потом вообще началось непонятное. Вышел дяденька в парчовом халате и начал читать по книге, ни слова не разобрать, но бабушки и мама с подругой за ним повторяли и крестились, а папа сразу ушел. Потом нас по очереди с сестрой стали окунать в воду, и я решила заорать, хотя холодно не было, я это отлично помню! А решила заорать просто для порядка – я все время орала, когда чего-то не понимала или хотела, чтоб на меня обратили внимание, значит, и тут следовало.
Помню еще, как бабушка довольно смущенно втолковывала мне, чтоб я никому-никому не рассказывала, где мы были и что там делали. Детектив, одним словом!
С тех пор прошло много лет, мы с сестрой выросли и покрестили наших детей, и полюбили праздники – Рождество, Пасху, Троицу, но именно как праздники, волшебные дни, в которые происходит что-то хорошее.
В пасхальную или рождественскую ночь мы с мамой и сестрой непременно накрываем стол, традиционный именно для этого праздника, и усаживаемся смотреть телевизор – трансляцию из храма Христа Спасителя или из Иерусалима, а когда служба заканчивается, поздравляем друг друга и вкусно ужинаем или, вернее, завтракаем, ибо заканчиваются такие службы под утро.
Еще, конечно, мы ходим в храмы, которые нам нравятся, где нам легко и радостно, например, в церковь поблизости от нас, которую построил когда-то Василий Баженов. И там ставим свечки к нашим любимым иконам и разговариваем с ними, с теми, кто на иконах, как с живыми людьми. Радуемся, когда их видим. Рассказываем, как наши дела. Спрашиваем, как у них дела.
И вот все это никакое не православие, конечно.
Это... так. Наши собственные и очень личные отношения с окружающим миром.
Постов не соблюдаем, молитв никаких не знаем, не говеем и на исповеди не бываем.
Мужиков наших в храм вообще не заманишь, и долгие годы меня беспокоило... своеобразное отношение моего мужа к этим вопросам. А потом я, как Кити из романа Толстого, поняла, что знаю любовью всю его душу, и все, что есть в его душе, все хорошо, а то, что такое состояние называется «быть неверующим», меня не беспокоит. Он порядочный, добрый, честный, терпеливый и никогда не унывает. Он в сто раз более православный христианин, чем несколько сотен нетрезвых прихожан, которые набиваются в храм на Рождество или Пасху, сами толком не понимая, зачем. Потому что так положено. Или модно.
К любви к Богу набивание в храм, равно как и потасовки в очереди за святой водой на Крещение, никакого отношения, конечно, не имеет.
Еще у нас есть друзья, тоже никакие не православные, вернее, такие же «православные», как мы, но несколько раз в год мы ездим в Дивеево, в гости к Батюшке Серафиму Саровскому.
Это не паломничество. Это... путешествие. Приключение. Радость. Дальняя дорога, леса, поля. Солнце валится за верхушки сосен. Там, уже за Нижним, начинаются холмы и перелески, леса до горизонта – Россия, самая прекрасная страна на свете.
По дороге мы пьем чай из термоса, очень крепкий, до красноты, чистим картошку в мундире, макаем ее в крупную соль и заедаем свежими огурцами и ждем изо всех сил, когда на фоне вечереющего поля покажутся купола монастыря. Под вечер кажется, что он висит в воздухе, ей-Богу. Арзамасские поля без конца и без края залиты туманом, и монастырь возникает как будто между облаками, земными и небесными.
В общем, красота!
Мой Друг Игорь Евгеньевич, которого я в прошлом году потащила в Дивеево, – хирург-онколог. Доктор наук, профессор и вообще европейская знаменитость. Его жена тоже врач, кандидат наук и большой начальник в фармацевтическом бизнесе. Так что в смысле религиозного экстаза дело гиблое.
Вот, к примеру, по дороге облепиху покупали. Мы то и дело покупаем что-нибудь по дороге в зависимости от того, что продают, – помидоры, лисички, чеснок, картошку, яблоки и так далее. На этот раз облепиху.
Смирная тетка в платке насыпала оранжевую ягоду в отмытые до блеска стеклянные банки и приговаривала, что облепиха лечит все болезни до одной.
Мы делали тетке знаки, которые она не понимала, и все продолжала налегать на излечение от всех болезней, а наш доктор-профессор морщился, вздыхал, тосковал, потом засмеялся тоскливым смехом, потом засверкал голубыми глазищами, мы стали подталкивать его к машине, а он некоторым образом вырывался и все пытался объяснить тетке, что болезни следует лечить докторам, а не облепихой. Насилу отбились.
В Дивеево, завидев парящий между небом и землей монастырь, профессор притих и стал неразговорчив.
Мы наспех поужинали, разошлись по своим комнатам и притаились, чтоб дождаться утра.
В Серафимо-Дивеевском монастыре всегда много народу – и летом, и зимой, и в вёдро, и в ненастье. Послушницы, служители, паломники и праздношатающиеся вроде нас. Под белой стеной продают свечи, платки, деревянные крестики, бумажные иконки, все, как обычно, как везде. Ну и Христа ради, конечно, просят, а как же иначе.
Какая-то бабка подошла к Игорю и попросила, а за ней большая пыльная собака подошла и тоже попросила. Игорь вытащил из заднего кармана джинсов бумажку и сунул бабке, должно быть, много, потому что та стала перепуганно отказываться и совать обратно.
Мы надевали солнечные очки, чтоб не смотреть, и потихоньку двигались через дорогу, и все же по очереди украдкой оглядывались на профессора.
Игорь весь покраснел, до ушей, до голубых глаз, и бабка, заглянув ему в лицо, кажется, что-то поняла, потому что перестала совать ему денежку, а сложила несколько раз и припрятала.
Она шла за нами, очень близко, и разговаривала со своей собакой, и мы слышали, как они разговаривают:
– Вот спасибо так спасибо, – приговаривала бабка, – вот уж спасибо-то! Всего час-то и постояла, а теперича и стоять незачем, домой пойду, в огород, помидоры-то горят! Мы с тобой щас в сельпе говядинки купим, вишь, как повезло-то нам! Кило купим! Сахарку, чайку, а еще, можеть, карамельков! С карамелькими чаю попьем. Щец похлебаем свеженьких, а тебе кость! – это было сказано собаке.
Мы шли все быстрее, чтоб не слышать их, но слышали каждое слово.
– Вот, батюшка, спасибо тебе! Пожалел ты меня сегодня, порадовал. Не зря я тебе вчера плакалась-то, что ножки у меня болят и в ухе гудить чегой-то! А ты и помог! Щас домой, в сельпо только забежим, и завтра уж не пойдем, да мне теперя на несколько ден хватит!.. Спасибо тебе, батюшка, родной ты мой!..
Это она не Игоря благодарила, доктора и профессора. Это она Батюшку Серафима благодарила за то, что прислал профессора с денежкой – вот как хорошо сегодня управил. Не придется до вечера стоять на жаре. А Батюшка так распорядился, что с самого утра все сложилось для нее так прекрасно. И теперь хватит и на мясо обоих, и на чай с карамельками. Должно быть, не каждый день они такие пиры закатывают.
Мы пробыли в монастыре до вечера и очень устали. Быть там – тяжелая душевная работа. Под вечер вернулись в гостиницу и сели на плетень, смотреть на купола, уже загоревшиеся вечерним сиянием.
Мы сидели, болтали ногами, а потом Игорь слез с плетня, коротко извинился и сказал, что ему нужно еще раз... туда. В монастырь, к Батюшке.
Мы молча проводили глазами его машину, которая медленно ползла по полю, и ветер крутил за ней пыль.
Нужно так нужно.
Вера такая разная бывает! «Ты не искал бы меня, если б уже не нашел», кажется, как-то так сказал о поисках Бога блаженный Августин.
Опубликовано: Журнал STORY //Москва. 05. 2012 (№ 05 (47)). Сс. 102-103.
