профессор Алексей Иванович Сидоров

Основные черты и характерные особенности древнемонашеской письменности

Бурное и стремительное развитие и распространение монашества в IV в. породили и особый вид древнецерковной литературы, который с некоторой долей условности можно назвать «монашеской письменностью». Условность здесь состоит в том, что, хотя сочинения, относящиеся к этому виду церковной литературы, писались преимущественно иноками и для иноков, они стали наиболее читаемыми произведениями (вместе с житиями) в христианском (особенно, православном) мире в Средние века. Родиной этой монашеской письменности, как и родиной самого монашества, может считаться Египет. Причем, несмотря на тот факт, что здесь, как и в других областях Римской империи, уже давно существовал в христианских общинах феномен «городского аскетизма», основной стимул к появлению данного вида древнецерковной литературы дало пустынножительство150. Наиболее примечательной и характернейшей особенностью этой монашеской письменности является то, что она как бы «выросла» из Священного Писания, будучи ответвлением от мощного древа его151. Вся монашеская культура зиждилась на священных глаголах: ими монахи напитывались и во время богослужений, и пребывая уединенно в своих келлиях, когда либо произносили на память, либо читали их, постоянно пребывая в благодатной атмосфере богооткровенных словес152. Такое постоянное занятие Словом Божиим вело к непрестанному духовному обновлению и преображению древних иноков, позволяя йм восходить от силы в силу153. Данная сущностная черта была свойственна не только монашеству восточному, на всех этапах его становления154, но и западному, о чем ярко свидетельствует ранняя бенедиктинская традиция, где чтение Священного Писания (вкупе с творениями святых отцов) и размышление над ними являлось непременным условием иноческого жития155. Писание в обоих своих частях (Ветхом и Новом Заветах) являлось основой и руководителем всей жизни древних монахов156. Естественно, что ветхозаветные и новозаветные святые служили для них образцом (блаж. Иероним даже говорит о «монахах Ветхого Завета»); особенно это относилось к пророку Илие и его ученику Елисею, которые, начиная с «Жития преподобного Антония», рассматривались в качестве одного из высших примеров подвижнической жизни157. По общему мнению творцов древнецерковной (и древнемонашеской, естественно) письменности, Илия, будучи «прообразом Христа» (typum Christi), вместе с другими ветхозаветными святыми (Авраамом, Моисеем, Давидом и др.) как бы «предуказывал» на высший образец всякой святости – Господа и Его Апостолов. Поэтому вполне закономерно, что древние иноки стремились целиком и полностью жить по-евангельски, черпая вдохновение для своих подвигов и трудов в Священном Писании158; кстати сказать, русское иночество в этом отношении, как и во множестве других, следовало славным образцам древних отцов-подвижников159. Наконец, можно констатировать, что церковное Предание160, прежде всего «Предание старцев», мыслилось в неразрывном единстве со Священным Писанием, вследствие чего в монашеской культуре письменная и устная традиции сплелись воедино, часто сливаясь почти до неразличимости161.

Органичной частью этой единой и как бы «уст-но-письменной традиции» являлось толкование Священного Писания, которое обычно носило характер преимущественно «жизненно-практической экзегезы», имея своей главной целью духовную пользу на-зидаемых; впрочем, такой «практический характер» этой экзегезы не препятствовал использованию иносказаний и определенной утонченности толкований у древних иноков 162. Причем, отцы-пустынники постоянно подчеркивали необходимость благоговейно-осторожного подхода к священным глаголам: лучше смолчать и не высказывать своего мнения относительно них, чем с дерзновенной опрометчивостью безблагодатных глупцов пытаться «глубокомысленно интерпретировать» Писание, впадая в тяжкий грех «отсебятины»163. Примечательно в этом плане одно повествование о преп. Антонии: «Пришли однажды старцы к Авве Антонию и с ними был Авва Иосиф.

Старец, желая испытать их, предложил им изречение из Писания и стал спрашивать каждого, начиная с младшего, что значит это изречение? Каждый говорил по своим силам; но старец каждому отвечал: нет, не узнал. После всех он говорит Авве Иосифу: ты что скажешь об этом изречении? Не знаю, отвечал Иосиф. Авва Антоний говорит: Авва Иосиф попал на путь, когда сказал: не знаю»164. Такое «экзегетическое смиренномудрие» рождалось опытом подвижничества; данный же опыт, а также «равнодушное отношение ко всему земному и ревность к славе небесной, стремление построить всю жизнь на началах, указанных Самим Словом Божиим, давало подвижнику высшее, так сказать разумение истин Писания и проникновение в его дух» 165. Это благоговейное проникновение в дух Священного Писания и хранение его, постоянное смиренномудренное размышление над ним и живое церковное Предание, струящееся вместе с Писанием в едином русле великой реки Православия определили духовный мир и древнемонашеской культуры вообще, и монашеской письменности, в частности.

Указанное двуединство «устно-письменного» начал в традиции древнемонашеской письменности отнюдь не было новшеством, ибо оно частично прослеживается и в античной (а также в древневосточной), и в раннехристианской литературе. Устное слово часто лежало в основе письменного произведения: развитое искусство «тахиграфии» (стенографии) позволяло «надиктовывать» сочинения (яркий пример тому – Ориген). Кроме того, сами книги обычно читались вслух, воспринимаясь поэтому как живое слово. Наконец, нередко письменные произведения стилизовались под устную речь, примером чему может служить широко распространенный жанр «Диалогов». Эта связь устного и письменного рельефней и четче, чем где-либо, выступает в древнемо-нашеской литературе, обретая здесь часто весьма своеобразный смысл и звучание. Например, «фиктивная устность» используется в «Диалогах» Сульпиция Севера не для обсуждения философских вопросов (как в «Диалогах» Платона), а для духовного назидания и как бы для «начертания лика» почившего святого (Мартина Турского); преп. Иоанн Кассиан Римлянин, также широко пользующийся в своих творениях подобной стилизацией под устную речь, с ее помощью подчеркивает тот факт, что в основе всей монашеской письменности лежит духовный опыт (experientia magistrante)166. К этому следует присовокупить, что многие читатели (точнее, «слушатели»), а также некоторые создатели произведений древнемонашеской литературы были людьми «некнижными» и принадлежали к числу восточных народов, традиционно обладающих исключительной памятью167. Поэтому некоторые из этих произведений (яркий пример – «Апофтегмы») создавались, так сказать, устно, хранились в памяти и передавались первоначально устно, лишь позднее запечатлевшись в письменах. Это наложило своеобразный отпечаток на древнемонашескую литературу и вообще на всю культуру древнего иночества, как часть древне-церковной культуры. Значительный удельный вес «устного элемента» в этой культуре объяснялся еще и редкостью книг, что впрочем, нисколько не препятствовало расцвету духовной жизни, являющейся стержнем ее, как всякой подлинно христианской культуры 168.

Содержание древнемонашеской письменности определялось, в основном, ответами на главный вопрос христианского жития: «Как спастись?» Вокруг этой центральной сотериологической оси сосредотачивались антропологические, нравственно-аске-тические и эсхатологические проблемы, диапазон которых был очень широк, а регистры звучания поражают богатством оттенков. Поскольку вообще христианское вероучение обладает органичной взаимосвязью всех своих частей, то данная взаимосвязь нашла, естественно, отражение и в монашеской письменности, где, например, учение о Святой Троице или христология также не оставались в небрежении, пребывая, тем не менее, все-таки на втором плане. Хотя древние иноки принимали самое живое участие в догматических спорах своей эпохи, но, так сказать, понятийно-философский аспект этих споров мало привлекал их внимание. Они духовными очами прозревали глубинную сотериологи-ческую суть этих споров, а потому и становились, как правило, решительными борцами за Православие. Однако боролись они за него преимущественно молитвой и деланием, а не пером, чем и объясняется тот факт, что из среды древнеегипетского иночества IV в. практически не выходили, за редким исключением, полемические трактаты, направленные против ариан (правда, ситуация коренным образом изменилась в позднейшую эпоху христологических споров – можно указать примеры преп. Максима Исповедника, преп. Анастасия Синаита и др.). В соборном созвучии церковной письменности монашество разрабатывало иные пласты – преимущественно пласты духовной жизни169. Само собою разумеется, что разрабатывались они по-разному, в зависимости от личных свойств, интеллектуальных и душевных способностей каждого подвижника, и даже его национальности. Иногда это приводило к диссонансам в созвучии «монашеского хора», ярким примером которых служат печально знаменитые «оригенистские споры»170. Однако, в целом эти диссонансы были явлением случайным, а потому древнее иночество и способно было создать удивительную симфонию культуры святости , одной из граней которых была монашеская письменность.

Для выражения своего богатого содержания данная письменность и использовала различные жанровые формы, которые имелись уже в наличии (послания, «слова» и т. д.), и создавала новые (например, «патерики», «главы» и пр.); однако сами по себе эти формы играли второстепенную роль в ее развитии, ибо благородное вино не изменяет своего аромата от того, наливается ли оно в простой стакан, или в хрустальный бокал. Поэтому творцы монашеской литературы, как правило, мало заботились об изяществе и отточенности стиля и формы своих произведений (хотя среди них встречаются и подлинные шедевры в этом плане); четкое разграничение жанровых особенностей здесь также наблюдается не очень часто, вследствие чего, например, под формой «послания» нередко можно обнаружить нравственно-богослов-ский трактат, а под формой «беседы» – почти поэтическое произведение. Особо хотелось бы подчеркнуть тот факт, что практически невозможно выделить из общей массы монашеской письменности агиографию, ибо она органично входит в единый контекст этой письменности и составляет с ней единое целое. Трудно, например, представить монашескую литературу без «Жития преподобного Антония», написанного св. Афанасием, или без серии «Житий» палестинских святых, созданных монахом – «интеллектуалом» Кириллом Скифопольским171. Поэтому формальные критерии, предполагающие иногда, в частности, разграничение патрологии и агиологии , здесь совсем не применимы. Это еще раз свидетельствует о том, что вся древнецерковная письменность определялась в своем развитии преимущественно мировоззренческим содержанием; «искусство ради искусства» ей было чуждо, как никакой другой литературе172.

* * *

150

См. на сей счет ряд интересных наблюдений в статье: Goehring J. Ε . The Encroaching Desert: Literary Production and Ascetic Space in Early Christian Egypt // Journal of Early Christian Studies, v. 1, 1993, p. 281–296.

151

Впрочем, в данном случае в монашеской письменности лишь наиболее четко выразилась общая черта всей древнецерков-ной литературы. См. суждение: «all early Christian literature has an intertextual relationship with the Bible». Young F. M. B iblical Exegesis and the Formation of Christian Culture. Cambridge, 1997, p. 219.

152

См.: Burton-Christie D. The Word in the Desert. Scripture and the Quest for Holiness in Early Christian Monasticism. Oxford, 1993, p. 107–108. По словам Д. Кастальского, «отшельники и монахи, поставляя целию своей земной жизни достижение высшей степени в духовной жизни, сокращая нужды и потребности жизни чувственной, чтобы с большею свободою возрастать в жизни духовной, обращали упражнение в Слове Божием, как духовную пищу, в потребность своей души. Вся их жизнь была разделена между молитвою и упражнением в Слове Божием. Даже во время некоторых посторонних занятий в душе и устах их была или молитва, или Слово Божие». Кастальский Д. О домашнем чтении Слова Божия у христиан первых веков. М., 1876, с. 52–53.

153

Это отмечает, например, преп. Иоанн Кассиан Римлянин. См.: Frank К S. Asketische Evangelismus. Schriftauslegung bei Johannes Cassian // Stimuli. Exegese und ihre Hermeneutik in Antike und Christentum. Festschrift fur Ernst Dassmann. Mьnster Westfalen, 1996, S. 441.

154

См. нашу статью: Сидоров А: И. Священное Писание в египетском монашестве IV в. (На материале греческой версии творений св. Аммона) // Традиции и наследие Христианского Востока: Материалы международной конференции. М., 1996, с. 343–358. На эту сущностную черту монашеской письменности современные исследователи обращают особое внимание. См. библиографию в работе: Burton-Christie D. Scripture, Self-Knowledge and Contemplation in Cassian Conferences // Studia Patristica, v. XXV, 1993, p. 339–345.

155

См. компетентное суждение на сей счет Ж. Леклерка: «There is no Benedictine life without literature. Not that literature is an end, even a secondary end, of monastic life; but it is a conditioning factor». Leclercq J\ The Love of Learning and the Desire for God. A Study of Monastic Culture. N. Y., 1994, p. 17. Другой великий светоч западного монашества – св. Григорий Двоеслов также придавал чтению Священного Писания первостепенное значение, называя его «дверью ко спасению». См.: Markus R. Α. Gregory the Great and His World. Cambridge, 1997, p. 41–42.

156

См.: Desprez V. Le monachisme primitif, p. 25–26.

157

См.: Poirot E. Elie, archцtype du moine. Pour un ressourcement prophetique de la vie monastique. Abbaye de Bellefontaine, 1995, p. 215–219; Idem. Les prophetes Elie et Elisee dans la litterature chretienne ancienne. Brepols, 1997, p. 479.

158

См.: Leloir L· Desert et, communion. Temoignages de Peres du Desert recueillis a pertir des Paterica armeniens. Abbaye de Bellefontaine, 1978, p. 46. Ср. также наблюдение относительно па-хомиевских иноков: основным «правилом» для них служило Священное Писание (особенно, Евангелие). Собственно «Устав» преп. Пахомия был толкованием Писания и применением его к особым условиям монашеской жизни. См.: Deselle Р. L'esprit du monachisme pachomien. Abbaye de Bellegontaine, 1973, p. XXXVII-XXXIX.

159

См., например, наблюдение относительно преп. Нила Сор-ского: «Учение Христа и Апостолов – краеугольный камень для всего нравственного миросозерцания преп. Нила Сор-ского. Признавая, что «един… нам учитель есть. Господь Иисус Христос, Сын Божий, давый нам Божественаа Писаниа, и святии апостоли», преп. Нил Сорский всегда и везде стоит на почве евангельского учения, ни на шаг не уклоняясь от него: достаточно открыть любую страницу Устава, чтобы убедиться, как строго следовал преп. Нил высказанному им принципу говорить «не от себе, но от Святых Писаний», т. е. учения евангельского, апостольского и согласного с ним учения святоотеческого». Гречев Б. Преп. Нил Сорский и «заволжские старцы» – публицисты // Богословский Вестник, 1908, № 5, с. 72–73.

160

Мы исходим из следующего понимания Предания: оно, «как живое учение Церкви, содержат в. себе учение и писанное и вместе устно преданное – τό αγραφον". Пономарев Π. Π. Священное Предание как источник христианского ведения. Учение о св. Предании в древней, преимущественно восточной, Церкви. Казань, 1903, с. 544. В древнем монашестве второй аспект Предания – «неписанность» – играл важнейшую, а, возможно, главнейшую роль.

161

Не случайно, что именно из среды древнего иночества (а именно – Лиринского монашества) выходит специальный трактат, посвященный Преданию, который справедливо называют «золотым сочинением» и «классическим комментарием всей догмы Предания». См.: Напоминания. Творение препо-добнаго Викентия ЛиринскагоПеревод с латинскаго языка П. Пономарева. Казань, 1904, с. VIII.

162

Пример тому – толкования преп. Пимена. См.: Driscoll J. Exegetical Procedures in the Desert Monk Poemen // Mysterium Christi. Symbolgegenwart und theologische Bedeutung. Festschrift für Basil Studer. Roma, 1995, p. 155–178.

163

См.: Gould G. The Desert Fathers on Monastic Community. Oxford, 1993, p. 79–81.

164

Достопамятные сказания о подвижничестве святых и блаженных отцов. Сергиев Посад, 1993, с. 13–14.

165

Иеромонах Иоасаф. Преподобный Исидор Пелусиот, как толкователь Священного Писания. Сергиев Посад, 1915, с. 59–60.

166

См.: Frank К. S. Fiktive Mьndlichkeit als Grundstuktur der monas-tischen Literatur // Studia Patristica, v. XXV, 1993, p. 356–375.

167

См. на сей счет наблюдение Д. Хвольсона: «Между нами искусство письма очень распространенно и мы поэтому мало полагаемся на свою память, которая вследствие этого мало развита и слаба; мы все записываем. Совершенно другое видим у народов, у которых письмо мало употребительно; между ними попадаются личности, память которых нас просто поражает. О брахманах мы положительно знаем, что многие из них выучивали наизусть и знали наизусть веды, брахманы, упанишады, целые философские и грамматические трактаты. Еврейские ученые первых веков по P. X. знали наизусть всю литературу предания; ибо мишна (т. е. тот текст, к которому талмуд служит некоторым образом комментарием), все многочисленные прибавления к ней, равно как и весь обширный Талмуд, были записаны весьма долго после их редактирования. До этого времени все выучивалось наизусть, и читалось с учениками наизусть. Между арабами были личности, знавшие наизусть более 20 ООО стихов, и которые притом всегда могли называть, хотя не всегда, конечно, верно, автора каждого стиха и племя, к которому он принадлежал, а равно и тех лиц, которые передавали эти стихи. Между ними были учители преданий – мухаммеды, которые знали наизусть до 20 ООО таких преданий и притом знали иснад каждого из них, т. е. всю цепь лиц передававших это предание, начиная со своих современников и восходя до времени Мухаммеда. Были далее генеалоги, знавшие генеалогию множества арабских племен и перечислявших, так сказать, по пальцам генеалогии сотни родов». Хвольсон Д. История ветхозаветного текста. Очерк древнейших его переводов по их отношению к подлиннику и между собою // Христианское Чтение, 1874, ч. И, с. 534–535.

168

Современная западная (внешне христианская) культура представляет контраст древнецерковной культуре. Как это констатирует один из ярких представителей современного западного христианства, «убыванию веры, о котором то и дело сожалеют прежде всего в Западной Европе, противостоит на первый взгляд парадоксальная реальность: тот же самый Запад в то же самое время производит невероятный поток богословской и, в особенности, духовной литературы, который каждый год увеличивается на тысячи наименований. Конечно, в этом nofoKe есть множество модных «бабочек-однодневок», произведенных лишь ради рынка. Тем не менее издается множество классиков духовной литературы в критических изданиях в переводе на европейские языки, так что современный читатель имеет в своем распоряжении такое богатство духовных произведений, о котором человек древних времен не мог осмелиться и мечтать». Иеромонах Габриэль Бунге. Скудельные сосуды. Практика личной молитвы по преданию святых отцов. Рига, 1999, с. 9. Следовательно, в современной как бы «христианской» западной культуре духовная литература преизобилует, а духовная жизнь влачит жалкое существование.

169

На христианском Западе это также наблюдается. Как отмечает один исследователь, жизнь западной Церкви в V-XII вв. определялась монашеством («das Zeitalter der Mцnche»), создавшим особое «монашеское богословие», отличающееся «практическим», т. е. опытным характером (sie ist eine Theologie aus der Praxis und fur die Praxis). См.: Hдrdelin A. Monastische Theologie – eine «praktische» Theologie vor der Scholastik // Zeitschrift fur katholische Theologie, Bd. 109, 1987, S. 400–415.

170

Немаловажное значение в которых имела дисгармония между «простецами» и «учеными монахами». См.: Festugiere A-J. Les moines d'Orient, t. I. Culture ou saintete. Paris, 1961, p. 75–91.

171

Сам Кирилл воспитывался преимущественно на монашеской письменности («Истории боголюбцев», «Апофтегмах» и проч.), имея лучшие произведения ее в качестве образцов для своего литературного творчества. См.: Flusirt Я Miracle et histoire dans l'oeuvre de Cyrille de Scythopolis. Paris, 1983, p. 83–86.

172

См. на сей счет глубокое наблюдение Η. И. Сагарды, приведенное в нашей книге: Сидоров А. И. К урс патрологии. Возникновение церковной письменности. М., 1996, с. И.



Источник: У истоков культуры святости : Памятники древнецерков. аскет. и монаш. письменности / Вступ. ст., пер. и коммент. А.И. Сидорова. - М. : Паломникъ [и др.], 2002. - 478 c. - (Православное монашество и аскетика в исследованиях и памятниках). ISBN 5-87468-160-4

Вам может быть интересно:

1. Святоотеческое наследие и церковные древности. Том 4 – Становление древнемонашеской письменности профессор Алексей Иванович Сидоров

2. О греческом Кондакаре XII-XIII века Московской синодальной библиотеки сравнительно с древним славянским переводом архимандрит Амфилохий (Сергиевский-Казанцев)

3. История Греко-восточной церкви под властью турок – Протестантская смута в Греческой церкви XVII в. профессор Алексей Петрович Лебедев

4. Из чтений по церковной археологии и литургике (археология, места молитвенных собраний, история церковной живописи) – О христианской надгробной эпиграфике профессор Александр Петрович Голубцов

5. История толкования Ветхого Завета – УКАЗАТЕЛЬ ОСНОВНЫХ ПОНЯТИЙ митрополит Амфилохий (Радович)

6. Руководство к библейской истории Нового Завета – Отдел седьмой. Церковь в Палестине до рассеяния христиан из Иерусалима профессор Александр Павлович Лопухин

7. Воссоздание Св. Руси – IX. Тезисы для дискуссий на тему: «Воссоздание Св. Руси» профессор Антон Владимирович Карташёв

8. [Рец. на:] Функ Ф. К. История христианской Церкви от времен апостольских до нашего времени профессор Анатолий Алексеевич Спасский

9. Как у нас правились Типик и Минеи профессор Иван Данилович Мансветов

10. Еще пятнадцать лет служения церкви борьбой с расколом – 1883-й год профессор Николай Иванович Субботин

Комментарии для сайта Cackle