Поучительные слова

Жизнь мужа, заслужившего славу и уважение потомства не только учением и проповедью евангельского слова, но и делами, доставившими многим из несчастных спокойствие и утешение, – жизнь такового мужа есть прекрасное зеркало, представляющее всегда верное изображение истины, добродетели, благотворительности.

Преосвященный Анастасий (Андрей в светском состоянии имя его было) Братановский¹, Святейшего Правительствующего Синода член, архиепископ бывший прежде Могилевский, а потом Астраханский и Кавказский, Императорской Академии член и ордена Св. Анны I-го класса кавалер, родился 16 октября 1761 года в Малороссии, в местечке Барышевке², где родитель его Симеон Кондратьевич был того же местечка церкви Рождества Богоматери протоиерей и духовного тамошнего правления председатель.

Как в тогдашнее время нигде нельзя было, особливо в Малороссии, лучшего получить воспитания и просвещения, как в духовных училищах, то и отдан он был родителем в Переяславскую семинарию для образования в науках. Хорошие успехи и честное его поведение приобрели ему вскоре благосклонность тамошних начальников школ, кои особенно старались образовать таланты юного питомца. В сем-то училище, начиная с нижних латинского языка классов, проходил он весь курс поэзии, риторики, философии и богословия с отличным между сверстниками своими успехом под руководством достойнейшего учителя Варлаама Шишацкого, нынешнего епископа Могилевского. Кроме сих предметов учился он греческому, еврейскому, а потом и французскому языкам, в коих после собственным своим старанием успел он довольно.

По окончании учения позван он в конце 1782 года в Севскую семинарию, где и был грамматического, а потом синтаксического латинских классов учителем.

Преосвященный Ириней, епископ Вологодский, родной его по матери дядя, узнав об успехах молодого своего племянника, потребовал его к себе. Из Севска прибыв в Вологду, определен он был учителем³. Еще и поныне с сердечной благодарности чувствованием вспоминают бывшие тогда ученики о незабвенном своем учителе.

В сие уже время, когда страсти получают первую, а следовательно сильнейшую стремительность, он почувствовал желание к жизни тихой и спокойной – к монашеству. Дядя его сначала, казалось, не одобрял в нем сей склонности, судя по молодости и незрелым еще его летам; и для того по просьбе архимандрита Иакинфа Карпинского, заводившего тогда семинарию в Кирилло-Белозерском монастыре, отпустил к нему своего племянника, не для одной должности учителя риторики, но более надеясь, что он, переменив место, переменит и предпринятое намерение.

Но здесь тихое спокойствие, окружающее уединенный монастырь, обращение с людьми, которых единственное наслаждение состояло в жизни безмятежной, беседа умного и добродетельного старца Иакинфа, брагоразумно приверженного к своему званию, вящшее поселили в нем желание посвятить себя Богу. Занимаясь классом своим, он старался также и о совершеннейшем образовании ума своего. Его знания получили в сем месте ту силу, тот перевес, которому в последующее время многие удивлялись, совсем не воображая о той степени, на которую после возвели его собственные его достоинства и знания; он в сем тихом обиталище был уже, так сказать, готов ко всяким опытам, нужным для учителя Церкви.

По прошествии года паки он был потребован дядей своим для преподавания в Вологде риторического класса, а сверх того, возложена была на него должность толковать в церкви по воскресным дням Священное Писание и сказывать иногда проповеди. Здесь имел он случай оказать свои дарования, кои доставили ему удивление и почтение от всего города.

В сем городе протекала его жизнь между беспрестанными трудами, кои прилагал он как о своем образовании, так и о преподавании правил ученикам своим. Из сего-то любимого им города писал⁴ он однажды к другу своему: «Вологда наша жатвою многою, а семинария делателями многими похвалиться может, паче же в преподавании иностранных языков. Ибо учится она и у священного еврея, и у премудрого грека, и у вежливого француза, и у думного немца. Правда, что к греческому языку все на перерыв побежали. Бегу и я, но не так-то успеваю. Одобрение погоняет, но или силы, или дальность предмета устать принуждают. Не знаю, где бы и как можно было сыскать прохладный источник, могущий дать изнемогающим силам бодрость к достижению желаемого».

Таковыми быв преисполнен чувствами, сколько он примеров оказал здесь своей любви к человечеству и того великодушия, того благорасположения, которое было всегда отличной чертой его характера. Любимый своим дядей, он часто имел случай доставлять другим счастие, доставлять то, чего ум и знание были достойны. Никогда он не гордился сими преимуществами. В его характере никогда не было сего высокомерия, сей надменности, которая отдаляет сердца. Никто не жаловался на него, все его любили, и сия любовь была лучшей наградой превосходного его сердца. Таков был Анастасий в юношеских своих летах!

Наконец, просьба преосвященного Гавриила, митрополита Новгородского, умевшего отличать и награждать дарования, убедила преосвященного Иринея отпустить своего племянника в его епархию. Оставляя в изнеможении сил дядю своего, с прискорбием он (2 июля 1789 года) выехал из Вологды паки в Кирилло-Белозерский монастырь для преподавания учения собранному в тамошней семинарии юношеству, коему, сверх того, по воскресным дням толковал и Катехизис. Пребывание его там хотя не скучно для него было (поелику в начальнике оного монастыря архимандрите Иакинфе Карпинском имел он и друга, вместе и отца, и учителя, и советника), однако было весьма кратко. Ибо того же еще года (10 декабря) позван он был в Санкт-Петербург. С первого взгляда митрополит Гавриил увидел в нем ум зрелый, редкие познания. Он полюбил юного питомца и сделал его в Александро-Невской семинарии (что ныне академия) на первый случай учителем поэтического класса. В скором времени на публичном испытании сумел он отличиться перед другими, и сие отличие доставило ему риторический класс. Кроме сего, он обучал еще математике, истории и географии. Здесь успел он во французском языке, с которого много находится его переводов⁵.

Зависть и злоба, сии исчадия, которых ни один человек с превосходным умом и талантами избежать не может, вооружались иногда против него своими ядовитыми стрелами, но он умел отражать их, не унижая своих противников, но заставляя чувствовать свое пред ними превосходство.

Природная к благочестивому любомудрию склонность, усиленная евангельским учением и примерами, побудила его напоследок избрать состояние, гению его соответственное. Быв руководим митрополитом Гавриилом, принял он в Александро-Невском монастыре монашеское звание и из Андрея переименован Анастасием: «Жребий будущий закрыт, – так он о сем тогда к друзьям своим писал, – а я 26 июня (1790 года) пострижен монахом, которым и ныне пребываю в надежде иеродиаконства⁶; видно, вся наша жизнь есть одна только надежда». Итак, ничто не в состоянии было отвратить его от принятого им намерения, к которому влекли склонности его. Провидение назначило его быть пастырем, и никакая сила человеческая не могла переменить уставов Вышнего.

Анастасий, посвятив себя совершенно своему званию, кроме должности учителя риторики в семинарии Невской и в толковании публично по воскресным дням Катехизиса, в субботу после обеда преподавал учение закона Божия юным питомцам гвардии Измайловского полка; а 28 января 1792 года определен был в Шляхетный кадетский корпус на должность учителя закона Божия и 28 февраля при первом в оный корпус вступлении говорил военным возрастам речь⁷. Любовь и уважение везде следовали за ним. Всякую должность, порученную ему начальством, исполнял он с тщательностью и ревностным старанием. Ученики обожали учителя своего за его прекрасные нравственные наставления, за его обхождение с ними; начальство⁸ почитало его за отличный его ум, прилежание и за его добродетели.

8 сентября 1792 года произведен он во архимандрита в Троицкий Зеленецкий монастырь, с оставлением при Кадетском корпусе в той же законоучительской должности: «Состояние мое, – так он тогда писал к своим приятелям, – получило – Богу благодарение! – возвышение. О, когда бы и мысли мои возвысились к более здравым! Примечаю сам в себе, что удобнее могут премениться внешние обстоятельства, нежели внутренние, душевные, и то к лучшему, – к худшему весьма покатистая дорога».

Между тем в продолжение трех лет (1793, 1794, 1795) исправлял он в Санкт-Петербурге чреду священнослужения и сказывал при высочайшем дворе и в других местах слова поучительные. Сие время открыло великие таланты его, сие время было славою его. Всякому известны его проповеди. Великие нравственные истины, коими наполнены они, убедительное красноречие, выбор материй, обработанных с искусством, достойным гения, приобрели ему славное имя российского Массильона. В поучениях своих он не знал ни рабского подражания, ни высокопарности, ни низкой простоты. Его образованный ум стремился по пути, им самим проложенном. Великая Екатерина неоднократно изъявляла ему особенное благоволение свое за его проповеди, из коих некоторые были по желанию ее величества перечитываемы ею в другой раз в ее кабинете. Суждение ее о нем было сие: Анастасию или должно подражать, или превзойти его, но и то и другое равно невозможно⁹. Потомство беспристрастно будет судить о его сочинениях и не преминет отдать ему должной справедливости.

Императорская Российская Академия в знак уважения отличного в отечественном слове Анастасиева знания приняла его (29 апреля 1794 года) в члены свои по общему всех присутствовавших в оной согласию.

16 марта 1795 года из Зеленецкого монастыря переведен он во второклассный монастырь Троицкой Сергиевой пустыни, что на Петергофской дороге, и поручено ему присутствовать в Санкт-Петербургской консистории. Уведомляя о сем друзей своих, писал он между прочим: «Корпус, трехлетняя чреда, Академия, монастырь, консистория – вот кресты, ими же сыскивать покой должно. Учился и учу; и хотя я молод, но, ей, не скучаю. Буди воля Божия! Стараюсь ни преречь, ни возопить».

Таковое его терпение, труды и кротость вскоре были вознаграждены, ибо 19 мая 1796 года воспоследовала с ним перемена: из пустынного определен в первоклассный ставропигиальный московский Новоспасский монастырь, а следовательно, из Санкт-Петербурга должен был ехать в Москву, куда прибыв 20 июля, занялся сказыванием поучений¹⁰ в своем монастыре в каждый воскресный день; но пребывание его и здесь недолго было. Ибо состоявшимся 12 ноября того же года высочайшим государя императора Павла I указом пожалован он членом Святейшего Синода, и повелено ему ехать в Санкт-Петербург; куда прибыв 31 декабря, паки получил повеление преподавать в Кадетском корпусе учение закона Божия.

24 октября 1797 года всемилостивейше пожалован он во епископа Белорусского и Могилевского, и в сей сан посвящен 20 декабря того же года при высочайшем присутствии в санкт-петербургской большой Придворной церкви, и в то же самое время пожалован кавалером ордена Св. Анны II класса, собственноручным его императорского величества возложением на него знаков сего ордена.

По прибытии из Санкт-Петербурга в Могилев 31 января 1798 года встречен был с усердием и любовью. Произнесенное ему тогда от лица всей паствы следующее приветствие¹¹ доказывает, сколь она много добра от него ожидала, и ожидание ее не тщетно было.

«Преосвященнейший Владыко!

Ты наш пастырь – мы твои овцы. Сим судьбы Божии, болети творящие и паки восставляющие, обрадовали Сион Белорусский, коего пути недалеко уже отстояли от путей, оплаканных пророком Иеремией. В какую же лепоту облекается ныне Сион сей, имея счастие видеть пастыря, о избрании коего, молитвами святых предшествуемом, верно, благоволил Сам Вышний. Верно убо упасет нас Бог тобою, аки Пастырь паству Свою, и мышцею Своею соберет агнцы, и имущих в утробе утешит.

Ты наш отец – мы твои дети. Если же мать не забывает детей своих в том, чтобы быть им помощницей в нуждах, как же ты по любви к Небесному Отцу, возлюбившему тебя и нас, не поболиши по нас, якоже рождающая?

Ты наш делатель – мы твой вертоград. Верно убо Бог утешит нас тобою тем, что и сия пустыня наша будет паки яко рай, и мы радость и веселие обрящем в нем.

Ты наш учитель – мы твои ученики. Чаем убо в святительской особе твоей увидеть пример Спасителя нашего, истины евангельской учение начавшего творением.

Да просветится убо свет твой пред нами, да видим мы твои добрые дела! Да прославим в тебе Пастыря, душу Свою полагающего за овцы Своя; Отца, Иже есть на небесех; Делателя, рождие в Себя и Себя в рождие образующего; Учителя, вся Духом Божиим глаголющего и тем же Духом творящего.

А мы, яко овцы, глашаемые тобою по имени, то есть по должностям нашим, гласа твоего слушать будем и, предводимые тобою, за тобою вослед пойдем. Мы, яко дети, чаем живот имети через тебя, и лишше имети. Мы, яко рождие, плод приносить будем, веруя, что служимою тобою к славе Самого Господа благодатью жить будем при тебе в Господе нашем Иисусе Христе, Который есть истинная лоза всех нас. Мы, яко ученики, единого имеющие учителя – Бога, в учении твоем увидев волю Божию, в жертву оной предадим души и сердца наши.

Жезл только твой пастырский да будет Богом тверд в деснице твоей к наставлению нашему! Любовь твоя отеческая да свидетельствуется наказанием сынов, воле Отца Небесного сообразным! Розги, не творящие плода пред тобою, угодного Делателю Небесному, да измутся; и творящие плод да очистятся, или отребятся, да множайший плод принесут! Учение твое да не будет нам новым, но старым; во еже тебе с Павлом соутешитися в нас верою общею, нашею же и твоею, да сила Божия действует всякому верующему во благое.

В сих путях служения твоего да благословит тя Господь и сохранит тя! Да просветит Господь лице Свое на тя и помилует тя! Да воздвигнет Господь лице Свое на тя и даст ти мир!

Се встреча Белорусской Церкви! Се жертва ее!»

Белорусская епархия представилась Анастасию в неожиданной расстройке. Нужно ему было великодушие предместника его, преосвященного Георгия. Все требовало ума и твердого терпения его; надобно было преобразить расстроенные дела епархии, надобно было возобновить порядок во всех частях ее, дать ей совсем другой вид, истребить злоупотребления, вкравшиеся во все части, возвысить духовенство, – и решительный дух Анастасия произвел все сие в действие. Долгое время сражался он не только со своим духовенством, но и с духовенством других религий (униатов, католиков и прочих). Беспрестанные жалобы одного класса на другой, беспрестанные неудовольствия, ненависть, взаимное мщение были бы для другого камнем погибели и бесчестия; но Анастасий умел примирить обе стороны, умел поселить между ними согласие и терпимость – одну награждениями и своей кротостью, другую проницательностью и справедливостью решений. Он был любим и уважаем – любим, ибо он любил стадо свое как отец, как пастырь; уважаем, ибо он сам уважал и отдавал должную справедливость знаниям и добродетели. Таковыми деяниями ознаменовал он первое время своего правления – с таковым порядком и оставил он его. Кроме поучений¹², говоренных им в праздничные дни, он во всякий воскресный день толковал в церкви Евангелие, в свободные же часы занимался сочинениями и переводами, принесшими Церкви немалую пользу и славу.

Учредив таким образом дела епархии, обратил Анастасий внимание свое и на семинарию. Он дал и ей новый вид, вызвал из Санкт-Петербурга и других семинарий достойных учителей, снабдил их лучшим жалованьем, увеличил число учебных предметов и старался образовать людей, достойных звания своего не по одному имени, но по своим правилам. Кроме сего, успел прибавить сумму семинарскую, купил несколько домов для жилища служителей Церкви, увеличил число казенных воспитанников – и бедные священноцерковнослужители имели утешение видеть детей своих пользующимися не только одним учением, но и вообще всем содержанием; определил также ежегодно собственную сумму для четырех лучших учеников, воспитывавшихся на его иждивении. Сам он, по причине болезни учителя, преподавал иногда философический класс и сим не скучал. Не одних при себе воспитывал родственников своих, но и посторонних, имевших право по своей бедности на сострадание его. На собственном иждивении его содержалось десять молодых бедных людей не из духовного звания. Он давал им содержание, квартиру, одежду, учителей и по довольном образовании распределил их всех по выгодным местам, какие мог кто избрать для себя по своим склонностям. Учредил за городом больницу для 15 человек – заведение благодетельное! – к заведению которого он первый в Могилеве подал мысль. Сам он начертил для сего план и не только споспешествовал во всем к скорейшему оного исполнению, но и видел других споспешествовавших разными для сего человеколюбивого заведения подаяниями. Также и для семинаристов учредил больницу, которой до того времени не было.

И се о его подвигах! Касательно же частной его жизни, оная протекала между беспрестанными трудами и заботами, по причине неспокойной епархии. Никогда не заставлял он долго ждать себя в передней; разговаривал с вверенными пастве его не голосом гордого начальника, но голосом дружества, снисходительности; или когда требовал случай, голосом увещания, всегда доходившим до сердца. В беседе друзей был он друг во всем значении слова сего: острые разговоры его разливали удовольствие и радость в дружеском обществе. От природы был он нрава веселого; и хотя иногда заботы, сопряженные с его званием, уменьшали сию веселость, однако лицо его никогда не показывало сей несносной угрюмости и важности, которая рождает в других не столь приятные чувствования. Благодеяние, сия добродетель душ благородных и великих, было отличительнейшей чертой его характера и превосходного сердца. Никогда бедный не отходил от него без удовольствия: никогда не оставлял он страждущего человека, не подав ему помощи.

15 сентября 1801 года во время коронации ныне благополучно царствующего государя императора Александра I всемилостивейше пожалован он в архиепископы, а в июле 1805 года именным высочайшим указом позван из Могилева в Санкт-Петербург для присутствования в Святейшем Синоде – и позван тогда, когда труды, занятия, заботы расстроили его здоровье. За год еще до отъезда своего в Санкт-Петербург, будто бы предчувствуя недолговременную жизнь свою, предсказывал уже о ней друзьям своим в письмах¹³: «Вчера были у меня похороны. Тело брата моего родного предали земле. Долго он томился чахоткой, сей наследственной нашей болезнью: скончался на 33-м году. Чахоткой умер родитель наш, чахоткой умер и брат его, а мой дядя, – до того придет и мне; хорошо, что с чувством умирают!»

По прибытии в Санкт-Петербург препоручено было ему написать план для преобразования духовных училищ, который и окончил он в непродолжительном времени. Государь император всемилостивейше пожаловал ему за сие панагию, осыпанную бриллиантами; но ничто не могло уже поправить слабого его здоровья и начавшейся уже в нем чахотки, полученной им от сильной простуды. Сие самое заставило его пожелать перейти из Могилева в Астраханскую епархию для поправления в теплом климате расстроенного своего здоровья, и 20 декабря того же года состоялся о переводе его туда высочайший именной указ.

Бледный, удручаемый медленной болезнью, невзирая на суровость погоды, отправился он 7 января 1806 года из Санкт-Петербурга в Астрахань, куда и прибыл 7 февраля, к великому обрадованию новой паствы своей, которая по слуху знала уже о редких его достоинствах и добродетелях. Он казался спокоен, получив новое место, и хвалился друзьям, что «лучшей епархии для спокойствия нет, как Астраханская: было бы только здоровье, а времени доступного столь много, что и грешно бы было не употребить для пользы Святой Церкви». В краткое время управления своего сей паствой он приобрел любовь и уважение не только духовных, но и светских особ. При всем, однако, своем изнеможении сил успел он сказать одиннадцать поучений¹⁴ в соборе и других приходских церквах.

Но как мало-помалу силы его начали ослабевать, написал он завещание, которым оставил по себе незабвенную память как для семинарии, так и для дома тамошнего архиерейского, в котором, с отеческой заботливостью распределяя свои пожитки кровным сиротам своим и ближним, почти на каждой странице спокойно напоминал о приближающейся к нему смерти, изображая притом высокое чувство признательности и любви к Особе, сделавшей ему набожный подарок, равно как и утешительное твердое свое упование быть причастником Царствия Божия; словом, в завещании сем невозможно не видеть как в зеркале, сколько чиста была душа Анастасиева.

Завещание

«Еще в здравом смысле, хотя немощном теле.

1. Библиотеку мою келейную всю причислить к библиотеке Астраханской семинарии в пользу учащих и учащихся через чтение, а не через хищение книг. Листовое Евангелие в досках отдать в соборную ризницу.

2. Всемилостивейше пожалованную мне панагию предоставляю для архиерейской ризницы астраханской, в памятник высочайшей милости императора Александра I. Обыкновенную же мою панагию с цепочкой отослать Полтавской епархии в Переяславский монастырь, где над гробом святого Макария или повесить, или возложить на перси его мощей. Крест небольшой с камнями из недешевых отдать в ризницу архиерейскую в замену ветхой панагии, которую на меня положат.

3. Из денег, находящихся в ведении московской сохранной казны, суммой на четыре тысячи шестьсот рублей, на что есть и билет, отдать 1600 рублей двоюродному брату моему Якову Артамоновичу Братановскому; 1000 рублей на воспитание племянника моего Андрея, сына Васильева, Братановского. Для племянниц и вдовицы братней есть особенный капитал в санкт-перербургском ломбарде, к которому прошу причислить и оную тысячу, что для племянника Андрея. Вдовица Марья Ивановна Братановская может пользоваться процентами, а в случае нужды своей вдовьей частью, а прочие – племянницам при их замужестве по равной части. По пятьсот рублей – дочерям коллежского асессора Ильи Максимовича Рюпина (который при болезни моей и провожал меня из Санкт-Петербурга до Астрахани, и в Астрахани довольно усердствовал мне). Но каждая свою часть да получит при замужестве, за верным свидетельством сторонних особ, а дотоле и покуда выйдут из казенного воспитания – пользоваться процентами помянутому отцу их. Далее случайностей не означаю. Остальную же тысячу рублей отдать Полтавской епархии Лубенского монастыря архимандриту Иосифу, яко собственность его.

Доселе успел написать к вечеру накануне дня моего рождения, 1806 года октября 15.

Анастасий, архиепископ Астраханский и Кавказский.

4. Из платья моего шубу, крытую бархатом, отдать брату моему Якову Артамоновичу, что в Санкт-Петербургском юридическом институте; лисью шубу и полушубок из сибирок отдать Марье Ивановне, равно как и лисье одеяло. Рясу рытого бархата – в собор на ризы в замену мантии, имеющей быть обложенной около тела моего. Рясу бархата темно-вишневого – начальствующему при погребении. Рясу бархата неразрезного – протодиакону. Из прочих же ряс и полурясков – служащим при доме монашествующим по жребию. Полукафтанья также по жребию отдать диаконам соборным и иподиаконам. Пояс – ректору, другой пояс со старой моей тростью и бархатной лучшей муфтой – префекту. Старый пояс – в крестовую ризницу для употребления, в крестовую же церковь и малое Евангелие, подаренное мне преосвященнейшим митрополитом Амвросием. Икону Богоматери, подаренную мне Тамбовским епископом Феофилом, положить со мною во гроб. Крест кавалерский собственный мой взять в соборную ризницу для памяти. Трость вторую лучшую – преемнику моему. Бюро из красного дерева, равно как и другое из красного сафьяна, – брату моему Якову Артамоновичу. Погребец из красного дерева оставить в келье архиерейской для употребления.

5. Из оставшихся денег уплатить долги, разделаться с требованиями казенными. Илье Максимовичу 200 рублей, Осипу Комаровскому 100 рублей, иеродиакону Иринарху 50 рублей, а прочие употребить на погребение.

6. Прочую мелочь, как то: чайный прибор, поднос, скатерти, салфетки, белье, утиральники, шитые золотом, – отдать в архиерейскую ризницу; постель, камилавки, клобуки, четки и что еще найдется, отдаю на распределение совета консисторского.

Едва дописал к вечеру 27 октября; что написано, о том и свидетельствую, и вем, яко свидетельство мое истинно есть.

Анастасий, архиепископ Астраханский и Кавказский, 1806 года октября 27 дня в больничном моем покое. Блажен, когда упокоюсь в Царствии Господа Бога, Спасителя моего! Аминь».

7 декабря сего же года он по именному высочайшему указу всемилостивейше пожалован членом Святейшего Правительствующего Синода, но монаршее сие о нем благоволение уже не достигло ушей его. Ибо он 9 числа того же декабря по полуночи в 6 часов позван к Царю царствующих, Вседержителю Богу. «Скончав течение свое на земле мирно и быв спокоен до последнего дыхания, радостно беседуя с предстоящими, примером своим доказал, колико добродетель усмиряет ужасы смерти и гроба»¹⁵.

Тело его на третий день с подобающей честью в астраханском соборе, при общем рыдании сетующей о нем паствы и при изъявлении от семинарии¹⁶ глубочайшей благодарности и искреннего сожаления, предано земле.

Таким образом добродетельный сей муж окончил земное странствование свое, подобно медленно угасающей лампаде. С живой верой в Искупителя, в сладостной надежде на будущую жизнь он предал душу свою в руки Бога живаго. Кроток, великодушен, терпелив пребыл он до последнего издыхания своего. Уже когда глаза его покрывались вечным сном, когда члены его мало-помалу охладевали, и тогда не переставал он поучать предстоящих вокруг смертного одра его сим великим истинам, коими исполнено Евангелие; не переставал утешать оставляемых им в сей юдоли горестей. Он говорил об Искупителе, о религии, коей был ревностным служителем, говорил о жизни будущей, куда душа его стремилась; его убедительное, трогающее красноречие научало добродетели и истине. Предстоящие рыдали, и Анастасия не стало.

Не стало Анастасия! Все восплакали о преждевременной кончине сего достохвального мужа. Бедные и беспомощные сироты лишились в нем своего благодетеля, несчастные – своего защитника, родственники – своего покровителя; друзья оплакивали в нем друга нежного; паства проливала слезы о добродетельном своем пастыре, науки – о ревностном покровителе своем, истина – о своем любимце! Так, истина! Ибо сей достойный муж никогда не изменял ей.

Мир священному праху твоему, кроткий и благодетельный Анастасий! Память твоя всегда останется незабвенной в сердцах людей добродетельных и просвещенных! Потомство, не знающее зависти, отдаст должную справедливость твоим подвигам и добродетелям, твоему уму и дарованиям.

Сочинения преосвященного Анастасия следующие:

1) Поучительные слова, при высочайшем дворе и в других местах с 1792 по 1797 год говоренные, в IV частях, печатаны в Санкт-Петербурге и в Москве в 1799, 1805 и 1807 годы.

2) Tractatus de difpofitionibus concionum (Трактат о расположении церковных слов), печатан в Москве в 1807 году.

3) Мысли, или краткие рассуждения, напечатаны в IV части проповедей его в конце, в Москве в 1807 году.

Переведенные же им с французского языка книги:

4) Предохранение от безверия и нечестия, печатано в Санкт-Петербурге в 1794 году.

5) Плач Иеремии пророка, печатан в Санкт-Петербурге в 1797 году.

6) Истинный Мессия, или доказательство о Божественном пришествии в мир Иисуса Христа и о Его Божестве, печатано в Москве в 1801 году.

7) Опыт о совершенстве из Формея, печатан в Санкт-Петербурге при Святейшем Синоде в 1805 году.

Сверх сих книг, перевел он (в 1787 году) с латинского языка книгу Исследование свойства субботы и покоя Нового Завета, сочиненную Г. Кондеем. В 1801 году сочинил молебен о восшествии на престол, или паче о коронации государя императора Павла I. Но обе сии не были напечатаны.

В том же году, в бытность государя Павла I в Могилеве, по именному указу поручено было ему рассмотреть и исправить книгу О падении и разрушении Римской империи, творение англичанина Гиббона.

По прибытии в Астрахань начал было он собирать толкование на Евангелие Иоанна Богослова, но и сие осталось не конечно.

Может быть, остались в рукописях и еще какие его сочинения (ибо незадолго перед смертью писал он к другу своему: «Есть у меня мои труды: но иные не выправленные, другие не оконченные, третьи не переписаны; и Бог знает, приведу ли к концу недоконченное), но об оных ныне неизвестно. Будущее, может быть, время оные откроет, и будут в свет изданы.

Эпитафия преосвященному Анастасию

Друг добродетели, друг правды, пастырь стада,

Он бедным помогал и сирых был отрада;

Примерну жизнь ведя, любил благотворить

И утешителем всегда несчастных быть –

Но ах! Жестока смерть уже его сразила;

Се Анастасия печальная могила!

Бр…

Стихи на кончину того же преосвященного

* * *

И ты ль скончался, пастырь мирный,

И ты ль в тьму смертную грядешь?

Нет! нет! ты взят в страны эфирны,

Ты телом мертв, душой живешь;

Живешь и именем, и делом,

И в лике Ангелов веселом,

Красуешься отныне там.

Уста замолкли велегласны,

Померк, увы! весь зрак твой красный:

Так, так угодно Небесам.

* * *

Блаженна паства та бывает,

Над коей пастырь добрый бдит,

Стопы та пастыря лобзает,

Для ней себя сей не щадит.

Любви и кротости примером

С самим он знает изувером

Раздор зловредный прекратить;

И истине святой в отраду,

Безбожия тлетворна яду

Не даст в ее пределах лить.

* * *

Вдовицы, сиры и убоги

Находят в нем себе отца,

Несчастны обретают многи

Блаженства своего творца.

Христа за образ он приемлет,

Велениям Его лишь внемлет:

Готов он зло простить врагам,

Свой клевете слух затворяет,

Мир, братолюбье водворяет,

Своим любезен он овцам.

* * *

Таких был качеств Анастасий,

Друг человеков, друг Христов.

Блюститель мира и согласий,

Защитник сирых и покров.

Восторг вливал в сердца священный,

Когда, в одежды облеченный,

К престолу Божью приступал:

Имея свыше вдохновенье,

В народ вперял благословенье,

В бесстрашных Божий страх вселял.

* * *

Велик душой, велик делами,

Без самолюбья мудр был он;

Не льстился ложными хвалами,

Знал истины во всем закон.

Добро творить для всех рожденный,

Возвысил много сан священный,

В забвеньи сущих воскресил;

Монарше зря благоволенье,

Он то имел лишь попеченье,

Левитский чин чтоб счастлив был.

* * *

И дух его, и сердца чувство

Не зрел ли кто в беседах с ним?

Не то ж ли вкрадчиво искусство

И в письменах его мы зрим?

Когда же их одно лишь чтенье

Рождает живо впечатленье –

Представь, как сам он провещал!

Не гром и молнию пущает,

Умом умы, сердца пленяет,

От славы в славу возрастал.

* * *

Покойся, архипастырь, вечно,

В превыспренних живи странах;

Мы здесь, тебя любя сердечно,

И самый будем чтить твой прах.

Венец твой честен и нетленен,

К Христу отшел ты неизменен,

Душой к Нему всегда пылал –

Светильником Его был веры;

И се от бренныя сей сферы

Он в небеса тебя приял.

Феоф…

Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

Союз всех вещей составляет красоту и совершенство мира. Согласие, целость, единство есть тот всеобщий конец, для которого все существа по непреложному природы закону имеют бытие, будучи каждое и в роде своем равно согласны, целы, едины. Един есть Творец. Слава премудрости Его превосходит все хвалы, приносимые Ему.

Человек есть малый мир. Любомудрые, назвав его таковым, довольно изобразили преимущество его, а тем и показали, какую он занимает степень во всеобщей связи великого мира. Особенное человека, по превосходству его, ко всеобщему совершенству отношение не предполагает ли во всем роде человеческом особенного союза и между собою по всем взаимностям, проистекающим из природы его или основанным на оной? Желать, чтобы каждый свою имел сферу без смежности, без соединения, без взаимной зависимости, значит превращать Божии уставы и делать извергов мира.

Доколе человек не отречется человечества, дотоле подобные ему не будут нечто для него чуждое. Различные обстоятельства, определяющие каждого частное состояние, будут иметь столько же различных средств показать свое человечество и оправдать, что во всяком звании, определяемом пли природой, или счастием, или обществом, или законом, обязан человек жить не для себя одного. Рассмотрим сие.

Как скоро человек является на свет, сей долг – живи для других, с материнским молоком печатлеется в сердце его. Бессилие и немощь младенца, помоществуемые бдением и попечительством дотоле, как начнет он пользоваться всеми преимуществами и силами своего телесного состава, утверждают истину обязательства его. Но есть нужда, которая еще теснее связывает его с десницей, подкрепляющей младенчество его. Он открывает глаза и, познавая вещи, его окружающие, должен познать самого себя; начиная мыслить и рассуждать, должен научиться рассуждать здраво; чувствуя свободу желать, должен иметь познание о предметах, достойных его желаний; ощущая в себе различные склонности, должен ведать, к чему обратить стремление их. В душе его открываются способности – должен избрать средства к усовершению их. Не все ли сие заимствует от тех, коих долг есть делать над разумным существом то, что делали над слабым телом младенца? Се план главной должности человека, когда он становится отцом! Се первые внушения, для кого существует человек, – для человека.

Природа с таковыми нуждами обыкновенно производит людей. Примеры человечества должны переходить из рода в род и из потомства в потомство. И сие непременно. Сын делается отцом. Он не может не чувствовать долга, лежащего на совести его, дабы делать подобные опыты человечества над рожденными от себя. Если бы он не призрел на исчадия свои, если бы забыл собратий своих, если бы удалился от сожития с подобными себе, – природа, вторично соделав его через преклонность лет бессильным подобно младенцу, научит признать зависимость и союз. О, сколь он благодетельный, союз человеков! Се начало обществ, которые политики неправедно основывают на насилии, хитростях, обмане и корыстях!

Душа и сердце имеют свойственные им качества. Степень их возвышается или унижается по сравнению с качествами другого. Пусть кто имеет оные в превосходнейшей степени, но если они не будут оказаны опытом, и опытом неоднократным, останутся без хвалы и удивления, подобно светильнику, горящему в пустоте бесполезно. Высокий ум? Следовательно, он или открыл надежные пути к просвещению, или, проникнув в таинства природы, отверз ее сокровища для выгод и пользы, или изобрел средства, облегчающие усиленные труды людей. Прозорливый ум? Следовательно, он или подал полезные советы, или предусмотрел опасности, которых другие не воображали, или предустроил щиты, на которые потаенный враг ударив, сокрушил свой хитрый лук и сломал злобное оружие. Чувствительное сердце? Следовательно, имеющий оное или не может не прослезиться, увидев несчастием пораженного, или страждущему под игом бедности подает скорую руку помощи, или вдруг преклоняется на милость к признающему себя должником его. Искреннее сердце? Следовательно, имеющий оное есть или явный враг лицемерия и коварства, или верный блюститель союза священного дружества, или обещания свои венчает благодетельным исполнением оных. Великий дух? Следовательно, он или удержал могущество добродетели против силы порока, или устрашил врагов и защитил отечество, или не пал под ударами несчастия. Так открываются, возвышаются, ценятся и прочие совершенства! Но если они ценятся ценою пользы для других, если польза ближних есть пробный камень способностей и дарований мыслящего существа, то для кого, предположив по намерению Творца, благородное самолюбие, для кого обязан жить человек? Для человека.

Счастие древние изображали слепым, кажется, для того, что многие не знали, для кого они счастливы. Благородство есть великость души, имеющая основанием любовь к Богу и Отечеству и прославляемая достойными ее почестями, дабы знали, кто есть верный сын Отечества и добродетели. Честь есть доброе многих мнение, возымевшее о человеке, дабы оно было верным знаком, где находить добрые примеры. Слава есть всеобщая праведным заслугам дань, дабы обогащенные ею умели награждать заслуги других. Для кого же обязан жить в счастии человек? Несчастные просят помощи, гонимые требуют обороны, лишенные, достойные мзды, ищут защиту – се гласы, возбуждающие совесть тех, коих нередко усыпляет благополучие!

Общество есть политическое тело. Его члены и многи, и по званиям различны, но составляют одно целое. Единство обществ не определяется одним только множеством или толпой без главы… государя, и без сердца… мудрых законов. Оно предполагает согласие и намерений, и сил, и трудов к созиданию общего благополучия. Можно ли достигнуть общественной пользы, нерадя о пользе каждого особенно? Ежели сие не так, то напрасно искусный художник обращает внимание свое на каждую кистью его изображаемую часть, дабы составить прекрасную картину; напрасно Творец производит людей таковыми, что не каждый из них достигает всех возможных человеку совершенств; напрасно промыслом мудрости Вседержителя и Владыки человека учреждены различные должности, занимающие членов общества в жизни их. Государь – его величественнейшее имя; отец, судья – его отличительный характер, благотворение через законы. Полководец – его торжество – победить, защитить, восставить мир и тишину. Воин – его оружие – любовь и верность. Словом, и высокие, и низкие звания не ограничиваются со стороны пользы частностью неразделимого. Ежели в обществе будет всякий думать только о себе, человеки постыдно отступят от преимущества своего и соделаются подобными тем чувственным только существам, кои, удовлетворив потребностям тела своего, остаются без чувствительности и желаний и потому без привязанности друг к другу, без общественного союза.

Какое удовольствие иметь многих истинных друзей, благодетелей, доброжелателей! Будь таков для других. Искренность твоего сердца вознаграждена будет искренностью, услуги – услугами, польза – пользой. Вся, елика аще хощете, да творят вам человецы, тако и вы творите им¹⁷. На сем условии утверждено единство душ, сердец, счастия!

Закон веры? О! Сколь он священный, Божественный. Дабы утвердить истину, доселе предлагаемую, довольно представить или учение его, или ученика-христианина. Он учит, что общества и предержащая их власть учреждаются промыслом Божиим: Мною, глаголет Бог, царие царствуют; Аз народы расточаю и собираю¹⁸; что каждому даются способности и дарования рукою Небесного Отца: всяко даяние благо и всяк дар совершен свыше есть, сходяй от Отца светов¹⁹; что всякому звания и должности предписует перст Вседержителя: не может человек приимати ничесоже, аще не будет дано ему с небесе²⁰. Но всех законных деяний человеческих по способностям, по званию, по должностям последним концом полагает не меньше славу Божию, тако да просветится свет ваш пред человеки, яко да видят ваша добрая дела и прославят Отца вашего, Иже на небесех (Мф.5:16), как общее и каждого благо, никтоже своего си да ищет, но еже ближняго кийждо… Во всем всем угождая, не иский своея пользы, но многих, да спасутся… любовию служа друг другу. Аще языки человеческими глаголю и ангельскими, аще имам пророчество и вем тайны вся и весь разум, аще имам всю веру, яко и горы преставляти, любве же не имею, ничтоже есмь²¹. Так говорит о себе истинный последователь закона веры! Он взирает даже на будущее состояние в вечности и желал бы сам быть исключенным из блаженства, только братия его да спасутся²². Посему совершенный христианин есть лучший друг человечества.

Обществу и каждому особенно всякий обязан оказывать свои услуги, – но больше те, на коих мудрость бдящего недремленно ока воззрев, почтила их высокими и отличными званиями. Подражание Богу ближайшее! Но кто оное живейшим примером доказал – кто, как всеавгустейшая монархиня наша, возлюбленная помазанница Царя царей? Россия, празднуя ныне жизни ее императорского величества благополучное начало, торжествует вместе и свое благостью ее возвышение к тому счастию, коему удивляется свет. Всемилостивейшая матерь Отечества не почитает себя блаженной, как когда с блаженством своим соединяет и благополучие наше. Представьте достопамятные ее величества благодеяния, не превосходят ли они число дней благополучного царствования ее? Христова Церковь? Ее благочестием воссияла она чином, красотою, пастырями. Суд? Ее мудростью начертаны благодетельные законы, правду и милость соединяющие. Гражданство? Ее вниманием уважены труды, поспешествующие общей пользе. Воинство? Ее мужеством руководимое, сколько воздвигло трофеев! Науки? Ее щедротами юношество воспитывается и руководствуется к славе Бога и Отечества. Наградить ее монаршие благотворения один может Бог. Россия кроме благодарности ничего достойного принести ей не в силах. Не тем ли больше умножается слава ее?

Но какую я особенную радость вижу на светлых лицах ваших, благородные воспитанники матерних щедрот великой императрицы! Ваши сердца вещают, и я чувствую вещания их: «Сей пресветлый день есть начало того благотворного возобновления, которым всеавгустейшая монархиня украсить и возвысить нас благоволила. Двадцать пятое лето тому совершилось, но мы и потомство наше вечно помнить, вечно прославлять, вечно благодарить ее не перестанем. Боже! Продолжи жизнь чадолюбивой матери нашей. Тебе, всепресветлейшая государыня, приносим в благодарность жизнь и сердца наши: жизнь, ибо ты ее охранила и осчастливила; сердца, ибо в них царствуешь и их просвещаешь. Для продолжения дражайших твоих дней радостно жертвуем своими». Бог и августейшая помазанница Его да услышат искренние глаголы вши. Аминь.

Говорено 27 апреля 1792 года.

Отвещав Петр, рече Иисусови:

Господи, добро есть нам зде быти.

Мф.17:4

Иисус Христос, проповедуя Евангелие, говорил между тем о грядущем Царствии Своем и славе. Прославленный град Иерусалим, скипетр Иуды, престол Давида, величество царствования земного – сии понятия воображали ученики Христовы с сими Его словами: приити имать Сын Человеческий во славе Отца Своего²³.

Спаситель, дабы показать, что Царство Его несть от мира сего, поемлет Петра, Иоанна и Иакова, возводит их на гору Фавор, является во свете присносущном небесной славы как Единородный Сын Предвечного Отца. Божественное сияние величества Его поражает их смертные глаза, но тихий и мирный луч его проникал тогда в сердца и души учеников и производил в них то удовольствие, которое изобразить святой Петр иначе не мог, как только сими словами: Господи, добро есть нам зде быти. Краткое преображение Господа Иисуса преобразило мысли учеников Его. Малейшее вкушение Божественной славы привело их в забвение Галилеи, Иерусалима, себя. Радость и удовольствие, почерпаемые из соединения с Богом, могут ли не быть превосходнее всего счастия земного? О сем будет мое слово.

Соединение с Богом есть благодатное состояние, в котором человеческое сердце и ум, совершенно предавая себя воле Божией, к Нему точию прилепляются, и Бог в человеке, как в освященном храме присутствуя, исполняет его духовными дарами, милостиво содействуя ему во всех праведных делах его. Сей есть спасительной веры конец, слава истинной добродетели, величие христианства. Иже аще исповесть, яко Иисус есть Сын Божий, Бог в нем пребывает, и той в Бозе. Вы есте церкви Бога жива, якоже рече Бог: яко вселюся в них и похожду, и буду им Бог, и тии будут Мне людие²⁴. Когда вера святая, просвещая разум истинным светом богопознания, наполняет сердце сыновним благоговением к Зиждителю, когда воля Божия единственная есть цель желаний, когда душа жертвует всей любовью Господу своему, когда Небесный Отец через благодатное содействие сообщает Себя человеку, тогда между смертными для смертного нет другого счастия, кроме несравненного, другого удовольствия, кроме Божественного. И сие не мечта! Если мера радости и удовольствия возвышается по качеству обладаемого блага, если великий и преблагой Бог один есть истинное, совершенное, непременное и бессмертной душе нашей естественное добро, то кто поемлет на избранных, когда они, стяжав сие сокровище, в священном восторге говорят с Пророком: Что ми есть на небеси? И от Тебе что восхотех на земли? Боже сердца моего, и часть моя, Боже, во век²⁵.

Истинное благо для человека – Бог. Его единых совершенств сияние составляет истинное совершенство человека. Воззрите на первобытное человеческое состояние славы, в немже веселяшеся Бог о человецех; воззрите на новых чад, рожденных словом, Духом и водою²⁶, на сих сынов благодатного света, коих добродетели, сияя среди Церкви, составляют всеприятнейшую жертву Богу. Во всех сих явлениях представится неразвращенному предрассудками уму человек тем превосходнейшим творением, которому по всей истине всемогущая благость Божия покоряет под нозе все, знаменуя его наследником Небес. В нем видны или первосозданная святость, сей образ Творца, или новосозданная правда, сей плод любви Богочеловека, или истинное благочестие, сие действие все действующего Всесвятого. Здраво мыслящие любители мудрости совершенным человека почитали, но человека добродетельного. Истинная добродетель есть сообразность с Божиими совершенствами, ибо она есть сообразность деяний со святым законом Его. Посему вера и благочестие, содействуя совести в естественном ее стремлении к праводеятельности, не могут не произвести в ней той мирной субботы, в которой человек ощущает в себе одну тишину, одно спокойствие. Ибо он, стяжая по закону веры добродетель, приобретает истинное и достойное себя совершенство; а вкушая приятность ее, вкушает вместе, сколь благ Господь²⁷. Если бы Бог не прежде нашей любви к Нему возлюбил нас, если бы каждую минуту благость Его не осыпала нас бесчисленными благодеяниями, если бы долг благодарности Ему не лежал вечно на совести нашей, – мы из одной только любви к самим себе, из одного желания совершенства, из одной ревности к истинному благу не должны ли прилепиться любовью к Богу так, чтобы с апостолом перед целым светом небоязненно сказать: кто ны разлучит от любви Божией?²⁸

Какое убо удовольствие чувствует так соединенный с Богом! Оно истинно, но столько же совершенно. Вне Бога нет иного Бога. Все блага низливаются от благости Его. Они, подобно источникам, проистекающим из бездны океана, переливаются через сердца людей во днях жития их, ибо все для человека сотворены. И кто презрит даяние Преблагого? Переливаются, но с намерением, да ни сердца наши погружаются в них, ни они останавливают течение свое в сердцах наших. Они долженствуют возвратиться к началу своему, изображая только в струях своих нашу к Благодателю любовь или измену. Кто, принимая от руки Божией все, восхвалится, яко не приемлет²⁹? Блажен, кто, приемля от Господа благое, отдает Ему сердце свое, полагая в Нем совершенное свое благо! Здесь воображение, сей чувственными приятностями не определяемый взор, находит свои пределы; здесь желания, сия бессмертная благополучия жажда, обретают свое довольство. Одни только бренной плоти узы препятствуют до времени душе принять его полными объятиями, но сие состояние души не мешает ей, по мере возможности ее, обладать высочайшим благом с тем довольством, которого не растворяет зависть горестью; с тем спокойствием, которого ужас самой смерти не потревожит. Мы в глазах неправедного света яко умирающе, и се живи есмы, яко нищи, а многих богатяще, яко ничтоже имуще, а вся содержаще, – говорит языков учитель, св. Павел³⁰. Ищите Царствия Божия, и сия вся приложатся вам³¹. О, если бы никогда до слуха нашего не доходили те жалостные гласы, которыми погруженные в приятности света, возникнув яко от глубокого сна, изражают свою прелесть и обман: ядохом, и не в сытость; пихом, и не в пиянство³²!

Какая горесть должна стеснить душу, когда лишается она естественного ей блага и сродного желаниям ее удовольствия! Душа наша есть дщерь небес, созданный луч Божества. Она, кроме Бога, кроме небесного блаженства, ничем удовольствована быть не может. Страсти ее тогда получили нарекание, когда чувственность восхитила преимущество над разумом и телесные удовольствия, совратив благородную свободу воли, повлекли ее вслед себя слепо, но сила их быть совсем обессиленной никогда не может. Все приятности земные, все временное счастие усугубляют только к новым приятностям поревание их, а не удовлетворяют. Душа по естеству своему, подобно первосозданному человеку рассматривая мира сего красоты, не обретает по образу своему блага, якоже он помощника себе³³. Ибо все они не есть высочайшее добро, не есть Бог. Истину сию засвидетельствует совесть каждого и оправдит сие усердное желание св. порфироносца пророка: Возжада душа моя к Богу крепкому, живому. Когда прииду и явлюся лицу Божию?³⁴ Можно ли в полном существе изобразить радость и удовольствие, которое чувствует в себе тот, кто через веру и любовь прилепляяся Господеви, един дух есть с Господем³⁵?

Но какие те блага, коими свет сей льстит и прельщает? Кто не обманулся наружностью их, утвердив здание счастия своего на сем зыблющемся песке? Кто утолил жажду свою, пия из сего мутного или безводного студенца? Кто когда предался любви их, не поступив упорно против совести своей, защищающей истинное души благородство? Каковы блага земные, таковы и удовольствия. Тщетны, ибо неистинны; скучны, ибо несовершенны; предосудительны, ибо не возвышают, но унижают человека. Они льстят чувствам, дабы уловить сердце; уловляют сердце, дабы пленить душу; пленяют душу, дабы, учинив ее рабою, удалить от всего, что есть честное, похвальное, удалить от добродетели. Они кажутся великими, но для малого духа; составляют цель желаний, но низкого сердца; почитаются блаженством, но от тех, кои не познали себя, что они человеки. Не для земли, для неба, не для тварей, для Бога сотворен человек. Бог его есть и желаний конец, и любви предмет; Бог его есть и радость, и счастие, и блаженство. Пусть мир сей усыпляет очарованную чуственность приятностями своими, сей утренней росой, скоро исчезающей, сим потаенным ядом, пагубные следствия производящим. О, священное, свыше, яко миро благовонное, низливаемое в благочестивое сердце удовольствие! Ты предвкушение той бессмертной манны, которую вокруг Престола Господня собирают Серафимы! Ты начинаешь во времени, но самая вечность не положит тебе пределов! Смерть не прервет тебя, гроб тебя не покроет. Какое же несчастие возмутить его может? Отсюда рождается та осторожность, которая предвидит наглость пороков и при содействии небесной помощи оные отражает; то терпение, которое ни жаждой, ни гладом не изнуряется; то великодушие, которое смотрит на все удары несчастия как на младенческие стрелы. Какими дарами не исполнит Бог того, о нем же благоволит!

Погрешаем убо, если в объятиях веры и благочестия предполагаем одну только скучную задумчивость, лишенную света и утешения; если жизнь, по учению Евангелия учережденную, почитаем чуждой всякой радости и удовольствия; если думаем, что одни земные блага могут учинить нас блаженными. Пусть только чувственные желания покорены будут душе, над которой они неправедно похищают власть; пусть развращенная природа человеческая, унизив высокомерие, примет кроткие законы благодати, разум тления в послушание веры, а сердце к исполнению святой воли Господней; пусть истина и правда украшают советы, намерения, дела, жизнь; и добродетель да не имеет другого побуждения, кроме любви к Богу, другого конца, кроме славы Божией, другого награждения, кроме свидетельства совести и вечности; пусть надежда и упование с сыновней горячностью и младенческой невинностью лобызают бдящее провидение Небесного Отца; тогда почувствуют всю силу, всю приятность, все превосходство радости и удовольствия, которыми наслаждаются сердца, соединенные с Богом.

Спаситель мира! Ты преклоняешься к соединению с верующими – сотвори, да истинной приемля Тебя верою, искренне приобщимся Тебе, дóндеже по обещанию Твоему преобразимся во образ славы Твоей. Аминь.

Говорено в Императорском шляхетном сухопутном кадетском корпусе в лагерной церкви 6 августа 1792 года.

Ты убо злопостражди, яко добр воин Иисус Христов.

2Тим.2:3

Распространять во вселенной благодатный свет евангельской веры, наставлять людей на мирные пути законов Господних, обращать сердца человеческие к Богу, к добродетели, к вечности – се звание, се подвиги божественных апостолов! Звание святое, подвиги спасительные! Скольких стоили трудов!

И ты убо злопостражди, яко добр воин Иисус Христов, – увещевает св. Павел апостола Тимофея. Злопостражди! Вооружись против наглости неведения и пороков, срази все дерзкие упорства неверствия, преодолей все страхи человеческие, самую смерть, яко добр воин Иисус Христов, мужественно понеси за истину веры, за святость добродетели, за славу имени Христова. Сим образом совершили обязанности свои все доблественные подвижники подвигоположника Иисуса!

Совершили! Но где награда? Где мзда? Где венцы? В обещаниях, в вечности. Так всякий истинный христианин исполняет звание свое. Он не сомневается о воздаянии за подвиги свои, но подвизается не для одного воздаяния. Истину сию рассмотрим в следующем слове.

Нравственность деяний составляет все совершенство наше. Правым сотворен человек на дела благие³⁶. Когда Бог благоволит нарицать Себя Богом нашим, то сие наипаче по силе закона воли Своей, действующего в совестях наших и изображаемого в делах наших. Зависимость от Творца, достойная одних только разумно-свободных тварей! Отсюда существенные обязанности человека, отсюда истинные должности его проистекают. Звания – се суть предложенные бдящей Премудростью случаи открыть ревность к исполнению истинных обязанностей, се средства доказать человеку свое человечество! В учреждении обществ какая премудрость, сколь высокие намерения Господа Вседержителя! Они-то долженствуют быть опытом благородных действований человеческих, они должны быть приятнейшим зрелищем добродетелей. Сколько к сему не менее сильных, как и лестных побуждений? Самая внешность человека уважена, и царство всей видимой природы благость Божия покорила скипетру его, предоставив сердцу еще желать бессмертия как совершенного добродетелей венца.

Но когда одна только алчность воздаяний служит действующей причиной к добродетели, когда нетерпеливость в получении предполагаемых наград повергает сердце в уныние, тогда совесть, сей светильник добродетели, погасает, достоинства человеческие помрачаются, честь званий унижается, тогда человек теряет доверенность в возложении на рамена его благого ига.

Чтобы получить венец, надлежит, по слову Божию, подвизаться законно³⁷. Для сего сколь нужно быть уверенным о правоте деяний своих! Справедливую цену делам человеческим полагают законы, но ни страсть сердца, ни предрассудки ума недостойны предписывать правила намерениям и делам нашим. Их начертывает нетленный перст правосудия Божия, а совесть, сей глас правосудия, внушает оные и сердцу, и уму. По сему расположению учрежденные дела, предпринятые подвиги и правы, и благословенны. Когда весы правды вечно не преклоняются на сторону порока, когда совесть есть верный страж истины законов, то удовольствие ее, то спокойствие сердца и души не есть ли уже награда, а вместе и залог вящших воздаяний, правосудием определенных? И сие несомненно, уста бо Господня глаголаша сия: Достоин делатель мзды своея. Слава же и честь и мир всякому творящему благое³⁸. Но кто делает добро из любви к добру, кто проходит должности звания своего из повиновения призвавшему его в оное промыслу Всевидящего, кто свято хранит уставы человечества, тот умыл уже руки свои в неповинности и чист от корысти и вздоимства. Стечение сих совершенств представляет пред очами нашими наилучшего в нравственном свете человека. Сия слава принадлежит истинному христианину, яко благодатное стяжание величия его.

Представим добродетель, творимую последователем Евангелия. Сей благодатный ключ бьет из глубины сердца³⁹, очищенного от того самолюбия, которое столько веков изящнейшие по виду добродетели заражало ядом ужаснейших пороков: сколь она искренняя! Сие благословенное рождие произрастает на спасительной лозе⁴⁰, при ясном свете Божественных законов веры: сколь она истинная! Сия духовная жертва⁴¹ приносится единственно в хвалу и благодарение Всевышнему: сколь она святая! Христианин творит добродетель из любви Бога, Его законов, из чистой признательности благодеяний Господних, а потому из любви самой добродетели. Пусть завидящая подзорчивость припишет ревности его другую вину – он умрет и не попустит испраздниться похвале⁴², которую мирная его совесть приносит ему от руки правосудия. Наемные добродетели – они суть падающие звезды. Блеск их продолжителен по количеству горящего вещества их: сгорает сие, исчезают. Притворные добродетели – они суть здание на зыблющемся песке: дохнут противные ветры – опровергается.

Истину христианских добродетелей где столько видеть можно, как в прохождении должностей по достойным человека званиям? Ум, просвещенный спасительным откровением, не знает случая в мире. Беспредельность всеведения, вездесущия, владычества, премудрости Божией приводят его только в радостно-трепетное удивление: как без воли Небесного Отца не падают птицы, ценимые две единым ассарием⁴³; как от Него изочтены власы на главах избранных Его; как не может человек приимати ничесоже, аще не будет дано ему с небеси⁴⁴. В предшествии света сего уверения о промысле Божием христианин посредством добродетели старается быть оного достойным, но не думает предвосхитить его ни хитростью, ни лестью, ни обманом. «Скажи мне, Господи, путь, в оньже пойду, яко к Тебе взях душу мою»⁴⁵, – се и искательства его, и намерения искательств! Посему посаждает ли его десница Божия со князи? «Господи Боже мой, даждь рабу Твоему сердце смысленно слышати и судити люди Твоя в правде»⁴⁶, – так предает он сердце свое Царю царей, так уготовляет душу свою к ношению на земле образа невидимого Божества! Призывает ли его к должностям глас власти предержащей? Он внемлет ему как гласу Божию, почему и действует не за страх, но за совесть⁴⁷; не по виду, как пред человеком, но от души, как пред Богом. Он всегда готов дать верный отчет в должности своей; он всегда готов сказать с пророком: се аз, отвещайте на мя пред Господем и пред помазанником Его⁴⁸. Для него нет подлого состояния, кроме порока. Зависть не производит в нем роптаний. Роптания не оглашают воплем окрестностей его. Сей-то есть тот благий раб, который и в малом, и в великом верен Господу своему. Над многим поставляет его Господь, но сей есть дар благости, а не цена, предполагаемая верностью его.

Когда истинный христианин и в званиях своих имеет предметом самую добродетель, то может ли он не быть столько же справедливым к другим, сколько справедлив к самому себе в совести своей, пред Богом? Любовь к человечеству есть отличительный характер его, дела – свидетели его сердца. Он не знает другого блаженства, как в благосостоянии собратий своих: благотворная его десница всегда готова излить на ближнего токи благодеяний, не ожидая от него ни воплей, ни слез. Но сия чувствительность происходит не от слабости его сердца, но от действующей в сердце его силы сего гласа: возлюбиши ближняго твоего яко сам себе⁴⁹; не от малости духа, но от освященного Божественным примером великодушия: любите даже врагов своих⁵⁰; не от подлой страсти, но от благородного уверения о важности любви, без которой ангельскими глаголющий языки ничтоже есть. Аще любите любящия вы, кая вам благодать есть?⁵¹ – сим нравонаставлением изображает Христос, что любовь христианская к ближним не подстрекается ни жалом гордыни, ни желанием взаимностей.

Таковые деяния истинного последователя Евангелия сколь благословенны, сколь законны, сколь святы! Когда слово Божие говорит, что дела праведника вслед его ходят ⁵², то сим означаются те воздаяния, которые неотлучнее сопутствуют добродетели, нежели тень за освещенными телами. Подвигом добрым подвизахся, течение скончах, веру соблюдох, прочее убо соблюдается ми венец правды⁵³ – так всякий христианин уверен о воздаянии за подвиги свои; но он не раб, не наемник, не жертва самочестия. Геройство, преславно торжествующее и на земле, и на небе!

Вера и благочестие сколь спасительное имеют влияние на блаженство обществ! Святость законов, благоговение к престолу, единство душ, правосудие, верность – на сих основаниях зиждется храм общего благоденствия! Но тщетны там все страхи человеческие, где нет страха Божия; недействительна там сила никаких законов, где не действуют законы Божии. Нет там власти, где ненаказанная дерзость, опровергая промысл, воцаряет слепой случай. Нет истины и верности, когда святая вера изгнана из совестей, из душ, из сердец. Чувственные выгоды столь же удобно расточают народы, сколь легко их собирают. Надлежит, чтобы души их были связаны крепчайшим союзом, нежели пользой и прибытком. Сей союз есть союз веры, благочестия, добродетели. Истину сию да засвидетельствуют сыны Израилевы, столько раз бедствовавшие, сколько оставляли Бога, презирали законы, удалялись от благочестия отцов своих. Посему христианин наилучший есть гражданин и вернейший сын отечества. Воззреть только на него, когда он среди мира и тишины обеспокоен вероломством коварного врага, исходит усмирить гордыню супостата! Одно кроткое мание скипетра бдящей Премудрости уже в пути мужества ускоряет стопы его, яко елени. Вера и упование на Бога – крепость его мышц. Истина – его оружие. Верность – его щит. Мир – его корысть. Умирает? Умирая, еще любит отечество свое, еще благословит своего государя. Побеждает? Знаки побед, повергая пред Господом, приносит Ему чистейший фимиам, но для собственного курения не оставляет ничего. Славу, приобретенную оружием, возносит к престолу, посвящает отечеству. Так предан он Богу! Так привержен носящему образ владычества Божия! Так верен отечеству! Благость венчает подвиги его? Он чувствителен: он приносит ей благодарность, хвалу, прославление. Благодарность его чистая, хвала истинная, прославление бессмертное.

Сия слава и честь вам принадлежит – вам, российские герои, истинные веры и отечества защитники! Ваши геройские подвиги любовью к Богу и отечеству освящены в намерениях ваших, верностью и усердием к августейшей матери отечества украшены в ревности вашей, беспристрастием и истиной пленяют совести и сердца, мужеством и храбростью удивляют свет. Таковые подвиги суть вечно зеленеющие ваши лавры. Прозорливая мудрость, правосудием и благостью сопровождаемая, украшает вас знаками отличия – тем вы больше, тем примернее!

Сколь убо на незыблемых основаниях храм славы и блаженства своего совершает Россия! Россия, или паче ты, всеавгустейшая императрица, несравненная в свете монархиня, славу и блаженство России прехвально совершив, сколь незыблемо оные утверждаешь! Твое материнское сердце объемлет пространнейшее отечество наше и силой спасительных законов, твоей же мудростью и человеколюбием начертанных, всех души и сердца сопрягает воедино. Твое благочестие преклоняет небеса, и Господь сил, храня завет Свой, предходит тебе во всех намерениях твоих и советах. Твоя правда ограждает пределы России. Твоя истина торжествует и будет торжествовать над вероломством. Мир, спокойствие, благоденствие России кроткая твоя душа единственным поставляет удовольствием. Сила Божия почивает на священной главе твоей. Ты царствуешь в сердцах и в них царствовать вечно будешь. Аминь.

Говорено в Придворной церкви в присутствии ее императорского величества и их императорских высочеств 26 ноября 1792 года.

Тако тецыте, да постигнете.

1Кор.9:24

Жизнь наша есть подвиг. Зритель деяний наших – Творец наш, Бог. Он Сердцеведец – намерения наши должны быть истинные. Он Пресвятой – подвиги наши должны быть святые. Он праведный – дела наши не останутся без мзды. Он вечный – и воздаяния Его нетленные. Так, бытия нашего конец – вечность! Так, подвигов наших награда – блаженство! Так, средство к получению оного – святая добродетель! Сим путем достигают небесных венцов. Спаситель собственным примером освятил его. Сонмы праведников по стопам Его перешли в блаженную вечность. Небеса торжественно приняли их в селения свои. Земля еще совершает им хвалы. Тако тецыте, да постигнете.

Блажен, кто живет и знает, для чего!

Но не весте ли, яко текущии в позорищи вси убо текут, един же приемлет почесть?⁵⁴ Един! Тот-то есть, кто, вступив в подвиг славы, не ослабел ни в ревности, ни в силах на пути и с постоянным мужеством потщился предвосхитить венец.

Доколе убо живем, дотоле, не ограничивая успехов на пути благочестия и добродетели, надлежит простираться к большему совершенству.

Боже, Содетель времен и Творец веков! Благоволи нам с сим размышлением вступить во врата нового лета, Твоей преблагой десницей отверзаемые.

Человек, в благодатном состоянии находящийся, сугубое имеет обязательство преуспевать в добродетелях: и как человек, и как христианин. Человек на свете существует, он есть – есть и закон, которого преступать не долженствует. Вся природа для него пример, а сам он для себя свидетель. Свобода! Самая свобода утверждает существенный долг его, долг совести, долг повиновения Господу своему, долг исполнять Его закон. Она не есть способность, данная Богом противиться Богу. Уклонение от закона есть злоупотребление свободой. Тогда действует страсть, и человек делается меньше, нежели человек. Свойственный человеку закон ужели человеку неизвестен? Чем же он отличен будет от преследующего добычу свою зверя? Почто упрекает его Божественное слово: человек в чести сый не разуме, приложися скотом несмысленным и уподобися им⁵⁵? Для добродетели убо существует человек. Презирать ее не есть ли гнушаться самим собою; а оставлять недоконченными законы ее что будет, как точию удаляться от собственного совершенства и, лишая себя естественного вида и красоты, делаться плачевным зрелищем пред небом и землею?

Согласуем человечество с христианством, намерения Бога как Творца с намерениями Его как Спасителя. Благость Божия озаряет светом Евангелия всякого человека, грядущего в новый, благодатный мир⁵⁶. Для чего? Дабы из отверженных сотворить род избран, царское священие, язык свят, люди обновления⁵⁷. Возводить человека к первозданному совершенству, приближать его к славе святых, преображать склонности души его в подобие Божественных совершенств – се намерение Евангелия! Быть искренним любителем добродетели во всей силе чувствования Божией к человеку любви – се есть быть христианином! Сколь нераскаянны обещания, даваемые тобою, христианин, при таинственной купели Крещения святого! Твоя совесть чувствует и силу, и важность их, а Евангелие нежнейшим образом побуждает тебя к исполнению твоих обетов. Ты под благодатным кровом веры приводишься к величию твоему; и когда очи самовольно не помрачены, предмет славы твоей не покажется тебе ни призраком, ни мечтой. Бог истинен, в Нем льсти несть ни единыя⁵⁸.

Но мы еще на пути; еще, аще и чада Божия есмы, не явлена слава вечного наследия нашего⁵⁹; еще желаем облещися в бессмертие⁶⁰: явствует убо, что должность христианина всегда пред очами его, что успехи в благочестии есть беспрестанное упражнение его, что на пути добродетели, доколе течем поприщем жизни, нет предмета, где бы остановясь можно было сказать: совершишася. Так рек Пришедший совершити волю Пославшего Его, но рек на Голгофе. Братие, аз себе не у помышляю достигша, о немже постижен бых от Христа Иисуса, – вещал о себе апостол Павел⁶¹. Сколь разительные примеры восходить от совершенства к совершенству, доколе сей вожделенный услышится глас: приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте уготованное вам Царствие⁶².

Да и кто может дать душе своей надежное право на будущую безопасность от преткновений на пути благочестия и добродетели, когда раз только преодолел противности и сохранил совесть свою от некоторых потрясений? Мир сей во зле лежит⁶³. Земля исполнена соблазнов. Но человек внутри себя наибольшего имеет противника добродетели и святыни. Сей есть ин закон во удесех, воюющий противу закона ума⁶⁴. Сей есть ветхий человек⁶⁵, тлеющий развратом! Он всегда силится вознести страсти над рассудком, привязать сердце к тленной чувственности и заставить душу пресмыкаться по брению пороков. Беспечность, сие мертвое надеяние на вышнюю помощь без содействования движениям благодати; сие обаятельное уверение в крепости духовных сил своих без опыта, рожденное самолюбием; сие мечтательное мнение о совершенстве, учинив к оному один только шаг? Беспечность ослабляет кормило и разума, и благодати и позволяет мало-помалу усиливаться таящемуся внутри человека разврату. Так мнящийся стоять пусть блюдется, да не падет. Беспрестанно надлежит противополагать силу добродетели силе порока, или, по слову Божию, обновлятися духом ума по вся дни⁶⁶, доколе ветхий человек совершенно уступит действованиям нового человека и мертвенное пожерто будет животом.

При восхождении в вере, в благочестии, в добродетелях от силы в силу какое солнце озарит душу светом познания Бога? Какой пламень возжет сердца любовью к Спасителю, крепчайшей, нежели смерть? Какое мужество укрепит грудь против величайших бедствий? Какая сила вознесет человека над самим собою и повергнет под ноги его всю чувственность? Представим достигша в соединение веры и познания Сына Божия, в мужа совершенна, в меру возраста исполнения Христова ⁶⁷. Представим точию, как он, плененный вечностью, желает разлучиться и быть со Христом. «О, дщерь Сионская, – вопиет он, – граде Божий, Небесный Иерусалим! О Агнче непорочный, незаходимое Солнце сего вечного селения! Приди, явися, собери избранных Твоих, предложи им бессмертную трапезу, да насыщаются вовеки. Если препятствует Твоему явлению сия небесная твердь, да спадут звезды, яко углие, да свиется небо, яко риза, да мимоидет земля, да разрушатся стихии. Приди или воззови меня к Тебе, Спаситель мой, да увижу Тебя лицом к лицу. Тогда, тогда исполнится желание мое, радость моя, слава моя…» Он умирает! «Святые, – восклицает, – вечности врата уже отверзаются. Господь и Бог мой приближается ко мне. Блажен мой дух, ибо я его вручаю Тебе». Безверие никогда так не мыслило о вечности. Нечестие никогда с таким миром не торжествовало над смертью. Сие предоставлено пребывающим в вере и, нося легкое бремя Христово, восходящим к совершенству добродетелей и святыне, не совращаясь с путей Господних, доколе движется сердце и действует в теле душа. Побеждающему дам сести со Мною на престоле Моем⁶⁸, – глоголет спасения Творец. Тако тецыте, да постигнете.

Посему не довольно начать жизнь хорошо, надобно и окончить такожде. Тако ли наченше духом, плотию ныне скончаваете?⁶⁹ – упрекает апостол галатов. Так ли благовоспитанный юноша, расцветающими добродетелями столько раз извлекавший нежные слезы радости у родителей своих, наконец отдавшись разврату, пронзает печалью сердца их, и будет достоин имени сына? Так ли воин, учинясь ужасом для врагов и потом предавшись расслаблению и страстям, еще будет иметь право на славу геройства? Так ли судья, не допустивший однажды невинность возроптать на правосудие, наконец под кровом всеобщей доверенности сделается прибежищем наглости порока, и еще станет называться благотворителем через законы? Так ли христианин, просвещенный единою, вкусивший дара небеснаго, причастник бывший Духа Святаго⁷⁰, наконец отпадши или умом, или сердцем, возможет хвалиться упованием спасения? Аще совратится праведник от правды своея и сотворит неправду по всем беззаконием, яже сотворил беззаконник, вся правды его, яже сотворил есть, не помянутся, глоаголет Адонаи Господь⁷¹.

Никакое благословенное состояние не препятствует жить добродетельно и благочестиво. Люди, рассуждаемые в званиях своих, подобны небесным телам: ина слава солнцу, ина слава луне и ина слава звездам, но все они едиными как бы устами поведают славу Божию. С какой приятностью Бог с превечного Престола взирает на сынов человеческих, на сей десницей Его насажденный виноград, когда и юноши, и мужи, и сединами украшенные, когда всякий возраст, всякий пол, всякий чин, все соединенными сердцами приносят Ему жертву чистую, жертву святую, жертву хвалы и благодарения! Благочестие, утверждая престолы и государства, всякому званию истинное доставляет совершенство. Благопопечительный отец, добрый сын, беспристрастный судья, верный гражданин, истинный друг есть добрый христианин. Вера не разоряет, но утверждает закон⁷².

Нет позднего времени сделаться добродетельным, но сколь ненадежно отлагать на утрее быть таковым! Краткость времени Божию человеколюбию не препятствует, но долготерпение Его сокращают нераскаянные направды наши. Доколе убо живем, дотоле в благочестии и добродетелях надлежит простираться к большему совершенству. Тако тецыте, да постигнете.

Вниди радостными стопами в новый год, благословенная Богом великая наша императрица! Ты, осеняемая свыше, руководи в оный и августейшее наследие твое. Твоей верою и благочестием прославяемый Бог в тебе прославляет тебя и твое царство. Сопровождаемая ликом чистейших добродетелей, предшествуй всем стремящимся к блаженству. Россия в благоденствии своем, твоей десницей зиждемом и вместе совершаемом, едины точию к Богу возносит желания выну: желания в долготу дней твоих во век века, яко во днях твоих сияет правда и множество мира, яко ты уповаешь на Господа и милостью Вышнего и подвижешься. Твоей славы исполнь земля, а благости – Россия; буди царствуя в ней, буди. Аминь.

Се невинность предана. Праведник вменен со беззаконными. Свет, истина и живот восхищен от среды… Иисус распят. Жестокосердие, торжествуя над Жертвой мщения своего, кровь Его, вопиет, на нас и на чадех наших⁷³.

Природа, почто содрогаешься ты? Что приводит в смятение твой чин?.. Солнце меркнет, земля потрясается, сокрушаются камни. Неблагодарность иудеев! Ты ужасаешь небесную твердь! Ты колеблешь страхом сердце земли!

Оставляют сыны Иаковлевы Бога, когда язы́цы вопиют: велий Бог Израилев и хвален зело ⁷⁴. Отвергают Мессию, когда Божественной силой Его слепые зрят, хромые ходят, исцеляются сокрушенные сердцем, проповедуется пленником отпущение и благовествуется лето Господне приятно⁷⁵. Возносят убийственные руки на Христа, когда Он, исполнен кротости, смирения и любви, призывает блуждающих к свету, истине, миру и покою: достойны ли убо они пользоваться светом?

Ах! Если бы долготерпение Божие не удерживало руки, вознесенной правосудием на поражение неблагодарности, что была бы доселе вселенная? Что́ был бы не израильский только, но весь человеческий род?

Сколь велики к человеку Божии благодеяния, милости и щедроты! Но сколь велика и человеческая пред Богом неблагодарность!

Бог – се достопоклоняемое имя, коим нарицаем Беспредельного и Бесконечного. Оно не соответствует величию и славе Пресовершенного, но мы его произносим яко дети. И кто на глас имени Божия не взыграет радостями? Когда каждое движение нашего сердца есть толикократное повторение сей священной истины: о Боге живем и движемся и есмы⁷⁶.

Человек существует! С каким попечением милостивое Провидение промышляет о первых слабостях его, как он приходит на свет! Когда родители, сии столь же слабые блюстители бессильных младенцев, истощают всю нежность попечений своих над ними, тогда ссущие немотствующими устами Единому Богу совершают хвалу: Ты создал еси утробы наша, восприял еси нас от чрева матере нашея⁷⁷. Человек начинает познавать себя, что он человек. Уже душа его, в предшествии способностей своих, ищет другого света, кроме озаряющего телесные глаза. Премудрость Божия из всей вселенной един созидает храм истинного просвещения и с высоким проповеданием призывает в оный всех требующих ума: приидите ко мне, чада, послушайте мене, аз страху Господню научу вас⁷⁸ – се начало, се <…>⁷⁹ … намерениях своих, но вместе ощущает внутреннюю силу, столько его преклоняюшую к благому начинанию, сколько удерживающую от злого. Се печать, которую положил Бог в совести его в знамение власти Своей над ним, возвываюшей конец бытия его! Се закон, который дан человеку светильником в путях его к безбедному шествованию к вечности!

С сим первым понятием о благости Божией к входящему на свет человеку возможно ли сообразить превратное его обращение пред Виновником бытия его? Бог Творец его – где же чувства тех священных к Нему обязанностей, каковые превосходство мыслящих существ явственно предполагает? Он просвещен истинным богопознанием, но душа его занята противными тому предубеждениями. Проповедует устами имя Божие, но в сердце часто сооружает храм неведомому богу. Он рассматривает дела Божии, яже положи чудеса на земле, но из совершенств Божиих, изображенных в делах Его, редко извлекает спасительные для себя наставления, рассуждая так: «Бог премудр – возвещают то вселенной красота и порядок; я ли не поведу жизни, достойной человека, я ли не благоупотреблю совершенств моих в славу Господа моего? Бог всем управляет – возвещают то все вещи, стремящиеся неуклонно к известным концам своим; я ли потеряю из виду истинный предмет существования моего, я ли отдам себя на произвол случая слепого? Бог все видит – возвещает то непроницаемый человеческим умом союз причин и их действий; я ли не сочту путей моих и не пойду по начинаниям моим, яко в прсутствии Бога моего?» Где исполнение тех великих должностей, которые нетленный перст Божий предписывает человеку в совести его? Мы жертвуем иногда благоговейными воздыханиями к Господу нашему, но колени преклоняем пороку. Мы чувствуем всю приятность добродетели, но законы ее почитаем тягчайшим бременем. Свобода связана узами страстей, сердце пленено временностями, бессмертие отвергается, вечность почитается мечтой.

Воспитатели человечества! Внушите прежде всего юным умам, чем они одолжены Богу. Обратите взоры мыслей их на них же самих, да познают, Чьих совершенств они носят в себе образ и подобие. Внушите молодым сердцам любовь к добродетели, коей семена десница Божия насадила в недрах их. И тогда с радостью пожинайте плоды попечений ваших, когда Бог с приятностью взирает на воспитанников ваших и благословение Его почивает на главах их.

Но поступим далее. Человек вступает в общество, в сей нравственного мира союз, вне которого человечество теряет достоинство свое и славу. Состояния и их степени, звания и их важности, должности и их различие суть благовременные опыты для способностей каждого, действующего в круге обязанностей своих. Но во все сии явления жизни изводит человека та же десница Божия, которая привела его из небытия в бытие. Никто не имеет исключительного права из власти Божией. Благость Божия не ограничивается тем, чтобы бросить человека на поле света сего подобно семени, бросаемому на ниве рукою земледельца. И когда благонамеренная душа вручает себя руководству бдящей Премудрости, тогда все виды счастия земного вопиют немолчно: что имаши, о человек, еже неси приял от руки Господа твоего?⁸⁰ Его благотворным манием восходит в полной силе общего благоденствия светило и простирает мирные лучи свои от предела до пределов, от пространных городов до смиренных весей, от чертогов до нив, орошаемых по́том. Его благости исполнь вся земля, да во всем и от всех славится пресвятое имя Его.

Но оставим ропщущих на судьбы Божии, определяющие каждому свой жребий. Прейдем частные в намерениях, в делах, в отношениях неправды. Умолчим, как дела званий, дела Божии творятся с небрежением, как оскудевает любовь и человечество страждет от подобных ему, как попираются те священные должности, которые связывают людей в единое сердце и единую душу, как дарами счастия ослепляются сердца и забывают дающую оные руку Господню. Не поведаем о тех воплях, коими вопиют твари на небо, желая освободиться от работы истления в свободу славы чад Божиих⁸¹; одно сие откроем, что минута истинной нашей благодарности пред Богом столь редка, сколь все почти бытия нашего часы кряду проходят в забвении Бога; сколь часто воздыхая, редко воображаем благочестие и веру.

Благочестие и вера… Паки отверзаются небеса, паки низливаются на человека те высочайшие Божии благодеяния, которые столько возвышают блаженный жребий его, что он делается уже больше не своим, но весь Божиим. Кто Сей, Коего вспоминаем страдания и смерть? Если умы смертных осуетились в помышлениях своих и Бога не яко Бога прославили или благодарили, – се Небесный истины Учитель! Божественные уста Его еще среди церкви возвещают братии имя Предвечного, и глас благовестия Его слышан будет, доколе мимоидут небо и земля. На сем камне честном и избранном сооружены духовные храмы богослужения, яко Бог есть дух. От сего Источника премудрости и смысла проистекли те чистейшие наставлений струи, каковыми любомудрие сердец человеческих не орошало. От сего Солнца правды заимствовало тихий и мирный луч все то просвещение, каковым только человеки должны прославлять Отца светов. Если совесть, раздираемая терзаниями грехов, представляет Бога со стороны праведного Его и бесконечного гнева, – се жертва, умилостивляющая раздраженное правосудие Божие; ее жертва, очищающая душ сокрушенных совести от грехов, так что ни едино ныне осуждение сущим о Христе Иисусе⁸². Отсюда рождается та благодатная перемена сынов гнева Божия в сынов любви Его, то кроткое дерзновение именовать Бога Отцом своим, поручая себя в пресвятую волю Его с сыновним воли своей покорением пред Ним. Если сердце, колеблемое желаниями блаженства, ниспадает до отчаяния под тяжестью неустроенных надежд своих и луч вечности совершенно теряет из виду во мраке наступающей кончины, – се живот, се Ходатай спасения! Верующий в Него, торжествуя над тлением, с радостными восклицаниями вступает во врата блаженной вечности. Отсюда происходит то великодушие, никакими превратностями не потрясаемое, то надеяние на Бога, никакими противностями не сражаемое, то предвкушение небесного блаженства, пред которым все временности исчезают. Если добродетель образовала тебя в наружных точию видах и порок лицетворил ее без боязни правосудия, – се Божественный истинной добродетели и Учитель, и пример! Отсюда та чистая любовь к Богу, которая свидетельствуется любовью к ближнему, благоворящей даже врагам своим, та святость в намерениях и правда во всех законных званиях и должностях, та, при всем возвышении величества и славы, кротость души и смирение сердца, которые, как истинное подражание Спасителю, делают христианина богоподобным.

Что же? Познавать совершеннее Бога, дабы тем дерзновеннее отвергать Его? Принимать закон Евангелия, делаться учеником Христовым, дабы, просветившись учением Его, вкусив дара небесного, причастником быв Божественных благодеяний Христовых, еще в препрениях совопрошаться: аще сей есть Христос, Сын Благословенного? Хвалиться свободой правды, дабы свободнее работать греху? Нарицать Бога Отцом своим, дабы под предлогом великого снисхождения Его жертвовать достоянием наследия небесного разврату? Быть уверенным об отеческом Его промысле, дабы не стараться соделать себя оного достойным? Получать нетленный залог жизни вечной, дабы сердце свое погребать в тлении? Ненавидеть порок, дабы не любить добродетель? Ужасное противоречие! Несчастные опыты тем ужаснее делают оного событие. Неблагодарность! Доколе терпение Божие во зло употреблять будешь?

Христианин! Что еще остается творить Богу, чего бы Он для тебя не сотворил? Ты возлюблен Господом прежде, нежели Господь твой был возлюблен тобою: люби же Его всей крепостью души твоей, люби Его закон, люби добродетель. Ты просвещен спасительным светом: не будь тростью, колеблемой ветром всякого учения. Ты освящен благодатью в храм Божий: да не узрится в нем запустение нераскаянных пороков. Ты имеешь несомнительное упование получить вечное блаженство: счастие земное да приближает тебя к оному, а не отдаляет. Прославь Бога и в теле твоем, и в душе твоей.

Великий Боже! Твои благодеяния к нам столько же беспредельны, как беспредельны Твои совершенства. Мы не можем принести достойную величества Твоего жертву благодарения, но священный долг признательности щедрот Твоих чувствуем, вечно лежащий на совестях наших. Прими, о Преблагий, истинное исповедание немощей наших и ради бесконечной любви Твоей не уклони от нас щедрот Твоих, продолжи к нам милости Твои. Аминь.

Говорено в Придворной церкви.

Скажи мне, Господи, путь, в оньже пойду,

яко к Тебе взях душу мою.

Пс.142:8

Между умозрительными предначертаниями и исполнением их на опыте есть великая разность. Слова суть гласы мыслей, но всегда ли намерения производятся в действие с ткой удобностью, с какой образуются в уме пли произносятся языком? Наилучшие советы сколь часто остаются без последователей по сей единственно причине.

В состоянии воспитания и в состоянии самоучреждаемой жизни не то же ли зрится? Там дети, можно сказать, чужим умом мыслят, чужими глазами видят, чужим языком говорят, чужой рукой водятся, а здесь должны они действовать сами по себе.

Благословенно то воспитание, которое человеколюбием основано на мудрости и добродетели! Благословенны те воспитанники, кои с просвещением ума навыкают иметь любовь к Богу и к Его святейшим законам.

Благородные юноши! Ваше воспитание свершилось. Светом наук ваши умы просвещены. Бог и должности к Нему вам внушены. Семена добродетели посеяны в ваших сердцах. Но вы были везде руководимы… Вы ныне оставлены сами себе. Вы должны вступить в новую жизнь.

Сколь пространное открывается поле для вашей чести и славы, для вашего счастия, для вашей благодарности пред Богом и монархиней, но какие предлежат опыты для вашего ума и сердца, подвиги и искушения для вашей добродетели!

Ныне, ныне должен всякий из вас, воззрев со смирением к небесам, пролив сердечные молитвы к Богу, Небесному Отцу, вопить с Пророком: «Скажи мне, Господи, путь, в оньже пойду. Ты, о Преблагой, настави меня на путь жизни мирен и руководи меня к славе Твоей, к пользе ближним моим и к истинному счастию моему. К Тебе, о Боже, взях душу мою, Тебе предаю себя, Твоим повинуюсь определениям».

В продолжение жизни сей для истинного спокойствия души и сердца, а потому и для истинного счастия, должно непременно возложить несомнительное упование на Божий промысл и вручить себя Его судьбам. Внемлите.

Ничто не может быть утешительнее для человека, как быть уверенным, что Бог, сей всемогущий, премудрый и преблагой Бог, промышляет о нем. Если мы с невинным позавидением взираем на состояние, в котором дети, завися от нежных попечений родителей своих, в беззаботливости, спокойствии и веселье проводят молодые свои лета, то да знаем, что мы всегда в подобном им пребудем состоянии, когда только пред Богом как дети будем. Спаситель на сем условии самую блаженную вечность обещает, и временное наше счастие от того же зависит⁸³.

Известное состояние жизни, соединенное с известными же должностями, есть непременная участь наша. Природа полагает тому начало. Благоучрежденные общества распространяют оного виды. Частная и общая польза делает одного перед другим преимущество, а закон Божий придает каждому и силу, и важность.

Но вступая в нравственный свет и имея в виду обязательства к Богу, к ближнему и к самому себе, сколько предлежит трудностей и замешательств при избрании всем тем отношениям соответсвующего образа жизни!

Надобно знать себя, свои склонности, свои дарования. Но первейшая сия наука по какому-то небрежению становится последней, и важность ее открывается одним только укорительным раскаянием. Сколь часто одно не управляемое рассудком самолюбие заставляет нас предпринимать то, что столько находится выше сил наших, сколько нерассудное мечтание о себе унижает в воображении своем самые важнейшие должности. Юность наиболее подвержена опасности сей, но меньше всего опасается ее. Правда, иных случай рождения, еще в колыбели находящихся уже обязывает идти тем как бы известным путем, которым предки потщались снискать славу. Но если естественные слабости много отнимают чести у сего прирожденного достоинства, то что будет, когда добродетели предков помрачены будут от потомков или через низкий дух, или через небрежение и распутство, рождаемые часто столько же прирожденными предрассудками, как и благородство? Вот камень претыкания, о который на первом шагу должны запнуться стопы человека, рожденного и воспитанного для великости и славы! Выгоды и удовольствия, сие сладчайшее растворение дней бытия нашего, есть тот лестный предмет, для достижения которого мы жить наипаче желаем. Но к сей мечте сколько есть ведущих путей, столько при вступлении в один из оных неудоборошимостей объемлет мысль человеческую. О, если бы сие сомнение происходило от боязни, дабы впоследствии не сделаться для корысти или подлым рабом, или постыдным наемником! А тот, уже, конечно, выше всех похвал, кто страшится, чтобы для чувственных прелестей не забыть Бога и не потерять из виду бессмертие и блаженную вечность. Нигде столько не нужны примеры, как при вступлении в политическую жизнь, но нигде же столько они и не опасны. Неиспытанное дружество или неразумное поревнование в какие бедствия ввергало и ввергает! Советы? Они столь же часто бывают нерассмотрительны, сколько опрометчивы принимающие их.

К кому же ты, о странственник мира, в таковых трудностях и неизвестности прибегнуть должен? К Тому, Коего называть Отцом Небесным⁸⁴ научает тебя Евангелие. Кто столько знает все склонности и способности наши, как Тот, руки Которого нас сотворили? Он издалеча разумеет помышления наши и все пути наши провидит⁸⁵. Кому известны больше свойственнейшие человеку роды жизни, как не Тому, в деснице Которого содержится жизнь вселенной и наше дыхание? Он возводит и низводит, богатит и убожит, предписывает пределы, далее которых никакая дерзость не ступит⁸⁶. Кто может возжечь в сердце твоем благороднейшую ревность к славе, как не Тот, Который в совести твоей внушает тебе, что ты сотворен для добродетели, для бессмертия⁸⁷? Кто с жизнью нашей может соединить истиннейшие выгоды и пользы, как не Тот, Который печется о спасении нашем и отеческим гласом призывает к вечному блаженству⁸⁸? Бог! Один Бог управит судьбу твою во благое. Он утвердит колеблющееся твое намерение, ограничит твои склонности и пожелания, даст тебе советников и благотворителей, изберет для тебя друзей и поведет тебя той стезей, которой шествуя на каждом шагу будешь чувствовать новые удовольствия, и страх превратного человеконадеяния сердца твоего не потревожит. Да будет только Бог упование твое от юности твоей, и страх Господень да царствует в душе твоей. Без сего основания что будет человек? Трость, колеблемая всяким обманом, игралище своих страстей, жертва пороков.

Но почто, скажут, заниматься сими мыслями, почто заниматься ими тому, который наслаждается всеми выгодами счастия? Ах! Ежели твое благополучие зависит только от тебя или от подобных тебе, трепещи пороков, которые соделают тебя гордым, презорчивым, роскошным, сластолюбивым; дрожи перед несчастиями, которых ты избежать не можешь, перед озлоблениями и огорчениями, коих ты отвратить не можешь. Один богобоязненный человек, т. е. тот, который вручает себя Божиим судьбам, один такой человек среди благополучия своего истинно благополучен. Он как строил свое счастие не за счет добродетели, так пороки и удовольствия его с ним не разделяют. Надежда его не ограничивалась слепой зависимостью от других, а потому и счастие не ограничивает его добродетелей. Взирает ли он на изобилие свое? Он взирает на него как на дар Божия благословения. Получает ли успехи в намерениях своих? Он благословит Того, пред всеведением Коего открывал в смирении сердца своего советы. Он что имеет, ничем не хвалится, чего бы не принял от руки Господа своего, а потому кроток, человеколюбив, доброжелателен, благотворящ. Если он страшится несчастия, то потому только, чтобы оно не было следствием неблагодарности его пред Богом. Для сего на будущую перемену состояния своего взирает или как на искушение совести его и сердца, или как на воззвание его к большим добродетелям.

Что же может утешить в прискорбных случаях того, который никогда не полагал Бога помощником себе? Терпение, мужество, великодушие, надежда. Вот щиты, которыми философия против превратностей и бедствий вооружает человека! Тщетные вооружения, слабые защиты, если они не укреплены твердым упованием на Провидение и поручением себя правлению Божию. Без сего основания терпение превращается в ожесточение, великодушие в неистовство и зверство, мужество в дерзость и безумие, надежда в уныние и отчаяние. Такой безбожный мудрец будет оплакивать безутешно судьбу свою и прерывающимся смертными воздыханиями гласом вопить: «Обыде мя последняя бездна, и несть избавляяй мя», – и то в тех самых обстоятельствах, в коих возвергшие упование свое на Бога с полной отрадою глаголют: «Боже мой! Благо мне, яко смирил мя еси. Господи, буди воля Твоя»⁸⁹.

Какое величество души, когда среди наибольших страданий говорит: исчезе сердце мое и плоть моя, но Ты, Боже сердца моего, Ты часть моя, Боже, во век⁹⁰! Среди величайших опасностей вопиют: падет от страны моея тысяща и тьма, яко Ты, Господи, упование мое⁹¹. Среди ужаснейших страхов восклицают: аще и посреди сени смертныя пойду, не убоюся зла, яко Ты со мною, о Всесильный⁹²! При потере всего счастия своего благословят: Господь даде, Господь и отъят: буди имя Господне благословенно ⁹³. При всех препятствиях добродетели, при всей наглости пороков торжествуют: кто ны разлучит от любви Божией?⁹⁴ Какое, повторяю, величество души, какое благородство сердца! Сей есть плод упования на промысл Божий и поручения себя Его судьбам.

Да и что бы могло так обезопасить человека, чтобы он думал безбедно переплыть житейское море в таком судне, которого кормилом не управляет Божия всесильная рука? Сколько неизвестностей предшествует нам, сколько превратностей последует за нами? Да и то, что имеем в руках, есть или пар, или сон, или мечта.

О Боже! Не то ли нас отдаляет от Тебя, что бы наиболее долженствовало приближать нас к Тебе? О Боже праведный! Не то ли, слабость наша, огорчает правосудие Твое, что бы долженствовало преклонять Твою милость к нам? Аще вы пойдете ко Мне в презрении вашем страною, пойду и Аз с вами в ярости страною, глаголет Господь, Святый Израилев⁹⁵.

Не несчастия нас должны обращать к Богу, равно и не из одной надежды счастия долженствуем любить Бога: Бог есть наш Творец, Господь, Владыка, Отец. И сия есть беспредельная Его благость, что Он должное от нас не оставляет без воздаяния. Блажен, кто, разумея сие с сыновним расположением сердца, предает себя в волю Господню и судьбы свои Ему единому поручает.

Кто же есть сей мудрый муж, который жребий свой предает в руки Божии, в волю Господа своего? Тот, кто не пленяется своими совершенствами или ума, или сердца, или счастия так, чтобы забыть себя, что он человек; но внимает своим слабостям и бессилию и, отвергая высокое о себе мечтание, старается исправлять свои недостатки. Тот, кто не иначе желает лучшего и высшего, как употребляя прилежание, дабы быть оного достойным. Тот, кто имея свободу избирать состояние, не бросается на оное или водимый прельщениями чувств, или отдавая себя на случай и удачу; но избирает для того, чтобы исполнить обязательства, какие возлагает на него Бог, вера и нравственный союз людей, дабы или показать свои добродетели, или усовершенствовать их, а на воздаяние взирает издали как на тень, которая непременно последует за ним, если сохранит ненарушимо честность, совесть, закон. Тот, кто доволен своей участью, и как роптания не слышатся в его устах, так сердце его чуждо зависти. Тот, кто страшится быть подлым, или ласкателем, или лицемером, и на благотворителей человеков взирая как на посредников благости Божией, не мыслит снискивать благоволение их жертвами, неприятными Богу. Тот, кто все творит во славу Господа своего и, как странственник мира, не забывает небесного отечества своего, то есть бессмертия и блаженной вечности. Таков есть истинный христианин. Ибо одна евангельская вера научает истинному упованию на Бога. И сия добродетель нигде во всей силе не имеет примеров, как только в откровении. Сколь спасительного и наставления, и утешения лишаются те гордые умы и сердца, которые оставляют Божественное откровение! Спаситель, вступая в смертный подвиг и Сам Себя предавая воле Небесного Отца, заключительно утвердил, что даже последнее наше дыхание не должно иначе выйти из груди нашей, как в предшествии сего исповедания: Отче Небесный, да будет воля Твоя!

Блажен, паки глаголю, кто с сыновним расположением сердца своего возлагает упование свое на Божий промысл и жизнь свою поручает правлению Его.

К вам ныне, избранные юноши, обращаю слово мое. Бог и предержащая власть благоволили отличить состояние ваше в самом рождении за добродетели ваших предков и для вящших добродетелей ваших. Всемилостивейшая государыня, вняв материнским сердцем младенческим вашим гласам, распростерла к вам объятия сего воспитания, которое представляет вас ныне Отечеству просвещенными сынами. Но великая императрица благость свою к вам еще новой усугубляет благостью, украшая вас награждениями, которые и юношеству вашему делают честь, и поставляют вас на степени достоинства и славы. Внемлите, внемлите гласу, исходящему от престола сего святого храма, где вера ваша почерпала из чистейших источников Евангелия и силу, и утверждение, где имели вы счастие приступать к великой тайне залога любви Божией; внемлите гласу, исходящему от престола великой Екатерины, монархини и матери нашей. Дети мои, дети мои! – так глашает вас Святая Церковь и августейшая императрица. Любите Бога, любите добродетель, храните веру и благочестие, последуйте Евангелию, не отступайте от закона. Любите Отечество ваше, поспешествуйте его благоденствию. Проходите тщательно звания и должности ваши. Облегчите усердием и верностью вашей те великие труды, коими для блага России обременяется великий дух великой императрицы. Корысть вас да не прельстит, неправда да не дерзнет коснуться совестей ваших. Самый враг да падет пред мужеством и храбростью вашей. Сии советы предлагает вам Церковь и монархиня. Наставлениями и примером добродетельных попечителей ваши сердца к принятию их давно расположены. Исполните – и сия есть ваша жизнь, ваша слава, ваше счастие, ваша благодарность; исполните – благословение Божие всегда пребудет на вас. Аминь.

Говоренное в корпусной церкви 28 июля 1793 года.

Тако мне сотвори Господь во дни, в няже призре

отъяти поношение мое в человецех.

Лк.1:25

Се радостный благодарного исповедания глас, коим праведная Елисавета величит Бога, сотворившего ее матерью, веселящейся о чадах! Се торжественное воскликновение всех любовью к Богу и добродетели плененных душ, коим твердое и несомнительное на Господа сил надеяние везде победоносные водружает знаки!

Кто как Бог? Кто как те, им же Бог есть прибежище и упование?

Покоренные суете пленники страстей и чувственных удовольствий всуе наружными приключениями добродетельных соблазняются и, к унижению священнейшего имени добродетели, тщетно дерзают вопить: Бог оставил есть, Бог оставил есть, суетен работаяй Богу⁹⁶.

Совершенства Божии непременны, обещания Его непреложны. Добродетель всегда есть добродетель. Она и в начале, и в продолжении своем, среди величайших искушений особенный есть промысла Божия предмет. Сие будет нашим рассуждением.

Отвергать промысл Божий есть отрицать Божие бытие. Но вся природа вопиет: Той сотвори нас; Той, Коему отверзшу руку, вся исполняются благости, а отвращшу лице, вся возмятутся и исчезнут⁹⁷. Если сей вселенной глас не возбуждает или искать Бога, когда не знают Его, или служить Богу, когда Его знают, – бедственная нечувствительность, пагубное небрежение!

Рассматривая творения в степенях их совершенств, кто не воскликнет с Пророком: возвеличишася дела Твоя, Господи, вся премудростию сотворил еси⁹⁸? Особенные каждого из них преимущества особенное обращают на себя внимание Вседержителя. Они ни силы, ни всеведения Его не развлекают, но гласнее проповедуют благость Его.

Что же сказать должно о человеке, украшенном теми редкими дарованиями души, которые делают его удивлением свету? Что сказать должно о праведном человеке, коего добродетели не удивляют только, но исполняют сердца других почтительности, благоговения и любви? Каким мирным и тихим побуждением преклоняются выи к покорению пред ними! С какой истинной признательностью совершаются им всеобщие хвалы! Блажен, коего свет добродетелей так просветился пред человеки! Блажен, коего непорочная совесть на приносимую честь и славу взирает без возмущения, недостоинством производимого!

Отдалять человека от добродетели или добродетель от человека – может ли что быть огорчительнее для Божества, а для человечества обиднее? Ибо что есть добродетель? Сообразность свободно действующей воли человеческой с волей Божией. Будите совершени, якоже Отец ваш Небесный совершен есть⁹⁹. Сей евангельский закон есть Божие намерение, для которого существовать долженствуем. На сем условии глаголет Пресвятой: Аз вселюся в вы, и похожду в вас, и буду вам Бог, и вы будете Мне людие¹⁰⁰. Вожделеннейшая взаимность! Се-то есть хождение человека с Богом, в котором состоит истинное его и превосходство, и счастие, и жизнь!

Луч истинного богопознания есть единственная причина зачатия в сердце нашем истинной добродетели, а любовь к Богу – существенное ее образование. Божественное откровение не тем ли достойнее искренних объятий наших, что оно, просвещая богопознанием душу, действует больше на сердце, обращая его к любви Божией почерпнутыми как бы из самого сердца Божия побуждениями?

Жизнь святая столь же естественной должна быть для нас, сколь естественно мыслить и желать. Но растлеся земля пред Богом, и прилежит помышление человеку прилежно на злая от юности его¹⁰¹. Несчастен он, что сам виновник несчастия своего. Он, желая света, собственными руками мрачную на очи свои налагает заблуждений завесу. Одна всесильная благодать Божия призвала человека из ничтожества в бытие – ее же только действием извлекается он из ничтожества растления в непорочную жизнь. Что есть Евангелие, если не предвечный милосердия Божия совет, призывающий человека в пакибытие?

Святая вера зрит явственно тот свет, просвещающий свыше всякого грядущего в мир¹⁰². Зрит ту таинственную руку благодати, сердце чисто созидающую в человеке и обновляющую дух прав во утробе его¹⁰³; чувствует ту Божественную силу, движущую отрожденного и хотети, и творити благоугодное Богу¹⁰⁴; слышит то совоздыхание в немощах наших Духа Божия, без которого, о чем помолимся, якоже подобает, не вемы¹⁰⁵. Вера все сие зрит, слышит, чувствует; и одни ею просвещенные среди величества и славы добродетелей своих глаголют во смирении: Не аз потрудихся, но благодать, яже со мною. Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему даждь славу¹⁰⁶.

О, как сие признательное песнопение не слышимо было в устах тех, кои источник добродетели полагали вне Бога, в развращенном самолюбии! Богат есмь, и обогатихся, и ничтоже требую¹⁰⁷ – так ублажает себя собою прельщенный дух! Сию ослепленную собою ума и сердца гордыню сколь страшным обличением поражает всевидящее Божие правосудие! Или не веси, говорит оно, яко ты еси окаянен, и беден, и нищ, и слеп, и наг? Должно признать себя пред Богом ничем – и тогда благодать Его в полной силе воздействует над сердцем и душой. Истинная и святая добродетель есть по всему дело благодатного промысла Божия. Без Мене, глаголет Спаситель, не можете творити ничесоже¹⁰⁸. И сие есть беспредельная милость Божия, что Он дарования Свои в нас венчает.

Благость Божия, содействуя в творении добродетели, хранит ее истину, ее ревность, ее мужество, ее надежду. Бездна протекших времен сколько драгоценностей безвозвратно поглотила! Но святость и истина добродетели невредимо одна и та же. Ибо закон Твой, о Господи, закон вечен; заповеди Твои, о Боже, заповеди непреложны; словеса Твои, о Пресвятой, словеса сребро разжжено, искушено седмерицею¹⁰⁹. Рука Господня всегда сохраняла тысячи тех богобоязненных душ, кои не преклоняли колен пред Ваалом. В самых отдаленнейших от нас временах сонмы праведников видим сияющие, как звезды на тверди небесной среди глубокой ночи. Если порок принимал когда на себя вид добродетели, то для того, дабы скрыть безобразие свое. Сколь преславное достоинство, коему сам враг отдает справедливость.

Святая истина без свидетелей говорит за себя. Почему? Бог Отец ее есть, Бог – вернейший ее блюститель и защитник. Для сего-то праведные со священным дерзновением вопиют: аще Бог по нас, кто на ны?¹¹⁰

Да глаголют там небоязненно правду, где злоба и ненависть умыслили неправду, где ожесточенное несчастие в ярости вопиет: уловим его, непотребен нам есть, противится делам нашим¹¹¹. Да устоит там неподвижно совесть, где драгоценностей корысти соглашаются поколебать ее правоту. Да возмогут там без ослабения силы, где судьбами тьмочисленных народов правление возложено на рамена единого. Да не подвижется там душа, где или несчастие грозит и поражает, или счастие льстит и прельщает. Да сохранит там бодрость сердце, где бедствия и напасти превращают благоденствия утро в смертную сень. О, кто к сему может быть способен? Кто? Истинный любитель Бога, любитель добродетели, хранимой Богом.

Она ведется на судилища? Бог дает ей уста и премудрость¹¹². Она судит людям? Закон Божий – совет ее, страх Господень – ее совесть. Она на престоле царствия? Дух Божий, дух премудрости и разума, дух совета и крепости, дух ведения и благочестия осеняет ее¹¹³. Восходит на высоту счастия? Там есть хранящий ее кротость и смирение Бог. Нисходит долу унижения или скудости? Там есть научающий ее покорению и неропотности Бог. Повергается в пропасти бедствий и злоключений? И там десница Божия удерживает ее в терпении и утверждает в надежде.

Господь не уснет, не воздремлет, храня любителей Своих¹¹⁴. Их искушения есть трение драгоценных ароматов, да разольют окрест себя приятное благовоние. Их искушения есть при рассветании мрак, да с вящшей красотой взойдет солнце, яко жених от чертога. Их искушения есть слава Божия, слава человечества, торжество благочестия и истины Евангелия.

Радуйтесь, благочестивые души, о Господе своем, и паки реку: радуйтесь. Господь, храня вас яко зеницу ока¹¹⁵, един весть дела ваши, и достойное воздаяние в Его точию преправедной деснице. Мир столько же не может совершенно ценить праведных подвигов, сколько от точного сведения его удалены советы сердца и намерения души. Часто одно наружное удивление заменяет там место всех похвал, где, если бы возможно было открыть сердце, не могли бы зрящие не сказать: воистинну сей Божий есть человек. Часто своенравное завидение не терпит там сияния знамений славы, где, когда бы обнаружена была великость души почитаемого, должно очи свои принести в жертву достоинствам его. Кроме сего, кому известны та кротость и смирение, с которыми превознесенные повергаются в безмолвии пред величеством Божиим и внешние знаки величия своего не прежде возлагают на себя, как оросив их теплейшими благодарности пред Богом слезами? Кто слышит те глубокие воздыхания, которые обремененные игом величайших должностей воссылают к небесам, испрашивая помощь у Всесильного? Кому открыты та невинность, освящающая мысли, намерения и дела, то спокойствие духа и довольство настоящим жребием, то веселье и приятность в благотворении другим, та радость и удовольствие при воззрении на счастие ближних, то сострадание в несчастие собратий и любовь к человечеству даже при наказании пороков, учиненных человеком? Се добродетели, се тайные красоты души, невидимые смертными глазами, но они делают любезнейшим человека пред Тем, Кто испытывает сердца и утробы. Бог! Один праведный Бог оставляет Себе право увенчать достойными воздаяниями добродетельных. Не довлеет к сему земля? Он небо им обещает. Не довлеет время? Он вечность для блаженства их предуготовил. Какое утешение для добродетели!

Господь Бог мой, Помощник мой, и уповаю на Него¹¹⁶, – да глаголет так без стыдения, без презорства, да глаголет с чувством совести и сердца тот, кто есть пленник страстей и пороков? Нет! Чуждо сие утешение сердец, удаленных от добродетелей, от веры. Пресвятой Бог имеет справедливость отвращать Свою благость от порочных, оставляя их вкушать следствия своих неправд. Блажен, кто, озаряем светом евангельским, возлюбит Бога, возлюбит добродетель.

Благочестивейшая государыня! Священнейшее твое величество есть величество твоих добродетелей. Венец твой есть кротость твоей души. Скипетр твой есть смирение твоего сердца. Державная воля твоя есть воля Вседержителя, Коему намерения и советы свои поручаешь. Благословит тебя Господь от Сиона. Ты узришь благая вся дни дражайшей жизни твоей; узришь, по Божественному обещанию, сыны сынов и дщери дщерей августейшего наследия твоего, в них же изобразятся добродетели твои, сии мир, слава и благоденствие России. И сие Божие благословение уже окрест тебя зришь. Высочайшего настоящего торжества виновница, благоверная Елисавета, вознося сердце свое к Богу: так, исповедует, сотвори мне Господь во дни, в няже призре возвеличити имя мое благостию кроткой Екатерины; и тем исполняет сердца наши радостью и надеждою, яко Господь сохранит тебе милость Свою, положит в век века семя твое, и престол твой, яко дние неба¹¹⁷. Аминь.

Говорено в Придворной церкви в присутствии ее императорского величества и их императорских высочеств 5 сентября 1793 года.

Бог ны посланники последния яви, яко насмертники:

зане позор быхом миру и Ангелом и человеком.

1Кор.4:9

Божественные апостолы проповедуют Евангелие миру, но каждый их шаг печатлеется проречением Спасителя: се Аз посылаю вы яко агнцы посреде волков¹¹⁸. Они посланники Божии – но к блуждающим по стропотным стезям противления Богу и ко всем градам, где изгонят их, где мирных глаголов их не приемлют. Они посланники Божии – но по бедствиям и страданиям яко насмертники: зане позор были миру и Ангелом и человеком.

Где же те чувствования человечества, кои при одном только воображении противностей в трепет приводят сердце? Они пленены в послушание призвавшему их Господу. Где та привязанность к собственностям, которая не знает других отношений, кроме наивыгоднейших для себя? Она пожерта в них истинным человеколюбием. «Тако нас, – глаголют благовестители, – да непщует человек яко служителей Христовых. Мы немощны, бесчестны; мы наготуем, страждем, скитаемся¹¹⁹, да всяко приобрящем удаленных от истины, от спасения и созиждем Церковь Христову: се бо есть слава наша и радость¹²⁰».

При всех убо внешних трудностях и огорчениях сколь вожделенны должны быть подвиги, для общего блага на основании закона Божия предпринимаемые и совершаемые! О сем рассудим.

Делать по закону Божию есть соображать себя святейшим Божиим совершенствам. Их образ в душе и сердце нашем начертан, и потому мы человеки. Но когда свет их и в делах наших светится, тогда мы люди Божии. Се и наша пред Создателем благодарность, и истинная слава! Аз славящия Мя прославлю¹²¹, глаголет Господь. Отсюда рождается то удовольствие, какое только чувствует совесть, свидетельствующая о себе так: мне не велико есть, да истяжуся от человеческаго суда: востязуяй бо мя Господь есть¹²². Сия истина есть истина откровения – и добродетели христианские, как следствия подражания Богу, тем святее, тем величественнее. Подражание Богу! Если слава сия не вожделенна – нет благородных чувствований, и сердце человеческое без души, без жизни.

Десница Божия с каковым намерением благоволила украсить человека богоподобными совершенствами, с таковым составила общества, утвердила царства, воздвигла престолы. Чувственный мир поведает славу Божию мертвыми устами, да мыслящий свет проповест оную живыми. Сей долг есть каждого в особенности человека. Тогда народам благодетельствует Бог, как Отец, когда доброты Свои видит изображенными в них, как во благих детях Своих. Отсюда происходит благоденствие, которого тщетно ищут там, где неведом Бог и добродетель.

Что же значит печься о созидании общего блага, как не превосходнейшим образом подражать Божеству?

Взирать на людей очами человечества и к принятию их простирать благотворные объятия сердца, исполненного искренности и святой любви? Так, Небесный Отец отверзает руку Свою, и вся исполняются благости Его¹²³. Иметь проницательный ум и бодрствовать над безопасностью или невинности, или простоты, или трудолюбия, или благочестия? Так, Господь храняй Израиля не воздремлет, ниже уснет¹²⁴. Утверждать единство и душ, и совестей кроткими законами, мудростью и правдой начертанными? Так, Всевышний Законодатель нетленным перстом Своим печатлеет на сердце каждого глаголы живота¹²⁵. Благотворить через законы человечеству, не преклоняя весов правды на сторону страсти? Так, у Господа Бога нашего нет лицеприятия, и суд Его есть суд по всей правде¹²⁶. Ужасая правосудием наглость порока, щадить жизнь несчастных преступников? Так, Преправедный, не разжигая всего гнева Своего, клянется жизнью Своею, яко не хощет смерти грешника¹²⁷. Во всех пожертвованиях для ближнего хранить святость, истину и верность? Так, все пути Твои истинные, о Царю святых¹²⁸ !

На сем залоге Бог славу великого имени Своего разделяет с теми, кои сердце свое разделяют для блага людей. На сем залоге Бог истинных друзей человечества удостаивает наречь то зеницею ока Своего, то мышцею крепкой десницы Своей, то мирными Ангелами, то сынами¹²⁹.

Если бы сии Божественные нарицания и не слышимы были, то что вещает радостное сердца биение, когда оно или сострадало несчастным, или спасительные предложило советы, или, укрепясь против неправды, восторжествовало? Что вещает удовольствие, ощущаемое совестью, когда или исполнены законы, или подана защита беззащитным, или опровергнуты сонмы врагов общего покоя? Что вещает торжествующая душа, когда или для веры и верности отваживают жизнь, или, лаврами увенчанные, возвращают Отечеству мир и спокойствие? Что вещают те не льстящие гласы, коими произнося имя Отца, Благодетеля, Защитника, повергаются с благоговением, в знак излияния благодарного сердца? Се тихое в благодетельных душах преломление мирных лучей той радости, которую Сам Предвечный получает, изливая щедроты Свои на род человеческий, при немолчных хвалах, небесными силами воспеваемых, и тогда, когда ослепленное самолюбие сооружает для себя алтари, забыв, подобно облакам безводным, Чьих совершенств на себе свет представляют.

Что еще сотворим, глаголи, Господи, глаголи, и по гласу Твоему потечем, яко по стеблию искры. С такой признательностью, с такой ревностью истинные любители человечества устремляются к созиданию общей пользы и благоденствия! Им не предшествует наглость и не последствует раскаяние. Их не побуждает страсть и не венчает ласкательство. Они ищут славы, но славы пославшего их Господа. Они содействуют Богу, яко человеки, и Бог содействует им, яко Бог. Так великие души совершают те великие дела, кои, как превосходящие силу человеческую, беспристрастное удивление по всей истине нарицает божественными. Мы, ответствует апостол, мы подобострастны всем человецы, мы не бози, но в немощах наших совершается Божия сила¹³⁰.

О, ежели слава вожделенна!.. Истинные благотворители человеков, усердные созидатели общей пользы, искренние поспешествователи благоденствия народов! Вы содействуете Господу, действующему через вас; вы превозвещаете Его промысл, Его премудрость, Его правду, Его истину, Его могущество и силу. Се ваша слава!

Кроме сего, честность души и непорочность сердца кому не любезны? Чтобы быть таковым, должно выполнить обязанности по всем отношениям к Богу и к подобным нам. Но сия существенная красота наша вне нравственного союза людей неизвестна. Без смысла, без благородных желаний, без должности, без закона и добродетели, без веры и верности се ли человек?

Благость Божия, образуя еще в утробе материнской члены состава нашего, назначает, каким членом должно быть в союзе общественного тела. Благоговейное покорение промыслу есть рука, за которую взяв десница Господня ведет каждого из нас к определенному состоянию. Что же есть общество, если не опыт Богом дарованных нам способностей и пространнейшее поле для добродетели, т. е. дабы человек мог быть наилучшим человеком?

Обратите взоры очей ваших и видите, сколь всеприятнейшее зрелище, услаждающее не человеков только, но самые Небеса, Самого Бога, веселящегося о человецех!

Там благонамеренные родители, просвещая детей своих умы светом наук, а сердца светом добродетели, посвящают их в сыны Церкви и отечества, на сем условии желая называться их отцами, – здесь благовоспитанные дети со взаимной один перед другим ревностью тщатся доказать свою преданнейшую к ним благодарность кротостью, послушанием, любовью, верностью, как первейшими истинного Церкви и отечества любителя добродетелями. Там священная предержащая власть одною рукою, держа скипетр, написывает им законы, утверждает правосудие, укрепляет мир и благоденствие; другою, объемля державу, так объемлет Святую Христову Церковь, украшая ее благочестием и тишиной, – здесь подчиненные каждый верное сердце свое полагает в незыблемую твердыню престола, а душу – во свидетельство евангельской истины. Там предстоящие алтарю Господню то проливают пред Вседержителем Богом всеобщие молитвы во благое, то словом Божиим или требующим света предносят оный, или оживотворяют изнемогающую добродетель, или падшего восставляют жизнью Спасителя, или устрашают нераскаянный порок, – здесь герой тем мечом, коим разил упорных зломышленников отечества, рассекает узел, неправдою сплетенный; тем щитом, коим вражии отражал стрелы, покрывает гонимую добродетель; тем шлемом, коего одним блеском уже в трепет приводил сердца противников, облекает истину законов, да и взора ее трепещет коварство и обман. Там трудолюбивая простота с каким благодарением Бога принимает дары природы, с такой неропотностью и бескорыстием сообщает их отечеству в воздаяние за спокойствие и тишину, коими наслаждаясь возлагает на рало руки, не трепещущие от страха, – здесь се верные воины, се усердные блюстители правосудия, се истинные друзья, се непорочные супруги, се добросовестные слуги! Здесь… Здесь в благоустроенном обществе каждый, проходя звание свое как пред очами Божиими, совершает добродетели, коих от него требует человечество, общество, Бог.

Но где торжествует добродетель, там и христианство пожинает свои лавры. Вернейший последователь Евангелия есть наилучший отечества сын. Для него совесть есть венец, как для порочного законы есть меч. Сколько порок причиняет сам себе мучительнейших насилий, когда хочет казаться свету под видом невинности? Самая честь, самые хвалы, самая слава для притворяющего лицо добродетели есть столько же прикосновений, терзающих и душу, и сердце, и совесть. Счастлив, коего поступки имеют замечателей и совесть дает ему права на приносимую хвалу; коего дела сопровождаются славой, и глас народа есть глас Божий! Таковы те добродетельные, те благочестивые, те искренние благотворители общества, коих десница Божия поставляет в нравственном свете или яко град верху горы, или яко на свещнице светило.

Они суть любезнейшие предметы всеобщих желаний, но паче предметы Божиих благословений. Их имя, яко великих мужей, незабвенным остается в грядущем потомстве, но, яко благочествивых, печатлеется в книге блаженной вечности. Им слава, честь и мир во времени, но совесть их в самой себе, как в чистом источнике, созерцает красоту небесных воздаяний. Буди верен даже до смерти, и дам ти венец живота¹³¹, – так глаголет Сый, Иже есть Первый и Последний.

Стечение сих совершенств если делает человека наипревосходнейшим, ибо в делах его изображается тогда его сердце, в котором зрят присутствующее Божество и красоту славы, до какой только можно достигнуть через добродетель, – должны ли казаться или тягостными, или неприятными труды и подвиги, для блага человеческого, по закону Божию предпринимаемые?

Итак, великие души воздыхают, когда не ознаменуют дня благотворением человечеству. Если сие воздыхание испускает сердце, любовью Божией к любви к людям возбуждаемое, они тем больше, тем величественнее! Итак, с попранием веры, закона Божия и святых алтарей Господних вся твердыня благоденствия человеческого падает и сокрушается!

Россия, любезнейшее отечество наше! Ты в царствиях земных благословенна! Ты радуешься, ибо ты счастлива. Ты счастлива, ибо благоденствуешь. Ты благоденствуешь, ибо твое благоденствие и зиждется, и утверждается, и хранится верою и добродетелями.

Российские герои! Ваше имя так благоденствующее отечество возносит в похвалах, тем возносит ваши добродетели. Вы отличены знаками почестей десницею мудрой и правосудной матери Отечества, на вас возложенными, добродетели ваши истинны и справедливы. Ваши труды, коими содействуя монархине, жертвовали для блага России, увенчаны желанными успехами, труды ваши священны и приятны Богу. Вы подвигом добрым подвизались – подвизайтесь. Вы веру и верность соблюли – соблюдите. Вы славу и честь получили, еще вечной славы предлежит венец. Слово Божие и Церковь несомненно в том уверяет благочестивых.

Благочестивейшая государыня! Тебя великой представляют свету великие твои добродетели: неусыпный о благоденствии людей и народа промысл, правосудие и мудрость соделали тебя красотою монархов; благость и милосердие, человеколюбие и милость – дражайшей Отечества матерью; а прозорливость в советах и предприятиях, великодушие в подвигах и трудах, мужество в праведном и мирном оружии, соединясь в священнейшей душе твоей с верою и упованием на Господа, сотворили тебя несравненной героиней и всегда торжествующей победительницей. Так, Бог, прославляясь в тебе, благословляет тобою Россию; Россия, благословляя тебя, прославляет Бога; ты благословляешьь Бога, и Бог прославляет и прославит тебя. Аминь.

Говорено в Придворной церкви 30 ноября 1793 года.

Аще живем, Господеви живем;

аще же умираем, Господеви умираем.

Рим.14:8

Жизнь и смерть суть те два предмета, при воображении которых сердце человеческое противные чувствует движения. Человек всегда животолюбив. Он даже на смертном лежа одре, еще, подобно Езекии, отвращая лицо свое от предстоящей смерти¹³², проливает молитвы к Богу о продолжении жизни своей; а пользуясь цветущим состоянием лет, сколь часто представляет себе последний бытия своего на земле день, толикократно вопрошает с Пророком: скажи ми, Господи, кончину мою и число дней моих, кое есть, да разумею¹³³. Столь любим жизнь, столь отвращаемся смерти! Божественная благодать никогда не оставляет врачевать немощи наши. Святой апостол и жизнь, и смерть к единому приводит началу. Аще, говорит, живем, аще умираем, Господни есмы, а тем самым и жизнь представляя нам приятнейшей, ибо Господу живем, и смерть не ужасной, ибо Господу умираем, и в том и в другом Ему единому, яко Вседержителю, поручать себя научает.

Но прискорбием и печалью пораженный может ли вдруг собрать сии спасительные мысли? Он, взирая на восхищенный смертью любезный предмет, «Почто, – говорит, – о Господи, жизнь нашу отъемлешь у нас? Почто радости наши растворяешь печалями и вся красная наша внезапно превращаешь в плач? Почто велишь Ангелу смерти подсекать едва распустившийся жизни цвет, коего потеря тем разительнее, чем приятнее благоухание его, еще разливающееся, еще чувствуемое, когда уже и листвие поблекло, и ветви увяли, и самый стебель приклонился к праху, над коим возвышался? Тебе, о Господи, живем, Тебе и жить желаем!.. Или жертва сия Тебе неприятна?»

Так глаголет прискорбный дух! Когда отец верующих не мог не орошать слезами Сарру, когда сыны Иаковлевы оплакивали благодетельного Иосифа, когда царствующий пророк рыдал о Авессаломе, когда Сам Спаситель рек: Лазарь друг наш успе ¹³⁴, прослезился, – оставим краткие минуты на оплакивание и сей вечно разлученной. Да изнесут печальные сердца из недр своих воздыхания, яко уже последнюю жертву. Да изольют желания свои в напутствие преселяющейся в страну вечности. Сей Господень храм, сие печальное сословие, сей священный лик засвидетельствуют истину плачущей любви и благодарности. Небеса, с радостью приемлющие преходящую от земли добродетель, – самые небеса, преклонясь, низольют пресветлые лучи радости в сердца, мраком печали объятые. Христианин, аще живет, Господеви живет; аще умирает, Господеви умирает. Так вещает Божественное слово! И Святая Церковь, препровождая в молитвах душу усопшей в блаженную вечность, а тело предавая благочестиво земле на уповании воскресения, сим священным действием радостнейшие на оные Божественные слова дает толкования. Христианин, т. е., не умирает. Ибо Господу умирать есть с Господом вечно жить.

Но кто сей христианин, живущий Господу и умирающий Ему? По имени? Се последователь Христов, благодатный Церкви Христовой сын, рожденный через святое Крещение, воспитываемый словом Божиим и утверждаемый таинствами. По вещи? Се новосозданный человек, коего душа, плененная в послушание веры, всею крепостью мыслей объемлет Евангелие, сердце исполнено чистейшей любви к Богу и к Его закону, а жизнь украшена добродетелями, единственно на любви Божией основанными! Чтобы быть таковым, сколько он имеет спасительных средств? Ибо желает ли познать Истинного Бога? Евангелие озаряет его светом истинного богопознания. Рассматривает ли конец бытия своего? Евангелие показывает ему, что он бессмертен и сотворен для счастия, для вечности. Последует ли внутреннему стремлению мыслей и ищет совершенного блаженства? Евангелие открывает, что совершенное блаженство есть на Небесах, сокрытое в Самом Боге, которое чтобы получить должно быть святым, якоже Он свят есть. Признает ли в себе растленные склонности, упорствующие закону Божию и святости, и, вместо надежды быть блаженным через соединение с Пресвятым Божеством, трепещет правосудия Его? Евангелие предлагает средство благодатного примирения с Богом и истиной Божией уверяет, что ни едино осуждение сущим о Христе Иисусе, не по плоти ходящим, но по духу¹³⁵. Колеблется ли сомнением в рассуждении толиких благодеяний Божиих, которым не предшествовали никакие заслуги его? Евангелие утверждает в благонадеянии, вещая, что тако возлюби нас Бог прежде, нежели мы возлюбили Его, и нам, еще грешником сущим, Христос за нас умре¹³⁶. Когда омраченные смыслом в неведении Бога и себя ходят по стропотным разврата стезям, следуя неразумным начинаниям сердца своего, – христианин, камо, вещая, Господи, пойду: глаголы живота вечнаго имаши, хвалится только о кресте Господа Иисуса; и аще вся повеленная сотворит, еще исповедует, яко раб пред Богом есть¹³⁷. Он совесть свою всегда испытывает по закону Божию, приводящему его к чистейшим источникам Израилевым, источникам спасения, где видя изображенную красоту заслуг Спасителя, он видит в них оправдание свое, которое прилагая верою к себе, а добродетелями, как узами укрепляя, содействующей благодати, предвкушает в священной тишине души своей вечное блаженство, яко наследие свое. Дух бо Божий свидетельствует тогда духу нашему, яко чада Божия есмы, о Немже и вопием: Авва Отче¹³⁸. С какой же признательностью взирает христианин на совершенства, коими украшает его Бог, яко Творец? Он, выну воспевая: «О Тебе, Боже мой, живу, о Тебе движуся, о Тебе есмь», вопрошает: «Испытай, Господи, сердце мое, аще обретеся во мне неправда или пред благостию Твоею, кою лобызаю на всяком месте владычества Твоего, или пред святостию Твоею, кою оскорблять трепещу». Отсюда происходит то священное дерзновение, которое, как бы вызывая на рать все неприязненности вере и добродетели, вопиет: кто мя разлучит от любви Божией?¹³⁹ Сколь часто втайне и при свидетельстве единого Бога совершают по гласу оному преславные победы даже те самые, на коих неведение взирая почитает совершенно побежденными от мира и страстей!

Христианин с каковым усердием принимает Евангелие, с таковым мужеством распинается и умирает миру. Покорить страсти разуму, а желания закону; быть умеренным при изобилии, снисходительным при достоинствах, крепким при чести и славе, терпеливым при обидах и огорчениях, немстительным при могуществе и силе, заградить уста ласкательству, сохранить язык от клеветы, – се распяться миру и умереть ему! Се жизнь строгая, но предобродетельная, которой стыдится порок, но сплетает в честь ее похвалы. Благословение Божие венчает все драгоценные минуты таковой жизни, и вечность предуготована в награждение ее. Должны ли смертные взирать на таковое явление хладнокровно? И исчезающее время ужели поглотит бессмертную добродетель? Правда Божия есть правда вечная, и обещания Его непреложны. Но христианин чем мужественнее торжествует над пороком, тем постояннее пребывает в вере и святости. Он, единожды возложив руки на рало добродетели, не обращается вспять, разве да видит то очаровывающие прелести, и посмеется обману их, то… О, какие соблазны не покушаются нападать на шествующую к небесам добродетель! Он, единожды возложив руки свои на рало добродетели, не обращается вспять, разве или да вспомнит обеты свои, данные пред алтарем Господним в таинственной Крещения купели, или да призовет благодать Божию, тогда же обещавшуюся присутствовать с верными во благовременную им помощь. С сим постоянством в вере и добродетели неразлучно сопряжена та крепкая на промысл Божий надежда, которая, все временное поручая в правление Его, не сомнится и о вечности. Отсюда происходит сия невинная о себе похвала: подвигом добрым подвизохся, течение скончах, веру соблюдох: прочее убо соблюдается ми венец правды¹⁴⁰.

Таков христианин живет Господу и умирает Ему. Живет Господу, ибо живет по намерению Бога как Творца и как Спасителя Своего. Понятия сии, глубоко напечатанные в совести его, усугубляют его обязанности, и он в исполнении их почитает себя больше не своим, но во всем принадлежащим Богу. Умирает Господу, ибо он, спогребшись Иисусу Христу крещением в спасительную Его смерть, не страшится больше смерти никакой. Посему он с каковым повиновением поручает временную жизнь свою Богу, с таковым упованием, не сомневаясь о вечном блаженстве, в спокойствии духа и сердца ожидает последней минуты, в приближении которой с радостным восторгом вопиет: «Господь и Бог мой приблизился ко мне: блажен мой дух, ибо я его вручаю Ему». Если сей глас не всегда слышится от умирающего христианина, то вопиет за него Кровь Христова. Она вопиет: пияй мя имать живот вечный ¹⁴¹. Вопиет за него Дух Святой: блажени умирающии о Господе, ей да почиют от трудов своих¹⁴².

Сетующий супруг! Плачущие друзья и приятели! Вы проливаете ныне слезы, и что же вы оплакиваете? То ли, что ныне почившая о Господе украшалась христианством? Но о сем торжествует вера и Евангелие. Что была благочестива и благочестиво скончалась? Но о сем радуется матерь наша, Святая Церковь. Что жизнь ее была добродетельна? Тем прославлена святость закона, что вера и верность снизошли с нею даже до гроба. Они сопроводят ее в вечность, пред Престол праведного Бога, и воздаяние их с ними. Что искренность, доброжелательство, снисхождение делали ее достойной любви? Тем имя ее незабвенно и память с похвалами. Что любовь ее к человечеству низливала милости на бедных? О! Се те опыты нашей любви к Богу, на которые в день оный указывая Судия мира возглаголет: приидите, благословеннии Отца Моего, наследуйте уготованное вам Царствие от сложения мира¹⁴³. Что скончалась, не возвеселясь яко матерь о чадах? Но воспитанные ею сироты каким именем ее нарицают? Каким сердцем приносят и принесут ей благодарность? Впрочем, о Боже, судьбы Твоя бездна многа. Его всесильная благость полагает нашей жизни пределы. Наше дыхание в руце Его, наше бытие в деснице Его. Если слезы не могут при сем плачевном зрелище не проливаться, да будут они свидетельством невинных мыслей наших о судьбах Вседержителя, сыновнее повиновение которым немалую или, лучше сказать, великую и действительную принесет отраду и утешение. Почившая ныне о Бозе и Господу жила, и умерла Господу.

Приложите сие учение к скорбящему сердцу. Вера рождает добродетель, добродетель не умирает. О, вера! О, добродетель! Вы и сию жизнь делаете подобием рая, и преводите любителей своих в Небеса, в чертоги Предвечного Царя, в обители, яже уготовал избранным Своим Ходатай спасения.

О Боже Спасителю! Мы по непреложному определению предаем персти персть – Ты же по Божественному обещанию Твоему сотвори душу преставльшейся от нас, сотвори ее ангела, выну зрящего лице Твое и наслаждающегося бессмертным блаженством, дóндеже и сие мертвое облечется в бессмертие. Аминь.

Говорено в Александро-Невском монастыре в церкви Благовещения 10 декабря 1793 года.

И нарекоша имя Ему Иисус, нареченное Ангелом

прежде даже не зачатся во чреве.

Лк.2:21

Всемогущий Бог нарекает несущая, яко сущая. Благоговейная душа не может не погрузиться верою в глубину премудрости, разума и силы Божией, а благодарное сердце – любовью в бездну благости и милостей Его.

Иисус наречен прежде даже не зачатся, прежде нежели жаждущие спасения могли или изобрести средство к преклонению милосердия Божия, или проразуметь, как Преправедный благоволит соединить милость и суд, правду и мир; уже и Спаситель преднаречен, и спасение предуготован, да хвалящийся спасением о едином человеколюбии Божием хвалится. Наречен от Ангела, непосредственного посланника Божия, да познают человеки, что в первобытное состояние славы и блаженства восставляет их непосредственно Бог, Коего благодатным манием все поспешествует любителю Божию во благое.

Что же? Твое, о смертный, вечное блаженство зиждет для тебя Господь твой, ужели ты мыслишь без Его благоволения соорудить храм земного благополучия? Аще Небесный Отец дал есть за нас Сына Своего, како не и с Ним вся нам дарствует?¹⁴⁴

Так любомудрствует святая вера! Да облобызает истину сию и разум, что счастие человека и народов земное, как и небесное христианина, есть благословение Божие. Сим размышлением начнем новое лето, выну носяще в сердце и устах наших хвалу и благодарение Богу благодетелю.

Счастие человеку столь же свойственно, сколь естественно оного желать. Желать? Сей живой сердца нашего поток, всегда к большему стремящийся, изображает в струях своих последнее вожделение: насыщуся, внегда явитимися славе Твоей. Но доколе мы на земле, есть соответственные нашему пребыванию совершенства, удовольствия, радости. Без сего что была бы жизнь, сей первый благости Божией дар? Что человек не всегда познает истинное добро, что малодушие ропщет, что зависть алчет и не насыщается, убо обидчив есть Творец? Тебе, Господи, правда, нам же стыдение лица¹⁴⁵.

Но счастие больше чувствуется, нежели изъясняется определениями любомудров. Однако чувствование сие должно быть сообразно той славе и чести, коими Творец украсив человека поставил его над делами рук Своих. Все низкое недостойно желаний разумного существа. Пресвятой Бог отвращает лицо Свое от храма, в коем образ Его уничижен, внесено изваяние порока и нечестие поставлено на месте святе. Разверзнем книгу совести, в ней перстом Божиим написано: человек, будь добродетелен, и будешь счастлив.

Просвещенный разум, благое сердце, спокойная совесть, крепость сил, долгоденствие, выгодное рождение, доброе воспитание, звание, должности, честь, слава, дружество, покровительство, – се блага, из которых совокупно зиждется на основании добродетели совершенный счастия человеческого на земле храм! Се блага, из которых каждое в своем круге есть счастие! Не все достигают совершенного счастия земного, но нет и несчастия, кроме как или вне добродетели, или по сравнению одного с другим. Сие последнее внушает: знай себя и будь доволен; а первое самую добродетель научает добродетели, дабы не подвиглась душа ее, мир других зря. Ценить пороки других столь же предосудительно, сколь величаться своими добродетелями. Познание себя есть первая ступень к мудрости, а потому к добродетели и к счастию.

Человек носит в себе образ всего общества людей. Благословение, изреченное первосозданному, переходит к потомству его. Следовательно, счастие человека есть образ счастия обществ. Тогда благоденствуют народы, когда каждый в состоянии своем, якоже под смоковницей израильтяне во дни Соломона, благоденствует. Едино сему основание, едино совершенство, едина слава – добродетель.

Слышите убо, люди и народ. Мудрый, челоколюбивый и кроткий государь? Почтите его верностью в любовью. Правосудные и мирные законы? Облобызайте их послушанием. Состояния и должности по роду их уравнены, отличены, вознаграждены? Проходите их истинно, по совести, пред Богом. Грады, веси, дома украшены довольством, безопасностью, тишиной? Сохраните красоту сию согласием и единодушием, умеренностью и благоупотреблением. Науки и художества насаждены, возрастают, процветают? Соедините просвещение души с правотою сердца и искусство рук с непорочностью нравов. Пределы Отечества распространены? Оградите их верными сердцами. Победы? Торжествуйте их с той великостью духа, которая уважительнее, нежели сила оружия. Мир? Слава? Удержите их при себе объятиями честности и достохвальными подвигами. Се счастие народов! Се благоденствие обществ!

Но кто виновник благоденствия твоего, о человек? Кто может избрать прежде бытия своего родителей, от коих бы с жизнью и все выгоды жизни как бы естественно родились? Господь творит матерь, веселящуюся о чадах, и милость Его на сынах сынов, хранящих завет Его¹⁴⁶. Так, дети, почитая родителей, почитают Бога; и родители благословенны, когда добродетели их перейдут в потомство их. Кто, не зная различить шуйцу от десной, даст душе и сердцу своему способности наилучшие? Господь, просвещая грядущего в мир, разделяет каждому дарования Свои и действием Своим совершает их; мы же, – глаголет апостол от лица благонамеренных воспитателей, – мы только споспешники Богу¹⁴⁷. Так благовоспитанные да прославят Отца светов и да блюдутся употреблять дарования Божии против закона Его. Кто приложит возрасту своему лакоть един, предпишет жизни своей пределы и маститую старость предобещает? В Господней воле живот наш: Он дает долготу дней и самую старость обновляет, яко юность орлю. Так да исповедует каждый с Павлом, что благодатию Божиею есмь, еже есмь¹⁴⁸, и да поет Господу своему, дóндеже существует. Кто предпохвалится будущим званием, состоянием, должностями, и при наилучших расположениях кто даст верный залог на счастливые успехи в делах своих? Господь призывает нас к званиям святым от утробы матери нашей, в Его деснице честь и богатство, душа и дела наши¹⁴⁹. Так при вступлении в жизнь да вопиет к Нему смирение и покорность: скажи мне, Господи путь, в оньже пойду ¹⁵⁰, а при начинании законных дел да взывает упование: о Господи, спаси же, о Господи, поспеши же¹⁵¹!

Если Бог хочет быть от нас поклоняемым под сими священнейшими именами, Творец и Отец: Творец, яко сохраняет тварь Свою; Отец, яко печется о благополучии детей Своих, – то что имаши, о человек, чего бы ты не приял свыше? Или ты уверяешь себя, что все зависит от деятельности разума человеческого? Надейся на себя, располагай все по острым ума твоего вымыслам, употребляй различные перевороты разума, изыскивай многовидные хитрости и неправды. Последовали успехи? Почто же совесть твоя еще беспокойна, сердце пристрашно и радость мгновенна? Но если намерения твои не успешны и дела клонятся к худшему, почто говоришь: судьба жестока? Или небеса разят громом и молнией, а не воссиявают солнце? Или судьбы Божии злы только, а не благие? Неблагодарность добрые следствия приписывает себе, а несчастливые переносит на судьбу. Аще вы, лукави суще, умеете даяния блага даяти чадом вашим, кольми паче Отец ваш Небесный даст блага просящим у Него. Не получаете, зане зле просите, глаголет Божественное слово¹⁵².

Обратимся к благоденствующему обществу людей и испытаем, кто содетель благоденствия их. Рассеянные народы возмогут ли, подобно мнимым атомам Эпикуровым, собраться воедино и случайно составить благоустроенный нравственный мир? Аз, глаголет Вседержитель, Аз реку на язык и царство, да возсозижду и насажду я, и глагол Мой не возвратится ко Мне тощь¹⁵³. Основатели государств, общественного благоустройства учредители! Ваши труды велики, ваши подвиги преславны: признайте себя орудием промысла – труды ваши будут благословенны, а слава священна. Блуждающее, подобно стадам без пастырей, невежество да напишет законы, соединит совести, согласует желания и труды к лучшему и благороднейшему, нежели только чтоб удобнее удовлетворять страсти? Господь поставляет законоположителя, да разумеют язы́цы, яко человецы суть. Он дает законы в мысли их и на сердцах их написывает я¹⁵⁴. Вы, сильные, пишете правду – облобызайте десницу Праведного, действующую рукою вашей. Он посаждает цари на престолех и опоясует поясом чресла их во уготование благотворить людям¹⁵⁵. Для сего кроткие Соломоны возносят к Нему желания свои: Господи Боже мой, даждь рабу Твоему сердце смысленно слышати и судити люди Твоя в правде¹⁵⁶. Он мышцею крепкою переносит из Египта Израиля, яко виноград насаждает его на месте тучнем и корни его простирает от моря до моря. Для сего верные Навины еще в виду неприятеля, еще с оружием в руках, уже с полной надеждою разделяют по жребиям обетование¹⁵⁷, ибо уже достояния их в руке Божией и пределы владычества их написаны перстом Владеющего царством человеческим. Он глаголет помазанному Своему Киру: Аз пред тобою пойду и горы уравню, врата медяная сокрушу и вереи железныя сломлю¹⁵⁸. Для сего Моисеи простирают прежде руки к небесам, когда взимают оружия вои; и мудрые вожди среди успехов, среди побед, среди торжеств не дерзают рукоплесканиями предварять благодарные гласы к Тому, Который и паутинную сеть делает стеною, и гордящихся стены творит паутинной сетью. Он отъемлет брани и благословит люди Своя миром. Благословит венец лета благости Своей, и от исполнения Его ботеют красная пустыни и радостию холмы препоясуются. Для сего-то… О, сколь естественно относить благодарной признательностью все блага к Тому, Который извлек нас из небытия, дал сердцу движение и жизнь! Но сколь достойно и праведно, дабы с благодатью Божией везде встречалась наша добродетель! К зиждущим без сего основания здание счастия своего глаголет пророк: падется, и зрящие рекут: несть стены, ни помазующих ю; прельщающе себе глаголали: мир, мир! Се и не бе, и несть мира¹⁵⁹.

Какое должно чувствовать утешение, вообразив только, что Бог печется о нашем счастие? Мы не имеем прозорливости, но Бог всеведущ; не имеем силы, но покровительствует нам Всемогущий. Посему, возлагая упование свое на Господа Вседержителя, делаемся Его премудростью мудрыми, Его силою сильными, Его благостью благоденствующими. Чувствует сие совесть каждого, и сердце благодарное не может не посвятить себя в жертву Господу Создателю. Нет, нет, кто бы укрылся от благотворных лучей Превечного солнца – Бога?

Но на тебе, Россия, любезное Отечество наше, на тебе слава благости и милостей Господних воссияла на удивление всем царствам земным. Как только Вседержитель Господь всесильным гласом преблагого промысла к тебе рек: восстани, воздвигни главу свою, приими силу и крепость, – то где уже не зришь небесного покровительства над собою? В пределах, в городах, в бранях, в оружии, в победах, в мире, в морях, в судах, в законах, в храмах, на престоле – везде Бог помощник твой, защититель, спасение, слава и венец. Все прошедшее время, каждый год, каждый день ознаменованы особливым к тебе Божиим благословением. Исчислить благодеяния Господни трудно, но признать их должно. Так, когда взираем на августейшую государыню нашу и ей посвящаем сердца как матери своей, когда взираем на благословенное высочайшее наследие ее и исполняемся радостных надежд, когда ограждаемся святостью законов и благоговеем к человеколюбивой законодательнице, когда пользуемся каждый по состоянию выгодами и преимуществами и прославляем прозорливую мудрость императрицы, когда вкушаем спокойствие и тишину и благословляем неусыпные труды монархини, когда покоимся в объятиях Святой Церкви и благочестие не трепещет быть благочестием; когда падают пред силой оружия нашего враги, победы следуют за победами и торжествуем преславный мир; когда все, как дети благословенного семейства окрест трапезы, наслаждаемся благоденствием окрест владычня престола, кротким и человеколюбивым скипетром осеняемые и управляемые, – да будет во всем и от всех, да будет прославляем Бог, благоволивый так о нас. Истинная признательность благодеяний Небесного Отца нашего, сопряженная с любовью к закону и добродетели, привлечет вящшую Его любовь, и благословение Его пребудет с нами от рода в род и вовеки. Аминь.

Говорено в Придворной церкви в присутствии ее императорского величества и их императорских высочеств.

Станите препоясани чресла ваша истиною,

и оболкшеся в броня правды.

Еф.6:14

Чудны оружия Божии, в кои облекается христианин, воин Христов. Истина – препоясание его. Правда – броня его. Вера, спасение, глагол Божий? Се щит, се шлем, се меч его!

Но не менее удивительны и враги, с коими сражаться долженствует. Он должен огребаться от страстей, яже воюют на душу, низложить прелести, коварствующие сердцу, преодолеть козни лукавого, злоумышляющего на совесть. Он должен одной частью победить себя, другой восторжествовать над всем, что удаляет от добродетели.

Победа, при содействующей благодати, несомненная, но вместе и преславная. Ибо оружия те Божии суть средства, коими Евангелие руководствует христианина к совершенству, о котором Спаситель молил Небесного Отца: да будут, о Отче праведный, верующие совершени во едино, да будут священи: святи их во истину Твою. Се бо есть воля Божия, святость наша¹⁶⁰.

Но в сем состоит и весь человек. Нет ничего столь величественного, столь достойного попечений наших, как стараться о святости жизни, об украшении себя святыми добродетелями. О чем, на основании разума единого, будет настоящая беседа.

Отношения к Богу, к обществу, к самому себе суть обязанности, без которых человек есть нравственное ничто. Нечестие, зверство, разврат производят по своему образу творение, но коего ужасается небо, содрогается земля, трепещет человечество. Предмет по всей истине ненавистный! Отвратимся от него.

Человек! Ты признаешь, что есть Творец всех существ и твой, Бог всемогущий, преблагой, беспредельный; признай, что ты существуешь, дабы Его любить и Ему служить. Творец возлюбил тебя, ибо произвел. Он веселится только о делах Своих. Кто дал Ему что прежде, дабы принять от Него возблагодать? Безначального и пресвободного никакая судьба не принуждает. Творец промышляет о тебе и через то Божественным образом как бы служит тебе. Бог в благости Своей любосообщителен, да все к Нему чают, как дети к матери своей. Отвергать истину сию – значит рещи древу: отец мой еси ты, и камени: ты мя родил еси¹⁶¹. Заблуждение самое грубое! Сей Бог преблагой, Создатель твой, открыл тебе волю Свою. Твоя совесть что? Она не предрассудок воспитания. Се естественная книга, по которой, помыслом осуждающим или отвещающим, Бог и не имущих закона вопросит в день, егда судит тайная человеком¹⁶².

Приложи внимательной мыслью Божественный закон к груди твоей; ты почувствуешь, что сердце твое с учением заповедей Господних или бьет согласно, или согласно ударять долженствует. Так требует уже долг повиновения и вместе благодарности, исполнять то, что требует от нас Бог. Все прочее недостойно мыслящей души. Она унижается, когда нисходит к нуждам чувственным. Не один Соломон признал, что всяческая суета. Мы, переходя от удовольствия к удовольствию, от приятности к приятностям и чувствуя всегда некоторое в душе смущение, – тогда только, когда обращаемся к Богу, когда работаем Господеви со страхом и радуемся Ему с трепетом, тогда можем сказать: возвратися, душа моя, в покой твой. Честолюбие должно почесть в высочайшей степени пороком, если оно не ограничивает себя, приближаясь к лицу государя и совершая веления его в звании наипревосходнейшем. Дадим славу сию Господу Вседержителю, что служить Ему паче всего и должно, и преславно; ужели не прежелательно?

Воззрим на мужа по сердцу Божию, который и устами, и жизнью говорит с Пророком: часть моя еси, Господи, рех сохранити закон Твой. Сей муж, рассматривая все пространство обязанностей своих к Богу, употребляет всю возможную осторожность, дабы черта едина закона Его не прешла мимо тщания его и верности. Свидения Твоя, Господи, поучение мое есть, и советы мои оправдания Твоя¹⁶³. О, как он оплакивает слабости свои, падения свои! Находится ли он в сомнительных обстоятельствах, где свет прозорливости меркнет, рассудок колеблется, мысль борется с мыслью и намерения сражаются с намерениями? Он повергается пред Сердцеведцем и, предавая совершенно жребий свой в десницу Премудрого, чувствует наконец в душе своей священную бодрость, предпринимает советы и предрадуется о счастливом успехе их. О, как он воздыхает пред Господом, видя святой закон Его презрен, храмы разорены, алтари раскопанные и нечестие свирепствующее, как язва. Сей муж, очи коего в руку Господа своего выну, дабы по малейшему знаку спешить к исполнению воли Его. Да представит развратный мир лучшего, если может, человека, нежели каков есть по сердцу Божию, служащий Богу, любящий Бога. Нет! От терния никогда не собирают виноград, и не искусившие имети Бога в разуме предаются в неискусен ум творити неподобная.

Слово Божие, между похвалами, приписываемыми Моисею, говорит, что он верою оставль Египет, Нивидимаго, яко видимаго, зряше¹⁶⁴. Се похвала тех, кои среди великолепия, поражающего чувства, среди видимых нежностей и роскоши, среди приятностей и забав, царствующих окрест, имеют тайное сообщение с Богом, и в сердце своем воздвигают Ему престол, где вся красная мира исчезают; сооружают судилище, где беспристрастно испытуют суды человеческие и свои; поставляют жертвенник, где поклоняются Богу духом и истиною. Чувственный свет, последуя страсти, нередко почитает порочными тех, кои из одного великодушия нисходят слабостям других, или, по выражению слова Божия, творят доброе десницею, да не увесть шуйца¹⁶⁵.

Будет велий, глаголет Дух Святой о Иоанне¹⁶⁶. По суду человеческому, какую мог иметь великость пустынножитель без чинов, без стяжаний, без вышности? Он исполнит волю Пославшего его, он исполнит волю Божию, он будет свят, и потому будет велий пред Господем. Внял ли ты мыслию на раба Моего Иова? – вопрошает искусителя Господь. Внял ли ты, яко он на земли человек непорочен, истинен, благочестив, удаляяйся от всякия лукавыя вещи?¹⁶⁷ О, как величественна та хвала, которую приписывает Бог! Бог не видит ничего столь великого в человеке, как усердие служить Ему. И се есть святость наша.

Но святая, но добродетельная жизнь не меньше достойна попечений наших и по отношению к обществу, коего составляем часть, как и по отношению к Богу, Создателю нашему. Одно следует из другого. Искреннее желание служить в правде и преподобии Богу как бы естественно сопряжено с желанием быть добрым для других. Кто добрый отец? Бояйся Бога. Кто добрый государь? Бояйся Бога. Кто добрый пастырь? Бояйся Бога. Кто добрый сын, вождь, судья, воин, друг? Бояйся Бога. Нет больше основания, на котором бы можно благонадежнее утвердить искренность, добросердечие, верность. Для сего-то Бог Себе одному предоставил ведение сердец наших, дабы тем истиннее соединить нас между собою. Бог меня видит, Бог меня видит! Если сего признания не устрашится неправда, хитрость, ласкательство, нет больше на свете ничего священного. Благоденствуй, общество, когда члены твои, когда чада твои пребудут исполнены страха Господня. Наслаждайтесь миром, согласием, спокойствием, дети и отцы, владыки и обладаемые, пастыри и пасомые, супруги, друзья, наслаждайтесь взаимным счастием, доколе любовь к Богу и Его закону не оскудеет.

Быть в обществе – значит быть деятельным человеком. Инии трудишася, и вы в труд их внидосте – сего упрекания не понесет равнодушно благородное сердце. Надобно исполнить должности, к коим призывает нас промысл Божий и предержащая власть. Свет, по-видимому, больше трогается внешностями, теми знаменитыми званиями, теми высокими почестями, теми блистательными величаниями. Однако есть в сердце человеческом нечто другое, нежели удивление. Есть истина, заставляющая презирать тех, кои небрегут о должностях звания своего или оными злоупотребляют. Невинность ищет защиту у блюстителей закона, но не благоговеет к неправедному судье. Дерзкое преступление тщится купить оправдание, но внутренне смеется мздоимству, продающему совесть. Гонимый прибегает к покровительству сильного, но втайне клянет высокомерную гордость его. Сколь сердце человеческое ни преклонно ко злу, но оно еще от искренности не воздвигло жертвенников злодейству. Приносит иногда пороку кадило, но в совести трепещет приносящая оное рука. Одна добродетель имеет неоспоримое право на сердце наше. Память прошедших веков, сохранившая примеры добродетельных, как драгоценные остатки, доселе нам любезна. Здесь не действует предрассудок. Всякого рода, племени, языка, всякого состояния, звания, пола, тех любим, тех прославляем, тех чтим, тех уважаем, кои доказали честность своей души опытами неоднократными. Тщетно неприязненные умы тщатся оспорить любовь и почтение, принадлежащие добродетели как достояние ее. Сей Божественный луч ничем погашен быть не может. Он светится во тьме, и тьма его не объемлет. Быть добродетельным в обществе членом – се есть святость наша!

Но мы по уставу естества не можем не принадлежать и себе. Мы должны управлять собою. Кто с собою не согласен, тот жить в согласии ни с кем не может. Однако и к самому себе любовь часто бывает слепая, как и к другим. Часто несовершенства почитаем совершенствами, пороки не ставим за порок. Есть собственно к нам относящиеся обязанности, от исполнения которых зависит внутреннее наше и достоинство, и счастие: внутреннее – значит истинное и неотъемлемое. Коснулась некогда пагубная искусителева рука всех Иовлевых наружных благ, но сей праведный муж в злосчастии еще больше прославил человечество. Но если обуяет разум, ожесточится сердце, уснет совесть, если страсти повлекут пленника своего по дебрям своеволия и повергнут его в пропасти разврата, – кто, осязая такового здравым рассудком, кто не скажет с Исааком: глас Иаковль, руце же Исавли ¹⁶⁸? Голос и вид являют человека, но дела, жизнь, поступки не человеческие.

Управлять разумом – то самолюбие, желающее быть средоточием всего; ограничивать чувственные удовольствия, не допуская их овладеть сердцем; сохранять великодушие в счастии, соединяя оное с кротостью и смирением; в несчастии снося оное терпеливо; стяжать мудрость и благоразумие для всех непредвиденных случаев жизни. Сим должностям, непосредственно относящимся к человеку, научая, философия предлагает далее свои нравонаставления. Просвещение и мудрость, не презирай добрую и незлобивую простоту. Добронравная простота, не удивляйся просвещенному уму, но без доброго сердца. Довольство и изобилие, не гнушайтесь скудостью, ядущей насущный хлеб в мире и покое. Благословящая промысл Божий бедность, не завидуй изобилию, где смущенная совесть отгоняет от очию сон и веждома не дает дремания. Покажи себя, человек, с той стороны, что в тебе разум управляет сердцем, сердце покоряется разуму; страсти не последуют чувствам, чувства не ослепляются внешностями; совесть страшится злодеяний, злодеяния страшатся совести. Таковы обязанности человека к самому себе! И се есть святость наша!

Жизнь добродетельная по естеству есть следствие здравого рассудка и доброй совести. Но по вере она есть плод любви к Богу, не как к Создателю только, но как к Спасителю и Отцу; есть следствие благодати, отрождающей, обновляющей, освящающей сердце человеческое, прилежащее от юности на злое. Потому преблагой Бог христианские добродетели обещает прославить и прославляет вечной славою на небесах, яко Божественное рождение, когда непросвещенные Евангелием стараются быть добрыми перед людьми только, да приимут славу на земле.

Истинные христиане всегда были и будут удивлением свету. Их добродетелями озарены грады, веси, дома, пустыни, вертепы, расселины гор, их добродетелями возвеличены венцы, державы, престолы, тем большей славой, что Вседержитель благоволит наипаче показать величество Свое на земле через помазанников, исполненных духа благочестия, духа разума, духа страха Его.

Церковь и Отечество наше таковыми примерами могут преимущественно похвалиться. Ныне кого, кого глаголем быть благочестивейшую государыню, самодержицу всероссийскую Екатерину Вторую? Избранную по сердцу Божию монархиню глаголем мы, признает свет, прославляет Бог.

Возрастай Богом, в дому Екатерины насажденный августейшего наследия ее благословенный виноград. Утверждайся в вере и благочестии, коими она Святую Церковь украшая прославляет. Возмогай в истине, коей царствует она над люди своя; в правде, коей соединяет совести и сердца верных своих. Исполняйся духа кротости и смирения, с коими она показывает величество свое, привлекая всех милостью и человеколюбием. Успевая в сих священных августейшей великой матери добродетелях, и ты, благоверная княжна Мария Павловна, с возрастом преуспеешь благодатию у Бога и человек. Аминь.

Говорено в Придворной церкви в присутствии ее императорского величества и их императорских высочеств 4 февраля 1794 года.

Отче, прииде час, прослави Сына Твоего,

да и Сын Твой прославит Тя.

Ин.17:1

Так воззвал к Небесному Отцу Своему Иисус Христос, Коего се образ пред очами нашими преднаписан страждущ, распят, умерший, полагаемый во гробе! Отче, прииде час! Прииде час свершиться предвечному совету об искуплении человека, проданного под грех. Прииде час, прослави Сына Твоего. Аз свящу Себе за люди, жертва страданий и смерти Моей да будет жертвой совершенного удовлетворения правосудию, жертвой очищения грехов и оправдания, жертвой примирения грешников и усыновления, да всяк веруяй в Мя не погибнет, но имать живот вечный¹⁶⁹. Прослави Сына Твоего, да и Сын прославит Тя, да идеже проповестся Евангелие во имя Мое, там верующие воспоют, вохвалят, возвеличат Твою благость, милосердие, человеколюбие и признают, яко Бога никтоже виде нигдеже: Единородный Сын, сый в лоне Отчи, Той исповеда¹⁷⁰.

Страдания свершились, и соделалось спасение наше. Проповедано Евангелие, и прославлен Бог. И мы, аще врази бывше, примирихомся Богу смертию Сына Его, множае паче примирившеся, спасемся в животе Его¹⁷¹.

Но с каковым расположением Иисус Христос вступал в подвиг спасительных страданий, с таковым верующие в Него должны проводить свою жизнь. Мы, удостоившись быть благодатными сынами Божиими, всегда имеем тот час, в который должны вопиять: Отче Небесный, прослави Сына Твоего, да и сын Твой прославит Тебя.

Почему истинный христианин в самых прискорбносятх и злостраданиях сколько находит действительных утешений в вере, столько прославляет Бога всеприятнейшим Ему образом. О чем предложится настоящее слово.

Стражду, – сказал о себе апостол и языков учитель, – да не стыждуся: вем бо, Емуже веровах¹⁷². Так, истинный последователь Евангелия удары бедствий, напастей, злоключений чувствует, ибо грудь его не медяна, а сердце не каменное. Он чувствует горесть, когда пьет чашу страданий, но не огорчается, не унывает: весть бо, во что верует. Евангелие, предложив спасительное средство к отраде и утешению человека в том величайшем несчастие, каково есть удаление от Бога, уже делает верующего торжествующим над слабостями человеческими.

Разум никогда не перестает искать счастия; но он, не будучи воскрылен верою, носится только над поверхностью земной, и далее чувственных благ взор его не устремляется. Если когда он над упорствующими исканию его противностями дерзает возноситься, то тем стремительнее от собственной тяжести забот и попечений ниспадает в печаль и безотрадную задумчивость. Сердце, естественно, больше страшится горестей, нежели сколько получает удовольствия в приятностях. Но когда не управляет движениями его небесная мудрость, оно из одной крайности повергается в другую. Скоро чувственные прелести возлагают оковы на все желания его. Оно делается пленником страстей и в бесчувствии лобызает узы их, предается беспечности и нерадит об опасностях преврата. В таковом усыплении, постигнув его, несчастия гром вдруг и устрашает, и разит, и убивает. Надежда есть жизни нашей жизнь, и можно сказать, что мы живем больше в будущем, нежели в настоящем. Но сия надежда, не имея основания крепчайшего, нежели которое вся мудрость благоразумия человеческого полагает, – сия надежда есть только стремление желаний, коим предшествует воображение и мечта, а ослепленное самолюбие дает на все решительное право. Так и будущее, если не утверждается на премудром промысле Вышнего, что оно есть? Тщетные предположения, пустые догадки, безобразная случаев в умочертании смесь. В таковом будущем живущий человек представляет из себя самую живейшую картину непостоянства. Он в счастие есть трость, колеблемая ветром противоборствующих страстей, а в несчастие – прах, восхищаемый вихрем отчаяния. Кроме сего, часто люди дерзают по воле своей располагать волю Всевышнего и к вожделенному для себя предмету преклонить судьбы Божии, а не судьбам Божиим поручают жребий свой. Сии люди, взирая на пораженных несчастием, предполагают их нечестие и пороки, а сами на свои бедствия смотрят как на удары одной только жестокости. Так ласкательствует самому себе человек! И сия слабость тем опаснее, что утверждается, по-видимому, на рассудке и познании Бога.

Не так истинный последователь Евангелия, не так и мыслит, и желает, и надеется, и терпит, не так даже умирает. Он познает, он любит, он ищет добро – но добро сие столько же истинное, как и постоянное, столько же свойственное человеку, как и Божественное. Чистая любовь к Богу и к добродетели, сопровождаемая спокойствием совести и сердца, – се счастие, которым Евангелие любителя своего награждает! И какое состояние, какой род жизни препятствует христианину и устами, и сердцем, и жизнью говорить: благо мне прилеплятися Господеви и быти един дух с Ним ¹⁷³? Посему все высокое и великое для него уважительно, но не презренна пред ним и низкая жизнь. В порфире и в рубищах, в чертогах и на гноище христианин не перестает быть христианином. Бог, добродетель, незазорная совесть всегда с ним. Он, по сему понятию, никогда не бывает несчастлив. И что же его повергнуть в уныние может? Прелестный мир, тщетное любомудрие, воззрите на истинного воспитанника Евангелия и веры! Он не имеет несчастия на земле. Царствие Божие, блаженство внутрь его есть. Воззрите и постыдитесь, мир со всеми очарованиями своими, любомудрие со всем умствованием своим!

Но где сокровище ваше, ту и сердце ваше будет. Священная тишина в совести, происходящая от соединения через веру и добродетель с Богом, есть предвкушение блаженства, сокрытого на небесах. Вот куда и сердце, и желания наши или уже стремятся, или стремиться долженствуют! Христианин, яко сын небесного отечества и яко мудрый странственник на земле, рассматривает со тщанием и опасностью те блага, кои дарствует свет на сем условии: дам Ти вся царствия земли, аще пад поклонишися ми¹⁷⁴. Ибо известно христианину, что Евангелие говорит: ищите прежде Царствия Божия, и сия вся приложатся вам ¹⁷⁵. Совесть и закон есть пробный камень, на котором он испытывает доброту внешних благ, а по отношению их к бессмертию и вечности судит об их важности и цене. Если бы когда христианин, яко человек, на прелести мира и поползнулся, – ах! возможет ли вера вдруг не обратить рассудка его к той последней минуте, в которую должно всему временному нашему единым ударом смерти пресечься? Если бы когда христианин, яко человек, поколебался в рассудке и предался обману чувственных удовольствий, – ах! возможет ли не тронуть сердца его сей жалостный евангельский глас: Горе вам богатым, яко отстоите утешения вашего. Горе вам, насыщеннии ныне, яко взалчете. Горе вам смеющимся ныне, яко возрыдаете и восплачете¹⁷⁶. Посему истинный последователь Евангелия с великой опасностью и благоразумием поступает в счастии, но с тем большим постоянством мыслей и желаний своих благодушествует и не имея оного. Весть бо он, весть, что и преданнейшие Богу нередко от преизливающегося обилия земных благ совращаются с пути добродетели. Лишение временностей вера с избытком вознаграждает Божественными обещаниями вечных благ. И христианин среди бедствий и бедности истинно может сказать с апостолом: мы, яко скорбяще, присно же радующеся, яко нищи, а многих богатяще, яко ничтоже имуще, а вся содержаще¹⁷⁷. Тот все теряет, кто теряет благополучную вечность. И если смертный забудет бессмертие свое, он среди всякородных удовольствий и забав жив умирает, и нет слез, коими бы можно оплакать жизнь его.

С какой истиной Евангелие обещает будущее блаженство, с таковой несомненностью вера утверждает христианина в уповании на промысл Божий в сей жизни. Аще Небесный Отец Сына Своего не пощаде, но за нас всех предал есть Его, како убо не и с Ним вся нам дарствует¹⁷⁸? Так умозаключает христианин и остается благонадежным и беспечальным. Ибо восхочет ли Бог кого возвысить, возвеличить, прославить на земле, то что намерению Всемогущего противоборствовать может? Предательство, клевета, узы темница – ничто не воспрепятствовало Господу прославить юного Иаковлева сына. Но употребляй все силы твои, прилагай труды к трудам, беспокойся, заботься, печалься – ты всегда будешь суетен человек, суетны твои заботы, тщетны усилия, если Господь не благоволит о тебе. О, как сей державный перст Господень должен быть осязателен даже для тех, коих самолюбие или счастие до безумия ослепило! Каждое с нами событие или радует нас, что любящим Бога вся поспешествуют во благое, или обличает: маловере, почто усумнелся еси? или укоряет: безверный, не искусиши Господа Бога твоего¹⁷⁹. Если мы имеем надежду и надежда наша – Бог, если живем в будущем и будущее наше в Боге, то не можем не быть довольными настоящим. Тогда мечты наши исчезнут, как сон, и все заботливые дальновидности наши ограничатся попечением, дабы быть достойными отеческого Божия о нас промысла. Таковым щитом вера ограждает человеческое сердце, и ни роптание, ни зависть, ни житейские печали, ни уныние не входят во внутренность его.

Но пусть несчастие будет несчастием, беды – бедами, напасти – напастями, вера и Евангелие рекут – и сии камни будут сладчайшие хлебы. Если мы страждем и почитаем сие знаком гнева Божия, то вера не преминет представить нам пороки и грехопадения наши, а Евангелие уверит, что вмале смущенны бываем, сие знамением имеюще спасения. Мы пред правосудием Божиим должники. Свет сей есть для нас как бы темница. Правосудный, но вместе человеколюбивый Бог не хочет, чтобы мы вышли из сего мира, дóндеже не воздадим последнего кодранта, да чисты и свободны от греховных долгов, внидем в радость Господа своего. При таковом познании себя каждое мгновение временных злостраданий искупляет вечные, с таковой верой в Евангелие легкое печалей бремя составляет тяготу небесной радости¹⁸⁰. Имеем бо к тому Ходатая, о Немже имамы избавление и оставление грехов¹⁸¹. Если же Бог бьет нас ударами противностей как Отец, ибо егоже любит, наказует¹⁸², то для того, дабы оправдать перед светом нашу сыновнюю к Нему любовь и показать истину добродетелей наших. Мы благословляем Господа в благополучии? Возблагодарим Его в злоключениях. Мы в славе и чести кажемся беспристрастными к видимостям? Покажем сие великодушие в скудости и унижении. Среди тишины Церкви и благочестия наше сердце горит ревностью к закону? Да покажем ревность нашу тогда, когда безверие и нечестие нападают на святыню. Мы, будучи от всех любимы, мнимся любить ближних наших? Сохраним любовь нашу к ним, когда они пронесут имя наше яко зло. Мы, взирая на добро, на стяжания наши, признаем все сие дарованием благости Божией? Признаем сие тогда, когда всего нашего потребует от нас Бог, как от Авраама сына. Для сего-то первые христиане оглашали темницы свои небесными песнопениями. И всякий истинный последователь Евангелия, как искренний любитель Божий, с радостью несет крест свой.

Таковые восхищения веры не преминет ученик света, земной мудрец почесть слабостью духа, обманом воображения. Быть спокойным в совести, довольным своей участью, любить Бога и добродетель как истинное добро, поручать себя судьбам Божиим и почивать в объятиях промысла Его, не терзаться неизвестностью будущего и в сладкой надежде предвкушать вечное блаженство – сие ли слабость? Величественная слабость. Сие ли обман? Святейший обман. О, если бы мы со священным восторгом веры могли в последний жизни раз сказать: Отче Небесный, в руце Твои предаю дух мой¹⁸³!

Но когда истинный христианин в прискорбностях и злостраданиях и в самой даже смерти почерпает сладчайшее утешение из источников евангельских, он в то же время приносит Богу всеприятнейшую жертву. Любить и покоряться – сего единого хочет от нас Бог. Хочет! Ибо не желает, чтобы мы были Его рабами: не ктому глаголю вас рабы, но други, – говорит в Евангелии Господь¹⁸⁴. Он требует от нас сыновнего сердца: сыне Мой, даждь Мне сердце твое¹⁸⁵. И чего еще не сотворил нам Господь, дабы стяжать, да так скажу, нашу любовь и повиновение к Нему? Но кого, кого не тронут сии слова, произнесенные пророком от лица Божия: сыны родих и возвысих, тии же отвергошася Мене¹⁸⁶? Так человек оставляет Бога, но в то наипаче время, когда благодетельствует ему Бог. Забывает Господа, но большей частью тогда, когда благословит его Господь. Тьмократно уже потрясалась земля и помрачалось от ужаса солнце, взирая на таковой неблагодарности примеры. Да не помянутся они в Церкви нашей, в сословии христианском. Истинный христианин не знает другого отношения к Богу, кроме как любить Его и повиноваться Ему, и сей священный союз в прискорбных обстоятельствах тем крепче утверждается. Отче Небесный, аще не может сия чаша мимоити от Мене, буди воля Твоя¹⁸⁷! Так он покоряет себя Господу! Не успокоится дух мой, дóндеже почиет в Тебе, о Боже! И аще повелишь мне вечно страдать, позволь только, да и в вечных страданиях любить Тебя не перестану! Таковой Божественной любовью пламенеет сердце ученика Христова! Здесь, здесь Евангелие торжествуя вопиет: исповедуюся Ти, Господи, Отче небесе и земли, яко утаил еси сия от премудрых и разумных века сего и открыл еси та младенцем ¹⁸⁸, рождаемым верою, воспитываемым законом, совершаемым благодатью и состаревающимся в живот вечный.

Нет безотрадного несчастия, кроме как для злых и порочных. Несть бо радоватися нечестивым. Не дожидаемся того времени, когда Бог восхочет, смирит нас под крепкую руку Свою и жезлом железным сокрушит выи и сердца наши. Когда Господь пасет нас на пажитях злачных, воспитывает при водах мирных и покоит под сенью благословения Своего, тогда, тогда наипаче сокрушим пред Ним дух наш и смирим сердце.

Боже Спасителю! Прославь Себя в нас. Дай, утверди, умножь веру в душах наших. Воздействуй в сердцах наших Твоею благодатью, да мы прославим Тя истинной любовью к Тебе и к святейшему закону Твоему. Аминь.

Говорено в Придворной церкви в присутствии их императорских высочеств 7 апреля 1794 года.

Воистинну благословя благословлю тя,

и умножая умножу тя.

Евр.6:14

Как отца верующих Авраама благословляет Бог! И Божественные обещания Свои утверждая, понеже ни единем имяше большим клятися, клятся Собою¹⁸⁹.

Сколь вожделенно то явление, где с отеческим Божиим промыслом встречается сыновнее человеческое сердце; где преданность и повиновение с радостью и вместе с трепетом целуют судьбы Вседержителя; где чистейшая любовь к Создателю все дражайшее приносит Ему в жертву без запинания, без остатка; где мысли, совесть, желания, где все кости рекут: Господи, Господи! Ты упование мое от юности моея! В Тебе утвердихся от утробы, от чрева матере моея¹⁹⁰.

Таков был Авраам, когда по гласу Божию исходил он из Ура, от земли, от рода, от дома отца своего; когда он, будучи без наследия, обращая взор свой горе, читал несомнительной верою бесчисленное, как звезды небесные, обещанное Вседержителем потомство; когда по требованию Испытующего сердца и утробы возносил он Исаака на жертвенник, жертвуя всей отеческой к сыну любовью за любовь к Небесному Отцу, Богу¹⁹¹.

Се пример, каковым должно быть человеку пред Богом! Се опыт, как Бог благословляет того, кто душу и мысли, сердце и желания возлагает на Него!

Почему, чтобы удостоиться особенных благословений Божиих, должно истинную преданность к Богу свидетельствовать истинными добродетелями. О сем предложится настоящее слово.

Бог есть Творец, вся вселенная поведает славу Его. Безверный речет только в сердце своем: несть Бога, ибо вся природа вопиет: Той есть Бог, Иже сотвори нас.

Бог есть Творец: руце Его и нас сотворили, и мы людие Его¹⁹². Мыслящее существо не может не признать Создателя своего. Но где одно только признание, что есть Бог, сооружает жертвенник богопочитания, там в основание не полагаются сердца, там не присутствует истинная добродетель, там действует обаятельная внешность, там глас поклонников подобен гласу скимнов, рыкающих восхитить и взыскать пищу себе.

Бог есть Творец! Но для тебя, о человек, для тебя благость Божия не хочет заключаться в одном точию отношении к тебе как к твари.

Когда Предвечный Сам созидает телесный состав человека, когда душу его образует по подобию Своему, когда исчитает власы главы его, когда блюдет его как зеницу ока, должно ли желать вящших доказательств, что Бог для человека есть Отец, тем беспримернее, что аще жена забудет помиловати изчадие свое, Аз не забуду тебе, Израилю, глаголет Господь¹⁹³.

Состояние неведения Бога и добродетели, растления и пороков, своеволия страстей и беспорядков жизни, ужасов смерти и отчаяния есть следствие человеческой неблагодарности пред Богом. Но просветить душу истинным богопознанием, а в сердце воскресить любовь к добродетели, исцелить язвы совести и расточить пагубное полчище пороков, привести страсти в послушание рассудку и направить стопы жизни на путь мира и святыни, убить смерть со всеми ужасами ее и лучами небесных отрад рассыпать отчаяния тьму – так Бог благодатно новотворит тебя, о человек! Если ты по чувству твоей первой неблагодарности не дерзаешь наречь Бога Отцом своим, так по следствиям благодатным признай Его Спасителем твоим и облобызай сугубую Его отеческую к тебе любовь.

При благодатном действии, когда мы разверзаем книгу откровения, когда зрим в ней тайны, недоведомые и Ангелам, когда видим там намерения, советы, волю, самое, да так скажу, сердце Божие, когда оттуда приемлем свободу открывать пред Богом наши желания, наши нужды, наши сомнения, наши тайны, словом, наше сердце и душу, – не се ли есть событие спасительных слов: не ктому глаголю вас рабы, яко раб не весть, что творит Господь его, вас же рекох други, яко вся, яже слышах от Отца Моего, сказах вам¹⁹⁴?

Кроме сих беспримерных во всем видимом естестве Божией благости явлений к тебе, о человек, кто тебя приемлет от рождения твоего и среди материнских объятий сохраняет твое столько же слабое тело, как и нежную душу? Да признают родители, что, при всех усилиях их, юное отроча их особенно сохраняет Бог. Кто ведет тебя из младенчества в отрочество, даже до маститой старости? Кто ведет тебя через все ступени жизни твоей, столько поползновенные, но ведет к совершенству и добродетели? Ведет тебя Тот, Иже сказывает нам пути живота и мысли наши привлекает, чтобы мы жили по заповедям Его¹⁹⁵, – Бог. Кто предносит в путях жизни твоей светильник закона, предшествию которого последуя совесть обретает на каждом шагу удовольствие, какового весь сонм забав мирских не доставляет? Светильник ногама моима и свет стезям моим закон Твой, о Господи! – да исповедует каждый с Пророком¹⁹⁶. Кто избирает для тебя состояние, о котором и на мысль твою не всходило? Кто поставляет на степени не предполагаемого тобою счастия и творит тебя быть чудом для многих? Тот, от Коего, внегда полагается в недро жребий, зависит судьба его; Тот, у Коего в руке и великим кого соделать, и утвердить, – Бог ¹⁹⁷. Кто чашу привременных печалей твоих растворяет утешением, коего сладость чувствует душа, но язык изобразить не может? Тот, Иже глаголет: Аз есмь, Аз есмь Утешаяй тя: разумей, Кто сый? – Бог¹⁹⁸. Кто надежду твою или основывает на столько же незыблемых благах, сколько истинных обещаниях, или воскрешает оную, когда, по-видимому, все окрест тебя сущее согласилось, дабы умертвить все чаяния твои, умертвить самое твое сердце? Тот, Иже един есть благ, в Немже обещания Его суть истинна; Тот, Иже весть избавляти Своих от напасти, расточая сонмы лукавых и сокрушая твердыню гордых, – Бог¹⁹⁹. Где желания наши к истинному счастию могут после всех шатаний по чувственному миру остановить поревания свои так, чтобы ничего не пожелать и почесть себя преблаженным? Там, откуда исходит всякое даяние благо и всяк дар совершен; там, идеже сокровище ни червь, ни тля тлит, и татие не подкопывают, ни крадут, – на небесах, в Боге²⁰⁰.

Итак, Бог хочет быть для нас Отцом, Спасителем, Пастырем, Вождем, светильником, утешением, радостью, надеждою, блаженством! Хочет Бог, и хотение Его действительно. Осяжите, яко близ вас Господь есть. Осяжите, и кто не отвечает: Господь мой и Бог мой?

Но благость Божия соединена с премудростью и правдою. Изливаются щедроты Божии, но не расточаются, дарствуются туне, но не вотще, превосходят всю человеческую благодарность, но не с тем, чтобы человек оставался неблагодарным. Если небесные милости предваряют наше чаяние, то для того, чтобы обратить сердце наше горе́. Если исполняют они терпение наше и ожидание, то для того, дабы, испытав, воскрылить душу нашу к большим подвигам добродетели. Если превосходят всю надежду и желания наши, то для того, чтобы мы искреннее прилепились к Господу столько преблагому.

Какое убо тебе, о человек, должно иметь расположение и обращение к Господу Богу твоему, дабы или привлечь отеческие благословения Его, или оные удержать при себе и сохранить?

Исповедуешь Господа твоего устами, а не сердцем, не душою? Но к таковым глаголет Господь: не вем вас²⁰¹. Признаешь судьбы и промысл Вседержителя, а каждой страсти соорудишь на упорстве жертвенник, окуряемый самоугодием или роптаниями оглашаемый? Но таковые, таковые суть источницы безводные, облацы и мглы от ветр преносимые; таковые суть, ихже бог есть чрево²⁰². Наречешь Бога Отцом Небесным, восхвалишься упованием вечного наследия, а как сын века сего привяжешь мысли и сердце твое к земле? Но таковых Евангелие обличая, говорит: аще Бог Отец ваш бы был, любили бысте убо Его паче всего; убо несте от Бога²⁰³. Прострешь глас и руки к Спасителю, а вслед тебя возопиют сокрушенные презрением и невнимательностью твоей? Но тако, ответствует Божие слово, тако и Отец Мой сотворит вам, якоже вы творите человеком²⁰⁴. Взойдя на гору благочестия, примешь, подобно Моисею, объятиями скрижали закона Господня, а из человекоугодия, под видом ревности, при всяком шуме ликующего разврата повергнешь и сокрушишь святые оные скрижали? Но яко забыл еси закон Бога своего, забуду и Аз тебе и чада твоя, глаголет Господь²⁰⁵. Откроешь пред небом желания твои, прольешь моление ко Всемогущему и Преблагому а целью сих восторгов будет удовлетворение по желаниям плоти и чувств? Но к таковым Дух Божий говорит: просите и не приемлете, зане зле просите, да в сластех ваших иждивете²⁰⁶. Принесешь, по закону совести и веры, жертву Господу, а не отымешь лукавства от души твоей, не взыщешь суда, не избавишь обидимого, не судишь сиру, не оправдаешь вдовицу? Но таковое кадило мерзость Мне, таковых жертв нанавидит душа Моя, глаголет Господь²⁰⁷. Речешь: возлюблю Тя, Господи, крепосте моя, – речешь в прискорбных обстоятельствах, а не и в радостных? В радостных, а не и в прискорбных? В лишении помощи человеческой, а не при благоприятстве других? В скудости, а не и при довольстве? В унижении, а не и на степени чести и славы? Но таков есть муж двоедушен. Так Израильтяне, егда убиваше я, тогда взыскаху Господа, и обращахуся, и утреневаху к Богу²⁰⁸. Изыдешь по гласу Небесного Пастыря и Вождя, изыдешь на места злачны, на пажити мирны и покойны, вознесешься перед собратьями, узришь преизливающиеся окрест тебя все блага, а насладясь щедротами Господа твоего, наконец речешь: «Богат есмь, и обогатихся, и ничтоже требую, во обилии моем не подвижуся; кто есть, егоже послушаю или убоюся?» Но что сотворю, – вопрошает Господь, – что сотворю неблагодарному винограду Моему?.. Отыму ограждение его, и будет в разграбление; разорю стену его, и будет в попрание; оставлю его и заповем облаком, еже не одождити на него дождя²⁰⁹.

По обращению человеческому к Богу обращается к человеку и вся природа, благостью Божией на службу ему покоренная. Если небо медяным, а земля железной делаются, то от жестоковыйности и окаменения человеческого. Если потрясаются грады, веси, дома, то от тяжести неправд и беззаконий. Если свирепствуют вихри и моря, голод и язвы, то от ярости страстей, от наглости разврата, от своевольного буйства, от необузданности пороков. Если, по евангельскому проречению, солнце померкнет, луна не даст света, небо свиется, яко риза, спадут звезды, яко листвие, то, по тому же проречению, тогда, когда в нравственном мире помрачится свет закона Господня, померкнет луч добродетели, иссякнет святая любовь, оскудеет вера, забудут Бога, презрят все священное и на месте святе поставят мерзость запустения.

Что же из сего? То, что отеческих благословений Божиих удостаиваются чада, а не исчадия, верные, а не презрители веры, сыны избранные, а не отверженные; что милость Господня пребывает в род и род с боящимися Господа и хранящими завет Его; что единая истинная и святая добродетель, привлекая небесные щедроты, ими сладко и мирно наслаждается, удерживает их при себе и сохраняет.

Нет пользы вопрошать: что же путь нечестивых спеется, что же торжествует порок, что же безнаказанность благоденствует? Вопросим лучше совесть нашу, испытаем сердце, рассмотрим жизнь и дела наши: успеваем ли в благочестии, побеждаем ли благим злое, наказания свои и других послужили ли к исправлению нравов и жизни?

О Боже благий и праведный! Мы, к Тебе взывая: «Отче наш Небесный!» – что исповедуем, если не отеческие Твои к нам благословения, милости и щедроты? Мы чувствуем великость благодеяний Твоих. Но где наша любовь к Тебе? Где наша любовь к закону Твоему и добродетели?.. О Боже! Мы признаем себя недостойными пред Тобою!.. Прими, о Преблагий, сие истинное исповедание наше и будь для нас Отец по благости Твоей.

С таковым чувством благословений Божиих, с таковой признательностью и смирением, прострешься, Россия, к вящшим подвигам, которые приятны Богу, спасающему тебя, желательны монархине, бдящей о тебе матерне, достойны счастия, зависящего от добродетелей, требуемых Богом, Церковью и престолом.

С таковой кротостью и смирением высочайшая настоящего торжества виновница исповедует с ангелом своим, праведной Елисаветой: «Тако Господь возвеличил есть милость Свою со мною! Да будет свято имя Его! Да будет имя Его свято в душе и сердце моем, в жизни и делах моих!» Убо благословение Божие пребудет с нею. Аминь.

Говорено в Придворной церкви в присутствии ее императорского величества и их императорских высочеств 5 сентября 1794 года.

Побеждающему дам сести со Мною на престоле Моем.

Откр.3:21

Радуйся, воин Христов! Божественное обещание сие принадлежит тебе. Престол Божий есть величество и блаженство Его. Твои победы возвеличатся в странах Небесных, бессмертное блаженство увенчает главу твою. Ты возляжешь в Царствии Превечного, и слава Господня воссияет на тебе.

Любчестивый свет может ли оставаться без ревнования к славе такового ратоборца? Его подвиги привлекают на себя внимание Вышнего – убо подвиги его святые. Его трудам восследствует вечное благословение Божие – убо труды его приятны Богу. Его победу торжествуют небеса – убо земные восклицания не составляют всю славу его.

Кто сей великий победитель? Побеждающий самого себя.

Победить самого себя есть то истинное геройство, которое прославляет Бог на небесах, но и на земле справедливость не может не воздать ему достойные хвалы. Рассудим о сем.

Мы, вступая на свет, уже вступаем в брань. Самое младенчество наше не без опасностей. Тогда-то, как в лукавое переимирие, тогда-то противники, пользуясь слабостью человека, тем больше укрепляются, дабы вдруг ударить на него, как только он начнет, осматривая собственные силы, познавать себя, что он человек. Вот причина первого младенческого вопля! Но и самые мужи многократно принуждены вопиять: окаянен аз человек, кто мя избавит от тела смерти сея?²¹⁰

Враги человеку домашние его²¹¹. Сердце изменяет, чувства связывают душу, страсти опровергают рассудок, злые привычки влекут нагло в постыдный плен пороков. При сем зрелище лукавый свет не остается простым зрителем. Его прелести поспешествуют чувствам, его суетности поборствуют страстям, его примеры усиливают привычки. Ополчайся, человек, сражайся! Ратное поле есть собственное твое сердце. Жизнь твоя есть для тебя время, дабы или победить и прославиться, или побежденным быть и покрыться вечным бесславием. Нет среднего состояния. Мужайся, побеждай.

Сердце человеку изменяет. Оно, вместо того чтобы любить истину и добро, влечется блестящим призраком обмана и при слепом сиянии его прилежно помышляет на злое. Кто, не вне себя живущий, кто не чувствует внутренней крамолы, сильно противоборствующей намерениям исполнять закон? Сколь тяжкое сие иго для растленного сердца! Все помыслы, все желания его вдруг возмущаются и, скрывая позорный мятеж свой под видом прелестнейшим, вопиют: несмы рабы, но свободные²¹². Так окаянный человек идет против совести своей, против сего закона, перстом Божиим в сердце его напечатленного, против вечного закона сего, который можно преступить, но истребить нельзя. По закону совести первый есть долг человека – познать Бога, Создателя своего и всею чистейшей любви крепостью возлюбить Его. Но сердце человеческое каких не изобрело грубостей, дабы затмить истинный свет богопознания и тем величайшую из всех и священнейшую ослабить должность свою? Что есть идолопоклонник? Изменник Божий. Но таковым творит человека собственное сердце его. Каждое пожелание его, требуя необинуемой жертвы, творит себя идолом. Обреваемый внешними напастями света человек! Ты как в благонадежном пристанище ищешь конец покоя и тишины в сердце твоем. Тщетно, тщетно ищешь, доколе сердца твоего будешь пленником, а не победителем.

Чувства связывают душу. По тесному соединению мыслящей души с чувственным телом не могут не быть ощущаемы взаимные движения их, но мыслящий дух по своему существу, благоразумию, по советам и наставлениям своим должен не управлять только чувствами, но царствовать над ними, да не тщетно покоряем под ноги наши бессловесных, да не услышим упрека: се человек приложися скотом несмысленным и уподобися им²¹³! Оскорбительный упрек! Но когда неистово волнующаяся кровь бросает человека от предмета к предмету, когда телесные склонности, растленные в самом корне их, неудержимо стремятся к всякородным невоздержанностям, когда чувственные пожелания, носясь из прелести в прелесть, объемлют с восхищением пагубу и вред, когда очарованное воображение созидает новые миры разврата и по всем хитростям порока сооружает крепости против невинности и добродетели, – где, где тогда дух, сей мыслящий, небесный, бессмертный дух, сей дух, долженствующий возвысить человека над бренной чуственностью и приблизить к Божеству по совершенству мудрости, истины, святости и правды? Вы, благородные души, помышляющие только, елика суть истинна, елика честна, елика праведна, елика доброхвальна, вы какую чувствуете досаду, когда преславным намерениям вашим полагает препону облежащая вас плоть, сие брение и прах, или когда не что хотите доброе, сие творите, но что ненавидите злое, сие соделываете? Возвратися, душе моя, в покой твой, – дотоле никто сказать не может, доколе плоть и кровь не будут покорены владычеству смысла и разума.

Страсти превращают рассудок. Страсть по истинному понятию есть неукоснительная решимость воли к предмету, которому быть достойным любви ее или отвращения судил здравый рассудок. Здесь жизненные духи должны быть как верные поспешники, а чувства как неложные вестники и соглядатаи. Но в настоящем человеке все идет наоборот. В нем склонность есть воля, чувства – решительный закон, воображение – побудительная причина; в нем страсть не что иное есть, как по силе склонности слепые прельщенных чувств, воспаленного воображения, стремящееся к видимостям желание, не внемля ни совести, ни рассудку. И удивительно ли, когда таковыми страстями порываемая душа влается в теле как ладья морскою волною и человек бедственно разбивается о камни обмана? Так сколь многие там расточают, идеже не собирают; там думают собрать, идеже не сеют; там радуются, откуда отбеже радость; там сетуют, где нет печали; там надеются, где не предвидится добра; там боятся, идеже несть страха. Житейское наше море не успокоится от волн, доколе не усмирятся страсти.

Злые привычки влекут нагло в плен пороков. Привычка есть вторая природа, склонность к злу у нас из детства. Внимательные любители добродетели, благонамеренные чад наказатели сие примечают; почто же не признать с Пророком: в беззаконии зачат есмь, и во гресех роди мя мати моя²¹⁴? К сему сколько предрассудков, сколько предубеждений, сколько соблазнов, сколько тлительных бесед и примеров? Прельщенные пороком, пия растворенную чашу удовольствий, поздравляют себя миром – не мир то, но коварный подрыв истинного мира, тлеющий под пеплом огонь и яд, под сладостью сокрытый.

Се человеческие враги!.. Но кто сей муж, пришедый яко от брани; ризы его червлены, весь красен во утвари и еще зело со крепостию? Кто сей муж, коего сердце движется по гласу совести, по манию закона Господня? Луч истины озаряет сокровеннейшие сгибы его, и любовь к святости и правде имеет корень свой в самом недре его. Посему намерения его святы, советы спасительны, желания добры. Дела его свидетельствуют о сем. Кто сей муж, коего величественная душа является во всех чувствах как Ангел Божий? В очах его сияет благоразумная проницательность, уста запечатлены мудрым молчанием или вещают мирно и кротко, на ланитах играет благородное стыдение, руки умыты в неповинности, кроток и смирен как агнец. Но в праведном гневе приняв силу свою, воззрит ли? – взора его вострепещет порок; возглаголет? – от гласа его содрогнется лукавство; вознесет мышцу? – падет бесстыдство; наступит, поразив? – сокрушится житейская гордость. Посему восследствуют ему повсюду благоустройство, порядок, согласие, умеренность, и не меньше окрест, как и внутри его, царствует мир и тишина. Кто сей муж, коего назвать подобострастным человеком что-то воспящает? Он самолюбив, но за любовь к Богу, ближнему, отечеству полагает жизнь свою. Посему искренен, доброжелателен, без ненависти, без лести. Он честолюбив, но честь и слава для него есть совершенство добродетели, а не пустая молва. Посему великодушен, а не подл, мужествен, а не дерзок, храбр, а не нагл. Он любит свет, ибо живет в свете и пользуется земными благами, но, преломляя насущный хлеб, всегда возводит очи к небесам, возносит то есть благодарное сердце к Богу, от Негоже исходит всякое даяние благо. Посему стяжателен, но правдою и трудом, щедр, но не расточителен; неправедная лихва и мзда, роскошь и сластолюбие от него удалены, и тварь, служащая под рукою его, не воздыхает. Он радуется, но не забывает себя, не забывает преврата человеческих вещей, посему радость его всегда основательна, и никтоже ее вземлет от него. Печаль его есть или сострадание о несчастном, или соболезнование о пленнике разврата; а смеясь бедствий волнам не яко на брезе стояй, но среди моря, яко гора Божия, не знает ни унывать, ни отчаиваться. Земная надежда его основана на истинных заслугах, подкрепляемых промыслом Вышнего, – надежда его непостыдна. Он страшится только нарушить веру, верность, честность, закон, посему ничего не страшится; для него нет предрассудков, нет предубеждений, кроме как быть по совету евангельскому мудрым яко змия и целым яко голубь²¹⁵; а обновляясь каждый день красотою святости и правды, не дает места порочной привычке; силе обаятельных примеров противополагает силу Сердцеведца, яко всегда слово о делах своих воздати Господу хотяще. Кто убо сей есть таков муж? Се один из тех благословенных странников, к коим слово Божие говорит: возлюбленнии, молю вас, яко пришельцы и странники, огребатися от плотских похотей, яже воюют на душу²¹⁶! Се один из тех воодушевленных храмов, о коих рече Бог: яко вселюся в них и похожду, и буду им Бог, и тии будут Мне людие²¹⁷! Се один из тех сынов благодатных, иже плоть распяше со страстьми и похотьми, и дух Божий живет в них²¹⁸! Се воин христианин, побеждающий самого себя!

Христианин в каком святилище любомудрия научается познавать противников своих, в том святилище приемлет и все оружие, да возможет стать в день лют. Его броня – правда, препоясание – истина, щит – вера, шлем – спасение, меч – глагол Божий, вождь – благодать, наставник – страх Господень, недремлющая бодрость – возношение мыслей горе́, а при волнении напастей имеет обещание Господа помощника, аки котву. Он все побеждает, ибо все может о Укрепляющем его. Каждая победа есть ступень к совершенству, для которой создан и возобновлен человек.

Кто, кто из тех в отдаленнейшей древности прославившихся победителей, кто из тех мог когда-либо похвалиться: подвигом добрым подвизахся, течение добродетелей скончах, веру и верность соблюдох, прочее убо соблюдается мне венец правды, егоже воздаст мне Господь, праведный Судия? Их имена соблюдены в бытописаниях, но написаны ли они в книге живота вечного? Они в храм земной славы вошли исполинскими стопами при рукоплесканиях народных, но приступили ли к храму нерукотворенной небесной славы, к Престолу Превечного, при торжестве и восклицаниях тем Ангелов: благий и верный, вниди в радость Господа твоего? Не входит в жизнь небесную, кто не живет для неба. Кто совершает подвиги больше нежели человеческие, для того и воздаяния выше, нежели определяемые от человека. Победы воина христианина духовные – для того он пожинает бессмертные лавры. Евангельский герой прославляет Бога и в душе, и в теле своем – для того и Бог прославляет его на небе славою Своей.

Но и свет беспристрастный не может не воздать достойные чести и хвалы герою христианства. Воззрим только на него в том его явлении, когда он исходит на брань против видимого супостата. Не злость и ненависть возбуждают его, и потому страшится его одна вероломность. Не надеяние на крепость сил своих влагает в руки его меч, и потому пусть трепещет его надменный и высокомерный враг. Не алчность наглая влечет его в пределы чуждые, и потому, кроме нарушающих покой и благоденствие его, ни для кого он не опасен. Вера и верность делают его храбрым, а упование на помощь Божию непобедимым. Он взирает на раны свои с удовольствием, ибо чувствует, что при том совесть его цела, честность навредима, а душа спокойна. Побежденный противник всегда к раскаянию своему находит в нем друга человечества. На поле ратном, равно как и во граде мирном, под знаменем воинским, равно как и в святилище правосудия, – во всяком звании и чине христианин есть христианин.

Российские герои! В вас пример сего видит Церковь и Отечество. Великая по благочестию пред Богом и по добродетелям несравненная монархиня украсила вас отличными почестями – так ваши достоинства прославляются на земле. А Святая Церковь, предполагая несомненно те благодатные совершенства, к коим она чад своих призывает гласом евангельским, свидетельствует именем праведного Бога, что добродетели ваши прославлены будут на небесах. Аминь.

Говорено в Придворной церкви в присутствии ее императорского величества и их императорских высочеств 30 ноября 1794 года.

Жизнь для нас есть драгоценнейшее благо, да будет прославлен даровавший нам оную Бог.

Но если человек бытие свое на земле заключает только в количестве лет – о, как он далеко устраняется от намерений Божиих! О, сколь унижает он преимущества свои!

Жить, не зная как и для чего, значит повсеминутно умирать в бесчувствии к совершенствам своим, в неблагодарности пред Богом. Так хотящий душу свою спасти, по выражению евангельскому, погубляет ю²¹⁹.

Преблагой Творец, даруя нам жизнь, начертывает в нас и образ жизни нашей. Он производит человека смысленным, бессмертным, определенным для вечного блаженства.

Воспитание и науки привлекают на себя благословения Божии, когда при образовании юных умов и сердец взирают на сие Божественное намерение.

Для бессмертия и вечности мы сотворены, убо для добродетели. Человек тогда ведет жизнь, достойную человека, жизнь добродетельную, когда из виду мыслей и желаний своих не теряет бессмертие и блаженную вечность. О чем рассудим.

Достоинство жизни человеческой ценится по разумно-свободным деяниям. Чувства и страсти составляют бренную только существа нашего часть.

Внушения смысла и разума есть внутренний наш закон, которого преступник делается рабом. Делать то, что желается, а не с охотою исполнять то, что по закону Божию и здравого рассудка должно, – есть своеволие и разврат. Предавшийся своеволию расторгает душу свою на части и в ярости чувственных стремлений убивает сердце и мысли. Тогда каждая страсть делается повелителем, каждое чувство законом, каждое желание побуждением, всякая мечта истиной, а удовольствием порок. По всеобщему разврату мысли и сердце от юности прилежат человеку на злое, но благодать Божия не преминула подать растленному человечеству помощь. Вера и Евангелие единственную имеют цель, да созданный на дела благая будет совершен, да в душе и телеси своем прославит Бога, и Бог прославится о нем²²⁰. И кто не возжелает вести таковую жизнь?

Бессмертный и для блаженной вечности определенный человек!.. Или о сем ты сомневаешься? Жестокое, немилосердное, бесчеловечное сомнение!.. Что гласят сия мысль, во мгновение обтекающая небо и землю; сии желания к добру, ни одним из видимых благ совершенно не удовлетворяемые; сия надежда, перед которой все настоящее умирает, и мы живем в будущем; сия совесть, без свидетелей обличающая в пороках, но за добродетель увеселяющая без рукоплескателей? Что гласят сей закон Господень, в словесех коего пребывающий жив будет вовеки²²¹; сия евангельская вера, сей Спаситель, глаголющий: веруяй в Мя не погибнет, но имать живот вечный²²²? Что все сие говорит?.. То… «ты человек бессмертный и определен для вечного блаженства».

О, если бы младенец первое свое явление на свет открывающий воплем и слезами, возмог внимать сей истине: юное отроча, не плачь, се рука Божия привела тебя в бытие! Ты, родившись на свет сей, родилось для вечности. Твоя временная жизнь есть предначатие будущей. Сердце твое не оставит движений своих вовеки, душа твоя бессмертна, воистину сей рожденный в мир человек переменил бы вопли свои в смех, а слезы в радость. Просвещенные народы, встречая с радостью рождаемого на свет, не тем ли они просвещеннее?

Итак, человек бессмертный! Если какие отличности и преимущества должны вселить в сердце его высокое о себе мнение, то сии отличности суть те, что жизнь, начинающаяся во времени, временем не пресекается. Просвещенный любомудр гордится бессмертием, и гордость его тем благороднее, чем плодоноснее в добродетелях.

Я ли, рассуждает бессмертная душа, я ли попущу владеть над собою тленной телесности? Ужели мысли мои ослепляться станут тем блеском красот, которым ослепляются внешние чувства? Ужели желания мои усыпляемы будут гибнущими удовольствиями? Ужели стану, поникнув долу, пресмыкаться по брению кратковременных приятностей? Да знают покоренные под ноги мои, да знают, что я, подобно сильному исполину ступая на сушу и море, неудержимо потеку по направлению мыслей и желаний моих, потеку к вечности, постигну и почию. При таковом расположении души каждый шаг жития человеческого не может не быть ознаменован тем знаком благоразумия, на который всяк беспристрастный воззрев признает, что водрузила его бессмертная душа. В руках бессмертного человека земные блага суть источники, из которых нужда и скудость почерпая довольство никогда не узрят, чтобы воды сии были возмущены тщеславием. Одно к видимостям пристрастное сердце заключается в каждом любезном предмете, так что рука, восхищающая злато, убивает вместе златолюбца. В желаниях бессмертного человека все знаменитости по нравственному свету состоят в том, дабы, став на степенях чести и достоинств, открыть больше благотворную душу, коей благодетельные излияния тем обильнее низливаются, чем большей кто достиг возможности благотворить. Если язычество для одного только похвального от потомства отзыва совершало те преславные дела, где, кроме будущего имени, никакая корысть не была побуждением, – христианин, твое бессмертие сопряжено с блаженством, твои добродетели награждает Бог – с каким убо устремлением должно подвизаться в тех подвигах добрых, которые, прославляя человечество, прославляют больше Виновника бытия нашего.

Я бессмертен, рассуждает мыслящий человек и для того не попускает, чтобы страсти и желания его были порабощены чувственностью, брением и плотью. Он, от сего рассуждения поступая далее, восходит на высшую степень совершенства. Я бессмертен! Но если я сам себе не даровал временную жизнь, то как могу даровать бессмертие? Родители мои равную со мною имеют причину вопрошать: кто нас таковыми сотворил? Великий Боже! Тебя я признаю виновником бытия. Жизнь моя Твой есть дар, Твой дар и бессмертие мое, которое ношу в душе моей, в сердце моем, в желаниях моих. Тебя, о Создатель, хочу прославить приятными Тебе хвалами и быть пред Тобою благодарным. Но тогда прославляет человек Господа и Бога своего, когда он, яко малый мир, поведает славу совершенств Божиих в жизни и делах своих.

Стремящийся к бессмертию иначе поступать не может и не должен. Бессмертие предполагает вечное блаженство, для которого благостью Божией определен человек, так что мир сей для него есть странствование, Небо – отечество, вечность – наследие его. Измерять вечное блаженство по удовольствиям земного шествия нельзя: верховнейшее благо есть Бог, и вечное блаженство состоит в соединении с Богом. Сие говорят, сие утверждают разум, сердце, вера, Евангелие. Вопросите непорочную совесть, почто она, при лишении всех чувственных выгод, всех временных благ, всех человеческих надежд, почто вещает: мне умрети приобретение²²³. Ибо недостойны, ответствует, страсти нынешняго века к хотящей славе явитися в нас²²⁴. Тогда насыщуся, внегда явитимися славе Твоей²²⁵!

Сей надеждою дерзает ли ласкаться нечестие и порок? Несть сообщения свету с тьмою. Не пребудут пред очима Твоима, Господи, вси делающие беззаконие²²⁶. Прежде нежели достигнем небесного благополучия, должно приуготовить душу и сердце свое к принятию его, так чтобы и в сей жизни предвкушать начатки его. Должно еще во времени находясь ощутить в себе благодатное присутствие Божества, так чтобы со священным восторгом сказать: благо мне прилеплятися Господеви ²²⁷. Должно соделаться святым, якоже Отец наш Небесный свят есть²²⁸. Сия святость есть та красота добродетелей, то совершенство непорочной жизни, до какого только возможет достигнуть человек, помоществуемый естественными и благодатными силами. Посему иметь в виду бессмертие и блаженную вечность – значит иметь всегда в руках книгу закона Господня и поучаться в нем день и ночь. Воспарять на крыльях желаний к небесному благополучию – значит поступать от совершенства к совершенству в подвигах добродетелей. Хвалиться надеждою будущей жизни и славы – значит вести настоящую жизнь, украшенную святостью и непорочностью. Помни последняя твоя, и во веки не согрешиши. Помни, о человек, что ты бессмертен и определен для вечного блаженства, – тогда поживешь достойно, поживешь добродетельно и непорочно.

Чье сердце не облобызает Евангелия, руководствующего нас к небесам теми спасительными путями, кои для растленного человеческого естества совсем неизвестными были и есть? Без веры самое бессмертие должно ужасать. Где нет веры, там нет истинной добродетели; где нет веры и добродетели, там бессмертие есть вечная смерть, разлучающая человека с Богом. Погруженные в пороках и нечестии, коликократно желают исчезнуть, яко исчезает дым, толикократно произносят на себя приговор, что недостойными учинились, дабы Господь помянул их в совете праведных.

Блаженны уши наши, яко они в первый внимательного слушания раз оглашаются сим евангельским гласом: ищите прежде Царствия Божия, и сия временная вся приложатся вам²²⁹! Блаженны очи наши, яко выну видят примеры тех добродетельных душ, над коими благословение Божие разверзает небеса, и слава Господня нисходит на них! Блаженны сердца наши, если они в первый чувствования раз взыграли от прикосновения сих истин! Создатель твой и Отец есть Бог, воля Его есть закон твой. Благодарность твоя Богу есть исполнение закона Его, сыновняя любовь твоя к Небесному Отцу есть всесовершенная преданность преблагому промыслу Его. Сей преблагой Бог предложил тебе все средства к вечному благополучию твоему. Живи для бессмертия, люби Бога и добродетель. Живи на земле по спасительным советам евангельским – и внидешь торжествуя во град Небесного Царствия, оставив о себе всеобщее желание, хвалу и прославление.

Сии истины в душе и сердце высочайшей торжества сего виновницы пребудут выну напечатленные перстом благодатным. Господь и Бог да укрепит в душе ее мудрость и правду, а в сердце любовь к истине и непорочности – так свет ее добродетелей воссияет, яко полудне, и милость Господня продолжится к ней вовеки. Аминь.

Говорено в Придворной церкви в присутствии ее императорского величества и их императорских высочеств 13 января 1795 года.

И бе повинуяся има.

Лк.2:51

Евангелие, руководя нас словом и примерами к должностям относительно к служению Богу, тем же образом внушает нам должности и к ближним нашим.

Чти отца твоего и матерь твою²³⁰. Се первейший есть опыт любви нашей к ближнему! Се заповедь, толикократно внушаемая Евангелием! И Спаситель, сей Божественный небесной истины Учитель, Сам бе повинуяся има.

На сей священнейший пример взирая, младые воспитанники добродетели, преуспевая возрастом, преуспеют благодатию у Бога и человек; сохраняя истинную преданность Богу, сохранят нелицемерно по всем отношениям ту искренность, каковой только требует закон, соединяющий человека с человеком.

Почему во всяком звании и состоянии тот только может быть истинно благодарным перед людьми, кто истинно чувствителен к Божиим благодеяниям. О сем будет настоящее слово.

Всемогущий и преблагой Бог, единою произведя мир сей в бытие, почил²³¹ от непосредственного творения Его, но всесильная благость Его доселе явственно зрится на тех вторичных причинах нашего бытия, нашего воспитания, нашей безопасности, нашего благоденствия, с которыми Вседержитель благоволит разделять собственно Ему принадлежащее имя Отца, Пастыря, Покровителя, Владыки, Господа, Бога.

Воззрим мы на первое наше явление на свет, можем ли мы сами себя не вопросить: откуда мы заняли все то, что ныне имеем, будучи рожденные не имеющими ничего? Ах! Если сердце наше, получающее движение еще в утробе матерей наших, не было нам в движениях своих известно, доколе мы, как младенцы, не знали различить десную от шуйцы, – то не получает ли оно вторичного наичувствительнейшего потрясения в то время, когда мы с совестью и рассудком обратим на себя и на принадлежности наши первый внимательный взор? Мы все, что ни имеем, все сие заняли от благотворительной человечества руки, а восходя умозаключением далее, мы все сие получили от Бога²³². Кто не чувствует истины сей, тот да глаголет древу: ты отец мой; да речет камню: ты мя родил еси²³³ – и так одним признанием да покажет, что сердце его каменное, без человечности, без чувств, без жизни. О, достоин ли таковой имени человека!

Посему нежные младенцы, питаясь молоком матерей, да знают, что сладкую сию пищу подает нежнейшая всех материнских попечений благость Божия²³⁴. Юные дети, косноглаголющим языком нарицая отца и мать, де знают, что верховнейший Отец их есть Бог²³⁵. Изводимые из мрака заблуждений на мирные пути истинного просвещения, как овцы из дебри на злачные пажити при чистых вод потоках, глашая наставников своих пастырями, да знают, что Пастыреначальник, даяй пастыри по сердцу нашему²³⁶, есть Бог. Поверженные сироты, рыдающие вдовицы, изгнанные странники и пришельцы, обретая защитников и покровителей, да знают, что они обретают Бога, Иже возводит низверженныя, хранит пришельцы, сираго и вдову приемлет²³⁷. Люди и народ, благоденствующие под державою владык – сих мирных ангелов, возвещающих истину и правду, являющих смирение и кротость, соединяющих милость и суд, хранящих спокойствие и безопасность, – да знают, что в лице их образует Себя Бог, Им же царие царствуют и сильнии пишут правду²³⁸. Сердца и души, благоговеющие перед украшенными славой и величием, да знают, что Сам Живущий в неприступном свете определяет им сию честь, нарицая их земными божествами: Аз рех: бози есте и сынове Вышняго²³⁹.

Что же из сего? То, что благость Божия столькими потоками низливается на нас, сколько премудрость Его многоочита, но человек есть первейшее средство, употребляемое Господом для благотворения человеку. На сем основании положено благоденствие обществ. Не одинаковый каждому судьбою определяемый жребий есть и испытание, и утверждение оного. Закон, повелевающий любить ближнего как самого себя, есть внушение тех взаимных обязанностей, которые должны соединить многочисленные народы в единое нравственное тело, то есть в единое душу и в единое сердце.

О вы, благотворители человечества! Почитайте себя наиболее счастливыми потому, что Бог удостоил избрать вас посредниками благости Своей творить счастливыми других! Не одну только оказанную бедному милость вменяет Себе Бог – всякое благодеяние, сотворенное ближнему, причитает Себе Вышний²⁴⁰. Он хочет благотворить всем через вас – вас, коих снабдил возможностью содействовать благости Своей. Для сего-то истинные благотворители человечества, взирая на приносимые им жертвы хвалы и благодарности, не могут не изобразить кротости своей сими словами: не нам, Господи, не нам, но имени Твоему даждь славу²⁴¹.

Но когда верховнейший Господь наш и Вседержитель избрал первейшее средство для благотворения человеку, подобному ему, когда действие изливаемых на нас благостей составляет нашей жизни вторую жизнь, где вместо сердца действует надежда, а вместо крови стечение благоприятствующих обстоятельств, то ужели облаготворяемый человек должен быть тем истуканом, который ни возжигаемого пред ним кадила не обоняет, не вкушает от закланной ему жертвы, ни даров приносимых не осязает, не чувствует возлагаемых на главу и перси его драгоценностей? Ужели он не будет признателен и благодарен тем, от которых зависит по делам человеколюбия? Сын? Ужели он в дерзком непокорении будет огорчать родителей своих, для коих его младенческий вопль, его слезы, его воздыхания были сильнейшим пронзением сердца? Ужели он отвергнет подать им помощь, согбенным или под игом старости, или под тяжестью болезней, когда они над слабостью его младенческой всю нежность свою истощали? Сирота и пришелец? Ужели они, избавившись от страха и отчаяния, отерши слезы, забыв бедность и нищету, восстанут против покровителей своих и злобными умыслами подрывать будут то древо, сень коего защитила их от зноя бедствий, а плоды насытили их во время жажды и алчбы? Гражданин? Ужели он, поставлен будучи на известном месте состояния жизни своей, огражден безопасностью, снабден законными возможностями умножать частные свои выгоды, защищен от наглости и обид, ополчится несытыми желаниями против мира и тишины, согласия и любви общественной? Подданный? Ужели он или влача плуг свой по тем мирным и безопасным нивам, кои по определению Господню орошает потом ²⁴², но не слезами, или получив отличности и знаменитость, украшен преимуществами благородной свободы, ужели он не воспламенится любовью, усердием, верностью к столь благотворной предержащей власти? Ах, если есть примеры такового ожесточения сердца, таковой нечувствительности души, таковой неблагодарности перед людьми, все сие происходит от нечувствительности к Божиим благодеяниям!

Бог – Отец наш, так наше ли сердце не исполнится сыновней к Нему любви и не оправдим ли сего, любя сердечно посредников даруемого Богом нам бытия? Бог – наш Вседержитель, Владыка, Царь и Господь, так мы ли не будем благоговеть перед величеством Его, покоряться Его судьбам и закону и не оправдим ли сего уважением и преданностью к тем, коим десница Вышнего вручает власть и державу? От Бога исходит всякое даяние благо, и никто же приемлет честь, только званный свыше²⁴³. Так мы, признавая таковую премудрую благость, мы ли не оправдим сего чувствительностью нашей к той руке, через которую Небесный Отец или украшает нас знаками чести, или поставляет на степени достоинств, или награждает наши труды и подвиги, или ободряет наши добродетели, или пороки исправляет? Без воли Небесного Отца и влас главы нашея не погибнет²⁴⁴. Так мы, исповедуя таковой о нас промысл Божий, мы ли не оправдим сего искренней признательностью тем, кои или подали нам спасительный совет, или предохранили от опасностей, или защитили имя наше от клеветы, или ходатайствовали о пользе нашей? Так чувствует, так и поступает всякий, кто только в душе и сердце своем говорит: «Аще Бога люблю, а брата своего ненавижу, ложь есмь, и истины несть во мне²⁴⁵; аще благодарен есмь пред Господом, а нечувствительным остаюсь к благодеяниям человека, жертва моей благодарности есть мерзость пред очами Сердцеведца».

Если кто, поправ совесть, сделался бесчувственным к излияниям благости Божией, для такового, как собственным очарованием разврата и нечестия обаянного, все кажется не в своем чине: для него добродетель не добродетель, благодеяние не благодеяние, промысл не промысл и Бог не Бог.

О вы, пользующиеся благодеяниями благотворящих вам, не забывайте Бога, Небесного Отца, благодеющего вам через избранных Своих! Тогда вы, при каждом оказанном вам благотворении с сердечной признательностью вопия: «Господи, что есмь, яко призрел еси на раба Твоего»²⁴⁶, будете истинно благодарными перед людьми.

Воспитание есть второе образование нас в жизнь, достойную Бога и человека: каким убо спасительнейшим млеком могут быть воздоены младые души и сердца, как не тем, которое предносит закон Божий, говоря: возлюбиши Бога твоего всею душею твоею и ближнего яко самого себя²⁴⁷.

Жизнь наша по обязательствам к Церкви и Отечеству есть беспрерывная цепь должностей и соотношений: коль верные там будут сердца, искренние души, незлобные намерения, нелукавые советы, бесхитростные обращения, где будет посредником страх Господень и святость Его закона!

Аще Бог по нас, кто на ны?²⁴⁸ Аще Бог в нас, на кого восстанем неправдою и мы? По обращению нашему к Богу обращаемся мы и с ближними нашими. И тако сотворит нам Небесный Отец, якоже мы сотворим человеком²⁴⁹.

Благоверная государыня, тезоименитая великая княжна Анна Павловна, яко насажденная в дому благочествиейшем маслина, да возрастает, хранимая свыше. Любовь к Богу и ближнему, питаемая священнейшим примером ее величества и высочайших родителей ее, возрастет в душе ее и сердце и созреет к радости Церкви и к прославлению России, столько благословимой Богом. Аминь.

Говорено в Придворной церкви в присутствии их императорских высочеств 3 февраля 1795 года.

Страна обитаемого нами света что ныне есть, как не одно пространное погребальное место? Где ни поставим стопы наши, там гробница почивающего праха. Куда ни обратим внимательный взор, везде видим дымящиеся смертные факелы. Самые сердца морские по гласу трубы будущего Суда изнесут из недр своих мириады усопших. И мы, живущие, и мы носим на челе своем знамение, рукою смерти еще в утробе материнской напечатленное. И наши тела соделаются прахом, когда Бог воззовет бессмертную душу в обители вечного мира. То ли общий, то ли непременный жребий человеков, ах, почто еще оскорбляет сердца, и печаль слезными струями изливается во всей горести на жертву, уязвленную смертным жалом? Почто душу, улетающую в страну небесную, сопровождаем воздыханиями, а лобзанием – жилище ее, предаваемое земле? Или вера наша в сие печальное время изнемогает? Но всесильного имеем Утешителя, глаголющего: веруяй в Мя не погибнет, но имать живот вечный²⁵⁰. Или жизнь настоящая есть для нас любезно сообщительное благо? Но жизнь небесная, жизнь вечная, жизнь благополучнейшая достойнее наших желаний! Любовь к человечеству, любовь к добродетели! Она-то на предмет, смертью пораженный, не может взирать без сетования. Чем нежнее чувство ее, чем священнее ее союз, чем искреннее признательность ее, тем разительнее для нас роковая разлука. Тогда сетующая душа возносится на крыльях жарчайших желаний вслед души, преселенной в страну вечности. Тогда печалящееся сердце нисходит в самую гробницу. Трижды блажен, кто, умирая, оставляет плачущих, но плачущих от чистейшей любви. Так умирает всякий истинный любитель добродетели. Его памятник не из холодного камня, но из искреннейших сердец, его имя на земле останется бессмертным. Тебе, Александр, тебе, высокопревосходительному мужу на земле, ныне возлюбленному ангелу в странах небесных, тебе уже воздвигнут памятник сердечный. Ты скончал течение свое, яко смертный, но добродетели твои бессмертны. Ты умер и засвидетельствовал примером жития своего, как с высокостью званий наилучшим образом соединяются благочестие и добродетель, как в превосходстве отличностей нисходить благосклонно в сердца других и там благодетельной рукой сооружать жертвенник, на коем огонь чистейшей любви и благодарности вовеки не угаснет.

Быть великим по рождению и по заслугам нимало не препятствует быть вместе добродетельным во всей силе благочестия. Одно другому служит побуждением. Когда промысл Божий воздвигает избранных мужей из числа смертных, когда славу их достоинств продолжает от рода в род, когда отличает их всеми знаками почестей нравственного света, сии действия благости Премудрого не явственно ли предполагают великость добродетлей, красотою которых сиять обязаны вознесенные пред человеки? Или добродетель должна обитать только в хижинах, а не в чертогах? В людях низкого состояния, а не в возвеличенных и превознесенных? Свет небесный не прежде ли блистательными струями лучей разливается по холмам, когда смиренные долины лежат под кровом тени и мрака? Так десница Господня воздвигает избранных, да просветится свет их пред человеки, яко да видят добрые дела их и прославят Отца нашего, Иже есть на небесех! Для сего-то великие мужи одарены тем чувствительнейшим сердцем, которое огорчается легчайшим прикосновением порока; той геройской душой, которая в подвигах прехвальных шествует исполински. Сколь высок еси, столько смиряйся; кому много дано, от того много и взыщется, – вот евангельский совет и убеждение! Они относятся ко всем тем преимуществам, каковыми один отличается от другого, ко всем тем должностям, которые сопряжены с преимуществами. Посему великий муж, вводимый в размышление благочестием, деятельнейшим образом рассуждает так: «Нет случая в мире, Твоею, о Вседержитель, премудростью управляемом. Я в самой колыбели отличен достоинствами предков моих, да потеку ревностными стопами по следам их. Мне рукою державной отверст храм истинной славы, да вниду во святилище ее путями добродетели. Я взошел на верх великости, да покажу пред Богом великим кроткое сердце мое и да призираю очами человеколюбия на стоящих внизу. Мое звание лестно, мои должности важны, да тихостью поступков и верным служением не удивителей льстивых, но истинных подражателей. Я, под сенью тех блистательных титл, тех знаменитых почестей, тех обильнейших выгод, подвигом добрым подвизаясь, если течение жизни скончаю, верен есть Бог, праведный Сердцеведец, верно и воздаяние Его». Боже наш! Ты коликие благословения ниспосылаешь на главу такового мужа! Небеса, с какой вы радостью принимаете объятиями вечности столь добрую душу! И нам ли не сетовать о лишении добродетельного? Мы ли не прольем сердечные слезы? Мы ли не воздохнем о том, чей дух, подобно орлу, возвышаясь к Превечному Солнцу, ниспускался тихими крылами для сообщения дольним мирной теплоты благости Божией? Мы ли не восплачем над гробницей того, для коего заходящее светило казалось облеченным в печальнейшую ризу, если день не ознаменован был благотворением человечеству?

Люди низкого состояния имеют добродетель, яко светильник сокровенный под спудом, имеют доброе сердце, яко весь, во юдоли поселенную, имеют человеколюбивую душу, яко розу, цветущую в дремучих лесах. Великие мужи! Вы поставленные светильники на свещнице! Вы воздвигнутые грады на верху горы! Вы розы, насажденные в вертограде! Вам даны от Бога преимущества величия и славы, яко пространнейшие забрала, да в обширнейшем круге разливаете столько благодеяний, сколь велика возможность ваша, велики ваши достоинства, велики ваши преимущества! Если бы Бог в пресвятом слове Своем и не нарек таковых нежнейшими именами, то как бы наименовали мы того, кто важность благородства своего, чем оно древнее, чем высокознаменитее, поставляет в том, дабы со всепредельнейшей верностью исполнить должности, каковых от него требуют Бог и государь, Церковь и Отечество? Кто, в чести сый и славе, не стыдится нарицать братьями тех, коих жестокая надменность не различает от праха, попираемого ногами. Кто, облечен ризою истины, нисходит покрыть священной эгидой невинность, напаствуемую ложью и обманом. Кто, держа в шуйце весы правосудия, десной рукою отражает сонмы лукавых, толпящихся, дабы восхитить часть, принадлежащую безмолвной заслуге. Кто, имея доверенность у престола, ходатайствует о жертвах, злобной завистью убиваемых. Кто, не в силах будучи по званию своему осчастливить ближнего, возносит прошение свое к могущим, давая за одолжимого порукою признательное сердце свое. Кто, подобно кристалловидному источнику, истекающему из Господней горы, сам ищет потоки для орошения жаждущего злака, радуясь, если кто укажет ему путь к требующему благодетельной влаги его корню. Кто, властелин над подчиненными, вникает с отеческой благопопечительностью в малейшие нужды их, и подвластные, кроме него, не желают иметь другого отца. Кто разделяет трапезу свою с другом и приятелем, со знаемым и туземцем, со странным и пришельцем, и падающие от стола его крупицы поедают человеки же. Кто, многочаден, воспитывает чад своих любезными Богу, Церкви и Отечеству; а бесчаден, столько соделывает благополучнейших детей, сколько оставленных сирот будут достойны его сердца, сколько людей, коих он благодеяниями своими возрождает. Се те любезнейшие явления, для которых Бог поставляет избранных на театр сего мира! Се те отменитые особы, которые по великости человеколюбия своего суть красота человечества! Се те честнейшие сосуды, в которых благочестие сохраняет бесценную свою драгоценность! Если бы таковых мужей, великих по достоинствам чести, но бо́льших по благотворениям, и не награждали Небеса, то могут ли добродетели их остаться без достояния своего на земле? Ах нет! Сладчайшее имени их и в странах далечайших воспоминание, повсеместная хвала деяний их, истинно уважительное почтение, воздаваемое им и в домах, и на стогнах, и в храмах, и в беседах, от присных и друзей, от власти и подчиненных; искреннее лобзание руки их и приветствия, перед лицом их призносимые сердечным языком; чистейшая их совесть, наслаждающаяся спокойствием, как благословенным плодом добродетельной жизни, – вот достояние великих благотворителей, восследующее по стопам бытия их и сопровождающее их даже по ту сторону гроба! Но, правосудный Боже, не Ты ли таковым обещаешь Царствие Свое, призывая их в оное Божественным Своим гласом: приидите ко Мне, благословенные? О блаженная вечность, не твои ли объятия отверсты для преселяющейся отсюда добродетели? Так великие во днях бытия своего мужи велики и в последний вечерний час жизни своей. Они встречают кончину свою как мирного вестника Божия и, засыпая приятнейшим сном, воспаряют духом на крыльях евангельской надежды и упования к Престолу Вечного. Любезнейшие остатки человечества их омываются теплейшими слезами и… Трижды блажен, кто жил для Бога, для других, и переходя в вечность, еще остается жить в сердцах, в желаниях, в любви, в благодарности и в памяти незабвенной.

Печальное собрание! Вас ныне вопрошаю. Каким вы чувством побуждаемые сопровождали вчера сию гробницу усопшего болярина Александра? И ныне с каким размышлением взираете на него, закрывшего навеки от вас очи свои? С каким целованием произнесете последнее прости невозвратно отшедшему от страны сего света? Вы, в сетовании молча ответствующие: «Вослед любезнейшей добродетели текли мы, когда сопутствовали телу его, в сей храм сопровождаемому. И ныне размышлению нашему представляются одни совершенства потерянного блага. Отшел он от нас, отшел навеки, сей истинный друг человечества, который в беседах, в обращении, в советах, в почтении, в услугах сердцем говорил, обращался, советовал, почитал, действовал. Сей верный приверженец престола, для него через пятьдесят два года государь был долг, истина – закон, правда – Бог. Сей искреннейший брат, которого сердце с сердцем брата своего двигалось единым как бы биением, по согласию, по откровенности, по взаимному почитанию, по участию во всех случайностях, по ежедневному навещанию о здравии друг друга, сему опыту горячности, больше свойственной родителям к детям своим и редко между братьями обыкновенной. Сей нежнейший супруг, для коего священным союзом супружества, через сорок пять лет сопряженного, все благословенное время сие протекло в чистейшей и непорочнейшей любви яко един той час, в онь же приносили сердечные обеты пред алтарем Господним; минута, последняя минута жизни его была свидетельством нежнейшей любви его. Сей правый последователь благочестия, который в подвигах добродетели, оживотворяясь таинствами Святой Церкви, свершил непреткновенно семидесятилетнее²⁵¹ течение жизни своей, почив мирно о Господе, как невинный младенец в объятиях матери своей и как подобает мужу благочестивому, истинноу Евангелия последователю, истинному Христовой Церкви сыну. Сей муж благодетельный, коего рука столько же в благотворении была не мздоимна, как и сердце исполнено было человеколюбия без лицеприятия. И здесь, и здесь предстоят участники благодеяний его. Они с приятнейшим воспоминанием имени его и будущему потомству в искреннейших хвалах с сердечной жадностью поведают, как он с верха достоинств преклонялся к услышанию просящих помощи его, как дружеским гласом вливал он отраду в сердца, бедствием опечаленные, как сострадательной рукою благоустроял он счастие к покровительству его притекших, как простирал он взор свой человеколюбивый, простирал руки благотворные, да, увидев требующего, облегчит его судьбу! Так последнее ему целование свидетельствуют любовь, искренность, благодарность».

Почивай отныне, возлюбленная Богу и человекам душа, почивай во светлостях святых, в селении праведных! Наслаждайся при вечных источниках благости Божией плодами твоих доброт! Вкушай при свете незаходимого солнца бессмертное веселие! Вкушай сладость спасения и приятность того покоя, о котором глаголет Дух Святой: блаженны умирающие о Господе, ей да почиют от трудов своих!

Боже святый и бессмертный! Приими в пренебесный жертвенник Твой молитвы, воссылаемые Церковью об усопшем рабе Твоем болярине Александре! Введи его в радость Твою небесную и утеши сетующую о нем любовь. Аминь.

Говорено в Александро-Невском монастыре в церкви Благовещения 24 мая 1795 года.

Возмите иго Мое на себе.

Мф.11:29

Глас Божий и глас совести одну внушают нам обязанность, к одной должности призывают: человек, живи по закону, люби добродетель!

Се иго Господне! – тем с вящшей верностью и послушанием взять оное долженствует сердце на выю свою. Сие иго благо! Оно служит к истинному для нас блаженству. Сие бремя легко, ибо сила Божественной благодати всегда готова укрепить немощи наши в подвигах добродетели²⁵².

Благо есть мужу, егда возмет ярем Господень в юности своей²⁵³. Льстится на зло человеческое сердце, но сей склонности своей не одобряет. Ему предшествует стыд, сопровождает раскаяние. И в то время, когда порок, сей ангел тьмы, переменяется в Ангела светла, в образ добродетели, и в то время чувствительнейше убеждается человек, что жить по закону Божию, жить добродетельно есть непременная обязанность его. Сия вечная истина будет предметом настоящего слова.

Бог есть верховнейший Господь. Мы владычество Его не можем не исповедать: Небо престол Твой, земля подножие Твое. Всякое дыхание да хвалит Тебе. Вся земля да поклонится Тебе и поет имени Твоему, Вышний²⁵⁴.

Владычество Божие беспредельно. Оно вечными знаками напечатлено на всех делах всесильной руки Его. Когда восходит дневное светило, яко жених от чертога своего, когда сонмы звезд вступают во всем всеоружии на стражу ночную, когда дохнет дух и текут воды, возгремит глас грома и потрясаются горы, когда прозябает злак и земля отверзает сокровища свои, когда червь подсекает корень жита и прузи поедают нивы, уже плавые к жатве; когда ты, о человек, идя по степеням жития твоего, не можешь приложити единого лактя к возрасту твоему, – чей перст, чье мание, чья сила, чье повеление действует так? Боже, кто Тебе не убоится, о Царь веков?!

Где власть, там и повиновение. Одна предполагает другое. Если бы бездушные и одушевленные существа могли вещать смысленным языком, сколь разительно укорили бы они смертного, когда он на крыльях совершенств возносится к небесам, дабы дерзновеннее рещи: «Кто есть Бог, Его же послушаю или убоюся? Расторгну узы Его власти, отвергну иго повиновения Ему».

Ужасная дерзость! Но что говорит тот ум, по предельности понятий своих не постигая причин бесчисленных в мире явлений? Он заключает: «Случай и рок – се есть бог». Что говорит то сердце, которое, отвергнув кормило рассудка, предается стремлению своих пожеланий? «Моя, моя вольность и самоугодие – се есть бог». Что говорит то самомнение, которое, истинными или мниыми ослепившись добротами своими, не видит перед собою ничего, кроме самого себя, или требует жертвы божественных похвал? «Мои таланты, мои совершенства – се есть бог». Что говорит то пристрастие к видимым благам, которое все счастие, все удовольствие полагает в одном предмете? «Мое золото, мои чертоги, мои корысти, мои чести, моя слава – се есть бог».

Расторгнув узы власти Господней, отвергнуть иго повиновения Ему – значит соделаться рабом нечестия и столько иметь богов, сколько видов порока, сколько прихотей и страстей.

Повелел Бог – и Авраам возлагает на жертвенник сына своего²⁵⁵. Такое сопряжено послушание с истинным признанием Господа Вседержителя. Велик человек на земле, но мал пред Небом, могуч над униженной пред ним тварью, но бессилен пред Творцом. Он в видимом мире как бог, но пред невидимым Богом есть червь, пепел и прах. Владычеству Божию соцарствует и всемогущество, и благость, и премудрость, и недремлющий промысл. Должно ли желать сильнейших убеждений к совершенной преданности себя во власть Божию?

При таковом познании Бога, тебе единственно, о человек, свойственном, ты повергнешься с благоговением пред Небом и в сердце своем не воздвигнешь самоугодию кумира. Твой ум погрузится в глубину разума и премудрости Божией и не воздымет главу свою, как только для смиренного поклонения при удивлении кротчайшем. Ты жизнь и жребий свой положишь в руки Вышнего, и поражен несчастием, не наполнишь окрестностей роптанием. Ты в бедствии призовешь небесную помощь и в счастии не вознесешься. Твои надежды будут истинные, и не ограничишь их упованием на человека, твои советы и намерения предай в волю промысла и успехов не вменишь прозорливости своей. Ты все, елико имеешь, почтешь даром Божиим и в изобилии не ублажишь души своей. Ты дела свои устроишь яко пред очима Господа своего и сам на ближнего своего воззришь оком человечества. Что же сие есть, если не добродетель во всей силе, каковая достойна разумной твари, благоговеющей к Господу своему Богу.

Пристрастные последователи природы тщетно извиняют свои пороки, почитая добродетель склонностью сложения или мнением народным. Добродетель есть следствие познания Бога и Его совершенств. Доколе человек пребудет человеком, дотоле добродетель есть для него долг. Исполняющий его во всяком языце привлекает на себя благословение Божие²⁵⁶. Количество пороков измеряется тем, сколько кто уклонился от страха Господня. Предзрим выну Господа нашего перед собою, и сердце наше всегда готово будет творить волю Его, исполнять Его закон.

Или возомнит кто себя быть вне всякого закона? Или весь свойственный человеку закон заключит в движении сердца, в обращении крови, в действии жизненных духов, в рассветании бытия и преклонении оного к смертному вечеру?

Сколь всесилен Господь, столь премудрый Законодавец. Его всемогущество дает не сущим бытие, благость совершенства, а премудрость – каждому по роду и подобию закон. Наша смыслом и рассудком одаренная душа, наше благородно свободное сердце, наши бессмертные желания, наши надежды небесные возвышают нас над всем тем, что несть человек. Чей же мы носим в роде своем образ и подобие? Ужели премудрость Божия не положила сродного человеческому естеству закона, от которого зависит совершенство человечества, к славе Создателя Его? Ужели она правило, по которому жительствовать долженствуем, не напечатлела в самом сердце природы нашей, да не изменит оного ни время, ни разврат? Ужели источника деяний наших не оградила теми спасительными забралами, к которым буйное своеволие приразясь разбивается к вечному стыду своему пред Правосудным?

Действия наши в сфере прямо человеческой сколь ни многовидны, но побуждение оных и конечный предмет есть сие: делай добро. Украшенному Божестенными совершенствами не нужно вопрошать: что сотворю благое? Правда вечная, царствующая во всех совершенствах Бога, поставила судилище свое и в душе нашей. Совесть есть в нас образ правды Божией. Рассудок неправый, лукавое сердце трепещут гласа ее. Мудрецы века называют ее предрассудком не потому ли, что она вечно предосуждает умышленного злотворца? Могли люди пременить вид добродетели, подобно как обоготворили огонь, камень и зверя, но один есть истинный Бог – так истинная в существе добродетель одна, один естественный закон, совесть. И погруженных во мраке язычества судит Бог по правде той, юже положил в советах их²⁵⁷.

Нечестивец при первом покушении на зло, преодолев сомнения, выдержав внутренние упреки, принес томление души, торжествует над собой и как победитель дает страстям своим полную свободу на прелести порока. Почто же огорчается, когда удовольствия его нарекут постыдными? Почто на страже у него при слышании лесть, при зрении обман, при воображении мечта, а в сердце беспечность?

Где ослабевает глас совести, там глаголет Бог. Еще от гласа уст Его трясутся Каины, Ламехи, Анании и Сапфиры. Еще от гласа грома Его содрогается Синай, когда Он нетленным перстом Своим начертывал закон, который жестоковыйность из сердец человеческих изгладить тщилась. Не Моисей-то принимал Божественные скрижали, но совесть, как истинный образ свой, как священнейший щит против наглости растления. Не Израиль-то клялся сотворить вся словеса, яже глагола Господь ²⁵⁸, но весь человеческий род. Правосудие Божие, соединив строгость свою с законопреступлением, одинм изречением показало, что закон есть наша жизнь, наш долг, что аще и вся повеленная сотворим, еще глаголем, яко раби непотребные есмы²⁵⁹.

Премудрость Божия, воплощенное Слово, что Тебя преклонило снити во страну законопреступную? Да глас кротости подвигнет души, отяготевшие слышать глас строгости правосудия. Да пример Божественный чистейшей добродетели расторгнет покрывало лицемерных сердец. Да познают единого истинного Бога, уразумеют волю Небесного Отца, уведят пути спасения своего или того блаженства, которого лишился человек через непослушание закону. Да разумея уверуют, что на весах правды Божией долг законопреступлений вечно тяготеет к осуждению и казни, без противовеса заслуг человеческих, но в сем немоществует человек; без противовеса заслуг Божественных, но в сем имеем ходатая Бога²⁶⁰.

Итак, когда Евангелие мирно призывает к раскаянию и Бог отеческими объятиями приемлет дух сокрушен и смиренное сердце, ужели с тем, чтобы, уклонясь от зла, не творить благое? Когда бесценный дар Божественных заслуг вменяется через веру в оправдание нас, ужели для того, дабы под предлогом такового милосердия не творить добродетели? Когда Дух Божий свидетельствует духу нашему, что мы есмы чада Божия, ужели с тем, чтобы не творить нам волю Небесного Отца? Когда Божественная благодать действует в нас, и еже хотети, и еже творити благое, ужели для того, чтобы для опыта сил своих предоставить один порок? Когда хвалимся упованием жизни вечной и блаженства, ужели с тем, чтобы быть живыми для греха, а мертвыми для правды? Аз, глаголет Спаситель, Аз не приидох разорити закон, но исполнити. О сем разумеют вси, яко Мои есте ученицы, яще заповеди Моя соблюдете²⁶¹. Боже наш! Твоя благость к нам беспредельна. От ног до головы, от души до сердца, от жизни сей от будущей, от временных благ до вечных Твой носим дар, Твои благословения, Тобою живем, в Тебе бессмертие наше, в Тебе спасение и блаженство наше. Мы чувствуем великость Твоих щедрот, но какие принесем Тебе жертвы благодарения? Что Ми множество жертв ваших? Аще Аз есмь ваш Господь, где ваше послушание? Аще Аз есмь ваш Отец, где ваша ко Мне любовь? Отымите лукавства от душ ваших пред очима Моима. Научитеся добро творити, взыщите суда, соблюдите закон, исполните волю Мою. Воля Моя есть святость ваша²⁶².

Гибельный разврат, нечестивый порок! Какие бы они имели убеждения к преклонению сердец на свою сторону? Слабости ли наши? О, сколь лучше с признанием оных повергаться пред милосердием Божиим, нежели полагать их оправданием жизни, противной Богу! Удовольстия ли? Бедственны те удовольствия, которых не благословит Бог. Счастие ли? Неоплаканны счастливцы, кои думают блаженствовать без добродетели, вне Бога, вне вечности.

Презритель закона и добродетели нигде не обретает на дерзость свою покрова. Природа его укоряет, истязывает совесть, вера настоит, Бог как Законодавец требует долга, а как Отец взыскивает сыновней любви. Усыпляют его чувства и страсти, доколе правосудие Божие воззовет: приидите, и истяжимся²⁶³.

Чуждый одного порока не имеет права на прочие другие. Имеющий одну добродетель не освобождается от творения прочих.

Истинные любители Бога, текшие красными стопами по путям добродетели при свете закона, под кровом благодати! Чем больше препятствий, тем прехвальнее успехи. Чем больше трудностей, тем паче сила Божия совершается в немощах наших.

Великость званий, высокость достоинств, знаменитость чести, богатство и слава по намерению промысла Божия положены ступенями к восхождению на высшую добродетель.

Посему память святого благоверного князя Александра Невского не тем ли драгоценнее? Его венец и держава, порфира и скипетр, мир и победы были столько же вожделеннейшим средством доказать пред Богом кротость и смирение, веру и любовь, надежду и упование. Последнее жизни его явление свидетельствует, с какой ревностью носил он иго Господне, любил добродетель.

Порфироносное благочестие воздвигло в честь подвигов его, благословенных свыше, сей храм, сие святилище благоговения и дражайшие останки его украсило велелепием. Что же сие есть, если не знамение сердца, равно любящего Бога и добродетель?

Примеры для благоверного государя, великого князя Александра Павловича и велики, и святы. Мудрая прозорливость, нарекши его именем благоверного праведника, предзрела жизнь его, украшаемую делами, угодными Богу, любезными Церкви и Отечеству. Сим путем внидет он в храм славы небесной и земной. Благословение Божие предыдет ему, всеобщая хвала и честь вслед добродетелей его потекут вечными струями.

С таковым намерением благочестивейшая государыня и вас, избранные мужи, почтить орденом Святого Александра благоволила, да будет он и знаком, и залогом. Знаком, что ваша верность законам ее есть следствие вашей верности закону Божию. Залогом, что добродетели, каковых требует Бог, вера и Отечество, тем больших удостаиваются почестей в блаженной вечности. Аминь.

Говорено в Свято-Троицком Александро-Невском монастыре 30 августа 1795 года.

Итак! Муж, исполненный долготою дней, скончался вмале! Рука приближенных закрыла хладными веждами померкший навеки взор его. Бездыханное тело его предается благочестно гробу. Признательность начертает на камне имя его. Чувствительное сердце оросит слезою гробницу его… И сим ли свершилось воздаяние тем подвигам его прехвальным, известным престолу, Отечеству, свету? Потомство сплетает ему венец хвалы? Но глава, увядшая под смертным серпом, носить его уже не может. Бытописания возвестят дела его? Но сему не внемлет более слух, прилегший к сердцу земли, которого и глас грома не потрясает. Воздвигнут в честь его медь или мрамор? Но под тяжестью сей изнемогают кости, кои природа тихим манием преклонила в мире уснуть и почить.

Боже великий! Для сего ли всемогущая благость Твоя призывает человека в страну сию отцов и матерей, дабы только родиться и умереть? Что же будет он пред злаком, гибнущим от зноя на поле сельном, или пред муравьем, издыхающим под ногою путника скоротечного? Богоподобная добродетель! Для сего ли любители твои жертвуют из ревности к тебе всем сердцем и душою, всею крепостью сил и самой жизнью, дабы, собрав всеобщей хвалы дань, оставить ее у отверстия гроба? Но и сего стяжания не имеют те, кои любви своей к тебе имели свидетелем одну совесть и Бога!

Свет сей есть для добродетели подвиг, но не в нем ее награда. Мы память ее украшаем тленными вещами, ибо не можем украсить ее нетленными. Так самая смерть добродетельных есть доказательство бессмертия и того блаженства, которое подвигам благочестивым предоставлено в странах небесных, в царстве вечности!

Добродетель, с которой стороны ни воззрим на лицо ее, везде чиста, прекрасна, божественна. Обращено ли оно к Богу? На нем изображено исполнение всех тех отношений, каковыми разумная тварь обязана своему Создателю. Обращено ли оно к человеку? На нем сияют сии сердечные мысли: се ближний мой, я люблю его, как самого себя. Обращено ли оно на грудь свою? На нем зрится напечатленное внимание к собственным и достоинствам, и обязанностям своим: аз есмь церковь Бога живаго, прославлю Бога и в душе, и в теле моем. Добродетель и во свете просвещения тем сиятельнее, она блистательна и среди мрака заблуждений. Зеркало ее есть сердце, или паче Бог, да будет истина и правда ее, яко полудне, яко совершенства Бога. Она величественна в порфире, она и в рубищах любезна. Преславна под шлемом и щитом, знаменита и на ниве при рале, достохвальна в храме у священного алтаря, благословенна и в доме, во граде и веси.

Украшен ли добродетелью ум? Тогда размышления его невинны, познания спасительны, предприятия кротки, намерения безвредны, советы благие. Тогда мысль возносится к Виновнику бытия, дабы повергнуться пред Ним с благоговением. Рассматривает дела Божии, дабы прославить премудрость Его. Познает совершенства Господа своего, дабы иметь их основанием и законом жизни. Любитель мудрости уже есть нечто большее, нежели человек, который иногда пред очами высокомерия является презреннее праха; но когда при мудрости сияет душа его красотою добродетели, не есть ли он как Ангел Божий?

Воодушевлено ли добродетелью сердце? Тогда желания его непорочны, надежды небесные, любовь к Богу чистейшая, человеколюбие без лицеприятия, искренность без лести, благотворения без величавости. Тогда сердце кротко, как агнец, мирно, как утренняя заря. Его страсти не раздирают, не влекут в плен рабства чувственной прелести. Не нам, не нам только таковое сердце любезно. Оно обращает на себя взор Сердцеведца. Небесная некая радость и неизобразимое удовольствие есть или знамение присутствующего уже в нем Божества, или вестники приближения Его по обещанию: имеяй заповеди Моя и соблюдаяй их, той есть любяй Мя, и Аз возлюблю его и явлюся ему Сам, глаголет Спаситель Бог²⁶⁴.

Сопутствует ли добродетель по степеням счастия, на которое возводит промысл Вышнего? Тогда власть и могущество для прибегающих под кров их суть яко материнские крылья для птенцов невосперенных. Тогда богатство и изобилие проливаются рекою, благотворными струями коей утоляет бедность жажду свою. Тогда слава есть торжественный пример или мужества, коего трепещет не меньше высокомерный враг, как и лукавый порок, или великодушия, столь же терпеливо переносящего удары напастей, как и беззлобно прощающего обиды, или верности вере и закону, или верности отечеству и любви к государю. Сии опыты добродетели не плод воображения и мечты.

Воскресите, воскресите в памяти вашей тех мужей, кои были красотой и утешением человеческого рода. Всевышний хранил их как зеницу ока и для добродетелей их усугубил благословения Свои в людях. Он, взирая на них, преклонялся долготерпением и к тем, кои служили идолу порока, кои достойны были Его праведного поражения. Вообразите и ныне, в течение сей нашей жизни, в нашем Отечестве, в Российской Церкви, во граде сем и в сем, без сомнения в храме находящихся, кои красотою души и сердца своего, красотою деяний своих пленяют сердца и души наши. Мы с радостью жертвуем им удивлением, любовью, благодарностью, прославлением, ибо принести другую жертву не можем. Так ужели мысль, воспаряющая через пределы мира к Престолу Предвечного, созерцающая совершенства Его и на земле для служения Ему сооружающая духовный алтарь, – мысль, обтекающая в одно мгновение и небо, и землю, прошедшие веки и грядущие и даже в вечности не находящая быстрому полету своему пределов, смешается с прахом? Ужели тот дух, дух мудрости и разума, дух совета и крепости, дух ведения и благочестия, дух страха Господня, погаснет подобно смертному факелу? Ужели то сердце, украшенное благостью и правдой, истиной и святостью, кротостью и человеколюбием, доброжелательством и благотворением, пожерто будет тлением? Те желания святые, те надежды небесные исчезнут как дым, как мечта? Для сего ли премудрость Божия возвышает человека до такой степени совершенств в естественном и нравственном свете, дабы тем стремительнее повергнуть его в бездну ничтожества? Для сего ли хвалимся носить образ предвечного Создателя нашего, дабы соделаться тем вожделеннейшей добычей все чувственное поглощающей смерти? Где же те обещания евангельские: веруяй в Мя не погибнет, но имать живот вечный²⁶⁵? Где та отрада, которую добродетель вливает в сердце среди горестей несчастия? Где та совесть, внушающая любить честность не по страху человеческому, не для похвал внешних? Где вера? Где закон? Где праведный Бог? Что чувствовал тогда порфироносный пророк, когда, рассматривая суетность гибнущих удовольствий, сказал: аз правдою явлюся лицу Твоему, Боже, насыщуся, внегда явитимися славе Твоей²⁶⁶? Какой надеждой, столь живой, столь несомнительной, был воодушевлен божественный апостол, когда произнес: дерзаем и благоволим паче отыти от тела и внити ко Господу²⁶⁷? Откуда та радость, с которой страдальцы святые последнее испускали дыхание, вещая: Боже, в руце Твои предаю дух мой²⁶⁸? И мы, благочестивые христиане, и мы не речем ли с апостолом Павлом: аще в животе сем точию уповающе есмы во Христа, окайннейши всех человек есмы²⁶⁹?

По понятиям, какое имели еще ненаказанные во днях Соломона, что с телом, обратившимся в пепел, и дух разлиется яко мягкий воздух²⁷⁰, – по сему немилосердному и вместе богохульному понятию что́ была бы жизнь наша, как не время проклинать день рождения своего и оплакивать будущее свое исчезновение? О таковой кончине праведника не воздохнут ли небеса, где душа его полагала отечество свое? Не восстенает ли вечность, блаженством которой уже преднаслаждалось сердце его? По сему понятию Бог несть Бог живых и мертвых.

Упоенный прелестями нечестия и разврата порок! Он-то пленнику своему льстит конечным бытия разрушением. По его внушениям, вечность – мечта, ибо все удовольствия его остаются по сию сторону гроба. Он, восхищая иногда временное достояние добродетели, мнит честность и правоту ее суетными и тщетными все подвиги ее. Делам, совершенным из любви к Богу и Его закону, остаться без воздаяния – значит то же, что душе богоподобной обратиться в ничто. Если бы праведнику за подвиги его, кои он сеет иногда при стольких озлоблениях, орошает нередко столь многими слезами, предоставлено было собирать здесь на земле воздаяний жатву, то возмог ли бы кто лишить его принадлежащего ему права? Злым зло, благо добрым – истина сия вечна. Где же она воздействует во всей силе, когда жизнь сия есть брань, где победа нередко остается на противной стороне? Суд Бога несть якоже суд человека. Аз, глаголет Господь, Аз воздам комуждо по делом его²⁷¹. Есть Бог, Бог праведный. Воздаяние добродетели в руце Его. Оно столь же нетленно, как бессмертная душа, столь велико, сколь благ мздовоздаятель Господь. Так муж, исполненный небесных надежд, совершив подвиги благие, возлегает с веселием на смертный одр! Святая вера рассыпает весь тот страх, от которого не может не содрогаться сердце, воображающее, кто есть Бог и какая к Нему обязанность человека. Он оставляет память о себе в имени и делах. В имени, написанном в книге вечного живота. В делах, увенчанных небесной славою. Если память его можно по достоинству почтить на земле, то подражанием жизни его, взирая на кончину его. Добродетель не преселяется во страну вечности, не напечатлев красными стопами на месте бытия своего любезнейших следов.

Так!.. И где почившего ныне сего знаменитого мужа, предлежащего в сей гробнице, в сем храме пред очами нашими, где душа его не ознаменовала доброты своей? Священная память времен отца отечества Петра Великого есть начало бытия его как человека и жизни его как сына Отечества. Тридцать четвертый год благословенного царствования премудрой Екатерины Второй, матери нашей, есть предел девяностолетнего течения дней его. Сии одни, столь великие, столь высокознаменитые во вселенной эпохи уже делают период жизни его достопримечательным. Но при благородном сердце, при нежном чувствовании честного и похвального, при свете любомудрия Божественного и человеческого, при мудром правлении столь великих скипетров стяжал он и по личным достоинствам право на общее от всех уважение к особе своей. Кто Сидящего на престоле человеколюбия исполнил ревностно волю призреть на несчастных сирот, повергаемых на распутье? Он. Кто в храме художеств, воздвигнутом мудростью, пекущейся о просвещении подчиненных, поспешествовал усердно намерениям ее, соблюл свято ее уставы? Он. Кого великая монархиня при излиянии щедрот своих на новое учреждение и распространение воспитания благородного юношества обоего пола удостоила быть правителем? Его. Кому высочайше благоволила вверить смотрение над сооружением бессмертного памятника Петру Первому Екатерина Вторая? Ему. Нева! Нева, гордясь красотой берегов, свидетельствует о тщании его к исполнению велений монарших. Его любовь к человечеству не щадила иждивений, не больным только подавая помощь, но самой природе, мучащейся рождением на свет бессильного младенца. Сколько воспитанников напечатлели в сердце своем его благодеяния! Великая государыня благоволила наконец, при многих знаках отличностей, украсить его собственным его изображением: так он был подобен себе в намерениях, в советах, в благоразумии, в некорыстолюбии, в верности, в любви к Отечеству и законам!

Боже праведный, Боже Спасителю! У Тебя мерило наших дел. К Тебе, яко Создателю своему, восходит дух, когда мертвенное жилище его разрушается. Тебе любезна добродетель, ибо Ты свят. Упокой душу раба Твоего болярина Иоанна, идеже праведные водворяются.

Говорено в Александро-Невском монастыре в церкви Благовещения 4 сентября 1795 года.

Возмогай во благодати, яже о Христе Иисусе.

2Тим.2:1

Таковой силой укрепляемые апостолы святые были во бранях против неверствия крепки, обратили в бегство полчища нечестия, победили царствия пороков и на местах чуждых, или паче в сердцах, отчужденных от Бога, воздвигли победоносной рукою спасительное знамя веры и мир небесный утвердили²⁷².

Истины евангельских таинств превосходят понятие наше, ужели убедить мысль и сердце к принятию оных не выше сил человеческих?

Не аз, глаголет божественный Павел, не аз во благовестии потрудихся, но благодать, яже со мною²⁷³. И ты, чадо Тимофее, и ты в подвигах апостольства возмогай во благодати, яже о Христе Иисусе.

Должно ли желать или искреннейшего немощи своей признания к славе Божией, или кротчайшего совета предать себя Богу, или яснейшего свидетельства, как Бог в немощах человеческих совершает силу Свою!

Мы, бл. сл., мы, проходя многотрудным жизни сей путем, можем ли с сыновней преданностью не исповедать: Боже наш, все можем, когда укрепляет нас всесильная Твоя благодать? Составим о сем настоящую беседу.

Среди безводной пустыни поверженный изнемогшей матерью умирающий от жажды Измаил²⁷⁴ – вот изображение того бедственного состояния, в котором бы находился человек, если бы Бог ограничил Свою к нам благость тем, чтобы мы рождались на свет только что человеками!

Способности человека не есть еще его совершенства: дышать воздухом не жизнь его, чувственные приятности не его счастие, спокойное убежище не есть еще его блаженство. Без познания себя и бытия своего предмета, без познания Бога и отношений к Нему, без добродетели, без надежд небесных, вне бессмертия, вне вечного блаженства – се ли то счастливейшее, то златое состояние, в которое присуждают человека обожатели природы, воители против промысла Божия, соперники обществ, добродетели, веры, бессмертия? По сему предположению, Боже наш, что излишше имать человек паче несмысленнаго²⁷⁵?

Жизнь сия наша есть рассветание жизни будущей. Свет сей есть поле, где должны разверзнуться способности наши. Бытие наше на земле есть время, в которое созреваем человеками. Сожитие наше есть яко вертоград, где каждый по званию своему приносит совершенств своих плоды к пользе ближнего, к славе Бога. При свете закона по путям добродетели достигаем мы того истинного счастия на земле, которого венец есть небесное блаженство, т. е. мирной совести, бессмертных надежд. Для сего конца всесильная премудрость Божия, изведя нас из небытия, поставляет в нравственном мире, в сем предместии Небесного града. И кто, кто воздохнет о том, что он родился человеком?

Так, я чувствую, – отвечает благонамеренный муж, – я чувствую достоинство человечества моего, чувствую конец бытия моего, и десницу, сотворшую меня, лобызаю признательнейшим сердцем. Во всяком звании и состоянии, при всех обязанностях и должностях я порываюсь взойти на ту совершенства добродетелей степень, где бы земля и небо с приятнейшим удовольствием указали на меня: се человек! Но собственные силы мои, но внешние обстоятельства, изменяя мне, заставляют вопить: окаянен аз есмь²⁷⁶. Понятие мое ограничено, однако дерзновенная мысль моя покушается постигнуть беспредельное Божество. Не постигая, ослабляет к Нему и благоговение свое, и любовь. Сердце мое в желаниях непостоянно, неумеренно в страстях. Наилучшие себе даю советы – и сам себе изменяю, люблю доброе – и отвращаюсь от него, ненавижу злое – и его лобызаю. Гнушаюсь предубеждениями слепыми – и влекусь ими слепо. Отреваю злые привычки – и связываюсь от них как пленник. Услаждаюсь добродетелью, но, стяжав одну, даю себе позволение на многие пороки. В ближнем моем вижу самого себя, но счастие его мне завидно или о пользе его небрегу. Надежды мои столь же обманчивы, как и превратны. Бессмертие, вечность, блаженство предношу в душе моей, в желаниях моих, однако от пристрастия ко временному жив умираю. При сих внутренних противностях можно ли ублажить себя? А внешние какие? Труды и беспокойства, бедствия и напасти, коварство и лесть, мщения и обиды, томительность настоящего, будущего неизвестность. В несчастии нередко забываю себя, в несчастии ропщу на Бога и унываю. Если все сие мечта, то жизнь наша – сон. Если все сие искушение для нас, то мы поставлены в мире как на страже недремленной. Если все сие противники наши, то бытие наше – без перемирия брань. Кое убо житие человеку на земле?

При ощутительной такой истине есть, однако, что-то в природе нашей, что признать свои слабости воспящает. В делах жизни исторгают, правда, таковую признательность поразившие внезапно противности; а в делах веры, дотоле иногда упорствуя, человек все Божественное отвергает, говоря: «Богат есмь, и обогатихся, и ничто же требую», доколе жизни сей минута не откроет ему, что он и беден, и нищ, и слеп, и наг²⁷⁷. Прежде сражения торжествует ли воин победу? Плаватель, когда еще не у мирного берега, обуревается волнами, – и человек, доколе на земле, не может положиться на себя. Для чего так?

Бог и в нравственном мире, равно как и в естественном, все производит из ничего. Благоустроенные общества, цветущие и силой, и славой государства, что они суть в начале своем, как не малое домочадство в смиренной хижине, быльем огражденной? Что они суть в том хаосе беспорядка и неустройства, буйной крамолой производимом? Сей просвещенный ум, сие сердце, добродетелями украшенное, что они были в то время, когда младенчествовал язык и дитя не умело различить десницу от шуйцы? Сей герой, побеждающий народы и гордого врага влекущий связанного в плен, се ли то некогда бессильное отроча, повитое пеленами? Мог ли чаять Иессей, что юнейший сын его поят будет от паствы и посажен на престоле Израильского царства? Из какого состояния исторгнут оный, с раскаянием повергшийся в объятия отца своего сын, который изгибл бе и обретеся, мертв бе и оживе? Отрожденному светом истинного богопознания и веры чем представляется прежняя жизнь его и дела? Самая проповедь евангельская какими возвещена миру устами? Вот для чего низвергаются иногда с верха благополучия во юдоль бедствий, да познают ту всесильную Вышнего десницу, которую не восхотели лобызать, стоя на счастия горе́! Еще ли капище, безбожной сооруженное рукою, случаю – сему идолу, упорным неведением изваянному, – еще ли не раскопано до основания? О разум, о вера, истребите, истребите и сии остатки язычества, пагубные для человека, оскорбительные для Божества!

Бог и в нравственном мире все производит из ничего. И человек тогда бывает нечто, когда пред всесельной благостью Божией признает себя ничем. Что остается творить там Богу, где тварь мечтает быть себя некоторым Божеством? Се есть одно из величайших наказаний, когда небесный промысл оставляет человека собственным его силам, ходить по путям мыслей своих, творить по начинаниям сердца своего! Он есть тогда яко прах, егоже возметает ветр от лица земли.

Но по нравственному нашему бытию относительно к временному и вечному счастию нашему, Бог хочет нарицаться от нас Отцом паче, нежели Создателем. Так велика Его к нам благость и любовь! Так искренней от нас требует признательности и преданности! Аще не смиритеся и не будете якоже дети, не можете внити в Царствие Божие, – глаголет научивший нас взывать: Отче наш Небесный, да будет воля Твоя²⁷⁸. Почто же не младенчествовать нам пред Богом той кротостью, тем смирением, той простотой, тем повиновением, той приверженностью и любовью, коими восхищаются родители, взирая на чад своих? Или быть таковым уничижительно? Мужайся, упорствуй, созидай счастие свое по начертанию дальновидности твоей, твори новые миры, где бы не было другого Божества, кроме тебя. О, как морские волны, для коих корабль есть легкая щепка, сокрушаются у берега предзылюблющимся песком²⁷⁹! Живый на Небесех посмеется гордым, и Господь поругается им²⁸⁰.

Сколь примерное по действиям, сколь по следствиям вожделенное открывается явление! Там юнейший сын Давидов, восходя на престол отца своего, взывает: аз, Господи Боже мой, есмь отрочищ мал; даждь рабу Твоему сердце смысленно слышати и судити люди Твоя в правде, – и се Бог творит его царем, ему же не бысть муж подобен в царех во вся дни его²⁸¹. Там вождь, вступая в великое посольство, вопиет: Господи, кто есмь аз, яко да изведу сыны Израилевы от земли Египетския, – и се он велик, во граде, на море и суше велик, яко Бог бе с ним²⁸². Там военачальник себя и малое число воев ободряет, говоря: несть разнствия пред Богом небесным спасти во многих или в малых, – и се с первого устремления расточает многочисленные сирийские полки²⁸³. Там истинный отечества любитель, горя желанием воскресить град и храм, обращенные в пепел, не прежде употребляет к тому силы и тщание свое, как взывая: молю Тя, Господи, благопоспеши рабу Твоему днесь, – и се благоуспевает он, одною зиждя рукою град Иерусалим, другою отражая врагов²⁸⁴. Там избранные насадители веры и благочестия, нося в скудельных сосудах сокровище силы Божией, во всем скорбяще, но не стужающе си, не чаеми, но не отчаяваеми, гонимы, но не оставляеми, низлагаеми, но не погибающе²⁸⁵. Там… во всяком звании и состоянии, возрасте и поле, в счастливых и прискорбных обстоятельствах, в предприятиях и намерениях, в настоящем и будущем, в желаниях и надеждах, блажен, кто, чувствуя слабость или и крепость свою, блажен, кто с сыновней преданностью поручает себя в волю Небесного Отца, исповедуя: «Боже мой, все могу, когда укрепляет меня сила Твоя; все могу, когда содействует мне благодать промысла Твоего!» Нет, нет такого из смертных, кто бы, смиряя себя под крепкую руку Божию, не восчувствовал столь благого, столь всесильного присутствия ее во благовременную помощь, да и поведает сие каждый во внутренности своей.

Но ты, Россия, любезнейшее отечество наше, ты не исповедуешь или перед целым светом: Господь мой, Прибежище мое и Спаситель мой? Не исповедуешь ли, когда и противники твои признают: велий Бог, покровительствующий России? Где твои пределы? От моря до морей. Где твоя слава и могущество? От востока до запада, от севера до юга. Где те твои преоскорблявшие тебя враги? Под твоим благодетельным покровом. Где Церковь твоя или воздвигает новые престолы богослужения, или подает прибежище единоверным? Далее твоих пределов. Возмущен ли был когда твой покой, чтобы не вознаградил беспокойствия твоего стократ наилучший мир? Так смирение и кротость венценосной главы твоей пред Богом благословит всесельный Бог! Сей священный храм сколько раз был свидетелем тех горячайших слез, кои с преклонением колен благочестивейшая государыня, кроткая матерь наша проливала, испрашивая помощь Божию в содействие праведному оружию ее? Победа! Торжествующее сердце паки повергается с благодарными чувствами пред Богом. В волнах морей, где плавающая сила и гордость казались для флага российского ужасным призраком, вечно изображены пребудут сии Господа Спасителя слова: дерзайте, Аз есмь, не бойтеся: вы Мои есте ученицы²⁸⁶. Не сим ли ободрен гласом, один воин твой женет тысячи, а тысяча тьмы? Тщетно супостат противополагает оплоты и стены ратнику твоему – он, с твердым упованием рекши: Богом моим прейду стену²⁸⁷, везде отверзает себе пространный путь. Твои бесчисленные грады, твои отдаленнейшие пределы не сим ли обезопасены упованием: аще не Господь сохранит град, всуе бде стрегий²⁸⁸? Вы, победоносные герои, вы, устрояя полки, соглядая противников станы, обозревая укрепления их и изводя ополчение на брань, вы куда возводили очи и сердца свои? В горы, ответствуют за вас благословенные успехи, отнюду же приходит помощь: помощь наша во имя Господа Спасителя²⁸⁹.

Боже Спасителю! Воззри на кротость и смирение преданных Тебе и продолжи содействовать нам. О Твоей укрепляющей нас благодати все возможем. Аминь.

Говорено в Придворной церкви в присутствии ее императорского величества и их императорских высочеств 26 ноября 1795 года.

И весь народ искаше прикасатися Ему.

Лк.6:19

И кому же больше достойно искать Господа и Бога своего, если не человеку? Сия обязанность его естественная, ужели она многотрудная? Благость Божия везде предваряет искание наше. Везде она призывает нас к себе, вещая и внешним гласом всей природы, и внутренним нашей совести: придите и осяжите, яко близ вас есть Бог, благодеющий вам²⁹⁰.

Но что должно восчувствовать, слыша сии Господни слова: явлен бых не ищущим Мене, обретохся не вопрошающим о Мне²⁹¹? То, что человек отвратился от Бога; то, что премудрость Божия благоволила обратить к себе мир, не разумеющий премудростию Бога; то, что приходящему к Богу веровати подобает²⁹².

Небречь о средствах – значит уклоняться от конца. Так неверствие удаляет от Бога.

Благо есть прилеплятися Господеви! Сим торжественным исповеданием да засвидетельствуем, что первейшей обязанностью мы поставляем иметь ревность к вере. Сие изобразим в настоящем слове.

Бог и вера в Него неразрывным между собою сопряжены союзом. Доказательство сего имеет человек в самом себе. Когда разум, восходя от удивления красотами сего мира к познанию Бога, внушает сердцу: «возлюби Создателя твоего»; когда сердце, вкусивши, сколь благ Господь, внушает разуму: «познай больше и больше Господа твоего»; когда совесть, утверждаясь на истине совершенств Божиих, предписывает и разуму, и сердцу закон; когда желания, не обретая стремлению своему предела, кроме небесного блаженства, ограничивают надежду упованием на Бога, живущего на небесах, – то происходящее отсюда взаимное сердца разуму, разума сердцу повиновение что есть, если не та относительно к познанию Бога и любви к Нему, к познанию добродетели надежды небесного блаженства естественная вера, неведение которой делает безответным даже и того, кто в глубоком мраке язычества мнил от благоговеинства всю душу свою изливать перед кумиром?

Человек, учинясь неверным к самому себе, неверным сделался и пред Богом. Опыты сей измены плачевны, но очевидны. Рассудок не так познал Бога, как должно, сердце не так, как должно, Его возлюбило. Чувства предписали совести закон, желания устремились к тленности, надежды ограничены земными благами. Растленный так человек, где твой Бог? Где твоя любовь к Нему? Где добродетель твоя? Где твое блаженство? Тщетно прибегаешь к скрижалям естественного закона. Ты получил их от руки Божией, но сам же оные и сокрушил пред идолом, изваянным растлением твоего сердца. Сокрушением Божественных оных скрижалей пало и естественное твое право на любовь Божию к тебе, на вечное блаженство.

Когда благость Божия, спасительным гласом воззвав человека из ничтожества растления в благодатное бытие, дарует новый свет уму, новое чувствование сердцу, новую силу совести, новое направление желаниям, новое надеждам блаженство, то согласное действование сих благодатных совершенств в человеке составляет веру, но веру евангельскую, без которой невозможно угодити Богу²⁹³.

Так что значит ревновать по вере? Исповедовать истину Евангелия, пленяя ум в послушание ему, доказывать его святость непорочностью жизни, оправдать его божественность чистейшим служением Богу, засвидетельствовать спасительную силу его несомнительным упованием сим: кто поемлет на избранныя Божия? Бог оправдаяй²⁹⁴. Се веры совершенство, да воспрянет маловерие! Се достоинство ее, да образумится суеверие! Се честь ее и слава, да постыдятся врази ее!

И кто не возжелает ведать Сотворшего его? – да облобызает учение веры. Кто не восхочет познать истинную обязанность свою к Богу? – да облобызает учение веры. Кто не поклонится Небесному Отцу духом и истиною? – да облобызает учение веры. Чьей совести не любезен спасительный мир? – да облобызает учение веры. Чье сердце не восхитится желанием к небесному блаженству? – да облобызает веру. Камо, о Господи, пойдем? Ты глаголы живота вечнаго имаши²⁹⁵.

Где царствует вера, там владычествует и добродетель. Одна просвещает душу, другая украшает сердце. Истинных последователей Евангелия сей есть существенный признак: не что глаголют только: «Господи, Господи», но и соблюдают заповеди Его. Исповедники веры были ведомы на судилища как злодеи, но ни в одном злодеянии их не обличили. Они пролили кровь свою, и каждая капля свидетельствовала о непорочности жизни их.

Злонамеренные умы, дабы опровергнуть здание добродетели, потрясают основания веры; дабы совратить на стропотные пути пороков, уклоняют от благочестия. Они, падая под тяжестью нечестия своего, одним ожесточением думают успокоить возмущенную совесть: нет, вопиют, веры. Так звуки труб и тимпанов оглашали некогда окрестности, да рыдающие матери не услышат вопли младенцев, сожигаемых пред Молохом²⁹⁶.

Быть добродетельным и казаться таковым отнюдь не одно. Жизнь притворная с истинной верой несовместима. Для того ли я, рассуждает верующий, познал Бога моего, дабы делами отвергать Его? С тем ли мне открыты тайны спасения моего, дабы явно предаваться порокам? На тот ли конец мне правда и любовь, суд и милосердие Господа моего явлены, дабы я был неправеден, нелюбовен, жесток, немилосерд? Боже мой! Ты веси, яко люблю закон Твой. Почто же я не могу, якоже пред Тобою, о Сердцеведче, открыть душу и сердце мое пред человеки, да видят чистейшую искренность каковую только иметь по закону Твоему обязан человек к ближнему своему?

Таковой добродетелью украшенный любезен нам, не паче ли он любезен Богу? Родители! Вы желаете, чтобы дети ваши были послушливы, признательны, почтительны перед вами, доброхвальны перед светом, – внушите им страх Господень. Начальства! Вы хотите, чтобы подчиненные были искренни, но искренни от сердца, были верные, но верные по совести, – удержите их в пределах благочестия. Все звания и должности да освещаются только верою, – совесть, Евангелием свидетельствуемая, не постыдится пред Богом и человеками.

Господи, аще и умрети нам, не оставим Евангелия Твоего, Твоего закона.

С попранием веры падает и добродетель. Какое же можно положить основание тому счастию, к коему сердце наше естественно стремится? Любомудрые, научась опытами, сколь пагубные следствия происходят, когда покоящийся на лоне чувственных приятностей поражается внезапным несчастия ударом, заключили, что истинное счастие состоит в спокойствии духа и довольстве сердца. Так! Но к стяжанию сего сокровища какие они положили пути? Добродетель? Но они только ее восхвалили, а не научили, как быть добродетельным. Чистую совесть? Но чем ее могли очистить от пороков? Беспристрастие к видимым благам? Но они были таковыми, не имея средств, благоприятствующих желанию их. Терпение бедствий? Но терпение сие утверждая на том, что несчастие определяется роком, которому, по их мнению, и самое Божество подвержено, они заставляли только несчастного молчать, но не могли его утешить. Будущее блаженство? Но они разумели его под именем бессмертия, о котором сомневались.

Вера! Одна вера евангельская доставляет истинное спокойствие душе, а сердцу довольство. По ее закону добродетель есть плод любви к Богу. Она совести возвещает мир устами правды Божией. Она взирает на счастие земное как на благословение, ниспосылаемое промыслом свыше. Посему и в благополучии находящегося творит она столь же великодушным, как и несчастием сопровождаемого. Тот с тем вящшей преданностью лобызает щедрую десницу Небесного Отца; сей тем с большей кротостью совершает подвиг искушения своего в добродетели, веселясь несомнительным упованием небесных наград. Тот степени счастия своего почитает средствами доказать через благотворительные добродетели свою пред Богом благодарность; сей никогда об участи своей не возропщет, не позавидует счастию другого и не допустит, чтобы отчаяние уязвило сердце его жалом пагубоносным. Небесное блаженство не в бессмертии полагает вера, но в соединении через совершеннейшую любовь с Божеством, источником блаженства, коего драгоценность и здесь предвкушает уже верующая душа, с благородным величием взирая на красоту земных благ, с твердым постоянством презирая волнения бедствий.

О, кто убо полными ревности объятиями не восприимет Евангелия? Кто человеколюбив не восхочет и других иметь сопричастными тому счастию, которое доставляет вера? Кому любезен Бог, тому и ближний любезен. Вера, показывая во всей силе взаимные отношения людей, примером Самого Бога убеждает, как о пользе ближнего печься долженствуют те наипаче, кои на то промыслом предызбраны.

Посему исполненные дарований обогащают ими и иных. Преимущественное достоинство служит ходатайством для других. От избытка довольства насыщаются невозбранно и другие. Где нет для помощи сил, там, с сетующим от сердца совоздохнув, искренними советами облегчают печаль его, яко человека. Покоящиеся при честных источниках Израилевых, на злачных пажитях мирной совести, под сенью небесных надежд, призывают к сему благодатному покою и заблудших. Вкушающие в доме Божием таинственную трапезу, ожитворяющую и душу, и сердце, желают сладко разделить оную и с истаевающими от голода на стране далекой. Так, помазанники Божии, распространяя царствия земного пределы, возвеличивают пределы Царствия Божиего. Так, родители стяживают для детей своих добродетелей наследие, да возмогут пред Богом рещи: се аз и дети мои, яже дал ми еси. Так, господствующие пекутся, да идеже они, ту и слуга их будет.

Добродетель многовидна, но вера одна. Для чего? Да мысли и воля всех и каждого, единым будучи связаны союзом, с равной искренностью устремляются к творению добра, яко слово воздати хотяще Единому Богу. Сонмы неблагочестивых подобны хранилищам удобосгораемых веществ. Малейшая искра восплаяет пламенем неистового раздора их сердца. И все здание мнимого благоденствия их обращается в прах, поношением развеваемый.

Таким образом, чистейшее служение Богу, истинная добродетель, спокойствие совести, благоденствие земное и несомнительная надежда вечного блаженства сопряжены с верою и благочестием.

Боже, прильпе душа наша к закону Евангелия Твоего, живи нас по словеси Твоему.

С сим расположением торжественный день рождения твоего, благоверный государь и великий князь Александр Павлович, выну благословляет Церковь и Россия. Церковь, покоящаяся под кровом благочестивейшей государыни, яко духа благочестия и веры ее исполнится и твое сердце. Россия, благоденствующая под милосердной и победоносной рукою августейшей монархини, яко священным добродетелям ее и твоя душа поревнует. Сии благодатные совершенства воссияют и в тебе, благоверная совиновница торжества, великая княжна Елена Павловна. Род правых в век благословится, и семя Его сильно будет на земле. Аминь.

Говорено в присутствии ее императорского величества и их императорских высочеств 15 декабря 1795 года.

Человек приносит в свет сей одни только способности, дабы соделаться человеком. По закону естества, всегда сообразному намерениям Творца, степень свойственных человеку дарований превосходит прочие существа, находящиеся в царстве видимой природы. Разум и свободная воля, сии неотъемлемые мыслящей души свойства, составляют тот характер, который возвышает человека в зримом мире перед всем тем, что несть человек. Но способности мыслящей души слабо ознаменуют существенное преимущество его, если они будут оставлены в небрежении, если телесные чувства сделаются законом всех поступов и деяний, если благонамеренное искусство, содействуя природе, не откроет человеку внутреннего достоинства его и по правилу мудрости не возвысит и не усовершит оного. Воспитание есть второе рождение человека. Оно не пустое название. Здравый о вещах рассудок, истинное познание себя и виновника бытия своего – Бога, прямая, без суеверия и без предрассудков любовь к добродетели, благородное стремление ко всему честному и похвальному, ревностное исполнение должностей, предписываемых законом Божиим, законом совести, законом общества и веры, благотворное обращение с подобными себе по всем взаимным отношениям – сии суть следствия истинного воспитания. Не они ли составляют ту достойную человека жизнь, в сравнении с которой дикий готтентот и негр, в ливийских степях рожденный, кажутся без действия и жизни? Посему благоучрежденное то государство, где престолу приседит премудрость и благочестие украшает державу. Благословенное то семейство, где есть умные и благопопечительные родители. Благонамеренное то училище, где юным умам предносится свет наук, а свету наук предшествует страх Божий и закон веры. Там граждане – люди, там сыны добры, там воспитанники мудры и богобоязненны. Премудрая императрица наша, великая Екатерина, желает обладать людьми. Она не щадит ни сил, ни щедрот своих, дабы соделать их таковыми. Ее благопромыслительной прозорливостью Россия превращается в училище, образующее умы и сердца, и в воспитание для человечества, человеков, верных сынов для отечества, для общественной пользы добрых граждан, для Церкви истинных чад. Самые младенцы в свете чувствуют уже иной свет и в жизни ощущают другую жизнь – свет и жизнь, проистекающие от монаршего престола. Родители уступают право имени своего. Премудрая императрица наша есть истинная Отечества и человечества матерь. Благородное юношество! Вы опытные сему свидетели! Ее неусыпным об общем благе попечением между бесчисленными премудрости ее памятниками возвеличено сие святилище наук. Ее материнские объятия приняли вас почти от колыбелей, дабы наследственное по рождению ваше благородство утвердить через воспитание ума, светом наук просвещенного, и сердца, украшенного добродетелью; дабы предуготовить вас к должностям, коих исполнение облегчит ее труды, доставит Отечеству пользу, вашему имени праведную хвалу, вашей жизни благословение Божие и сотворит великую матерь, веселящуюся о чадах. Чувствуя сии столь великие благодеяния, с какой ревностью должно устремиться к тому, чтобы соответствовать настоящему и будущему достоинству! Ваша природа отличается благородством, ваше благородство возвышается воспитанием, ваше воспитание руководствует вас к храму мудрости и в святилище добродетели – соедините убо просвещение ума вашего с добродетелью, соедините из признания промысла Божия, отличившего вас даже в рождении вашем; из чувствования материнского великой императрицы попечения, соединившего ваше наследственное благородство с благородным воспитанием; соедините, наконец, из похвального любления славы, основание которой есть мудрость и добродетель. Вам средства к сему открыты. Вы из наук почерпаете для разума свет, а из благочестия почерпите для украшения сердца добродетель. Если оставите без внимания одно из сих, вы нарушите закон вашего воспитания. Без благочестия и добродетели просвещеннейшие умы не заслуживают похвалы. Когда преподается вам толкование Святого закона, когда изъясняются места из Священного Писания, когда предлагаются таинства веры, сие делается не для любопыства, не для исторического только познания – сие делается для того, чтобы познать волю Божию, сообразовать мысли и дела свои с Божественными нравонаставлениями, утверждаться деятельно в спасительной вере. Сие делается для того, дабы по учению Божественного закона творить добродетели, достойные человека, достойные гражданина, достойные христианина. Сего требует Бог, сего желает августейшая помазанница Его, сего ожидает любезное Отечество наше, о сем неусыпно старается и собственным живой добродетели примером предшествует его графское сиятельство²⁹⁷, ревностный исполнитель благодетельных великой монархини нашей намерений. Вы при мудрых его сиятельства наставлениях тем большую имеете ревность к учению Божия закона. О, когда бы я возмог соответствовать желанию и ревности вашей! Да благословит Бог.

Том второй

Се лежит Сей на падение и на востание многим во Израили.

Лк.2:34

Исполнилось сие праведного Симеона пророчество! Израильтяне, сей народ, избранный Богом, столько лет ожидавшие Мессию обетованного, сколь многие пришедшего Его отвергли, презрели! Но когда одни, соблазняясь Христовым кротким и смиренным видом, падали под бременем высокомерного неверствия своего, в то время сколь многие притекали верою к спасительному Евангелию и благодатной силой оного восстали, лежавшие под тяжестью совести, греха и гнева Божия? Когда одни в ожесточении возлагали на Христа убийственные руки, в то время сколь многие принимали Его нежнейшими объятиями сердца своего? Когда злоба и ненависть торжествовали о смерти Его, в то время сколь многие от зельной к Нему любви полагали души свои во гроб Его?

Да расторгнется завеса чувственности и плоти – и увидит всякий, кто есть сей Иисус. Да сокрушится твердость окаменения сердечного – и восчувствует каждый бесценность благодеяний Христовых. Да падут основания надменной души – и тогда прибегнут к Спасителю. Да помрачится блеск суеты и самолюбия слепого – и тогда узрят славу и величество Того, Коего се образ предлежит пред очами нашими в столь трогающем и разительном виде, что, кажется, нельзя не восчувствовать сострадания, кто только имеет хотя мало чувствований человеческих. Но как во Израиле, так и в христианах при всем том многие остаются бесчувственными.

О Боже Спасителю! О Тебе ли уже соблазняются человеки? Так что же на свете может быть столь святое, столь великое, столь убедительное, что бы опровергнуть не покусилась человеческая мысль? О вера, о добродетель, и вы страждете; что же делать, когда богохульство восстает против Самого Божества?

Вникнем ныне в основание, на коем безверие сооружает нечестивый свой столп, взойдя на который ополчается против неба и Божества и попирает на земле веру, благочестие и закон.

Начало и основание всеему нравственному злу есть развращенное человеческое сердце: от сердца бо исходят помышления злая, убийства, прелюбодеяния, любодеяния, татьбы, лжесвидетельства, хулы²⁹⁸. Се есть болезнь нашего естества, и мы сряду все больные так люди. Се есть наследственная порча, и мы все потомки Адамовы, растленные так. Се есть первородный грех, и мы все зачинаемся во гресех и рождаемся в беззакониях. Но для того ли немощные познают свою болезнь, дабы скрыть ее от врача? Для того ли рождаемся во гресех, дабы и умирать в оных? Если мы сотворены для земли, почто же порокам и грехам возмущать спокойствие наше через возмущение совести, души и сердца? Если мы сотворены для неба, для вечности, то как оскверненному беззакониями войти во врата вечности святые, приблизиться к Богу Пресвятому, в Нем же сокровенна вся та вечность блаженная, каковой человеку достойно или желать, или надеяться? При таковых трудных и умом человеческим неразрешимых обстоятельствах Евангелие ободряет нас сими словами Спасителя: не приидох Аз праведныя спасти, но грешныя²⁹⁹; приидите ко Мне стопами веры, все труждающиеся сомнениями совести своей, приидите, обремененные тяжестью грехов, и Аз упокою вы³⁰⁰. Веруяй в Мя не погибнет, но имать живот вечный³⁰¹. Боже мой, что оставалось несчастной Агари с Измаилом, сыном ее, умирающим от жажды, среди знойной пустыни, что оставалось желать, как источника, как капли прохладной воды? Чем думали израильтяне, среди бесплодной пустыни истаевающие от алчбы, чем думали утолить снедающий утробы их голод, если бы щедрые небеса не оросили сладчайшую манну? Что остается желать и жаждущей блаженства вечного душе, но отдаляемой от сего приснотекущего источника преградой пороков, что остается ей желать, как того великого Ангела, великого Ходатая, Который разрушает сие между Богом, между вечным блаженством для человека проклятое средостение ³⁰²? Чем думает снедаемый в совести своей грешник, чем думает он утолить голод святости и правды, голод добродетели и слова Божия, как приобщением к Тому, Иже есть хлеб животный, сшедый с небесе, от коего всяк ядый не взалчет во веки³⁰³? Когда Евангелие обличает нас во грехе, то вместе подает средство и к очищению оного. Когда предлагает пред очи наши мерзость наших беззаконий, то вместе и научает нас, как совлечься таковой нечистой одежды. Когда описывает нам наше бедствие и несчастие, то вместе начертывает и план спасения нашего. Когда говорит, что мы проданы под грех и чужды живота вечного³⁰⁴, в то время предлагает нам и цену искупления нашего и объявляет наследниками небес³⁰⁵. Се конец, для которого пришел, пострадал, умер и воскрес Иисус! Се предмет нашей веры!

Но чудный безверия разврат! Всякий безверный дважды слеп. Не видит он себя как человека, не видит он себя и как грешника человека. Он, подобно гордому тщеславцу, старающемуся, прикрасив безобразное пятно на лице своем, обмануть зрителей, равно как обманывает и собственный взор, – так безверный тщится оправдать растление своего сердца и, утверждаясь на мерзости и разврате пороков, дерзновенно отвергает предносимое к исцелению его спасительное врачевство. Правда, ничто столько не противно для нашей природы, как признать, что она растленна, зла и пороками оскверненна. Мы, просвещенные благодатью, мы, чувствующие спасительные следствия признания грехов своих, почто при исповедании их стыдимся и многократно то уменьшаем тяжесть их, то объясняем околичными выражениями, то слагаем на другого вину – все сие происходит от упрямства, гордости и безрассудной к себе любви, и потому-то умствование плоти нашей и чувств есть вражда на Бога, и душевный человек не приемлет яже суть Божия, да и не может³⁰⁶.

Вот первое основание безверия – гордость и самолюбие слепое! Безверный, всей крепостью ума и сердца опираясь на природу и одним как бы ударом отражая все обличения, делаемые против него, возлагает небоязненно вину на Творца. О, чье сердце не содрогнется! Бог, Творец наш, есть Бог Преблагой, Премудрый, Преправедный, Пресвятой, но безверный представляет Его (о, как сие выговорить могу! – заключите на время слышание ваше, да не коснутся сердец ваших богохульные возражения), безверный представляет Бога злым, неправедным, тираном. О, небеса, почто вы не падете с громом и молнией на поражение такового богохульства, от которого потрясается уже Святая Церковь, и избранные верующие принуждены, по пророчеству Спасителя, убегать в горы³⁰⁷, то есть втайне исповедовать веру и благочестие, будучи от безверных преследуемы именами суеверов и пустосвятов. Сколь ни ужасно такое богопротивное мудрствование, но буие мудрецы в том полагают честь ума своего и преимущество, дабы возвыситься над истинными богопочитателями, над приверженными от всей искренности благочестию, закону и вере, над низкими, по их мнению, людьми; ибо они превозносятся над всем, что есть божественное, священное, достопочитаемое. Сколь ни ужасно такое богопротивное мудрствование, но есть оного последователи, и к сему сколь поспешествует неблагонамеренное воспитание и злые примеры! Дети, младые воспитанники, приносят с собою точию одни способности, свойственные человеку. Они как мягкий воск, как нежный цвет, как юное древо. Их младенческая слабость, их нежность отроческая привлекает к себе и взоры, и сердца, для чего? Да с вящшей внимательностью услышаны будут немотствующие их, невинным стыдением сопровождаемые вещания. Они с простертием рук своих, молча, говорят: «Родители наши, наши воспитатели! Мы хотя дети, но человеки. Внушите нам должности, принадлежащие человеку. Мы вам поручаем нашу душу: просветите ее знанием, с которым бы не стыдиться перед Богом и перед людьми. Мы отдаем вам сердце наше: напечатлейте в нем правила, от которых бы зависело истинное наше счастие. В вашем управлении желания наши и склонности: направьте их к такому предмету, любовь к которому делала бы нам честь, а вам славу, нам счастие, а вам награду». Сей глас, сие моление детей сколь явственно выражает Спаситель наш, говоря: иже аще соблазнит единаго от малых сих детей, верующих в Мя, лучше ему есть, да обвесив жерновный камень на выи своей, потонет в пучине морстей ³⁰⁸.

Какая же во-первых достойна быть внушаемая юному человеку должность, как, познав Бога и Его совершенства, показать все то отношение, каковым человек обязан Богу? То есть любовью, благоговением, страхом, богопочтением. Каким непостыдным знанием просветить должно младую душу, как знанием закона Божия и того конца, для которого мы сотворены? Какие следует напечатлеть в юношеском сердце правила жизни, как любовь к добродетели, любовь к ближнему, любовь ко всему честному и похвальному? К чему нужно более направить нежные склонности детей, как к благословенному труду и прилежанию, к целомудрию и воздержанию, невинному содружеству и обращению беспорочному, ко всему, что делает человека истинно благородным, или паче что свойственно христианину?

Небречь о таковых при воспитании обязанностях значит больше, чем тиранской рукой умерщвлять чад, убивать детей. О родители, о воспитатели! Сжальтесь над невинной сей жертвой, сохраните их жизнь через соделание детей любезными Богу и небесам, любезными земле и человекам. Сотворите их смысленными и богобоязненными, просвещенными и благочестивыми, вежливыми и добродетельными, обращательными и отвращающимися от пороков.

Небречь о таковых при воспитании обязанностях – значит приуготовлять поклонников безверия и обожателей нечестия. Как может тот быть истинным богопочитателем, кто с молоком материнским не воздоен страхом Господним? Как любить будет тот добродетель, кто от колыбели навык порокам? Как будет тот воздержанным и целомудренным, кто от молодых ногтей не видел ничего, кроме или невоздержанных родителей, или развратных наставников, или распутных сверстников и товарищей? Как может быть тот истинным христианином, кто с самого отрочества научен презирать святые таинства и обряды благочестия, отвращаться от книг евангельских, не благоговеть в храме и не знать, кто есть сей Христос?

Таким образом, безверие и нечестие утверждает свое основание на худом воспитании!

Но если что совершает безверного в его нечестии, то те удовольствия страстей, коих стремлению не полагает пределов ни рассудок, ни совесть, ни стыд; та к видимым приятностям привязанность, которой сердце человеческое прилепляется ко всему, что льстит чувствам, и, засыпая сном беспечности, не мыслит о будущем, о вечности, почитая все то привидением и мечтой; то сладострастие и роскошь, в объятия которых стремящийся не видит ничего перед собою, кроме полчища пороков, с помощью коего думает взойти на верх блаженства; те соблазнительные примеры, на которые взирая прельщенный их пороками мыслит оправдать и свою развратную жизнь. Такового нечестивого буйства тем удобнее сыскиваются последователи, что безверный небоязненно проповедует, будто вера, Евангелие и закон связывают человеческую свободу и делают его невольником и рабом. Кому свобода не драгоценна? По сему предлогу оставляя благочестие, прибегают к нечестию, дабы быть свободными. Но быть пленником чувств и страстей – се ли свобода? Быть жертвой суеты, распутства – се ли свобода? Быть служителем роскоши и сладострастия – се ли свобода? Быть игралищем пороков и разврата – се ли свобода? Быть слепым и вместе постыдным подражателем нечестивых примеров – се ли свобода?

Нет, вера и Евангелие никогда не делают рабом человека. Если вера связывает мысль, то связывает вольнодумство. Если Евангелие обуздывает страсти, то обуздывает страсти порочные. Если вера запрещает удовольствия, то удовольствия беззаконные и забавы бесчестные. Если Евангелие не велит любить мира сего, то не велит любить мира бесчинной и слепой любовью. Если вера запрещает следовать примерам, то запрещает следовать примерам худым и развращенным. Если Евангелие делает служителем, то делает служителем правды и святости, служителем Богу и закону Его. Безверие под видом соблюдения свободы прибегает к своевольному употреблению чувственных приятностей, дабы сколь можно усыпить обличающую его совесть и разогнать страх суда Божия и смерти.

Таковые основания безверия и нечестия для чего мы ныне предложили? Дабы тем искреннее прилепиться к вере и благочестию, к закону и добродетели.

К вам ныне простираю слово мое, к вам, младые дети! Приступите вы ныне к сему пречистому образу Спасителя нашего Иисуса Христа. Облобызайте устами и сердцем спасительные язвы Его. Ваши уста должны быть непорочны, сердца невинны. Облобызайте язвы Спасителя и веруйте, что ваше есть Царствие Божие³⁰⁹. Приступите вы, отроки и юноши, и, припадая мысленно и телесно пред распятым Ходатаем спасения нашего, рцыте от всей искренности: помяни мя, Господи, во Царствии Твоем³¹⁰. Приступите вы, мужи и старейшие, и, объемля чистейшим лобзанием пречистое тело Иисуса Христа, полагаемое во гробе, исповедайте веру и любовь свою, рекше каждый в сердце своем: «Ты еси Иисус Христос, Сын Бога живаго, Ты еси Господь мой и Бог мой»³¹¹. Облобызаем все предлежащего Господа Спасителя единой мыслью, единым согласием, единой любовью, единой верою, едиными устами исповедуя! Ты, о дражайший Спаситель, за любовь к нам, за спасение наше, за примирение с вечным правосудием, за вечный живот наш пострадал еси и умер – укрепи нас благодатию Твоею, да за любовь к Тебе аще и умрети нам, не оставим Тебя вовеки. Аминь.

Говорено в Императорском шляхетном кадетском сухопутном корпусе.

Скажи ми, Господи, кончину мою

и число дней моих, кое есть, да разумею.

Пс.38:5

Не мы только, не мы, уже прошедшие несколько путем сей жизни, уже понесшие и вар, и зной, и тяготу дня бытия нашего, уже испытавшие и труды, и болезни, и скорбь, и печали, и суету света сего, уже неоднократно оплакивавшие вечное разлучение с нами наших родителей, наших братий, наших друзей, наших благодетелей; не мы, уже возрастные и состаривающиеся, имея сокрытую от нас смертную судьбу нашу и томясь сомнением, то обещая себе долгую жизнь, то сокращая обещания свои и собираясь умереть, – не мы, говорю, одни имеем нужду взывать с вышним пророком: скажи ми, Господи, кончину мою и число дней моих, кое есть, да разумею. Самые младенцы тем первым воплем своим, тем слабым гласом, тем прерывающимся плачем, тем языком немотствующим – самые младенцы вопиют к Богу: скажи нам, Господи, кончину нашу. Оскорбленные матери, сколь часто вы, приняв в первый раз в радостные объятия рожденных вами младенцев, сколь часто вы полагали их уже не в колыбели, но во гробе, бездыханных, вкусивших с молоком вашим смерть!

Итак, благословенные христиане, мы живем – но долго ли жить будем, сего уже не знаем. Правда, летосчисление наше и нетрудно, и невелико. Семьдесят лет, аще же в силах восемьдесят – вот вся мера долготы наших дней! Но и сего столь надалеко отстоящего от нас предела жизни нашей мы не знаем. Скажи нам, Господи, число дней наших, кое есть, да разумеем!

Почто же нам предузнавать, когда ударит последний бытия нашего час? Удалитесь от нас, удалитесь, смертные мысли, говорят иные: вы возмущаете утехи и забавы наши, вы отравляете скукой наши прелести, наши приятности, наши удовольствия. Удалитесь от нас, удалитесь, смертные мысли, говорят другие: вы ослабляете наше рвение к искательству чинов, вы уменьшаете пламень нашего самолюбия, сооружающего счастие свое на несчастии другого. Удалитесь от нас, удалитесь, смертные мысли, говорят некоторые: вы препятствуете нам гнать соперников наших, вы препятствуете поразить их всей тяжестью злобы нашей. Нет, благословенные христиане! Любитель пороков, пленник страстей и суеты никогда не пожелает знать конечную минуту жизни своей. Душа, любящая Бога, боящаяся Бога, ревнующая по добродетели, таковая только душа желает уведать время исхода своего из мира. А для чего? Мы о сем при гробе благочестиво усопшей войдем в размышление. Ах, когда, когда надгробные размышления не были наилучшим наставлением в добродетели?

Скажи ми, Господи, кончину мою, да разумею.

Жизнь наша краткая, но вместе и бесконечная. Бытие наше на земле временное, но вместе оно есть и вечное. Мы смертные, но вместе и бессмертные. Человек есть червь, есть злак, есть земля и пепел, но вместе он богоподобен, наследник небес, обитатель чертогов Превечного Отца. Должно праху паки обратиться в прах – должно духу обратиться к нетленному и бессмертному Отцу духов, Богу. Временно наше пребывание на земле, но оно вечное. Дела наши никогда не умирают. Совесть, единожды в нас возбужденная гласом правосудия, не может уснуть вечным сном. Если когда наши злые привычки, наши предрассудки или ненаказанные других примеры и наводят на вежды совести нашей дремание, то глас закона Божия, глас веры, глас Евангелия не преминут возопить: востани, что дремлеши? И в состояние сего бодрствования призывается человек сим наипаче гласом: умри и даждь ответ о делах твоих³¹². Дела наши перейдут с нами в вечность и как доносители и как свидетели, что мы или были человеки, созданные на дела благая, или презрители сего Божия намерения. Что же должна быть временная жизнь наша, дабы не перешли с нами в вечность грехи наши? Что жизнь сия должна быть для нас, как только время нашего покаяния и опыт нашей веры и любви к Богу и добродетели? Жизнь наша краткая, но вместе бесконечная, ибо воздаяния по делам нашим бесконечные. Почему так? Закон Божий вечен, убо и плоды его вечны. Бог есть бесконечная любовь, мы Его любить должны, ибо Он прежде возлюбил нас, нежели мы Его возлюбили³¹³, – убо плоды любви нашей к Богу вечны. Мы по душе нашей бессмертны. Души нашей красота и совершенство – святость и добродетель. Стяжание сей красоты и совершенства есть непременный наш долг. Для сего нам даны способности: разум, воля и свобода; для сего содействует нам благодать Божия. С сим совершенствами сопряжено вечное блаженство, ибо на земле его нет. Страждет на земле добродетель, торжествует порок. Для блаженства мы сотворены, ибо сотворены для добродетели. И пример добродетели, и источник ее, и наградитель ее есть Бог. Итак, воздаяния нам по делам нашим бесконечны. Человек есть червь, но он богоподобен. Когда воображаем мы величество Божие и Его всемогущество, когда воображаем беспредельные совершенства Господа и Его славу и потом обращаем внимание на себя, на ограниченность нашу и несовершенства, на слабости наши и немощи, на превратности наши и смертность, – ах, что мы тогда пред Богом, если не червь, едва различающийся от праха, по которому пресмыкаемся? Мы тогда теряемся в собственных очах своих, так что с некоторым удивлением вопрошаем: что есть человек, яко помниши его?³¹⁴ Но мы нарицаем Бога Отцом своим, и Бог удостаивает нас имени чад Своих³¹⁵. Сколь великое Его к нам снисхождение! Бог – Отец наш: ужели только по тем благодеяниям, кои щедрой рукою изливает Он на нас, на здравие наше и силы, на труды наши и упражнения, на грады наши и веси, на нивы и поля наши? Мы чада Божии! Ужели потому, что вся почти тварь покорена нам на службу? Ах, ежели мы в таковом только отношении взываем к Богу: «Отче наш Небесный!» – наше воззвание, наша молитва есть тогда богохульство. Правда, и святость, непорочность и добродетель, ненависть к порокам, любовь к закону, кротость и смирение, надежда и упование – сии совершенства нас соделывают чадами Божиими, по сим совершенствам Бог есть Отец наш; и дабы мы были так совершенны, чего еще не сотворил нам Бог? О вера! О Евангелие! Вы открываете нам все те спасительные средства, да чада Божии наречемся и будем. Вы творите, да человек – сей злак, утром прозябающий, а к вечеру увядающий, – процветет и созреет в невечернем дне Царствия Божия. Вашим руководством человек, сей странственник мира, переходит в отечество небесное, в обители Предвечного Отца своего, яко благодатный сын.

Таково есть достоинство человека! Достоинство его есть украсить себя добродетелями и прославить Бога, Создателя своего. Таков есть конец странствования его на земле! Конец бытия его – бессмертие. Таково есть воздаяние благословенных трудов и подвигов его! Воздаяние бесконечное в царстве вечного блаженства. Таково есть его наследие! Наследие небесное. Таковы средства, ведущие к блаженству. Средства – Евангелие и вера, любовью к Богу и ближнему свидетельствуемые. Так ужели мы, благочестивые христиане, станем проклинать день рождения нашего? Ужели будем трепетать от страха, воображая приближение смерти? Не страх смертный побуждает благочестивую душу вопиять: скажи ми, Господи, кончину мою и число дней моих, кое есть, да разумею. Не страх смертный, но святая ревность совершить звание, в которое призывает нас Бог, дабы при последнем издыхании с незазорной совестью рещи: ныне аз течение скончах, тем же убо соблюдается мне венец правды³¹⁶.

«Скажи ми, Господи, кончину мою, да разумею, – вопиет плененный познанием Бога. – Еще мысль моя не обтекла чудес Твоих, яже Твоя, о Боже, всесильная рука положила на небесах и на земле; еще уста мои не воспели Тебе достойную хвалу, приносимую на всяком месте от всей твари; еще рука моя не сокрушила кумиров и глагол мой не посрамил безбожных нечестивцев. Да разумею, Господи, кончину мою, дабы, собрав всю крепость благоговения к Тебе души моей, воспеть велие и хвальное имя Твое. И так и на земле уподобиться лику Ангелов, поющих Тебе на небе.

Скажи ми, Господи, кончину мою, – взывает истинный последователь Евангелия. – Еще я не довольно познал тайны спасения моего, еще сердце мое не пригвождено к язвам Спасителя моего, еще я с Ним не умер, не воскрес и не вознесся над растленной плотию моей и суетами сего мира. Да разумею, Господи, кончину мою, доколе распнется мне мир и аз миру³¹⁷, и да услышу: днесь со Мною будеши в раи³¹⁸ – тогда, тогда воззови меня к Тебе, Боже Спасителю мой!

Скажи ми, Господи, кончину мою, – взывает верный закона Божия блюститель. – Еще я, Господи, не все Тобою повеленное сотворил, еще в любовь мою к Тебе есть несколько вкравшейся любви к миру, еще надежда моя и упование на Тебя ослабляется надеянием на себя и на других, еще молитву мою развлекают суетные мысли и мечты, еще иго Твое благое и бремя Твое легкое не все возложил я на выю сердца моего. Да разумею, Господи, кончину мою, да при содействии благодати Твоей исполню все повеленное Тобою и засвидетельствую через то благодарность мою, да услышу: благий рабе и верный, вниди в радость Господа твоего³¹⁹. Тогда, тогда повели, и предам в руце Твои дух мой.

Скажи ми, Господи, кончину мою, – вопиет желающий отречься самого себя. – Еще не совершил я победы над страстями моими: там самолюбие мое, хотя уже полумертвое, но еще воздымает гордую главу свою; там гнев мой, хотя угасает, но еще тлеет искра его и при малейшем оскорблении, причиняемом мне, готов возгореться; там вожделение мое, имеющее уже избоденные глаза, но еще умышляет постыдные советы; там корыстолюбие мое, связанное, правда, узами страха Господня, но еще не померк его алчный взор и жадное желание не пресеклось. Да разумею, Господи, кончину мою, да преодолею вконец страсти, воюющие на душу мою, и да услышу: побеждающему дам сести со Мною на престоле Моем³²⁰. Тогда, о Боже, тогда призови меня в торжествующую Церковь Твою на небесах.

Скажи ми, Господи, кончину мою, – взывает истинный друг человечества, ближних искренний любитель. – Еще я не всякого нищего призрел оком моим, еще не обвязал болящему раны и не возлил масло на струпы его, еще сидящие в темницах требуют моего посещения, еще бедные Лазари не внесены в дом мой, еще рука моя может водить слепцов, еще сироты и вдовицы испрашивают помощи от меня. В дому моем многи обители суть, еще они не наполнены ищущими прибежища и покрова. Да разумею, Господи, кончину мою, да буду око слепым, нога хромым³²¹, да буду всем вся и да услышу: приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте уготованное вам Царствие от сложения мира ³²². Тогда, о Господи, тогда изведи душу мою из смертного сего жилища.

Скажи ми, Господи, кончину мою, – вопиют родители, – еще дети не воздоены по долгу нашему молоком учения закону Божию, еще не укоренился в сердцах их страх Господень, еще они примером нашим не навыкли, как должно быть благочестивыми, как посещать храм Господень, как предстоять на молитве, как благотворить другим, еще дети наши не утверждены против соблазнов сего мира, еще не совершенно они поняли сие евангельское слово: ищите прежде Царствия Божия и правды Его, а сие временное все вам приложится³²³. Да разумеем, Господи, кончину нашу, да сотворим чад наших и на земле достойными вечного наследства на небесах. И тогда в совести нашей можем пред Тобою, о Отче Небесный, рещи небоязненно: се мы, се и дети наши, яже дал еси нам, – тогда, о Боже, тогда мы да уснем в мире сном смертным и почием».

Вот, благочестивые христиане! Вот для чего преискренняя Богу душа желает узнать последний от страны света сего исход, дабы то есть недоконченное совершить. Увы! С каким сетованьем, с какой горестью, с каким томлением души и совести последнее испускают дыхание те, кои оставляют, или лучше сказать, кои извлекаются отсюда, не исполнив долга своего, долга по вере, долга по закону, долга по любви к Богу, долга по любви к ближнему, долга по званию своему, долга по управлению самим собою! Если может на смертном одре нераскаянный нечестивец осклабляться – пагубное осклабление! Оно подобно последнему пламени погасающей свечи среди полночного мрака, оно есть предел земных утех и начало вечного плача и рыдания.

– Господи, мы все к Тебе взываем: скажи нам кончину нашу и число дней наших, кое есть, да разумеем.

– Несть сие ваше разумети, – отвечает Господь, – бдите и молитеся, да не внидете в напасть³²⁴.

– Господи, еще вопросим Тя: почто умирают младенцы, отроки и юноши?

– Да не злоба изменит разум и сердце их³²⁵.

– Но мы грешные; мы, грешники, еще живем?

– Ведайте, яко долготерпение Мое ждет вашего покаяния³²⁶.

– Почто же, о Господи, – еще одно вопросим Тя, – почто поемлешь сединою и добродетелями маститых?

– Да взирающе на кончину их, подражаете жительству их³²⁷. Лукавнующие предо Мною не преполовят дней своих³²⁸. Боящихся Мя и любящих закон Мой, Аз долготою дней исполню их и явлю им спасение Мое³²⁹.

На тебе, почившая ныне, на тебе исполнилось сие Божественное обещание. Ты воспитала в страхе Божием чад своих – убо ты боялась Бога. Ты посещала храмы Господни – убо ты боялась Бога. Ты бедных и нищих не оставляла помощью своей – убо ты исполняла закон евангельский, закон Божий. Ты благочестием и добродетелями украсилась, и для того ты украсилась сединами восьмидесятилетней старости. Ты уснула сном смертным, сном тихим, как младенец, – и се есть мание Господа Спасителя, запрещающее смертным ужасам приближаться к душе, которую Он приемлет в объятия вечного блаженства и спасения. Блаженна ты, ибо ты почила о Господе.

Боже милосердный! Ты сказал усопшей ныне рабе Твоей кончину дней ее (ибо Ты воззвал ее из сего мира в вечность) – упокой душу ее в селении праведных по слову Твоему: веруяй в Мя не погибнет, но имать живот вечный³³⁰. Аминь.

Говорено в Санкт-Петербурге в церкви Смоленской иконы Богоматери, что на кладбище.

2Тим.2:6

Труд есть наш естественный долг, но вместе с ним сопряжено и воздаяние. Наказание соединить с благословением есть дело одной премудрой благости Божией. В поте лица твоего снеси хлеб³³¹ – се наказание! Но хлеб сей укрепит силы твои, возвеселит твое сердце – се есть благословение³³²! Предаваться праздности – значит привлекать на себя гнев Божий, а наглой ногою входить в труды чужие – привлекать на себя мщение. Отнятая у наемника мзда вопиет на небо³³³: так, не благословится всяк восхищающий достояние пролившего пот.

Благословенные трудолюбцы! Продолжайте тщание ваше в подвигах добрых. Вам подобает вкушать от плодов ваших. Даже когда и почиете, и тогда дела ваши вслед вас пойдут, и воздаяние пребудет с вами столь же неразлучно, сколь правда и истина Божия вечным лобзанием между собою облобызастася³³⁴.

Мы трудимся, но кто содействует нам? Мы насаждаем, мы напояем, но кто возращает? Слава Тебе, преблагой Боже! Слава Тебе, действующему всяческая во всех.

Благочестивые слушатели! Бог содействует нам. Бог сотруждается с нами. Ему убо, труждающемуся Делателю, прежде подобает вкусить от плода, от всего, елико творим, помоществуемые силою Его. А как сие будет? Рассмотрим.

Чувствовать содействие Божие должно и можно, но изъяснить оное трудно. Дыхание ветра кому не ощутительно? Но кто укажет исходище оного? Внутреннее совести и сердца свидетельство убедительнее всякого слова. Посему, не вопрошая: чья сила поддерживает сии висящие над ним небесные своды, сии плавающие в эфирном пространстве светила? чьим действием огонь жжет, вода напояет и созревает колос, сторичную приносящий корысть? чья сила ведет из небытия в бытие, из возраста в возраст, движет сердце и кровь и предписывает пределы жизни, коих прейти никто не может³³⁵? – вас, малые миры, воодушевленные храмы (о коих рече Бог: яко вселюся в них и похожду, и буду им Бог, и тии будут Мне людие³³⁶), вас вопрошаю: ты, желания и намерения свои испытав по закону благоразумия, по закону Господню, почто исполнение оных предаешь воле Божией? Всемогущий, говоришь, венчает успехами предприятия благие – убо ты признаешь, ты чувствуешь содействие Его. Ты, звания и должности почитая священными и страшась, дабы не пасть под тяжестью сопряженных с оными трудов, проливаешь пред Господом жарчайшие прошения, испрашивая бодрость духа и благовременную помощь, – чего же ты просишь? Того, чтобы содействовал тебе Господь. Ты поражен прискорбными приключениями и, чувствуя, яко человек, слабость своего сердца, взываешь и сам к Богу, да не потопит сердца твоего печальная волна, желают тебе и ближние твои, да утешит тебя Господь, т. е. ты и друзья твои просят, да воздействует в тебе Бог. Надежды твои на человеков умерли, луч отрады не просиявает для тебя ни с которой стороны света, но внезапно сень горестной жизни твоей превращается в радостнейшее утро, и ты благословишь Бога – убо признаешь Промысла Его действие с тобою. Ты, пленясь красотою добродетели святой, хочешь течь вослед ее, но прелести света, лукавства порока, измена чувств, непостоянство страстей делают путь для тебя и трудным, и опасным, – с каким же ты уверением взываешь к Господу, да при стольких искушениях приведет тебя безбедно путем святейшим? С таковым, что Господь будет содействовать тебе. Ты слушаешь евангельскую проповедь, она открывает тебе спасения твоего тайну, спасение для тебя вожделенно, но тайна его превышает твой ум, твое понятие, и ты вопиешь: «Господи! Верую, помози моему неверию», – о чем же ты вопиешь? Дабы в душе и сердце твоем воздействовал Бог. Ты согрешишь, совесть твоя возмутится, раскаяние объемлет душу твою, сердце твое обольется слезами и не утешится, доколе с истинной верой и упованием на милосердие Божие не воззовешь: «Боже, буди милостив мне грешному». Кто же вливает в сердце твое отраду? Бог. Беден тот человек, кто не чувствует в себе действия Божиего, действия благодатного, то есть того, которое есть следствие человеческой сыновней преданности Богу и Божией отеческой любви к человеку.

Бог – наш Творец, сие истинно. Но не в сем исповедании заключается наша к Нему сыновняя преданность. О вы, благочестивые души! Вы, торжественно вопия: кто ны разлучит от любве Божия?³³⁷ – вы какими тогда восхищены понятиями о Боге?

О! Если бы каждый день мы оканчивали рассматриванием себя и благодеяний Божиих к нам, счет собственностей наших был бы очень невелик, или лучше сказать, мы не могли бы не признать, что по всему принадлежим Богу. Тогда одр наш оросили бы слезами, воспомянув те минуты, кои проходили в забвении Бога. Что же была бы вся жизнь наша, как не продолжение благодарности нашей пред Отцом Небесным?

Все действует в нас Бог, кто же виновник наших падений? Мы, не содействующие Божественной силе, движущей нас ко благому. Кто виновник нашего несчастия? Мы, идущие или не тем путем, или не теми стопами, каковыми идти нам хочет Бог. Но кто силе Божий противиться может? Итак, положись всей крепостью упования твоего на промысл Его, тогда исповедуй, сколь всесилен благодетельствующий тебе Бог. Но мы имеем слабости? Для того-то содействует нам Божественная помощь. Признание немощей чувствительно располагает нас предать себя Богу. Без сего смирения человек есть дом, благодатью Божией оставляемый пуст; есть сад, коего не возделывает Небесный Отец; есть мир, в коем несть мира.

Так действующему в нас Богу как можно вкушать прежде от плодов, благостью Его в нас производимых? В жизни ли нашей имеет Бог нужду? Но она пред Безлетным и Превечным есть яко ничто же. Совершенства ли наши Ему вожделенны? Но совершенства наши не теряются ли совершенно пред Беспредельным? Счастие ли наше Ему желательно? Но счастие наше умножает ли бесконечное блаженство Божие? Радости ли наши Ему любезны? Но что сия капля пред неисчерпаемым Источником небесных утех? Самые наши добродетели умножат ли святость Божию, возвеличат ли истину и правду Божию? Аз благ, богатяй вас, но благих ваших не требую, глаголет Господь³³⁸. Одного только от нас Бог, как плода, вкушаемого прежде, требует, чтобы содействовали мы всею мыслию, всем сердцем, всем произволением намерениям Его святейшим. Обратитеся ко Мне, и Аз обращуся к Вам. Дадите Мне сердца Ваши, и воля Моя да будет воля ваша³³⁹. На таковом основании он дары Свои вменяет нам и плоды, благостью Его в нас производимые, награждает вечным воздаянием к блаженству нашему.

Посему жизнь наша приятна Богу, когда живем для Него. Дарования наши любезны Богу, когда имя прославляем Его. Счастие наше благословляет Бог, когда мы через добродетели богатеем в Него. Наши добродетели вожделенны для Бога, когда они имеют основанием чистую любовь к Нему. Веру нашу приемлет Бог, когда мы и ум, и сердце пленяем в послушание Ему. Надежду нашу не отвергает Бог, когда мы яко дети уповаем на Него. Самым несчастием благоволит нас посещать Бог, когда или великость души нашей неизвестна свету, или в любовь нашу к Богу вкрадывается несколько самонадеяние; мы счастливы и в несчастии, когда не возропщем на Бога.

Таким образом, превоначальные плоды благости Своей приняв от человека, Бог дает уже ему как верному и благому содействователю право наслаждаться благословенными остатками трудов его. Ни тщеславие, ни гордость, ни зависть, ни притворство, ни злость врагов, ни ласкательство приближенных, ни самая смерть не возмогут нарушить благословенный покой и довольство того, кто, всею преданностью жертвуя Богу, не мое все сие, – говорит, – не мое, но Божие: не аз потрудихся, но благодать, яже со мною; не ктому ебе живу, но Богу³⁴⁰.

Нет несчастливейшего состояния, как когда оставляется человек от Бога ходить по собственным силам его и по начинаниям сердца, недвижимого свыше. Надменность ума и кичение сердца повергают человека в сию крайность. Он во всем, елика творит, не успеет, мнимые в делах его успехи усугубляют только злополучие его. Нечестивые развеваются яко прах. Не постоят они на земле, не станут они в совете праведных и на небе. Не вем вас – се последний для них отказ, с которым сопряжено вечное несчастие. Всей силою Божественной благодати должно быть проникнутым на земле, дабы облечься блаженным бессмертием на небе. Кого рука Божия ведет, тот входит во врата небесного Иерусалима. Сотруждающиеся Господу возлягут в Царствии Его и вкусят трапезу бесконечных наград.

К вам, братия мои, обращаю ныне слово. Вы торжественным образом посвятили себя на службу Богу – ве́дите, яко вам тем паче достоит привлещи благодать Божию в содействие проходити звание беспорочно, в неже призваны есте. Произвольное отречение от занятий обыкновенной жизни должно быть сильнейшим убеждением предать волю свою Богу. А отсюда не может не родиться то смирение и кротость, с которой Спаситель наш научает взывать: Отче наш, да будет воля Твоя! На сем основании если какие вами учинены успехи в благочестии и добродетели, вы не можете излиянием сердца своего не исповедать: Твоею, о Господи, силою, Твоим действием, Твоею благодатью есмы, еже есмы.

Боже наш! Твори в нас, твори с нами по воле Твоей. Жизнь, желание, дела, дух и сердце наше Тебе предаем. Действуй в нас в силе Твоей и дай чувствовать действие Твое. Ты хочешь быть для нас Отцом – сотвори нас достойными чадами Своими. Аминь.

Говорено при первом вступлении в Новоспасский монастырь 29 июля 1796 года.

Возведше же очи свои, никогоже видеша,

токмо Иисуса единаго.

Мф.17:8

Таково есть величество Божественной славы, что на свет ее взирать смертные очи не могут! Какой убо невинностью должен быть украшен дух наш, дабы в объятиях блаженной вечности соединиться с Господом? Но мы еще не взошли на гору небесную, еще Господа не зрим лицом к лицу, еще свет тихий бессмертной славы превечным лучом своим вежд наших не коснулся – так ужели мы нигде не видим Бога? Ужели свет величия и благости Его никогда не осиявал нас? Не видит Бога, чье сердце безумно.

Счастие земное есть та гора, на коей Бог являет нам благость Свою, сколько вместить можем.

Блажен, кто среди благополучия несовращенной и мыслью, и сердцем взирает на Бога.

Не по одному только злонамерению лукавый искуситель рек пред Господом на праведника: испытай, аще не в лице Тебе благословит Иов³⁴¹. Сердце человеческое чрезмерно самолюбиво, величаво до бесконечности, а к чувственным приятностям пристрастно до ослепления. Нет ничего на свете, на что бы мы не давали себе неоспоримого права. Мы скоро забываем или и совсем не помним то состояние, в котором приходим во страну сию: да обладаеши всем, елика суть на земли³⁴². Сие преимущество дано Богом человеку, прежде нежели человек отвратился от Бога. С каковым же чувством должно законопреступнику человеку пользоваться благами сего света? Мы называем себя странственниками мира: не потому ли, что ненасытные желания наши поминутно переходят от одного удовольствия к другому с новой алчностью, с новым роптанием? Мы хвалимся небесным отечеством: не потому ли, что, расточая блага земные, не умеем по закону Божию пользоваться наследием временным и почитаем настоящую жизнь бедственной, сами будучи всех бедствий виной? Мы нарицаем себя брением и прахом: не потому ли, что сердце свое имеем до половины зарытое в сокровищах земных? В таковых крайностях трудно соблюсти ту признательность, которую должно нам иметь пред Богом. С какой стороны на себя ни воззрим, мы не себе, но по всему принадлежим Богу. Истина сия самым явственным образом напечатленна на всем: на нашем рождении и бытии, на возрастах и летах, на душевных и телесных силах, на званиях и состояниях наших. Одно дыхание возвещает следующему по нем, Чьей силе одолжено сердце движинием своим. Посему вся жизнь наша должна быть единственной хвалой и прославлением преблагого Бога.

Не по одному, паки повторяю, злонамерению лукавый искуситель рек на праведника пред Господом: испытай, аще не в лице Тебе благословит Иов. Известна ему превратность мыслей человеческих, известна с того времени, когда человек, не довольствуясь богоподобными совершенствами, восхотел быть Богом.

Что наиболее долженствует приближать нас к Господу, то наипаче удаляет нас от Него. Счастие есть, по намерению благости Божией, нежнейшие узы отеческой Его любви, но в руках наших оно бывает нередко той наследственной частью, которую получив отходим от любви Божией на страну далече. Там домовитый человек, видя поля свои, покрытые жатвой тучной, чем бы возвести взор и сердце свое к Тому, благословением Коего проливался ранний и поздний дождь на нивы его, ублажает себя оскорбительнейшим для Господа образом: «Почивай, – говорит³⁴³, – душа моя, почивай сном забвения Бога, дающего в пищу тебе хлеб и веселящего вином сердце твое». Там имеющий просвещенный ум и красноглаголющие уста, чем бы возноситься притрепетной мыслью к Отцу светов и проповедать дела премудрости Его, «неведом, – говорит, – есть Бог³⁴⁴: ум мой, предающийся в неискусен ум творити неподобная; язык мой, изощряющийся хулой против Промысла». Там зиждущий грады и чертоги, полагающий основанием их гордыню и украшением тщеславие, чем бы рещи: Коль возлюбленна селения Твоя, Господи! Желает душа моя и скончавается в них³⁴⁵, «не аз ли, – говорит, – в силе славы моей все сие соградих крепостию руки моей?»³⁴⁶. Там воин возвращается от брани, но не с таковым жаром признательности Дающему победы, с каковым упованием исходил на брань. «Мой щит, мой шлем, мой меч, сия рука моя сразила врага – моя убо корысть, моя победа, моя слава». Где же Господь, поборствующий в нем? Там восходящий от довольства к избытку, от одной чести на другую ослепляется наконец слепотой своей и не видит Того, Иже возносит и смиряет, богатит и убожит³⁴⁷. Вопросим собственную совесть нашу, не развлекаются ли мысли наши суетными воображениями, не холодеет ли сердце наше в любви пред Богом, когда все течет по желанию нашему и гром противностей не гремит на небосклоне нашей жизни.

Выйти из Ура бедности, от дома стесненного в землю обетованную, в страну довольства можно, но возвести на жертвенник сына, возвести сердце на всесожжение огнем сыновней преданности и смирения пред Господом есть пример одного Авраама³⁴⁸: он посему есть отец верующих. Почто же нам, верующим, не печься соделаться истинными Небесного Отца чадами, на сердцах коих было бы напечатлено сие знамение: Отче Небесный, да святится имя Твое, да будет воля Твоя! И ни честь, ни слава, ни богатство, ни радости, ни утехи не могли бы сего священнейшего знамения повредить, тем более изгладить.

Самая наша чистейшая по-видимому к Божиим благодеяниям признательность смешана бывает с некоторой частью предосудительного самолюбия, от людей иногда скрытого под видом святейшим. Мы, находясь в благополучии, кажется, с полным усердием отделяем часть оного в жертву благодарности пред Богом, но действие сие подобно бывает тому, как мы, шесть дней делая, посвящаем седьмой на службу Богу. То есть в делах, клонящихся к славе Божией, сколь часто предполагаем собственную славу и входим в храм, дабы рещи: Боже, хвалу Тебе воздаю, яко несмь якоже прочие человецы³⁴⁹.

Ничто так не искушает точность нашей приверженности к Богу, как внезапные противные приключения. Вот для чего посещают нас удары бедственные, дабы испытать, дары ли мы больше любили или дарующего оные Бога. «Господи, добро есть нам зде быти, сотворим Тебе сень, обитай с нами», – мы при свете благости Божией, озаряющей нас, сие, подобно апостолу, говорим с восторгом прерадостным; но скажем ли с твердым великодушием, когда последует преврат состояния нашего: Господь даде, Господь и отъя: буди имя Господне благословенно³⁵⁰?

Счастлив, кого несчастия обращают к Богу, но блажен, кто в счастии не отвращается от Бога.

Но как отвращаться от Бога можно? Бог есть везде: камо от лица Его пойдем? Отвращается от Бога, кто небрежет о законе Божием, нерадит о творении добродетели. Бог, ближний мой и сам я – се содержание закона, се предметы добродетели! Счастие есть, по намерению правды Божией, добродетели награда, так ужели оно препятствует быть добродетельным? Бог всемогущ! Чем же можно прославить лучше всемогущество Его, как имея силу, могущество и власть на земле покоряться совершению власти Божией? Бог премудр! Чем же возвеличить премудрость Его можем, как наши советы, нашу проницательность, нашу мудрость, наше знание поручая со всеми последствиями управлению премудрости Божией? Бог есть преблагой Промыслитель! Когда же мы больше докажем промысл Его, если, имея все довольство и изобилие, не почтем сие даром Его, а себя должниками, имеющими дать Богу во всем ответ? Бог есть Правосудный! Чем же мы засвидетельствуем признание наше правосудия Его, если во всех званиях отличительных не поступим так, чтобы без угрызения совести сказать: обличайте мя, аще обидех кого, аще соделах неправедно что? По неизвестным нам судьбам близкие наши одни нищие, другие больны, те гонимы, сии притеснены, те в темницах, сии в узах, одни сироты, другие вдовицы, те странные, сии лишенные мзды. И кто сим и подобным несчастным может больше подать помощь, как благословенные счастием от Бога? Кого не тронет то явление, притчей евангельской представленное, где страждущий Лазарь истаевает от глада и болезней у врат пресыщающегося всеми довольствами, где псы, лижущие струпы и раны страдальца, укоряют в жестокосердии смысленного человека ³⁵¹? Бог невидим! Но любовь наша к Нему видима бывает, как в чистых струях потока, благотворениях ближним нашим. Нам должно быть трезвыми: ужели сия добродетель обитает только при источниках вод? Нам должно быть целомудренными: ужели сия добродетель любит только пустыни необитаемые? Нам должно быть трудолюбивыми: ужели сия добродетель орошается потом одного земледельца? Нам должно быть кроткими и смиренными: ужели в юдоли, где не веют ветры свободных страстей, не ходят стопы ласкателей? Нам должно быть великодушными: ужели тогда как не удивляются нам и не хвалят наших совершенств? Нам должно быть умеренными: ужели тогда как на трапезе нашей один насущный хлеб и питие растворяется слезами? Нам должно быть примером для других? Ужели примером сластолюбия, роскоши и распутства? Свят был первосозданный в раю, и Бог веселяшеся о нем. Не возвеселится о нем Бог, когда счастие наше будет пороками сопроваождаемое. Несчастие научает быть добродетельным – блажен, кто в благополучии тем добродетельнее, тем приближеннее к Богу! Мы сотворены, мы искуплены Спасителем нашим Иисусом Христом для того, чтобы быть нам вечно благополучными. И разум, и вера, и совесть, и Евангелие внушают нам, что блаженство наше на Небесах, что жизнь сия есть только краткий переход к бессмертию и к вечному счастию по тем путям, которые Бог премудрый и преблагой нам предложил, да шествуем по ним, не совращаясь в сопротивные стези пороков.

Закон и благочестие никогда быть счастливыми на земле не воспящают. Они угрожают вечным несчастием людей, предавшихся нечестию и порокам, тем меньше позволяют им восхищать временное счастие, сие достояние добродетели. Посему благополучие земное должно быть предвкушением небесного блаженства; и как оно состоит в Боге, то не тем ли счастливцы света сего должны быть приближеннее к Богу через благочестие и добродетель? Благость Божия вливает отраду небесную в сердца прискорбные, так радости и веселия наши ужели должны быть знаком вечного плача? Блажени плачущие ныне³⁵², но радующиеся ныне о Господе ужели злополучны? Бог венчает славой и честью на земле, дабы в вечности покрыть бесславием и стыдом? С тем ли нам предоставлены сокровища сего света, чтобы обладающие ими не имели участия в Царствии Божием? Кто здесь не алчет, не жаждет, не наготует, не страждет в темницах и в узах, ужели в будущей жизни ожидают таковой раны и мучения? При тишине Церкви и спокойствии благочестия нет ныне гонений, так наследие Царствия Небесного ужели нам по Божиему обещанию³⁵³ не принадлежит?

Счастие земное как благословение Божие должно быть залогом счастия небесного. Если слово Божие говорит: горе богатым, то горе богатеющим не в Бога. Горе смеющимся ныне³⁵⁴ – то горе смеющимся в забвении Бога. Елико прославися и рассвирепе, толико дадите ран и мучений³⁵⁵, но сия участь того, кто уты, утолсте, расшире и забы Бога. Так и бедственная жизнь не просто восполняется наградами небесными: блажени нищие, но нищие духом. Блаженны алчущие, но алчущие спасительной благодати. Блаженны изгнанные, но изгнанные правды ради. Под рубищами часто кроется раздранная пороками душа и под нищетой таится столь же нечистая, столь же бедная совесть. В несчастии единой отрадой служит надежда вечного блаженства. Но блажен, кто среди благополучия не забывает Отечества небесного и приискренней любовью прилепляется к Богу.

Боже Спасителю наш! Ты, показавший на горе Фаворской славу Свою, которую на небе преобразить хочешь в Тебя верующих, Тебя любящих, Тебя прославляющих, даждь, да через всю жизнь нашу никого же видим перед собою, кроме Тебя единого. Тебе наше упование, наше счастие, наше блаженство. Аминь.

Говорено в Новоспасском монастыре в храмовый большой церкви праздник.

Празднование памяти святых есть торжество добродетели, слава благочестия, похвала веры. Праведник не на небе только живет, но и на земле. Он вечно остается жить в сердцах, в желаниях, в любви, в подражании. Узники нечестия и пороков оставляют по себе одно отвращение. В каком же они должны быть чувстве в то время, когда праведный Судия торжественно в день всеобщего воздаяния изречет: отыдите от Мене, неблагодарные³⁵⁶?

Мы намерение нашей жизни должны относить к будущему, а не заключать в настоящем. Наши дела получают достойную цену от суда Божия, а не от человеческого. Трижды блажен, кто временное бытие свое оканчивает в благополучную вечность, и сожитель человеков делается сожителем Богу в чертогах бессмертия!

Какими же путями достигают сего счастия небесного, счастия вечного, оставляя и на земле память с похвалами? Той истинной верой, каковой требует Евангелие, той чистейшей любовью, каковая соединяет нас с Богом и людьми. Тем несомнительным упованием, которое достойно премудрого и преблагого промысла Господня. Се добродетели христианина! Се должности его. Се пути его к небесам.

Мы сами для себя вернейшие свидетели, что мы сотворены для вечности. Душа наша бессмертна, желания наши беспредельны, любовь к добру ничем на земле не удовлетворяется. Самое тело наше, сие бренное тело, в своих началах не истребляется. По понятию о благости Творца и Бога нашего нам не должно сомневаться, что мы сотворены для вечности преблагополучной. Ужели в то время, когда руки Господни составляли наш телесный состав, когда Дух Божий вдыхал в оный душу, сию мыслящую, разумную, свободную душу, ужели тогда Отец наш Небесный определил быть нам несчастными? Ужели когда вся тварь радовалась о бытии своем, когда Сам преблагой Творец веселился о делах рук Своих, ужели тогда человек, чувствуя бессмертное бытие свое, долженствовал погрузиться в сетование и скорбь? Нет, благочестивые слушатели! Мы и ныне, мы в самых теснейших обстоятельсвах, в тех самых обстоятельствах, по коим горестнейшую влечем на земле жизнь, еще оживотворяется надеждой лучшего состояния.

Что же из сего заключить должно? То, что мы по намерению Бога сотворены для жизни не только вечной, но для жизни преблагополучной. Но о благополучии вечной жизни отнюдь не должно заключать по благам настоящей жизни.

Земные блага гибнущие и тленные, ужели должны быть таковыми и небесные блага? Настоящее счастие плотяно и чувственно, ужели и будущее счастие должно быть таковое? На земле наслаждаются благополучием иногда и порочные, ужели они будут благополучными и на небесах? Добродетель между смертными часто бедствует и страждет, ужели она должна страдать и в жилище бессмертных? Порочная совесть, не видя телесными очами Бога, однако, мучится, ужели она радоваться будет, увидев Бога лицом к лицу? Не пребудут пред очами Твоими, Господи, вси делающие беззаконие³⁵⁷. Жить человеку, и жить вечно и благополучно – сие определение Божие в намерении благодати Его есть непременно. Если бы мы с праотцем нашим не были как неблагодарные преступники изгнаны в сию страну превратну, если бы не зачинались во гресех и не рождались в беззакониях, если бы мы, уклоняясь от зла, творили благое, если бы были святы, якоже Отец наш Небесный свят есть, то для нас была бы и земля сия раем, и получали бы небесное блаженство, как первородные сыны наследие свое; переходили бы в небесное жилище, как граждане в отечество свое; пользовались бы нетленным счастием, как носящие нетленный образ и подобие Божие. Вечное блаженство состоит в соединении с Богом и есть оно сам Бог. Человек! Ты беззаконничаешь и чаешь соединиться с Богом? Ты нечествуешь и думаешь соединиться с Богом? Ты любишь пороки и мыслишь соединиться с Богом? Ты презираешь добродетель и желаешь соединиться с Богом? Ты нерадишь о непорочности жизни и надеешься соединиться с Богом тщетно. К соединению с Богом, к достижению вечного блаженства есть столь же святые, столь же праведные средства, сколь праведный и пресвятой есть Бог. Наше растление влечет нас к злу, наше развратное естество удаляет нас от Бога. Всякий чувствует в себе таковую растленность, всякий признаться должен, что сердце его прилежит от юности на злое, но кто дерзнет приписать сие Богу и премудрому, и пресвятому? Почивающий на законе природы и хвалящийся делами своего ума и сердца, не просвещенного светом Евангелия, не оживотворенного благодатью милосердия Божия, да представит мнимые добродетели свои, да представит не пред человеческими очами, но пред лицом Того, пред Которым и солнце есть мрак, и Ангелы не без вины. Если вся правда его, вся правота его, все добродетели его не явятся мерзостью, тогда, тогда да идет столь же дерзновенной ногою в храм небесного блаженства, сколь дерзновенно величается призраками добродетелей своих. Нет! Мы ныне не тот человек, который вышел из рук Создателя, Бога. Для нас ныне вечное счастие не по праву, но по дару³⁵⁸. Для нас ныне се есть живот вечный, да знают Тебе единаго истиннаго Бога, и егоже послал еси в мир, Иисус Христа³⁵⁹. Вера в Евангелие есть первейший путь, ведущий человека во врата небесные, в чертоги Царствия Божия, в храм спасения и вечного блаженства. Однако вера не слово, бьющее воздух. Она есть совершеннейшая преданность Тому, Который зиждет сердце ново и дух прав обновляет во утробе. Христианин Бога Отцом своим нарицает в таком понятии, которого плоть и кровь никому вообразить не может. Вас, боголюбезные христиане, вас вопрошаю, с каким мы уверением взываем: Отче наш Небесный? Не признаем ли тогда, что мы недостойны наречь Бога Отцом нашим, потому что мы чувствуем себя пред Ним неблагодарными? Не исповедуем ли в то время преступлений и беззаконий наших, простирая сердечные руки к благоутробию Божию? Не признаемся ли в тех обстоятельствах, что мы и глупы, и нищи, и слепы, отчуждены от жизни Божией? Не обращаемся ли тогда с раскаянием к милосердию Божиему, повергая себя яко раби непотребнии к стопам человеколюбия Его? Не ощущаем ли в то время, что любовь Божия изливается в сердце наше и спасительная Его благодать воскрешает унывшую душу нашу? Не уверяемся ли тогда, что тако возлюби Бог мир, яко Сына Своего Единороднаго дал есть для спасения нашего³⁶⁰? Не ублажаем ли себя, что мы в то время вкушаем в объятиях благодати ту таинственную, ту возделеннейшую трапезу, на коей предлагается Ангец, закланный за грехи мира, наша Пасха – Христос? При таковом расположении христианина, при таковой вере его какое его богопочитание? Христианин поклоняется Богу духом, истиною, и имя Божие есть для него и великое, и страшное, и пресвятое. Христианин созидает Богу храм, в котором нет ни суеверия, ни лицемерия, ни ереси, ни раскола. Христианин приносит Богу в жертву дух сокрушен и смиренное сердце. Христианин возносит мысли свои к престолу благодати, и воздыхания его проницают небеса. Христианин трепещет огорчить милосердие Божие и, подобно апостолу Петру, горько рыдает, учинив преступление. Христианин выну воспевает: «Возлюблю Тя, Господи, крепосте моя; камо от Тебе, о Спасителю мой, пойду? Ты глаголы живота вечнаго имаши»³⁶¹.

В ком есть таковая вера, тот уже стоит прямо врат небесных и предощущает сладость вечного спасения и блаженства. В ком есть таковая вера, сердце того пламенеет любовью к Богу и к Его закону. Сей чистейшей любви к Богу огонь возбуждается рассматриванием собственной бедности, на которую призирает свыше Бог, увеличивается признательностью щедрот, кои изливает на нас Бог, возвышается до возможного совершенства через всегдашнее памятование, что Бог первее возлюби нас, нежели мы Его возлюбили. Христианин, ты когда с апостолом Павлом вопиешь: кто ны разлучит от любви Божией³⁶², – ты какими тогда опытами доказываешь, что ты в любви Божией пребываешь? Когда соображаешь ты волю свою, желание и намерение с волей Божией, то любишь Бога. Когда ты хранишь свято повеления Господа Твоего, то любишь Бога. Когда посвящаешь душу и тело свое непорочности, то любишь Бога. Когда укрощаешь страсти свои, поручая себя правлению благодати, то любишь Бога. Когда почитаешь закон Господень паче злата и сребра, то любишь Бога. Когда воздыхаешь со святым Давидом: Коль возлюбленна селения Твоя, Господи! Насыщуся, внегда явитимися славе Твоей, Боже ³⁶³! – то любишь Бога. Когда не сомневаешься приносить, подобно Аврааму, все дражайшее в жертву Богу, то любишь Бога. О, как сии действия любви нашей к Богу не могут быть сокровенны? Ближний наш есть как пробный камень, на котором испытывается к Богу наша любовь. Милосердным, сострадательным, человеколюбивым, благотворительным, милостивым и щедролюбивым не может не быть всякий истинный любитель Божий.

Таковых, таковых-то призывает в объятия небесной жизни дражайший Спаситель наш: приидите, благословеннии Отца Моего, наследуйте уготованное вам Царствие от сложения мира ³⁶⁴. Кто не имеет веры, любовью к Богу и ближнему поспешествуемой, тот вне царствия благодати на земле, тот вне царствия славы и на небесах. Но где царствует Божественная любовь, там нет страха, нет сомнения, там твердое обитает упование на промысл Божий. Если Небесный Отец предал за нас Единороднаго Сына Своего, како не с Ним и все дарствует нам? Ищите прежде Царствия Божия, и сия вся приложатся вам³⁶⁵. На сем камне утверждает христианин всю свою надежду и в счастии, и в несчастии, и в бедах, и в скорбях, и в гонении, и в напастях, и в скудости, и в изобилии, и в жизни, и в смерти. Не прежде нам можно внити в радость Господа нашего, как понести крест на путях жизни сей прискорбной. Не прежде достигнем небесного пристанища, как переплыв волнующееся света сего море. Кто же из смертных возможет безбедно совершить течение жизни своей без упования на Бога? Кому Бог есть прибежище и покров, сердце того никогда не будет пронзенно отчаяния стрелой. Поносит ли клятвенник праведника Иова? Однако сей святой муж выну благословляет Господа. Кроткого Давида гонит ли злоба и ненависть? Однако он никогда не возропщет на Бога. Ограждаемый присутствием и покровительством Божиим аще и пойдет посреде сени смертныя, не убоится. Лицезрение Бога, небесная слава, блаженная вечность есть венец святой надежды христианской.

Благочестивые слушатели! Мы все идем к небесам, к вечности. Премилосердный Господь и Бог наш все то соделал для нас, что только поспешествует нам к достижению небесного блаженства. Испытываем себя ежедневно, аще есмы в вере? А для сего должны мы и душу, и сердце наше рассматривать при свете Евангелия. Искушаем себя непрестанно, аще имеем любовь к Богу? А для сего волю и желания наши да приводим к закону Божию и да рассматриваем, любим ли добродетель. Изведываем себя внимательно, полагаемся ли мы на силу благодати и на действие промысла Божия? А для сего сами себя да рассудим, на кого мы надежду свою больше возлагаем и где истинного счастия ищем. Если вера наша в Евангелие истинна, если к Богу искренняя наша любовь, если надежда наша на Бога твердая и постоянная, то мы тогда Царстие Божие носим и внутрь нас, и в вечности Царствие Божие наследуем.

Боже, Отче наш Небесный! Ты на земле сей, в отечестве нашем, в Церкви Российской прославил веру, святость и добродетели праведника Своего, преподобного Сергия, дабы ближайшим и отечественным примером руководствовать нас к подражанию ему, к любви Евангелия и вере, к царствию Твоей благодати. Утверди нас в благочестии и вере, воспламени в нас любовь к Тебе и к Твоему закону. Исполни нас божественной надежды и упования и сотвори, да идеже праведный Сергий наслаждается Твоим лицезрением, ту и мы будем. Аминь.

Говорено в Новоспасском монастыре в храмовый праздник церкви св. Сергия, что под колокольней.

Лк.10:40

Исполнилось пророчество преблагословенной Девы Марии. Она удостоена быть Матерью Спасителя Бога; и когда, услышав таковое избрание, рекла: се раба Господня, буди Мне по глаголу Твоему³⁶⁶, в то время в радости священной провещала: се от ныне ублажат Мя вси роди, яко сотвори Мне величие Сильный ³⁶⁷. Исполнилось сие проречение. Еще во дни бытия Иисуса Христа на земле уже слышны были сии похвальные гласы: блаженно чрево носившее Тя, блаженна сосца, яже еси ссал³⁶⁸! Блаженна Ты, о Пречистая Дево, Мати Божия! Пребываешь на небе – ублажаема пребудешь и на земле от нас, великая христиан Заступница перед Престолом Бога Спасителя!

Благословенные христиане! Вы стеклись в храм сей, в храм памяти празднования Покрова Матери Божией, им же покрывает Она всех верующих, всех прибегающих к Ней; вы убо прославляете Ее, вы ублажаете Ее, вы через сие прибегаете к Покрову Ее. Притекайте, не сомневайтесь; да будет только чистая ваша вера, да будет истинная ваша добродетель, да будет сердечное ваше покаяние. Не сомневайтесь, Матерь Божия примет нас под кров Свой и будет нашей Заступницей пред Спасителем нашим Богом.

В честь Пренепорочной и Пречистой Матери Божией и в собственную пользу возьмем ныне в рассуждение сии в нынешнем Евангелии чтенные слова: Господи, не брежеши ли, яко сестра моя едину мя остави служити? Рцы убо ей, да ми поможет.

Марфа и Мария, две благочестивые сестры, желали в доме своем принять Господа Иисуса; желали, но с различным приуготовлением. Одна почитало за великое, чтобы устроить дом свой, другая, чтобы устроить для небесного Гостя сердце свое. Одна обратила помышление, как приготовить трапезу, другая – как расположить душу свою к слушанию евангельской проповеди. Та заботилась как гостеприимница, сия усердствовала как ученица. Одно перед другим занятие превосходнее, одна перед другой мнила взять преимущество. Но судя, что проповедь небесная, учение Спасителево столь выше трапезы, сколь выше небо от земли, должно бы, кажется, Марфе так сказать: «Господи, повели, да Мария печется о трапезе, аз же сяду у ног Твоих и насыщуся от Спасительских словес Твоих». Но не так! Господи, –говорит Мария, – не брежеши ли, яко сестра моя едину мя остави служити? Рцы убо ей, да ми поможет, – повели то есть, да престанет слушать учение Твое, повели, да идет к приготовлению трапезы.

Благочестивые слушатели! Мы и по созданию, и по искуплению есть дом Божий. Аз, глаголет Господь, вселюся в вы и похожду в вас, и буду вам Бог, и вы будете Мне людие: вы есте церковь Бога жива³⁶⁹. Бог по благодати Своей хочет в нас быть, со всеми благодеяниями Своими, сколько вместить их можем. Се, глаголет Он, се стою при дверех и толку; аще кто услышит глас Мой и отверзет двери, вниду к нему и вечеряю с ним, и той со Мною³⁷⁰. И когда, когда не слышим мы гласа, которым взывает Бог, да отверзем сердца нашего двери Ему и да внидет Он в душу, в совесть, в желание, в надежды наши? Не младенец то при рождении плачет, но через слезы его вещает Бог, что не на слезы нас сотворил, но плачущих нас при самом рождении о своем несчастии хочет утешить, только бы приняли Его в дом свой, в сердце свое, яко Творца, Ему единому служа, Ему единому поклоняясь. Не способности и совершенства наши говорят всем прочим тварям, что мы человеки, но вещает сие Бог, даровавший нам и смысленность, и рассудок, и мудрость, и просвещение, да через познание Его, через покорение ума своего премудрости Его, через соображение себя совершенствам Его, нами познаваемым, будем уподоблены Ему и с сим подобием возвеличимся, яко образ Его, перед прочими земными творениями. Не грехи то и беззакония возмущают совесть нашу, но, обличая, предохраняет нас Бог, что мы злодеяниями удаляем Его от себя, что грехами растлеваем дом, созданный святейшими руками Его, и что, не раскаиваясь в пороках, делаемся тем непотребным виноградом, о коем скажет некогда Он, Небесный наш Отец: не Моя рука насади его³⁷¹. Не наши то желания ищут совершенного благополучия, но желает сего в нас Бог, сотворивший нас для вечного блаженства. Желает в наших желаниях Бог, да мы Его и желаем, и ищем, яко источника блаженства, яко вину, без которой и вне которой нет счастия и земного, и вечного. Наши надежды составляют нашей жизни вторую жизнь так, что мы и в счастии будучи еще надеемся, и в несчастии еще не отчаиваемся, – но не надежды то втекают в утешения наши, не надежды то растворяют удовольствием бытие наше, но через сию движимость нашей души действует Бог, Бог всесильный, Бог премудрый, Бог преблагой, внушая нам самым тихим, но выразительным гласом, что промыслом Его все действуется во всем мире, и земном, и пренебесном, что муравей не бывает потоптан без Его воли, что влас с главы нашей не падет без воли Его, что Он и дыхание наше, и биение сердца нашего устраивает и содержит, что Он хочет, да и очи наши выну будут обращены к Нему и ни одна ступень не продйет без благословения, воссылаемого от нас к Нему, яко о Нем живем и движемся и есмы³⁷². Таким образом, глаголет нам Бог, что мы не свои, но по всему Его; что мы должны быть не гостиница только, но дом, но жилища Божии; что мы от самого рождения нашего должны принять Его в дом свой, то есть прославить Бога и в душах наших, и в телесах наших³⁷³.

Итак, благочестивые слушатели! Мы сами в себе составляем дом, в который подобает вселиться Богу. Мы в сем доме две сестры. Душа и плоть – се родные сестры! Се в нас Марфа и Мария! В самом крещении нашем, когда мы отрекались диавола и всех похотей его, отрекались мира и всех прелестей его, когда сочетавались Иисусу Христу, мы тогда еще обещались принять Бога Спасителя в дом свой. Мы приняли Его, и сие несомненно, ибо мы христиане. Плоть и дух, облагоговействованные Евангелием и Духом Святым обновленные, приняли в нас, человеков, как в дом, Спасителя Бога? Душа наша ищет познать Создателя своего, оставляет прелести света, не удивляется красотам рук человеческих, сокрушает кумиров, раскапывает египетские алтари, бегает самого дня и в ночи обходит города и веси, ища возлюбленного Господа; на ложе проливает слезы, сокрушаясь пред Создателем своим Богом, яко все благоговение ее не есть достойная жертва благодарности пред благостью Его. Но таковым занятием души не может не огорчаться плоть наша. Посему от досады сколь обыкновенно плоть наша, или паче сколь часто мы говорим: Богу не намолишься, в церковь не находишься! Ах, слушатели боголюбезные, вас спрашиваю: могла ли когда-нибудь душа ваша не понудить очи пролить слезы или повергнуть все тело ваше к лицу земли, когда только вообразите чистейшей мыслью, кто есть Бог, Коего мы творение? Но при малейшем покушении души истощать плоть, дабы она была сообразна действованиям ее, плоть говорит, или паче мы говорим: «Господи, рцы, да содействует плоти моей душа моя, почто она оставляет тело?» Никтоже плоть свою возненавиде, но питает и греет ю³⁷⁴. При таковом вопросе, не желая услышать сей ответ: «Плоть, о плоть, печешися и молвиши о мнозе, едино же есть на потребу, да повинуешься правилу души, желающей сидеть у ног Спасителя своего», плоть наша все употребляет притворы, и болезни, и немощи, и труды, и работы, и недосуги, только бы отвлечь душу от благоговения пред Богом. Совесть наша когда не укоряет нас в беззакониях наших? Мы грешим день и ночь, мы пьем беззакония как воду. Сколько раз мы закон Божий преступили? Сколько раз обидели ближнего своего и словом, и мыслью, и желанием, и тайно, и явно? Совесть наша внушает нам раскаяние, внушает исправление и на таковых условиях говорит евангельскими словами: покайтеся, и Аз упокою вы³⁷⁵. Но сестра сия, но плоть наша, не так говорит: «Человек немощен, грехам подвержен, сколько ни жить, а надобно грешить; дай Бог при смерти покаяться, можно и умирая исповедаться». Ах, слушатели! Да не возляжем никогда на одр свой, доколе не исповедаем грехов наших, доколе не скажем со Спасителем нашим: Отче Небесный, в руце Твои предаю дух мой³⁷⁶. Да будет таково в нас расположение. Вовек плоть не упиется, не утолстеет, не возленится, ниже воздремлет бесчувственно. Раны Спасителя пронзят ее; не тернием глава, но сокрушением сердце обложится; не прободутся руки, но будут ударять в перси; не прободутся ноги, но не пойдут в пути разврата и соблазнов; не пронзится грудь, но сердце не даст себя быть метою для стрел преострых света сего, ядом роскоши напоенных. Желания наши ищут счастия: душа ничем в свете сем удовольствована быть не может, и царь Давид сказал: насыщуся, егда явитимися славе Твоей, Боже; и царь Соломон вещал: вся суета³⁷⁷; и блаженный Августин рек: «Не упокоится дух мой, дóндеже почиет в Тебе, Боже мой»; и мы должны признаться, что ничто нас совершенно удовольствовать не может и что предел наших желаний – Бог, совершенное наше счастие в вечности, блаженство наше – Бог. Но сестра наша, но плоть наша, не так говорит: «Господи, Ты создал нас на земле – на земле наше счастие, наше злато, наше серебро, наши чести, наша слава, почто мя едину оставил служити, почто силы мои истощаются, почто я стражду и в городах, и в селах, и в море, и на водах, и в хижинах, и в чертогах? Рцы убо, Господи, да и душа мне поможет». Ах, сколь все труды человеческие похвальны, когда воодушевляет их душа, воодушевляемая промыслом Божиим! Все желания там имеют счастливейший предел, где предметом является беспредельный Бог! Тогда вожделения нашего сердца исполняются к земному и вечному счастию нашему, когда они и зарождаются в присутствии Бога, и возрастают, и созревают в присутствии Божием. Бедные мы, когда против упорных желаний наших поставляет Бог сие надписание: «Искаша, но без Мене; идоша, но без Моего предсветила». Наши надежды! Они большей частью бывают ныне на человека. Кажется, мы сделались уже довольно дальновидными. Сами свои труды венчаем сторичными воздаяниями. Сестра наша, плоть наша, ничего столь священным, так надежным не почитает, как что видит очами своими. Вот почему мы не доверяем и евангельским свидетельствам: аще земная храмина тела разрушится, вемы, яко неруктворенну храмину и вечну имамы на небесех, – говорит Павел³⁷⁸. Мы сего надеемся и вместе как бы не верим. Мы стараемся так блюсти храмину нашего тела, чтобы оная не разрушилась, не на том основании, что Господь хранит кости праведных Своих, и ни едина от них сокрушится³⁷⁹, – но на самолюбии, обещая себе должайшую жизнь. При таковом расположении, когда душа наша, всею крепостью своей полагаясь на Бога, желает, дабы через беды, напасти, гонения, через самую смерть перейти в блаженную вечность, плоть наша избирает самые мягчайшие пути, на которых не хочет видеть ни скорбей, ни напастей, ни озлоблений, ни наглостей; и таким образом устраивает свою надежду быть и вечно благополучной. Сестра наша, плоть наша, сколь часто вопрошает: «Господи, что я едина оставлена быть целью всех трудов, коих событие для меня столь же неизвестно, сколько тягостно? Рцы убо, да ми и душа поможет, да погрузится то есть в житейские попечения, забыв бессмертие свое, да изнурится в трудах света сего, да положится на помощников- человеков, да забудет Бога». Таковая во внутреннем нашем доме распря есть, по выражению Слова, война, которую имеет дух на плоть, а плоть на дух³⁸⁰. На каковой стороне победа, такова и слава. Победа плоти над духом венчается тленным и гибнущим венцом к бесчестию человека и на земле, и на небе, победа же духа над плотью венчается нетленным венцом к вечной славе победителя на небесах, хотя бы он был и умаленным на земле. Итак, вообразите ныне сами в себе, кто мы большей частью: Марфа или Мария? Если мы к свету сему привязаны, если страсти нами обладают, если мы печемся больше о теле, нежели о душе; если мы, закон Божий, Церковь Божию, учение евангельское оставляя, жертвуем нашими трудами, нашими занятиями, нашими беспокойствами угождению нашей плоти, нашему счастию земному, то услышим сие к нашему постыждению: человек, человек, ты имел попечения и заботы о многом, едино тебе на потребу было – знать Бога, веровать в Него, любить Его, желать Его, на Него надеяться, и умерщвляя плоть свою со всеми страстями ее и похотями, так умереть. Аминь.

Говорено в храмовой Покрова Пресвятой Богородицы теплой церкви 1 октября.

Мф.15:22

Сей просительный вопль произнесла жена хананейская. Неудивительно, что она, как мать, пронзенная печалью о болезни дочери своей, искала исцелителя. Кому столько любезны, столько драгоценны дети, как родителям их? Ненависть родителей к чадам равно пагубна и для чад, и для родителей. Не пребудет благословение Божие на том доме, где вселилась вражда между соединенными узами крови. Бог есть Отец наш Небесный. Так и Он нам сотворит, якоже мы – или дети родителям своим, или родители чадам нашим. Посему пример материнской любви к чадам, представляемый хананейской женой, хотя велик, но более велика, более удивительна вера сей жены. Она родом от пределов Тирских и Сидонских, от тех то есть стран, где Истинный Бог был неведом, где Мессии не ожидали, где свет евангельский еще не восходил, где проповедь Христова не была возвещена. Одна слава об учении и чудесах Христовых туда проносилась. Но сия жена одной славой, одним слухом таковым столько была тронута, что, отвергнув все надежды на помощь человеческую, решилась прибегнуть к помощи Божией, прибегнуть к Спасителю, вслед Его вопия: помилуй мя, Господи, дщи моя зле беснуется. Ни молчание Господа Спасителя на сей ее вопль, ни видимый отказ на ее прошение, когда Спаситель рек: несмь послан, токмо ко овцам погибшим дому Израилева; ни явное укорение, Господом изреченное на жену, где названа она одной из псов: несть, – сказал Иисус Христос, – добро отъяти хлеба чадом и поврещи псом, – ничто не могло уменьшить той веры, той надежды, с которой жена хананейская вопияла: помилуй мя, Господи, дщи моя зле беснуется. О жено, – рек наконец Иисус, – велия вера твоя, буди тебе якоже хощеши. Так испросила она дочери своей исцеление и получила от Господа похвалу, которая, доколе Евангелие сие проповестся, не отымется от нее.

Благословенные христиане! В нас помраченный смысл и растленная воля заченши раждает грех ³⁸¹. С тех пор как мы возлюбили паче тьму неведения Бога, нежели свет закона Божия, грех, сие чадо наше проклятое, нам очень любезно; но любовь наша к нему столь же проклятая, как и сам грех. Сие проклятое чадо, ах, сколько зле беснуется! Оно в ярости беснования своего многажды ввергает нас в прелюбодеяние, нечистоту, студодеяние, идолослужение, в чародейство, вражды, рвения, завиды, в гнев, в разжжение, в распри, в соблазны, в ереси, в зависть, в убийство, в пьянство, в бесчинства и подобные сим³⁸². Счастлив, до чьего сердца дойдет сие евангельское вещание; покайтеся³⁸³; сие спасительное чудо: приидите, и истяжимся: аще греси ваши будут яко багряное, Аз яко снег убелю³⁸⁴; сие врачевство небесное, что кровь Христова очищает совесть нашу от мертвых дел³⁸⁵. При сей вести благодатной блажен, кто восчувствует ненависть к проклятому чаду своему, греху! Блажен, кто восхочет исцеления души своей и через всю жизнь свою не отступит верою от Спасителя, вопия день и ночь: помилуй мя, Господи, яко дщи моя, яко живущий во мне грех зле беснуется. Ибо без благодати Божией не может быть побежден грех. «Откуда же в нас сие столь сильное зло и что оно есть?»

Как только человек уклонился от Бога и закона Его – уклонился мыслью, сердцем, желаниями, надеждами, чувствами, – вдруг последовало в человеке пагубное расстройство. Мысль его стала противной сердцу, сердце мысли, страсти рассудку, рассудок страстям, желания чувствам, чувства желаниям, надежды исканиям, искания надеждам. И на сем-то неустройстве утверждает престол свой грех, с которым рождаемся; утверждает престол свой, дабы, царствуя над нами, вечно удалить нас от Царствия Божия. Мы рождаемся с грехом, мы и рождаем грех. Чудные сии понятия, но истинные! Что есть грех? Есть преступление закона Божия³⁸⁶. Как же можно назвать преступником закона Божия человека, только что родившегося, когда он не знает еще и себя, что он человек? Не отвечая на сие, вопрошаю: гневаться, завидовать, злобиться, лгать, не покоряться родителям, отвращаться от благочестия есть ли грех? Конечно. Теперь вас, вас, родителей, вопрошаю: вы в младенчествующих еще своих детях не примечаете ли, что они и сердятся, и злобятся, и лгут, и завидуют, и мстят, и не покоряются, и совсем отвращены от познания Бога? Кто же научил их таковому разврату? Ужели вы, матери, с молоком своим подали им таковой яд? Ужели вы, отцы, лаская детей в объятиях своих, таковую заразу в сердца их вдохнули? Ужели колыбель была первым училищем пороков? «Нет», – отвечаете. Так откуда же в самых детях таковое зло? От первородного, или яснее сказать, от прирожденного нам греха, в котором и зачинаемся, и рождаемся³⁸⁷. Что же есть первородный грех? Не давая ответа на сие, сами ныне сделаем допрос нашему сердцу: от сердца бо все дела происходят³⁸⁸. Почто сердце наше больше преклонно к злу, нежели к добру? Почто мы не то делаем, что в совести видим доброе, но что совесть охуждает, то творим? Бог наш есть Творец, почто же люди или не все, или не всею мыслью познают Его? Бог есть Отец преблагой, почто не всею крепостью чистейшей сыновней любви любим Его? Откуда то, что наши добродетели порочные? Наше смирение не дышит ли гордостью? Наша кротость не отзывается ли высокомерием? Наши благодеяния не растворены ли тщеславием? В наших молитвах не шепчет ли растленность мысли или притворство? Должны, должны мы признаться, что есть в нас внутренний учитель и злой, и лукавый, которого внушениям иногда слепо, а иногда против воли повинуемся; должны признаться, что есть внутри нас какой-то проклятый закон, который противится и закону разума, и закону совести, и закону Божию³⁸⁹. И кто дерзнет помыслить, чтобы Пресвятой Творец создал таковым человека? Откуда же, откуда же в нас такое развращение? Теперь отвечаю: весь разврат нашего ума, нашего сердца, наших желаний, наших чувств происходит от первородного греха. Итак, грех первородный есть растление нашего естества, которым так заражена душа, что естественно отвращается от истины, так заражено сердце, что естественно отвращается от правды, так заражены все склонности, что естественно отвращаются от святости, так заражен весь человек, что он по естеству есть чадо гнева Божия, яко выну враг и противник Божий³⁹⁰.

Сие растление есть следствие падения человека³⁹¹. Сие растление есть наследственная скверна, с сим растлением рождаемся повинны осуждению и проклятию³⁹², от сего-то природного, от сего проклятого растления рождаются все наши беззакония и грехи, творимые нами³⁹³. Итак, мы и рождаемся с грехом, и сами, заченши грех, раждаем беззаконие. О!.. Окаянные мы человеки! Кто нас избавит от смерти сей? Господи Спасителю, помилуй ны: дщи наша зле беснуется, грехи наши убивают нас, грехи наши влекут нас в вечное несчастие; ибо вемы, яко Ты, Господи, и свят, и праведен еси, не приближатся к Тебе вси делающии беззаконие.

На сем-то несчастии нашем утверждена тайна спасения нашего. Через грех первородный мы по естеству сыны погибельные, отчужденные жизни вечной, отчужденные Царствия Божия. И сие несчастие наше тем горестнее, что избавиться от него нет в естестве нашем ни сил, ни средств. Проклят всяк законопреступник³⁹⁴! Сей гром правосудия естественно преследует человека, сей гром проклятия сокрушает и во гробе кости грешника, убивает беззаконную душу и в другой жизни. На сем несчастии, паки повторяю, утверждено таинство спасения нашего. Не мы оное испросили у Бога, отцы наши. Милосердие Божие вопияло к правосудию Его: Господи, помилуй создание рук Твоих – помилуй злосчастного человека, яко он и временно, и вечно погибает. Бог Слово, Сын Божий, сей дражайший Спаситель наш, с принятием человеческого естества принял на Себя и все грехи наши со всем проклятием их и, возложив оные на святейшие рамена Свои, вознес на крест – на сей жертвенник примирения Бога с человеками, где, смертью Своею убив грехи наши, разодрал рукописание нашего осуждения и проклятия³⁹⁵ и Божественную кровь Свою пролил в очищение совести нашей, в оправдание душ наших, в отраду сердец наших и в вечный залог спасения нашего³⁹⁶: яко ни едино ныне осуждение сущим о Христе Иисусе³⁹⁷. Слава Тебе, Боже Спасителю наш! Слава Твоему человеколюбию, слава милосердию Твоему!

Благочестивые христиане! Вы часто присутствуете при крещении младенцев. Но, присутствуя, знаете ли, что сей младенец есть по естеству чадо гнева Божия? Веруете ли, что он погружается не в воду, но в кровь Христову, но в смерть Христову³⁹⁸? Исповедуете ли, что крещаемое дитя омывается благодатью Христовой от греха, то есть от осуждения, которое сопряжено с первородным грехом³⁹⁹? Помните ли, что при сем таинстве дается обещание, чтобы стараться, дабы не царствовал в мертвенной плоти нашей грех, чтобы жили не ктому себе, но жил бы в нас Христос. Сие знать, сие помнить, сему верить, сие соблюдать все мы должны, елицы во Христа крестихомся, да не царствует грех в мертвенной плоти нашей. Грех, с которым рождаемся, нам через крещение благодатью Христовой не вменяется в осуждение наше, но истребляется. Он истребится тогда, когда все тело наше тлением потребится. Силы его благодатью Божией связываются, но не сокрушаются. Для чего? Да чувствуя в себе сей проклятый остаток, не забываем нашего бедствия, от которого благодать Божия нас избавляет, и тем паче верою да прилепляемся Господеви; да блюдемся выну сами себя и тем искреннее испытываем, что есть воля Божия; да греховной силе всегда противополагаем силу добродетелей, отнюдь их не приписывая себе; да представляем себя мертвыми греху, а живыми Богу. При малейшем нашем расслаблении живущий в нас грех приемлет свою силу, и если действий его первых не пресечем, он мало-помалу примет царствие свое и повлечет нас по воле своей. Вот откуда в нас злые привычки! Никто вдруг нечестивым никогда не делался. Неверство прежде начинается от сомнения, распутство прежде начинается от нечистых мыслей, гордость прежде начинается от самолюбия, воровство прежде начинается от желания иметь. Начала кажутся малыми, но они-то суть первые движения живущего в нас греха, которые наконец делаются беззаконием. Посему при малейшем в мыслях, в желаниях, в намерениях ощущении наклонности к греху вдруг с верой и надеждой да вопием ко Господу: Господи, помилуй мя, яко дщи моя беснуется, яко живущий во мне грех советует мне беззаконие. Верьте, яко Сердцеведец всесельный, хотя и по долговременном молчании, услышит к Нему вопиющих и пошлет благодатную помощь к преодолению греха – речет: велия вера твоя, буди тебе якоже хощеши. Аминь.

Говорено в неделю семнадцатую, 5 октября 1796 года.

Лк.5:8

Чудную поведает нам нынешнее Евангелие ловитву рыб, но не менее удивительные и расположения учеников Христовых, ловящих оную. Без присутствия Наставника своего тщетно всю ночь ввергали мрежу в воды Генисаретские. Но, повинуясь гласу Учителя своего, ввергли мрежи, и едва возмогли извлечь оные, наполненные великим множеством рыб. Действие сие равно и ловцов великим исполнило ужасом, коим Симон Петр объятый припадает к ногам Иисусовым и глаголет: изыди от Мене, яко муж грешен есмь, Господи. Так всемогущество Божие представилось Петру вместе со святостью Божией, и благость Господня, умножившая ловитву рыб, вдруг явилась Симону превосходящей и все труды его, и благодарность. При сем явлении величества Божия Петр воображает свое недостоинство и в страхе вопиет: изыди от Мене, яко муж грешен есмь, Господи.

Таковое смирение, со страхом Божиим сопряженное, сколь приятной было жертвой Господу Иисусу! Посему рек к Симону Иисус: не бойся, отселе будеши человеки ловя ⁴⁰⁰. Сим гласом ободрив Петра, Господь вместе удостаивает его высшего звания, большего достоинства.

Благословенные христиане! Мир сей есть море, жизнь наши – корабль, труды наши суть мрежи, счастие земное есть яко рыбы. Без присутствия промысла Божия все труды наши будут тщетны. Тогда мы счастливы, когда благословляет Бог.

Слушатели боголюбезные! Ужели мы доселе никогда мреж наших, трудов наших не ощущали исполненными благодеяниями Божиими? Но при чувстве великих Божиих к нам благодеяний признаем ли мы свое недостоинство? Вещаем ли ко Господу сердцем сокрушенным: «Господи, почто посещаешь нас благостью Своею; нас, кои грехами своими Тебя огорчаем; нас, кои беззакониями своими Тебя прогневляем; нас, кои уклоняемся от добродетели и творим злое!»? Сей видимый с нашей стороны отказ Господу есть самое кротчайшее, самое приятнейшее Господу призывание Его. Ибо мы, объятые тогда священным ужасом, не можем не сказать: «Изыдите, суеты и прелести, страсти и пороки, изыдите, мысли беззаконные, изыдите, греховные желания, да приблизится к нам Бог – Бог Пресвятой, Бог, благодеющий нам». Итак, слушатели боголюбезные! Счастие земное тогда есть знак ближайшего благословения Божия к нам, когда мы в счастии тем добродетельнее, тем святее.

Судить мы о чужих пороках столь же не должны, как и своими добродетелями хвалиться. Мы, правда, всегда имеем две книги, в которые замечаем дела, как свои, так и ближних наших, – замечаем, но с различной внимательностью. Чужие пороки мы записываем большими письменами, прилагая к ним самые пространные изъяснения, и сию книгу всегда имеем в руках, всегда ее перечитываем и в доме, и в обществе, и в беседах, и на торжищах, и от ног до головы пересудив жизнь собрата нашего, едва удостаиваем его имени человека; а свои дела замечаем очень сокращенно и книгу сию полагаем далеко от себя, дабы никогда не мечтались воображению нашему наши худые поступки, желая казаться столь же добродетельными перед Богом и людьми, сколь кажемся таковыми перед зеркалом нашего самолюбия. По таковому неправедному о ближних наших суждению редко мы даем кому-либо преимущество в добродетелях над собою. И как счастие земное должно быть награждением добродетели, то мы и не удостаиваем никого быть больше благополучным, кроме самих себя. Ибо в глазах наших каждый вид счастия, коим пользуется ближний наш, представляется тем стяжанием, на которое он не имеет законного права, как порочный человек. Скажите, взираем ли с такой приятностью на получившего знаменитые чести, с каким удовольствием слушаем о его пороках, и не вникая, ложны ли или справедливы сии свидетели, уже лишаем его всего уважения и почтения как, по нашему мнению, недостойного оных? Поздравляем ли с такой приязнью получившего успехи в трудах своих, с каким удовольствием приписываем ему все хитрости и лукавства, коими он будто достиг желаний своих? А сами о себе наполняем роптаниями и небо, и землю, что наши труды, наша честность, наши добродетели оставлены, забыты, не награждены. Не удивляйтесь сему чудному в нас расположению. Святой пророк колебался в мыслях своих, взирая на счастие тех, кои казались ему порочными⁴⁰¹. Самолюбивая слабость наша сколь ни предосудительна, но она ясно предполагает сию вечную истину, которая во всей силе оправдается в день будущего суда, то есть: да благо будет добрым, а злым да будет зло.

Итак, благословенные слушатели! По уставу праведного промысла Божия одни добродетельные люди должны иметь право на счастие сей земли. Мы видим в священной истории, сколь великим благополучием были от Бога награждены праведные мужи⁴⁰². Мы примечаем, что всеобщее людей и народа уклонение от благочестия и добродетели навлекает на себя гнев Божий, от которого царства пременяются в пустыни, грады в юдоли и дома в вертепы. Мы сие видим, но в частности судить, кто достоин быть счастливым на земле, не наше дело. Нам подобает печься привлечь к себе Божие благословение, но распределять оное так же не можем, как праведно судить о делах другого. Сей нищий, покрытый рубищами, кажется нам имеющим столь же замаранную грехами душу, сколь нечисто и одеяние его; но под сими нечистыми рубищами, может быть, скрывается та святая душа, на которую некогда укажет праведный Судия, глаголя: не она, но Аз в ней наг бех, и не одеясте Мя⁴⁰³. Сей бедный, покрытый весь ранами и струпами, нам кажется страдальцем за свои беззакония, отверженным равно и от Бога, как мы отвергаем его от нашего сообщения, от нашего дома, от нашей трапезы; но может быть, он втайне с апостолом Павлом глаголет: аз язвы Господа моего на теле моем ношу⁴⁰⁴; может быть, он тот Лазарь, коего душу перенесут Ангелы в чертог Небесного Отца, и презиравший его тщетно будет взывать из бездны адской, да, придя, охладит уста его, вечным палимые мучением⁴⁰⁵. Сей несчастный, внезапным ударом поверженный с высоты чести и славы, с верха богатства и изобилия поверженный в состояние столь же бедное, как и бесславное, нам кажется подобным сатане, коего Бог за гордость низринул с неба в узы вечного мрака⁴⁰⁶; но может быть, он есть яко праведный Иов, которого добродетели искушает Бог, и он тем же чистым сердцем, коим прославлял Бога в счастии, прославляет Его и в несчастии, глаголя: Господь даде, Господь отъят: буди имя Господне благословенно⁴⁰⁷. Сей странственник и пришелец кажется нам извергом своего отечества, и тем меньше заслуживающим наше презрение, чем он нищее, чем беднее; но он, может быть, из числа тех, о коих рек Спаситель: блажени изгнани правды ради, яко тех есть Царствие Небесное⁴⁰⁸; может быть, он, услышав глас промысла Божия, воззвавшего к нему: «Изыди от земли твоей», повиновался, глаголя: «Веди меня, о Отче Небесный, куда Тебе угодно». Словом, нельзя нам – нельзя, смотря на несчастие другого, заключать о его пороках, заключать о гневе Божием к нему. Но всуе мы боимся быть несчастливыми, если не боимся быть порочными. Всуе желаем быть счастливыми, если не желаем быть добродетельными. Что из того, когда наши поля изобилуют жатвами, а сердца исполнены пороков? Когда дома наши преукрашены, а душа не имеет одеяния, да внидет в чертог небесный. Когда трапеза наша преизобильна, но совесть мучится гладом добродетелей. Когда имя наше знаменито, но не написано в книге живота вечного. Когда золота и серебра довольно имеем, но не имеем той веры, дабы хромому поведать: востани и ходи⁴⁰⁹. Всуе, паки повторяю, желать быть счастливым, но не желать быть добродетельным. Сколь опасно, чтобы самое то счастие, которого желаем, не было для нас наказанием! Сколь опасно, чтобы самое то счастие, которым обладаем, не было последним награждением нашим в сей жизни; чтобы то есть некогда не сказано было нам: чадо, помяни, яко восприял еси благая твоя в животе твоем, стражди убо ныне⁴¹⁰! Счастливы мы еще тогда, когда в желаниях наших отказывает нам Бог. Несчастливы мы, когда оставляет нас Бог ходить по начинаниям сердец наших.

Посему счастие земное тогда есть знак благословения Божия на нас, когда мы в счастии тем добродетельнее, тем святее. Так, ты возведен на гору достоинств, славы и чести. Для чего? Ды с высоты сей тем смиреннее будешь пред Богом, да объемлешь благотворным кровом стоящих внизу, да видят свет добродетелей твоих и прославят Отца нашего, Иже есть на небесех⁴¹¹. Если ты в чести сей так творишь – честь твоя, достоинства твои, слава твоя суть благословение Божие на тебе, ты больше сих узришь, ты узришь свет славы вечной, и имя твое напечатлеется в книге живота. Иначе рцы заблаговременно: «Господи, изыди от Мене, несмь достоин Твоего благословения такового, я муж грешен есмь; меня чести надмевают, меня слава делает гордым пред Тобою и пред человеками, я во свете достоинств своих забываю ближних моих, забываю закон Твой». Рцы так заблаговременно, да не услышишь: елико прославися и рассвирепе, толико дадите ему ран и мучений ⁴¹². Или паче возглаголи делами своими: «Изыди от Мене, тщеславие и гордость, изыди от Мене, высокомерие и презорство. Я в чести сый, но пред Богом аз есмь земля и пепел. Я в чести сый, но честь моя – служить правдою и истиною Богу. Я в чести сый, но честь моя есть ближний мой, покровительствуемый мною». Ты владеешь многим имением и богатством. Для чего? Да будешь оного мудрый эконом, а не страж лукавый; да будешь тем благодатным кладезем, из которого почерпать станут нежную прохладу и нищие, и бедные, а не тем проклятым студенцом, который имеет дно свое во аде и потому, все безвозвратно поглощая, наполниться не может; да будешь тем благонадежным сыном и Церкви, и Отечества, который не скажет с фарисеем величаво: «я десятую часть уделял от стяжаний своих»⁴¹³. Иначе рцы заблаговременно: «Господи, изыди от Мене, я недостоин такового благословения Твоего, я муж грешен есмь; меня изобилие повергает в роскоши, меня довольство творит неистовым, мое золото, мое серебро есть мой бог». Рцы заблаговременно, да не услышишь: возмите от него талант и дадите имущему десять талантов; вверзите раба сего лениваго и лукаваго во тьму кромешнюю⁴¹⁴. Или паче возглаголи делами своими: «Изыди от Мене, неправедная лихва и обман, изыди, роскошь и сластолюбие. Я в богатстве сый, но должен богатеть в Бога; я в богатстве сый, но вем, яко наг приидох в мир сей, наг и выйду из него; я в богатстве сый, но я промыслом Божиим определен орудием обгогащать другого, и человеколюбие есть для меня одно пиршество». Ты имеешь чад, бесплодные завидуют тебе, бездетные ублажают тебя. Для чего же Бог творит тебя матерью, веселящейся о чадах своих; отцом, утешающимся, взирая на детей окрест трапезы твоей? Да вы, родители, воспитываете детей своих в страхе Божием, научите их вере и благочестию, внушите им любовь к добродетели и отвращение от пороков; да стяжете для них наследство, паче пример честности и добронравия, нежели имения и богатства; да возможете с ними предстать на суд Божий и рещи непостыдно: «Се мы, се и дети наши, яже еси нам дал⁴¹⁵! Мы сохранили их души и сердца от разврата, и никто же от них погибе, разве презревший наши советы и наставления». На таковых условиях вы, родители, почитайте чад своих благословением Божиим. Но если дети еще с молоком напоены будут соблазнительными примерами своих родителей, если они властью своих родителей не будут удержаны от разврата, воспящены от содружества порочного, от тлетворных бесед, от распутных поступков, если словом и примером родителей не будут внушены им вера, благочестие и закон Божий, тогда чада будут наказанием родителей своих и в сей жизни, и в будущей. В сей жизни они их бесстрашием своим огорчат, бесчестными поступками обесславят, распутством своим приведут в нищету и, пронзив сердце зельной скорбью, низведут прежде времени в гроб. Так наказывает Бог через детей тех родителей, кои сами, будучи детьми, огорчали родивших их! А в будущей жизни может ли быть тягчайшее несчастие, как видеть и себя, и детей своих в одном страдании, в одном мучении, в равном удалении от лицезрения Божия и вечного блаженства! Посему родители не столько должны радоваться о многоплодном чадорождении, сколько опасаться, дабы радость их не обратилась в вечный плач, когда через их небрежение соделаются чада их чадами погибели.

Мы, благочестивые слушатели, мы все что ни имеем, имеем от благости Божией. Чем истиннее признание нашего недостоинства, чем искреннее кротость и смирение наше, чем больше опасение, да Божии дары не употребим на зло, чем ревностнее печемся, да, чувствуя благодеяния Божии, будем добродетельнее, яко в едином добротворении состоит наша благодарность пред Богом, тем вящшего удостаивает нас Бог благословения Своего. И якоже св. Петру Господь рек: отселе будеши человеки ловя, – так и мы во всех трудах наших услышим: благий рабе и верный, о мале был еси верен, над многими тя поставлю⁴¹⁶. Аминь.

Говорено в неделю восемнадцатую, 12 октября 1796 года в Новоспасском монастыре.

Лк.6:32

Нет то есть вам пользы никакой, когда любите любящих вас, – глаголет Спаситель. Боже Спасителю! Позволь нам исповедать пред Тобою: «Мы, любя любящих нас, великую получаем пользу. Мы, любя любящих нас, исполняем сей естественный закон: якоже хощете, да творят вам человецы, и вы творите им такожде⁴¹⁷. Мы, любя любящих нас, исполняем долг благодарности. Мы, любя любящих нас, утверждаем через то как общее, так и частное наше благоденствие. Мы за любовь других не можем ничем платить, кроме как любовью. Сам Ты, о Боже, любы⁴¹⁸! Сам Ты, возлюбивший нас, не требуешь от нас другой жертвы, как чтобы мы любили Тебя⁴¹⁹. Так Ты, о Господи, мы, любя любящих нас, великую получаем пользу».

Сие исповедание наше кажется справедливым. Но и слова Божии суть истина и правда: аще любите любящия вы, кая вам благодать есть? – глаголет Спаситель. Не ожидайте то есть вы при всей пользе вашей земной, не ожидайте небесного воздаяния, аще любите любящих вас, ибо и грешницы сие творят ⁴²⁰. Безверный любит сомысленника в безверии своем, нечестивый любит соседателя в нечестии своем, злодей любит совместника в злодействе своем, распутный любит сопричастника в распутстве своем. Нет сим за любовь их воздаяния свыше, и ваша взаимная любовь получает всю мзду свою на земле: аще любите любящия вы, кая вам благодать есть?

Благочестивые слушатели! Спаситель, желая предать сердцам нашим новую заповедь⁴²¹, то есть чтобы мы любили врагов наших, вместе желает научить нас, как любить и любящих нас. За любовь к врагам нашим обещает нам воздаяние небесное, а убеждением к сему полагает: будите милосерды, якоже Отец ваш милосерд есть; вы, любя врагов своих, будете сынове Вышняго⁴²². Посему любовь к врагам тем больше уважительна, что она имеет первым основанием подражание милосердию Божию; так и любовь наша к любящим нас тогда достойна небесных наград, когда она основана будет на любви нашей к Богу. Побеседуем о сем.

Любовь есть расположение нашего сердца, по которому получаем удовольствие из совершенств другого. Каковы и чьи совершенства пленяют нас, такова и наша любовь. Пленяют ли нас совершенства телесные, то и любовь наша чувственная! Пленяют ли нас совершенства духовные, то и любовь наша словесная, духовная! Пленяют ли нас мнимые совершенства, то и любовь наша ложная, порочная! Золото ли пленяет тебя – ты златолюбец! Чести ли тебе приятны – ты честолюбец! Милы ли для тебя чада твои – ты чадолюбец! Тебе благоприятны все подобные тебе человеки – ты человеколюбив! Или мы к некоторым только прилепляемся сердцем? Тогда мы лицеприятствуем, и лицеприятие наше будет порочно или похвально, судя по тем побуждениям, кои заставляют одного любить больше, нежели другого. Но основание и образец любви нашей к ближнему есть любовь наша к самим себе: возлюбиши ближняго твоего яко сам себе⁴²³. Закон сей столь же свят, как и естествен нам, но мы его так же превращаем, как превратную имеем и к самим себе любовь. Мы обнимаем свои порочные склонности, мы лобызаем свои прихоти и страсти, мы влечемся в плен телесных чувств и удовольствий, нам слабости наши кажутся прекраснее, чем добродетель, самые падения наши для нас торжество. На таковой любви основанная любовь к ближним нашим какова уже быть долженствует? И кто тогда бывает сей ближний, сей любимец наш? Подлый льстец и столь же лукавый служитель наших страстей, сколь лукавая и наша благосклонность к нему. В противном случае Каин убьет Авеля, Саул поженет Давида, судьи оклевещут Сусанну, жрецы ввергнут в ров Даниила, жиды возопиют: не имамы царя, токмо кесаря; и афинские мудрецы скажут святому Павлу: беснуешися, Павле, многия тя книги в неистовство прелагают⁴²⁴. Итак, любовь наша к самим себе есть слепое самоугождение, таковых же требующее жертв и от других; и на поприще житейском слепец большей частью водится слепцом, один другого держась и вместе один другому не доверяя, каждый в ближнем своем ища себя, а в самих себе ближнего не видя. Убо любовь таковая достойна ли небесных благословений? Мы с таковой любовью подобны детям, сидящим на торжищах и возглащающим другом своим: пискахом вам, и не плакасте, плакахом вам, и не рыдасте⁴²⁵; мимоходящие старцы не внемлют сим явлениям детским. Так все действия нашей любви остаются без благоволительного внимания небесного, если они не имеют побудительной причиной и конечным предметом того, иже есть едина любовь, то есть если любовь наша как к самим себе, так и к ближним нашим не утверждается на любви к Богу.

Не по праву только чистейшей признательности должны мы любить Бога, но и по одному истинному признанию, что Бог есть Бог. Мы, будучи творение рук Его, столь же преблагих, как и всемогущих, отречемся ли от того, что по всему принадлежим Богу? По сей естественной принадлежности нашей Господу, требует от нас Господь законом непреложным: возлюбиши Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем умом твоим, и всею крепостию твоею⁴²⁶. Возлюбиши Бога, ибо Он есть твой Господь, твой Царь, твой Владыка. Возлюбиши Его всем сердцем твоим, ибо Он без тебя наедине сотворил его, утвердив в нем престол твоей жизни, да живешь для Него. Возлюбиши Господа всею душею твоею, ибо в ней и через нее печатлеет тебя Господь образом и подобием Своим. Возлюбиши Господа всем умом твоим, ибо в сем луче премудрости небесной заключил Господь величие твоих мыслей, твоих познаний и бессмертных твоих деяний славу. Возлюбиши Господа твоего всею крепостию твоею, ибо желания твои, твои надежды, будучи выше чувств твоих, выше всех благ земных, явственно предполагают, что Господь есть твое счастие, твое блаженство. Таковая естественная обязанность наша любить Бога сколь многими увеличена благодеяниями Божиими к нам? Разверните книгу веры – и кто, кто не видит, кто не чувствует, кто не признает, как возлюби Бог мир – возлюбил человека? Кто при тысяче смертей со священным дерзновением не воскликнет: Возлюблю Тя, Господи, крепосте моя! Кто мя разлучит от любви Божией⁴²⁷?

Кто проникнут чувством любви Божией к себе, кто привержен к Богу всей искренностью любви своей, тот достойным образом может любить ближнего своего – любить любящих его, и любовь его иметь будет мзду на небесах. Может ли тот почесть себя кумиром, пред которым все должны преклонять колена своего раболепства? Может ли так обоготворить себя тот, кто признает себя быть рабом и служителем Божиим? Посему таковой любит ближних своих как клевретов, единому служащих Господу – единому имеющих отдать отчет в служении своем. Не восклонится таковой ни на лесть, ни на истинную похвалу. Любящие его будут любители Бога, любители закона Божия. Он и сам их любить будет, потому что любезна ему добродетель. Может ли быть идолослужителем самолюбивого сердца своего, кто всеми движениями оного жертвует Сердцедержавцу Богу? Посему таковой хочет того же, чего хочет и Бог. Не пойдет он на совет нечестивых и на пути грешных не станет. Любящие его будут исполнители воли Божией, он и сам их любить будет, потому что волю свою покоряют Господней воле. Может ли тот на суетном тщеславии сооружать храм величия своего, кто при свете благодатном тем яснее видит в душе своей изображаемое Божество? Не станет он гордой ногою на выи униженных по состояниям света сего людей. Любящие его будут те благословенные исповедники промысла Божия, кои веруют, что Бог и от гноища поемлет нищего и посаждает со князи; он и сам их любить будет, потому что они подобны ему и носящие в себе подобие Божие. Может ли тот ум предаться в неискусен ум творити неподобная, который ведает, что его первейший предмет – познать Бога и обязанности свои к Богу и к ближнему своему? Таковой муж с тем же презрением отвергает гордое безверие, с каковым попирает беспечное нечестие. Любящие его будут истинные богочтецы и друзья человеков, почему и сам их любить будет, как любящих Бога, как любимых Богом. Может ли тот ослепляться счастием земным и надежды свои основать на случае, кто чувствует в желаниях своих нетленный зародыш бессмертия, имеющий разверзнуться, когда распадется тленное тело нашего вещества и дух узрит Господа лицом к лицу? Не повлекут такового страсти в дебри порочных удовольствий. Любящие его будут любители небесных благ, он и сам их любить будет, потому что они, как странственники вечности, не предадутся в объятия ни роскоши, ни сластолюбия, ни скупости, ни человеконадеяния. Таким образом, на любви Божией основывается истинная любовь к самому себе, а из сего источника, так очищенного, проистекает истинная любовь к ближним нашим.

Воображение благодеяний Божиих любовь нашу к ближним тем больше умножать долженствует. Бог внемлет сердечным воздыханиям моим, ужели я заткну уши от вопля страждущего ближнего моего? Бог исполняет благими желания мои, ужели я отвергну прошения ближнего моего? Бог вливает отраду в сердце мое, ужели меня не тронут кровавые слезы ближнего моего? Бог сверх чаяния моего благословляет меня счастливыми успехами, ужели я не подам помощи и другому, не будучи от него предварен просительным гласом? Бог приемлет исповедание моих грехов, ужели я ожесточусь сердцем, дабы покорность ближнего моего меня не умягчила? Ближний наш есть опыт любви нашей к Богу. Но без истинной любви к Богу нельзя истинно любить ни себя, ни ближнего. На сем основании, когда мы любим любящих нас, любовь наша приятна Богу, и мзда ее на небесех многа.

Так, родители любят чад своих! Любовь их тогда благословенна, когда они, почитая детей своих залогом непорочной любви, стараются через благочестивое воспитание соделать их любезными Богу и человекам. Так, чада любят родителей своих! Любовь их тогда благословенна, когда они, почитая их посредниками Творческой благости, оказывают им должную честь и послушание. Так, подданные любят государя своего! Любовь их тогда благословенна, когда они, почитая в нем образ Царя Небесного, служат ему верно, не за страх, но за совесть. Так, господин любит служащих ему! Любовь его тогда благословенна, когда он внимает их человечеству и старается стяжать их верность и любовь благотворными поступками своими. Так, мы любим благодетелей своих! Любовь наша тогда благословенна, когда мы лобызаем в них промысл о нас Божий, почитая их избранными содействователями оного. Любовь наша к ближним, основанная на любви Божией, будет истинная, не притворная, не лукавая, не зломыслящая; мы тогда не станем улыбаться, имея сердце зложелательное, не станем предлагать на словах услуги свои, имея душу, не желающую другому добра, не станем клясться в верности, имея грудь, исполненную измены.

Надобно знать, что Царствие Небесное есть царствие совершенной любви Бога к человеку и человека к Богу. Не восходит туда ненависть и вражда, лицемерие и лукавство. Не войдет туда и наша к ближним притворная любовь. Она получает всю мзду свою на земле. Но какую? Вражды и распри, обиды и мщения, гонения и убийства.

Господи! Дай нам истинно любить Тебя и сей любовью раствори нашу друг к другу любовь, да мирное, искреннее, сердечное согласие между нами будет знаком благословения Твоего на нас и залогом вечного сожития нашего во граде Отечества нашего, Небесного Царствия Твоего. Аминь.

Говорено в неделю девятнадцатую, 19 октября 1796 года, в Новоспасском монастыре.

Лк.7:13

Несчастная вдовица наконец лишилась и единородного сына своего, лишилась в нем и всей отрады, всей надежды своей. Можно ли было здесь материнскому сердцу от печали не крушиться? Можно ли было ей, осиротевшей здесь, не рыдать? Всеобщая бедственность смертного состояния нашего для кого не прискорбна? Нет супружества, нет родства, нет дружества, нет городов, нет весей, нет чертогов, нет хижин, где бы не сетовали о любезной потере, где бы плач не водворялся. И сей храм сколь часто был свидетелем тех слез, коими в последний раз орошают любезные останки любезных, предавая оные земле у основания его⁴²⁸. Не думайте, боголюбезные слушатели, не думайте, чтобы на наши рыдания, на наши слезы самые небеса взирали без советования им приличного. Не думайте, чтобы Сам бессмертный Творец наш оставлял без внимания рук Своих творение, падающее бездыханным под смерти острием и падением своим потрясающее и душу, и сердце ближнего своего, подобного себе. Сам Спаситель наш дражайший смертью Лазаря был тронут⁴²⁹, и в нынешнем Евангелии упоминаемую вдовицу увидел, проливающую горчайшие слезы, милосердова о ней и плач ее преложил на радость, воскресив сына ее. И нас, оплакивающих смерть присных наших, и нас, имеющих быть оплакиваемыми от других, наш же Спаситель Иисус Христос Божественным обещанием Своим утешает, глаголя: Аз воскрешу его в последний день⁴³⁰.

Бог воскресит нас! Бог воскресит нас! Сие уверение сколь спасительно для нас в житии нашем, сколь утешительно для нас в смерти нашей! Побеседуем о сем.

Бог воскресит нас! Человек умирает по телу, смерть имеет власть над бренной только частью нашего естества. Душа наша бессмертна; умирает, правда, и душа наша, но сия смерть есть разлучение души от любви Божией и благодати Его. Таковая смерть души есть смерть нравственная, или, по словам Священного Писания, смерть вторая⁴³¹, убивающая отверженную от Бога душу вечным несчастием, но не обращающая в тление; дух плоти и кости не имать, дух нетленен. О, да бежит от нас, да бежит смерть вторая! Отверженной от Бога душе нет воскресения, ибо во аде нет покаяния. Праведницы идут в живот вечный, а грешницы в муку вечную⁴³².

Бог воскресит нас! То есть тленное сие тело наше соделается бессмертным. Нет в сем сомнения никакого, ибо человек должен быть по правосудию Божию или вечно благополучным, или наказанным вечно. Ни душа наша сама по себе, ни чувственное тело само по себе не составляют человеческого существа. Дух, с плотию соединенный, есть человек – следовательно, чтобы человеку и вечно наслаждаться благополучием, должно быть ему целым существом, должно то есть душе и в вечности быть соединенной с телом, которому через воскресение, то есть через второе бытие, должно соделаться нетленным, бессмертным. И трудно ли всемогущему Богу бездыханную плоть паки оживотворить, когда Он неодушевленному праху дал органический вид – дал движение, дал чувства, дал жизнь? Земледелец сеет на ниве зерно голое; не будет благословенной жатвы, когда семя останется в недрах земных нетленным. Зерно, истлевая, возрождается и прозябает в зеленеющий стебель и в колос, сторичный приносящий лихву⁴³³. Места погребальные усопших тел суть яко нивы, в кои сеются рукою смерти наши тела, яко семена. Они, в сих хранилищах, в сих гробницах истощаясь, обновляются, да в новой крепости и славе прозябнут в день свой – в день оный последнего суда, и будут сообразны душе, с коей соединясь имеют составить человека, долженствующего жить бессмертно и вечно там, где нет ни печали, ни воздыхания, или где плач и скрежет зубов⁴³⁴.

Бог воскресит нас! Убо воскреснут с нами и наши дела. Правда, дела наши пред правосудием Божиим никогда не умирают. Они умирают в памяти человеческой, когда или оставляют без воздаяний добродетели, или ведут нераскаянную в пороках и беззакониях жизнь. Правда, наши грехи и беззакония Бог преправедный почитает мертвыми для веры нашей в умершего за грехи наши⁴³⁵ Господа Христа и когда мы через истинное покаяние делаемся мертвыми для греха, а живыми для святости и правды⁴³⁶. Беззаконник аще обратится от всех беззаконий своих, яже сотворил, и сохранит вся заповеди своя и сотворит суд и правду и милость, жизнию поживет и не умрет; вся согрешения его, елика сотворил, не помянутся ему, глаголет Господь⁴³⁷. Для чего же, вопросите, для чего же и при истинном покаянии грехи наши в памяти нашей живыми остаются? Для того, чтобы мы тем искреннее полагались на милосердие Божие; для того, чтобы мы тем признательнее были пред благостью Спасителя нашего; для того, чтобы мы тем больше ненавидели беззакония, а любили добродетель; для того, чтобы мы, всегда имея в чувствовании слабость нашу, тем бы пламеннее призывали в помощь благодать Всесвятого Духа; для того, чтобы имели тем смиреннее, тем сокрушеннее сердце пред Богом; для того, чтобы тем совестнее признавали, что от дел закона не оправдится пред Богом всяк живый ⁴³⁸; для того, чтобы тем истиннее признали, что благодатию спасемся, но сие не от нас, не по нашим заслугам, но Божий есть дар для заслуг Единородного Сына Божия Иисуса Христа⁴³⁹. Беден и окаянен тот человек, в чьей памяти умирают собственные его грехи! Се есть уже ад и геенна на земле, когда человек грех не почитает грехом, когда утешается злодеянием, беззаконием хвалится, – таков далеко отстоит от спасения своего, таков не слышит сего евангельского гласа: приидите ко Мне все труждающиеся и обремененнии, и Аз упокою вы⁴⁴⁰; таков не требует Спасителя – врача, яко мнит себя быть здрава. Увы! Удаляющиеся от Тебя, Господи, все погибают! Но равно в опасности находится спасение и того, в чьей памяти живут собственные его добродетели. Наше самолюбие, не обуздываемое страхом Божиим и не укрощаемое чувствованием своего растления, удобно может довести до того тщеславия, что скажут с фарисеем: Боже, хвалу Тебе воздаю, что несмь якоже прочии человецы⁴⁴¹; до той дерзости, что укорительно провещают Небесному Отцу, якоже старший оный сын, глаголя: се толико лет работаю тебе и николиже заповеди твоя преступих, и мне николиже дал еси козляте, да со други своими возвеселился бых; егда же сын твой сей, изъедый твое имение с любодейцами, прииде, заклал еси ему тельца питомаго⁴⁴²; до того расслабления, что в молодых летах стяжанные добродетели почитая достаточными, иждивут весь остаток своей жизни в пороках. Ах, если восхочет Господь судить нас и по нашим добродетелям, то обрящемся пред Ним неключимыми рабами! Мы на творимые нами добродетели должны взирать с сим исповеданием: не аз потрудихся, но благодать, яже со мною.

Бог воскресит нас! Убо и дела наши воскреснут с нами. Радуйся, ты, о благочестивая душа, ты, удаляющаяся от очей лукавого и насмешливого света и втайне изливающая пред Отцом Небесным свою молитву, свою благодарность; радуйся, ты, о благотворительная душа, ты, из единой любви к Богу любящая ближнего своего и благодетельствующая другим так, что не ведает шуйца, яже творит десница твоя. Возвеселитесь, вы, о чистые в любви, чистые в верности, чистые в признательности сердца! Ваша нелицемерность, ваше усердие, ваша искренность, ваше сострадание редко уважаются от человек, кои, будучи злы, зло думают и о святейших движениях ваших; но вы, чистые сердца, презираемые на земле, вы блаженны, ибо узрите Бога. Торжействуйте, о богобоязненные трудолюбцы! Ваши труды часто на земле остаются без награды, ваши подвиги часто лишаются достойных воздаяний, ваше стяжание часто восхищают иже не трудишася, вам принадлежащую мзду часто отнимают жестокосердые; торжествуйте, яко мзда ваша многа на небесех!

Бог воскресит нас! Убо воскреснут с нами и наши дела. С каким же видом явятся пред праведным и пресвятым Богом те дерзкие злохулители имени Божия и промысла Его? Те безверные, кои гордо отвергают учение евангельское и распинают вторично Господа Христа? Те лжеучители, кои раздирают Церковь святую и гнушаются крестом, гнушаются таинствами святыми? Те изменники государю и предатели Отечества своего? Те сладострастные, кои утопают в роскоши и распутстве? Те сквернословящие, кои ядом своим заражают невинные и целомудренные нравы других? Те лицемеры, кои под покровом святости и добродетели совершают безнаказанно нечистые прихоти свои? Те льстецы, кои под видом истины скрывают коварный обман и пагубную ложь? Те наглые обидчики, кои притесняют беззаступных и беспомощных? Те злобные мстители, кои ищут смерти ближнего своего? Те жестокосердые, кои не призирают на нища и убога, на сиру и вдовицу? Те неверные супруги, те непокоривые дети, те лукавые слуги, те братия нелюбезные, те корыстолюбивые друзья – все сии с каким видом явятся пред праведным и пресвятым Богом? Не воскреснут нечестивые на суд⁴⁴³; не воскреснут к оправданию своему, но к осуждению; не воскреснут в живот вечный, но в муку вечную; не воскреснут для благословения Божия на праведников: приидите, благословеннии Отца Моего, наследуйте уготованное вам Царствие от сложения мира, но для проклятия: отойдите от Мене, проклятии, во огнь вечный, уготованный диаволу и аггелом его⁴⁴⁴; не воскреснут, дабы с избранными воскликнуть: седящему на престоле Богу нашему и Агнцу благословение и честь, и слава и держава во веки веков⁴⁴⁵, но дабы гласом отчаяния возреветь: обыде нас последняя бездна, и несть избавляяй нас.

Бог воскресит нас! Убо воскреснут с нами и наши дела. Кто помнит сие, вовек тот не согрешит; или, согрешив, абие восстанет через покаяние с новым отвращением от греха, с новой ревностью к добродетели, с новой приверженностью к благодати, с новой осторожностью, блюдясь, како опасно ходити, с новым жаром к молитве, с новым желанием оживотворяться спасительной трапезой Тела и Крови Христовой. Се плоды догмата веры о воскресении мертвых! И знак истинно чающего воскресения мертвых тот, что он никогда жив не умирает.

Бог воскресит нас! Может ли быть при истинной вере сладчайшее утешение для лежащего на смертном одре христианина? При сем уповании смерть для христианина есть мирный сон, которым успокаивается бренная его плоть, а дух наслаждается небесными видениями, доколе глас трубный пробудит спящую во гробе плоть, и тогда совершенно лицезрением Божиим насладится. Воскресение христианина утверждается на воскресении Иисуса Христа. Он умер за грехи наши и воста для оправдания нашего⁴⁴⁶. И мы умираем, да истребится тлением первородный грех, а воскресаем, да правдою и заслугами Спасителя нашего оправдавшись, прославимся славою чад Божиих. И ныне бо елицы Духом Божиим водятся, сии суть сынове Божии. Самый дух спослушествует духови нашему, яко есмы чада Божия. Аще же чада, то и наследницы: наследницы убо Богу, снаследницы же Христу⁴⁴⁷. И что должно или может приводить в смущение христианина при смерти? Привязанность ли к свету сему? Но христианин никогда сердца своего не отдает прелестям света сего. Пристрастие ли к сокровищам земным? Но христианин употребляет их только как благословенные дары Божии и никогда не забывает, что сокровище его есть на небесах. Любовь ли к сей жизни? Но христианин, как живет для Бога, то паче желает разрешиться и быть со Христом. Сродники ли, друзья и приятели? Но христианин, разлучаясь с ними, тому же предоставляет Богу, к Коему и сам отходит.

Бог нас воскресит! Бог нас воскресит! Сим исповеданием да ободряемся в подвигах добродетели, отражая от себя лестно-лукавое прикосновение пороков, да утешаем и себя, и других при последней кончине, прогоняя все смертные ужасы и страхи. Небо и земля мимоидут, сии же Спасителя нашего, Господа Иисуса Христа словеса не мимоидут: верующий в Мя не погибнет, но имать живот вечный, и Аз воскрешу его в последний день⁴⁴⁸. Аминь.

Говорено в неделю двадцатую, 26 октября 1796 года.

Лк.8:15

Спаситель учение Свое, проповедуемое множеству народа, многократно заключает сим возглашением: имеяй уши слышати, да слышит. То есть слушание проповеди евангельской никому не возбраняется. Приходите, и старцы, и юноши, и родители, и чада, и раб, и свободный, и благородные, и худородные, и книжники, и некнижные, и мудрецы, и простые, – все приходите и слушанием своим все почерпайте свободность источника евангельского, почерпайте без цены злата и серебра – почерпайте туне. Во всю землю изыде вещание благодатное, и в концы вселенной проникли глаголы живота вечного. Безответен убо всяк небрегущий об учении евангельском, а тот уже осужден, кто уши свои, как аспид, затыкает, да не внидет в оные глагол Христов.

Проповедь евангельская всем невозбранно возвещается, но слышит оную тот, кто имеет уши слышать. Книжники и фарисеи, слушая учение Христово, не слышали, так как, видя Божественные дела, Его не видели. Они, имея очи, были слепые, имея уши, были глухие⁴⁴⁹, ибо отвергли учение евангельское, не уверовали в Иисуса Христа. Имеяй убо уши слышати с верою приемлет слово Божие, с твердым постоянством хранит оное. Таковые слушатели блаженны: блажени слышащии слово Божие и хранящии е⁴⁵⁰. И мы убо, с одной стороны, блаженны, ибо слушаем слово Божие. Но имеяй уши слышати, да слышит ныне.

Слово Божие есть вообще все Священное Писание, как Ветхого, так Нового Завета. Но в частности слово Божие есть закон и Евангелие: закон, научающий человека добродетели, Евангелие, открывающее грешному человеку тайну спасения его. Закон есть слово Божие, ибо возглаголал оное на горе Синайской через Моисея Бог⁴⁵¹. Евангелие есть слово Божие, ибо возвестил оное через пророков Дух Божий, а напоследок проповедал его Сын Божий, Иисус Христос⁴⁵². Глас слова Божия, глас закона Божия слышали израильтяне у горы Синайской и клялись сохранить все заповеди Его⁴⁵³. Глас слова Божия, глас Евангелия слышали от уст Самого Спасителя ученики Его; и святой апостол Петр, в лице всех избранных исповедав: Ты еси Христос, Сын Бога живаго⁴⁵⁴, засвидетельствовал должную от всех преданность, глаголя: Камо, Господи, от Тебе пойдем? Ты глаголы живота вечнаго имаши⁴⁵⁵. Хранить слово Божие – значит принимать объятиями истинной веры скрижали евангельского учения и закона и как ум свой покорять Божественной истине, так и сердцем своим поучаться день и ночь в заповедях Господних. Вера наша в Евангелие нераскаянная, покорение ума нашего учению Христову для нас не унизительно, а любовь к закону Божию тем для нас необходимее, что быть добродетельными есть наш долг, наше счастие, наша жизнь. Вера наша в Евангелие нераскаянная. Евангелие есть второй Предвечного Бога совет о возобновлении человека, через грех падшего в ничтожество растления и вечного несчастия. При первом сотворении так благоволил Бог о человеке, яко всесильными благости Своей руками взем персть от земли, сотворил телесный состав и вдуну в лице его дыхание жизни⁴⁵⁶. Но недостойным продолжения таковой благости учинился человек, соделавшись тварью греха⁴⁵⁷. Чувствует грешник-человек гнев Божий на себе, но умилостивить Бога ничем не может⁴⁵⁸. Чувствует грешник-человек свое несчастие, что небо сделалось для него неприступным и земля ссылкой, но избавиться от сего несчастия сам собою не может. В таком горестном состоянии есть ли человек-грешник более нежели ничто? Должник пятью тысячами если имеет у себя пятьсот, то он имеет менее нежели ничего – так и грешник-человек, отверженный от Бога – от вечного блаженства, при всех своих земных и телесных благах есть совершенное ничто. При сем истинном понятии можно ли грешнику- человеку не вопиять гласом отчаяния: обыде мя последняя бездна несчастия, и несть избавляяй? Нет там избавляющего, где оставляет Бог. Нет там спасающего, где наказывает Бог. Нет там рая, где не благоволит Бог. Вне Бога нет счастия, нет блаженства. В таком состоянии грешник-человек многократно бедственнее, нежели будучи ничем. Всуе он желает смерти, смерть есть следствие его греха и начало бессмертных его страданий⁴⁵⁹. Гроб для него есть ад, а вечность – начало проклятия, беспрерывным грехом убивающего неблагодарную и отверженную от Бога злочестивую душу.

Исторгнуть из сего злосчастия грешника-человека не значит ли дать ему новое бытие, новую жизнь? Должно ли когда сердце наше большей радостью быть восхищено, как услышав сей спасительный глас: веруяй в Мя не погибнет, но имать живот вечный⁴⁶⁰? Сей глас есть глас милосердия Божия, воздвигающий грешника-человека из бездны вечного несчастия его. Сей глас есть глас человеколюбия Божия, созидающий вновь человека в живот вечный. Сей глас есть глас Евангелия, проповедующий грешникам спасение, убивающий грех, стирающий жало смерти, сокрушающий главу ада⁴⁶¹. Сей глас есть глас Триипостасного совета Божия о воссоздании человека, по которому: тако возлюби Бог мир, яко Сына Своего Единороднаго дал есть за нас, да Кровию Его имамы очищение от грехов наших, да правдою Его оправданы будем, да смертию Его избавляемся от смерти, да будем ктому чада Божия и наследницы вечнаго блаженства⁴⁶².

И какой грешник раскаиваться будет, что он верует в Евангелие? Что, веруя в Евангелие, чувствует в сердце своем отраду, утверждаемую на милосердии Божием, чувствует в совести своей мир, воцаряемый правдою примирителя Иисуса Христа, чувствует в душе своей благодатную надежду, укрепляемую обетованием Божиим, что ни едино ныне осуждение сущим о Христе Иисусе⁴⁶³ и что Царстие Небесное есть его наследство, приобретенное заслугами, страданием и смертью Христовой. Сии истины евангельские превосходят разум человеческий, но унизительно ли для человеческого ума покориться Божественности оных? Мог человек забыть Бога, но паки познать Его истинно сам собою не может. Мог человек предаться в плен греха, но избавиться от оного в свободу добродетели сам собою не может. Мог человек соделаться через грех чадом гнева Божия, но умилостивить прогневанного Бога сам собою не может. Развращенный разум признает страх Божий, но от сего страха он изобрел тысячи богов, а Истинного Бога не убоялся. Растленная совесть чувствует, что мерзостью грехов огорчается Бог, но всуе мнит, что кровью козлов и туком овнов умилостивить Бога можно. Нечистое сердце гнушается собственной скверной пороков, но тщетно мыслит, что можно внешностью, похищенной у добродетели, столь же обмануть Бога, как и людей.

Неверные кичатся умом своим и тайну спасения отвергают потому, что оной не постигают. Пусть же они, не заимствуя ничего из откровения, скажут нам по своему понятию, кто есть Бог, какая обязанность человека к Богу, что есть добродетель, в чем состоит бессмертие и вечное блаженство. По их мнению, Бог есть только что Творец и человек не имеет другого к Богу отношения, каковое имеют камень, огонь, злак и зверь. По их мнению, добродетель есть то, что доставляет выгоды житейские, а бессмертие и вечное блаженство почитают они мечтой. Ах, не уничижительно ли для человека пресмыкаться в столь мрачном просвещении? О Ты, Предвечное Слово Божие, Боже Спасителю! Ты един истинный свет, просвещающий человека. Тобою познали мы истинно Бога, и ум наш соделывается словно пренебесным. Тобою познали мы должность и обязанность нашу и видим, что мы по всему не свои, но Божии! Ты научил нас приносить в жертву дух сокрушен и смиренное сердце. Ты показал, что все правды наши пред святостью Божией яко порть нечистой жены, если они не плод истинной любви к закону и не плод благодати Твоей. Тобою мы познаем наше истинное достоинство, нашу прямую честь, наше вечное блаженство и бессмертие. Крест Христов, учение Христово есть для иудеев соблазн, а для эллинов безумие, нам же он есть премудрость, сила, правда Божия и спасение наше ⁴⁶⁴.

Если учение Христово унижает наш ум, то унижает его пагубную гордыню. Если учение Христово смиряет наше сердце, то смиряет его страсти и пожелания. Если учение Христово делает нас буими, то для века сего. Если учение Христово делает нас младенцами, то младенчествующими в незлобии к ближним и в преданности сыновней Небесному Отцу. Если учение Христово делает нас ненавидимыми, то ненавидимыми от противников истинного благочестия, от противников Божиих. Если учение Христово делает нас бесславными, то презирающими суетную славу сего мира и ищущими сокровенной на небесах. Если учение Христово делает нас нищими, то нищими духом и скрывающими сокровище свое там, идеже ни червь, ни тля тлит, ни татие подкопывают. Кто убо благомыслящий почтет унижением пленить разум свой в послушание евангельского учения?

Евангелие есть сосуд благодати Святого Духа. Всякий, с искренним вниманием или, лучше сказать, с жаждушим спасения сердцем слушая или читая оное, исполняется столь же небесных чувствований, сколь чистейшей любви к закону Божию, к закону добродетели. Ибо единым как бы взором обняв благодеяния Божии к грешнику-человеку, не может не истаевать от признательности к толикой любви Божией, тем паче что за любовь Свою к человеку Бог не требует другой жертвы, как чтобы взаимно любил Его человек. И любовь сия есть любовь того же закона, через преступление которого лишился человек Божией любви и блаженства. Так премудрый Бог долг наш соединяет со счастием нашим, содействуя нам помощью Своей к исполнению оного. Ибо мы любовь свою к Богу можем свидетельствовать, соблюдая заповеди Его. Бог хранящим закон обещает вечную мзду, но соблюсти заповеди Его мы без благодати Его не можем. Всякий истинно верующий в Евангелие столь же не может не быть добродетельным, сколь непременно и ежечасно испрашивает благодать Божию к исполнению закона как единственного средства быть благодарным пред Богом.

Таковы следствия слушания слова Божия, соединенного с хранением оного. Мы, благословенные христиане, когда не слышим слово Божие? Когда не слышим проповедь евангельскую? Когда не слышим учение Христово? Если мы веруем в Единородного Сына Божия Иисуса Христа, если то есть мы, признавая себя окаянными грешниками, по естеству чадами гнева Божия, всем сердцем и всем упованием полагаемся на заслуги Спасителя и без Него не чаем быть спасенными, – то мы, слушая слово Божие, храним оное. Если мы на учении евангельском основываем наше истинное благочестие и богослужение, то мы, слушая слово Божие, храним оное. Если мы хвалимся перед неверными и нечестивыми о кресте Господа нашего Иисуса Христа, то есть о спасительных страданиях и смерти Его, то мы, слушая слово Божие, храним оное. Если мы таинства веры, через которые подается нам благодать, принимаем и употребляем с сыновней преданностью, повиновением и смирением, то мы, слушая слово Божие, храним оное. Если мы словом Божиим утешаемся в несчастии, руководствуемся в счастии, научаемся в совести, исправляемся в сердце, совершенствуемся в душе, то мы, слушая слово Божие, храним оное. Если мы при содействии Божественной благодати печемся подражать жизни Христовой, подражать Его смирению и кротости, незлобию и человеколюбию, правде и святости, то мы, слушая слово Божие, храним оное. Если мы ненависть имеем к греху, а любовь к добродетели, если мы прославляем Бога и в душах наших, и в телах наших, то мы, слушая слово Божие, храним оное. Имеяй убо уши слышати, да слышит. Аминь.

Говорено в неделю двадцать первую, 2 ноября 1796 года.

Лк.16:19–20

В сей притче представляются две особы различного состояния в сей жизни, различного состояния и по смерти. Сколько один преблагополучен был на земле, столько злосчастным учинился по смерти. Другой злосчастнейшим был страдальцем в свете сем, но по кончине своей преселился в небесное блаженство. Богач низвержен в ад, нищий же Лазарь возлег на персях Авраама в жилище избранных. Что же? Ужели богатство есть адская приманка, уловляющая души для вечного несчастия? Ужели нищета и болезни – средства к достижению небес? Богатство, честь и слава – знак благословения Божия⁴⁶⁵. Нищета, болезни и злострадания – большей частью наказания и знак гнева Божия⁴⁶⁶.

Не богатство низводит душу в ад, но забвение Бога, нечестивое распутство и сладострастная любовь к порокам. Не нищета возводит душу в небо, но вера, но любовь к Богу и добродетели. Посему не завидуйте богатому нечестивцу, не презирайте страдальца добродетельного. Не пленяйтесь красотой богатства, но без истинного благочестия, без истинной веры; не унывайте в бедности и нищете, имея сердце, обогощенное истинной добродетелью.

В сей притче евангельской не должно оставить без внимания, что Спаситель не удостоил назвать именем богача, как назвал он нищего именем Лазарь. Нельзя и помыслить, чтобы Спаситель при сем учении поступил по лицеприятию. У Бога нет лицеприятия. Но можно думать, что было, есть и будет великое множество таковых богачей, коих имя не помянется устами Божиими, коим и на земле глаголет, коим и по смерти возглаголет праведный Спаситель Бог: не вем вас ⁴⁶⁷. О, кому не желательно услышать в небесах Бога Спасителя, Судии сей глас: приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте уготованное вам Царствие от сложения мира⁴⁶⁸!. Сие имя есть первое из тех, коим нарекает Бог мужей избранных, мужей по сердцу Своему, ибо имена их написываются писалом вечным в книге живота вечного. Рассмотрим убо, которых богачей имена в книге живота вечного написываются.

Земное богатство столь же трудно обозначить, сколь многовидны желания и прихоти наши. Сей ищет денег, другой ищет чести. Сей желает богато житвенных нив, другой многочадного семейства. Сей в благородстве заключает сердца своего довольство, другой в корыстях, получаемых из всякого рода людей. Сей в приобретении знакомцев, приятелей и друзей, другой в стяжании уединенной жизни. Тот в искусстве и художествах, а сей в необразованном, но всегда готовом ремесле. Сей в мудрости ума и витийстве слова, другой в искусной простоте и уловчивом молчании. Сей в славе имени своего, другой в сокровенности добродетелей своих. Один старается быть богатым по стяжанию добродетелей, другой по стяжанию быть хвалимым от множества благородных. Для сего богатство есть крепость сил, для другого притворство немощей и болезней. Тот к стяжанию богатства употребляет все виды благочестия, другой тем думает быть богат, что под видом благочестия презирает богатство. Один почитает бедностью ходить в рубищах, другому рубища служат к обогащению. Словом сказать, земное богатство столь же трудно определить, сколь многовидны желания и прихоти наши.

Всякого рода и вида богатство составляет на земле наше счастие, наше благополучие. И мы бываем бедными только в сравнении с другими. Но каждый в своем состоянии должен быть счастлив. Промысл Божий никого не оставляет. Бог избранных по сердцу Своему хранит как зеницу ока, следовательно, хотя в меньшей степени, но хранит Он и других. Бог сынов Своих благодатных благословляет как Отец, но как Творец никого не оставляет из людей. Посему быть счастливым на земле человеку естественно, но счастие земное не всегда залог счастия небесного⁴⁶⁹. Нет нечестивца, который бы не имел хотя призрака добродетели. Он недостоин небесного воздаяния, но на земле получает достойную мзду свою. Нет праведника, который бы не имел хотя по слабости грехов и пороков. Не вменяет ему оных в вечное наказание Бог, но через беды и несчастия очищается от оных праведник на земле. Итак, прежде смерти никого из благополучнейших на земле почитать не должно имеющими быть блаженными и в вечности – прежде смерти, то есть прежде праведного Божия суда⁴⁷⁰.

Благочестивые слушатели! Сей праведный суд Божий нам предъявлен, когда разверзаем мы ту небесную книгу, в коей имена наши написаны. В рассуждении веры мы там написаны единым именем: веруяй в Мя не погибнет, но имать живот вечный⁴⁷¹. Но в рассуждении свидетельства веры, то есть в рассуждении добродетелей, от веры происходящих, означены именно тех только имена, кои дарования Божии на земле, то есть счастие земное, употребляют в непорочности, к славе Божией и к пользе ближнего⁴⁷². Так каковых богачей имена слово Божие предозначает быть написанными в книге живота вечного?

Блаженны, говорит слово Божие, богатеющие в Бога, а не в себя⁴⁷³. Богатеть в себя – значит стяживать блага земные для пресыщения своих страстей, для удовольствования своих пожеланий, для свободного упитания своих пороков и для безнаказанного притеснения ближних. Для таковых богачей бог есть собственное чрево, для которого они, как идолослужители своих прихотей, жертвуют всем изобилием сей земли. Не сии блаженны, но блаженны богатеющие в Бога, то есть те, кои через любовь к Богу, через истинную веру и благочестие стараются быть достойными промысла Божия и на сем основании как поручают они все труды свои праведные благословению Божию, так и все стяжанное богатство употребляют со страхом, дабы не лишиться Божия благоволения. Со страхом они употребляют трапезу свою, дабы, утыв и утолстев, не забыть благодеющего Бога. Со страхом они пьют чашу веселия, дабы невидимой рукою в день самого веселия не написано было на стене чертогов определение пагубы. Со страхом они взирают на свои сокровищницы, дабы не впасть в безумное самонадеяние и величавость, дабы не услышать: безумне, в сию нощь душу твою истяжут от Тебе, а яже уготовал еси, кому сия будут?⁴⁷⁴ Со страхом исчисляют свои доходы, рассматривают свои прибытки, замечают лихву, боясь, да лихва их не будет лихвой неправды, да прибытки их не будут перемешаны с пенязями крови предательства, да доходы их не будут сопровождаемы воплем обиженных, утесненных. Таковые богатеют в Бога. Их имена написаны в книге живота вечного.

Блажен, говорит слово Божие, милуяй нищих и убогих⁴⁷⁵. Нам неизвестны судьбы Божии, по которым человек, наш ближний нищ и убог, исключая те постыдные или случайные причины, по которым и мы судить можем, что ближний наш нищим сделался будто по заслугам. Мы судить можем; но сказать определенно, что такой-то ближний наш достоин Божия наказания, достоин быть бедным, не можем. Почему? Ибо мы не знаем тех путей сокровенных, коими благодать Божия ведет человека к покаянию. Мы не знаем тех сердечных в человеке действований, которые при счастии так действуют, а в несчастии иначе. Мы не знаем тех пробных камней, камней искушений, на которых хочет нас испытывать в любви к ближнему, в любви Своей Бог. Мы часто любим ближнего, но любящего нас. Мы часто благодетельствуем тому, кто благодетельствовал нам. Мы обыкновенно присны тому, кто присный нам. Мы часто почитаем преотверженными от Бога, над коими суд человеческий совершил всю свою правду. Мы, может быть, мыслим, что презренны и пред небом все те, над коими земножители острят свои насмешки, ругательства, брани, терзания. Но знаем ли то, что все сии обстоятельства есть, по намерению Божию, средства к наказанию в мале, да спасен будет человек во мнозе? Да видяще видим и уцеломудреем, да таковому страдальцу пособствуя из любви к ближнему, сами испытываем себя, не злее ли мы находимся, чем страждущий ближний наш?

Блажен, говорит слово Божие, милуяй нищаго и убогаго. И кому же больше можно миловать нищих, миловать убогих, кому как не богатым? Но мы в богатстве почитаем себя нищими, мы в довольстве почитаем себя убогими. В богатстве почитаем себя нищими, ибо, будучи таковыми, каких умыслов, каких советов, каких происков, каких лукавств не употребляем, дабы нам быть еще богаче? Одна честь нам кажется нищетой, одни заслуги кажутся нам нищетой, один выигрыш нам кажется нищетой, одна лихва нам кажется нищетой, известное по нашим счетам число золота нам кажется нищетой, известное количество серебра по нашим весам нам кажется нищетой, наши одеяния не по чину, а больше не по моде, нам кажутся нищетой.

Блажен, говорит слово Божие, милуяй нищаго и убогаго. Но мы-то перед нищими и убогими чувствуем наипаче свое бытие, что мы не якоже прочие, не якоже нищие и убогие. Я в славе, а тот почто без славы? Я в благородстве, а тот почто не родился от благородных предков? Я имею чины, а тот почто без чинов? Я стяжал многие села, а тот почто не имеет и пастушеской хижины? Я гражданин именитый, а тот почто деревножитель и грубым железом орющий нивы? Я просвещен, а тот почто без просвещения? Я верный служитель церкви, а тот почто всуе поедает хлеб, который он собрал со своих плодоносных полей? Итак, слушатели благочестивые! Итак, мы один перед другим чувствуем свое лучшее бытие, но всегда почти с презрением, всегда почти с уничтожением другого.

Блажен милуяй, говорит слово Божие, блажен милуяй нищаго и убогаго. Слово Божие сим изречением вместе означает и кого миловать, и каков имеет быть милующий. Кто может миловать ближних своих, миловать нищих и убогих? Кто же есть сей нищий и убогий? Они суть творения Божии, якоже и мы, богатые. Нищие и убогие имеют того же Бога и Отца, Которого имеем и мы, богатые. Нищие и убогие имеют того же Спасителя Иисуса Христа, в Которого веруем и мы, богатые. Нищие и убогие живут на той же земле, на которой живем и мы, богатые. Нищие и бедные на того же уповают Бога, на Которого должны уповать и богатые. Нищие и убогие той же смертью будут посещены, коей и богатые. Нищие и богатые преселятся в царствие преблаженной вечности с той надеждой и упованием на милосердие и благость Спасителя Бога, с каковыми и богатые, если не оканчивают жизни сей временной, то умрут смертью вечного несчастия.

Блажен, по слову Божию, милующий, тот то есть блажен, кто не мыслит быть помилованным от Бога, если он не будет милостив к ближним своим. Если он, в благородстве сый, не презрит ближних своих низкородных; в чести сый, не презрит ближних своих малочестных; в славе сый, не презрит ближних своих малославных; в просвещении сый, не презрит ближних своих, находящихся в мрачной простоте; в благочестии сый, не презрит иноверных, а тем более своих одноверных.

Блажен милующий нищего и убогого, блажен милующий не того только, кто руку для милостыни простирает, но и того, кто имеет связанные руки. Блажен милующий не того только, кто предстоит у ворот храма в разодранных рубищах, но и того, кто сидит в темнице, имея окованные ноги. Блажен милующий не того только, коего может внести в дом свой, но и того, кто лежит на болезненном одре. Блажен милующий, напояющий жаждущего, питающий алчущего, одевающий нагого, но блажен, и ободряющий печального утешением, унывающего воскрешающий упованием на Бога, согрешающего обращающий к покаянию, заблуждающего наставляющий на путь истины. Блажен, кто с плачущим восплачет, а с сетующим воссетует.

Блажен милующий нища и убога, не потому только делающий помощь бедным, что может, но потому, что хочет, основывая хотение свое на любви Божией, на воле Божией. Ибо якоже Бог, богат сый, делает богатыми и нас, да так и мы, богаты суще, снабдеваем других.

Таковых богачей имена написаны в книге живота вечного. Наше богатство есть не наше, но Божие: Что имаши, о человек, еже неси приял от Бога? Аще же и приял еси, что хвалишися, яко не прием?⁴⁷⁶ Посему и благодеяния, оказанные нами бедным и нищим, вменяет Себе Бог: приидите, благословеннии, наследуйте уготованное вам Царствие: взалкахся бо, и дасте Ми ясти, возжадахся, и напоисте Мя, странен бех, и приидосте ко Мне⁴⁷⁷. Итак, милосердный Бог как бы страждет в бедных людях, ибо не для страдания, не для бедности, не для несчастия сотворил Он нас, людей. И человеколюбивый Спаситель столько уязвлен любовью к бедным, что удостаивает их нарицать не творениями, но братией Своей. Каких же воздаяний удостаиваются те, кои благотворят сим бедным, сим братиям своим, братиям Господа Спасителя?

Ах, сколь прискорбно, сколь огорчительно и ныне слышать сии слова: идите от Мене, проклятии, во огнь вечный⁴⁷⁸! К кому же сие изречение относится? К тем, кои любовь Божию к себе не чувствовали в себе; к тем, кои любви к человеку не сказывали собою; к тем, кои в ближнем своем не видели себя, не видели Бога, любящего их; к тем, кои, богаты суще, не благотворили бедным. «Когда Тя, – отвечают таковые, – когда Тя, Господи, видехом алчуща, или жаждуща, или странна, или нага, или больна, или в темнице?» Итак, слушатели боголюбезные! Златолюбцы и сребролюбцы, величавые и гордые, скупые и роскошные, немилосердные и жестокосердные, ханжи и лицемеры, пустосвяты и нечестивые богомолы не видят перед собою никого, кроме себя, кроме страстей своих. Им кажутся ближние яко древеса, а Бог яко житель отдаленнейшей страны.

«Чада, помните, яко восприяли в животе вашем благая, Лазарь же злая; отыдите убо от Мене, проклятии, страждите вечно» – о Господи, да не услышим сего от Тебя. «О люди Мои, – отвечает Господь, – будите милосерды, якоже Отец ваш Небесный милосерд есть»⁴⁷⁹. Аминь.

Говорено в неделю двадцать вторую, 9 ноября 1796 года.

Кто поемлет на избранныя Божия?

Рим.8:33

Сколь велий Бог, покровительсвующий тебе, Россия! Сколь велий Бог, сохраняющий престол царей, самодержавствующих в тебе! Сколь великий Бог, утверждающий мир, тишину и спокойствие твое, взойдя с наследственным твоим государем Павлом Петровичем, взойдя с ним, яко предызбранным царем, на престол Промысла Своего, яко Царь царей, взойдя не в духе, разоряющем горы и сокрушающем камни, не в трусе, не в огне, но во гласе хлада тонка!

Россия! Бог, покровительствующий тебе, не допустил благодатно-радостной рукою, да пронзится сердце твое жалом лютой печали; сердце твое, которое своим государем служило, служит и служить будет всегда алтарем и жертвою. Россия! Ты возрастала, ты просвещалась, ты шествовала исполинскими стопами к славе, но в то же течение через тридцать четыре года имела небесный высокий залог, что счастие твое незыблемо, непрерывно. И сей залог сколькими еще свидетельствами утвердил для тебя, о Россия, Бог!

Россия! Сознай, со сколь радостным восторгом ты клялась быть верной наследнику твоего престола. Се ныне он твой самодержавный государь! Ты в кротких, но искренних желаниях своих везде его предносила: и в чертогах царских, и в храмах Божиих, и на морях, и на суше, и в судилищах, и в полках, и в городах, и в весях. Се ныне твой он самодержавный государь! Ты не тем ли с благоговеннейшей преданностью взирала на августейшую императрицу Екатерину Вторую, что видела ты от нее прозябшую Петра Первого отрасль – Павла Первого? Се ныне он твой самодержавный государь! Ему, ему, наследственному, природному, законному, вожделенному государю нашему, мы новой торжественной клятвою засвидетельствовали всеподданническую верность нашу.

Когда сердце наше лобызало устами истины евангельской слова, когда души наши изливались в благодарных чувствованиях пред Царем царей, когда желания наши вознося к престолу благодати о ниспослании благочестивейшему государю Павлу Петровичу к ношению столь великого, столь священного, столь божественного звания благовременной помощи, мы с высокими его добродетелями воображали новую радость нашу о новом счастии нашем, новые надежды наши о новом благоденствии нашем, новые знамения любви Бога, благодеющего нам, – не воскликнули ли мы тогда с божественным Павлом: кто поемлет на избранныя Божия?

Сей священного дерзновения глас, простирайся небоязненно во все пределы царств соседних и отдаленных, вещай всем, что «Россия под скипетром и державой нового благочестивейшего государя своего усугубит тщание свое быть вяще достойной промысла Небесного Царя, Бога». Так Россия свидетельствует сама о себе, и истинно свидетельсво ее.

Весть бо она, что многочисленные народы как бы в единое семейство собирает Бог; что престолы царств земных для единого всех согласия, для единого всех благоустройства и для единой всех безопасности утверждает Бог; что царю сему, избраннейшему паче всех и ближайшему содействователю небесного промысла о людях, ближайше содействует Бог. И кто против сей истины рещи может? Но столь же уверена Россия и в том, что сей столько пекущийся о благе народном промысл Божий привлекается, удерживается, усугубляется ревностным от народа исполнением тех обязанностей, коих взыскивает Бог в лице царя земного, яко в образе Своем.

В образе Своем, ибо где явственнее люди и народ могут видеть власть и могущество Небесного Царя? В тех ли трясениях земли? В тех ли дуновениях ветров? В тех ли ревущих громах? В тех ли молниях разящих? Не так ли явления сии действуют на сердца народные, как скипетр царев? Не его ли манием движутся воли людские? Не от гласа ли его столько же мятутся злые совести, сколь ободряются благие? Не он ли во всех состояниях, во всех званиях государства своего царствует везде в одно время, с равной силой, с равной деятельностью, с равной важностью, с равным величеством? Бог живой в живом образе являет паче Себя. Сей живой образ власти и могущества Его есть царь земной! Бога бойтеся, царя чтите. Где премудрость и благость Небесного Царя осязательнее представляется? В сих ли полях, богатеющих жатвой? В сих ли сокровищах земных, износящих камни, золото и серебро? В сем ли непрерывном обращении небесных тел? В сем ли разнообразно подобном согласии разнородных тварей? Но сии благости и премудрости Божией провозвестники хотя немолчные, но мертвенные. Дать спасительные законы, соединить разные народы, разные племена, разные языки к единому благу, проникать во всякие нужды и потребности, ограждать достояние каждого безопасностью, ободрять подвиги и труды, награждать добродетель – не се ли есть живой образ благости и премудрости Божией? Таков есть земной царь! Бога бойтеся, царя чтите. Где правду и суд Небесного Царя ощутительнее чувствовать можно? Горы и камни не являют нам сего, волны морей и рек не плещут нам о сем. Не меч ли царев, рассекая хитросплетенные узлы неправды, предустрашает нечестивого злотворца? Не к его ли суду прибегает наконец уловляемая гибельными сетями истина? Не в нем ли ищет защиты насильствуемая невинность? Сама вера, само благочестие не под его ли державою находят свой небесный покров? Бог живой в живом образе являет суд и правду Свою. Сей образ Его есть царь земной! Бога бойтеся, царя чтите. Где слава и величество совершенств Небесного Царя яснее зрятся? В солнце ли, восходящем на востоке или преклоняющемся на западе? В тех ли реющих между собою тучных облаках? Или в ясной ночи, увенчанной звездами? Но кто сей великий муж, который из чертогов небесного избрания выходит, человеколюбием и благостью украшенный? Милость и суд предследуют ему, правда и любовь, встречая, лобызают его. Кто сей великий, который дышит милосердием и не желает слышать, дабы кто-либо воздыхал, наглостью ненаказанной притесняемый? Кто сей великий, который столь же кроток, столь мирен, столь благосклонен, столь справедлив, сколь звание его, сколь достоинство, сколь имя его велико? Сей есть Бога живого живой образ, царь земной.

Если когда Господь в лице царя посещал народы с жезлом железным, то, сокрушив жестоковыйных, да обратит всех и каждого к обязанностям своим, а через то сотворит их достойными промысла Своего. Так, Господь посылает молнию и гром, да в царстве воздушном потребятся тлетворные пары и сойдет небесная роса на мирные нивы! Бог благодетельствует народу в избранном Своем царе, и благодеяния Божии тем обильнее изливаются на народ, чем преданнее он Богу. Но люди тогда преданные Богу, когда преданные своему государю. Не может быть тот истинным богопочитателем, кто не проникнут чувством сыновнего страха и почтения к своему государю. Кто веру и верность царю своему нарушает, в сердце того не ищи истинной веры и в Бога. Дерзновенный преступник законов власти земной кто есть, как не дерзкий презритель закона Божия? Не станет тот всею крепостью любви и ревности за святые благочестия алтари и жертвенники, кто не положил сердце свое в основание престола благочестивейшего государя своего, и роптанием неблагодарным на правительство исполняются уста того, кто устами признательного сердца никогда не лобызал десницу премудрого промысла Божия.

Посему-то не крамола раздирает утробу обществ, но в наказание за неверность Богу и государю раздирают сами себе сердца. Здесь Господь, посмеиваясь неистовствующему безумию, укорительно глаголет: «Где ваш страх ко Мне? Где ваша благодарная совесть?» Бог благодетельствует народу в возлюбленно-избранном Своем царе, Своем помазаннике, и люди преданнейшую признательность свою благости Божией единой могут засвидетельствовать истинной преданностью своему государю. Се то Божественное условие, на котором утверждается вся красота, вся слава, все величие государства! Се то непременное условие, по которому Бог творит земные царства благоденствующими! Се то священное условие, которое ты, о Россия, сохраняешь свято, и Бог паче всех благословляет тебя.

Твои сыны, Россия, никогда не взирают на своего государя иначе, как на видимый образ благости, премудрости, силы, величества, славы невидимого Божества. Посему и верность их своему самодержавцу прямо основывается на том повиновении, на той любви, на той искренности, на том усердии, какового требует Царь царей. И сия твоя словесная, законная, всеподданническая жертва сколь приятна Богу, содержащему в деснице Своей сердца царей и судьбы народов! Россия! Ты, обозревая августейший дом и созерцая высокие отрасли благочестивейшего наследия твоего, ты с чувствованием каких Божественных совершенств, ты с признательностью сколь особенной благости Божией восклицаешь: тако род правых благословится, но тако благословится Богом народ, всею правотою любящий своего государя!

Россия! В тебе Церковь Христова преукрашается не именем точию помазанников Божиих, но чистейшей верой их, но кроткой ревностью их к благочестию, но покровительством, но щедроподательством их; и ты со смиренным, но с радостнейшим восторгом ублажаешь себя, яко преимущественно в тебе положил селение Свое Вышний. Ублажай себя, яко дух благочестия, дух страха Божия растворяет твою любовь к своему государю. Ты, исчисляя те свои знаменитые над супостатами победы, где единого как бы воина сторукими дланями низлагались исполины; те мирные победы, где целые царства без меча, без громов, без поражений преклонили главы свои под сень скипетра твоего; те внезапные победы, кои ты над бодрствующим противником одержала рукою, лишь только что пробужденной от мирного, а потому и безопасного покоя; те молниетечные победы, коими ратник твой блеснув мгновенно рассеял взреявшуюся на западе тучу; те счастливые победы, кои распростерли твои пределы уже столь же почти далеко, как и твою славу. Ты, соглядая моря свои, торжествующие под флотом, не столько многочисленным, сколько победоносным; взирая на реки свои, соединенными силами переносящие из страны в страну изобилие и довольство; осматривая города свои, украшенные велелепием, благоправлением, просвещением; обозревая веси свои, обилующие жатвою и пажитями, мирной простотою и веселием благословенным. Ты, видя толикое счастие свое, исповедуешь торжественно: тако сотвори мне Господь в сего столетия дни, в няже призре с высоты святыя Своея отъяти рукою возлюбленных помазанников Своих поношение мое в людех? Тако сотвори тебе Господь, призирая, видев, яко ты боишься Бога и чтишь царя своего, яко ты ходишь в оправданиях Божиих и свято хранишь праведные законы своего самодержца, яко ты любишь Бога, любишь носящего образ Его на земле.

Сие столь благодатное, столь высокое, столь отеческое благоволение к тебе, о Россия, Небесного Царя и Вседержителя Бога ты удержишь при себе и паче привлечешь, приняв объятиями сыновней всеподданнической верности восшедшего на престол твой благочестивейшего и самодержавнейшего великого государя, императора Павла Петровича, и сей божественный залог Божией к тебе любви храня со свойственной тебе преданностью, каковой требует Бог. Ты высокими добродетелями его императорского величества души и сердца давно уже предозарена, свет их ныне воссиял яко свет в полудни. Расположения твоих намерений, твоей совести, твоих желаний, твоей воли суть стези, по коим луч доброт его прольется во все пределы твои, ко благу всех и каждого.

Итак, шествуй радостными стопами несомнительной надежды к благоденствию твоему. Бог предшествует тебе в твоем благочестивейшем государе. Ты последуй только Богу твоей верой в Него, государю твоей верностью ему. Тогда все пути твои ознаменованы будут добродетелями избранного народа Божия, а шествия твои увенчаются столь явственными Божиими благословениями, что и отдаленнейшие языки рекут: «Кто поемлет на избранную Богом Россию? Бог есть ее Покровитель праведен и спасаяй». Аминь.

Сочинено для случая публичного о сем в Москве торжества; но как не было особенно торжествовано, кроме всеобщей присяги 13 ноября, то сие слово и не говорено.

Лк.8:45

Сей вопрос Спасителев не мог не привести учеников в удивление. Среди многочисленного народа, текущего вослед Небесного Учителя, сколь многие, толпясь вокруг, могли прикасаться к Иисусу Христу! Почему Петр и прочие с ним отвечали: Наставниче, народы одержат Тя и гнетут, и глаголеши: кто есть коснувыйся Мне? Но Сердцеведец Спаситель желает открыть прикоснувшуюся к Нему руку с той верою, с тем усердием, с той надеждою и упованием, кои привлекли к себе благодатно действующую Его силу. Посему Иисус паки рече: прикоснуся Мне некто, Аз бо чух силу изшедшую из Мене. Сию силу благодетельную одна из толикого множества людей обратила к себе страждущая жена и получила внезапное исцеление. Дерзай дщи, вера твоя спасе тя, иди в мире, – так возгласил Спаситель, чем и ободрил оную благочестивую жену, и веру ее прославил.

Благочестивые слушатели! Сей дражайший Спаситель наш обещался с нами пребывать во вся дни века сего⁴⁸⁰. Пребывание Его с нами невидимое, благодатное, – как убо можем ныне чувствовать присутствие Его? Как можем прикасаться к Нему? Побеседуем о сем.

Божественно-благодатное присутствие Господа нашего Иисуса Христа нигде столько не может быть ощутительно, как в храмах, посвященных для торжественного и всеобщего приношения молитв, сей духовной жертвы – жертвы хваления и благодарения. Ибо где столь явственно, столь разительно открывается нам действие благости и человеколюбия Божия, как в храмах Господних, в сих местах, посвященных богослужению? Торжища и гостиницы не поведают нам имени Божия! Там суета кричит, там ложь и неправда вопиют, там клятвопреступления оглашают, там тати ловительствующие обращают на себя внимание опасающихся их козни. Дома утех и забав, зрелищ и плясаний не поведают нам имени Божия! Там похоть очей действует над сердцем, там гордость житейская упражняет душу, там смехи упоевают чувства, там пересуждения растворяют беседы, там человек забывает себя, что он сотворен на дела Божии, на дела благие. В одних храмах Божиих возвещается Бог, возвещаются Его благодеяния. Здесь мы слышим, что Бог есть Создатель наш преблагой. Здесь мы слышим, что человек учинился неблагодарным преступником закона Божия. Здесь мы слышим, что Бог тако возлюбил мир, яко Сына Своего Единороднаго предал есть за грехи наши, для спасения нашего. Здесь мы слышим спасительное учение евангельское, здесь мы слышим наставления на путь, ведущий к вечному блаженству, здесь, здесь чувствуем присутствие Бога. И когда любовь к Богу вводит нас в храм, то мы прикасаемся к присутствующему там Богу; когда сердце наше изливает молитвы свои пред Богом в храме Его, то мы прикасаемся к присутствующему там Богу; когда душа наша истаевает яко воск от огня слов евангельских, проповедуемых в храме, то мы прикасаемся к присутствующему там Богу. Когда признаем свое недостоинство, все, что ни имеем, единому приписывая Богу через приношение благодарных молений в храме, то мы прикасаемся к присутствующему там Богу. Когда не исходим иначе из храма, как поручив себя промыслу Божию, то мы прикоснулись к присутствующему там Богу. О, нельзя, нельзя, чтобы, так прикасаясь в храме к Богу, не почувствовали в себе взаимного прикосновения силы Божией благодати! Ты произносишь имя Божие; и если сердце твое, если кости твои все рекут в благоговейном страхе: Господи, Господи, кто подобен Тебе! Аз раб Твой, – знай, что тогда прикасается к тебе Бог. Ты нарицаешь Бога Небесным Отцом своим; и если душа твоя пронзится чувством Его отеческих благодеяний или своей неблагодарности или исполнится сыновнего упования на Бога, – знай, что тогда прикасается к тебе Бог. Ты молишься: Боже, милостив буди мне грешному; и если ты верою сраспинаешься Христу, если ты отвержением себя облекаешься в язвы и страдания Христовы, если ты при всех твоих мнимых добродетелях почитаешь истинно себя грешником, – знай, что тогда прикасается к тебе Бог.

Тогда сердце твое взыграет, и ты не возможешь поведать играний его, тогда душа твоя возрадуется, и ты не возможешь радость ее изобразить, разве теплейшими слезами своими. Так, слушатели! Так, очи наши проливают чистейшие токи слез, когда душа наша радуется о Боге, то есть когда прикасается к нам Бог. Так, душа наша горько рыдает, когда на лице нашем рождает смехи сей мир прелестями своими. О, если кто не чувствовал еще сего, то не прикасался еще к Богу, к тому не прикасался еще Бог. Таковое чувствование почерпается в храме Божием, для сего-то святой Давид веселился, когда рекли ему: в храм Господень пойдем⁴⁸¹.

Господь, присутствуя в храме святом Своем, не ясно ли присутствует в совершении таинства Тела и Крови Его? Чьи сии слова: приидите, ядите, сие есть Тело Мое; пийте от нея вси, сия есть Кровь Моя⁴⁸²? Чьи сии слова, не Самого ли Спасителя нашего Иисуса Христа? Кому Он предлагает есть Плоть Свою и пить Кровь Свою? Не нам ли, верующим в Него? И Церковь Его кого к сей благодатной, к сей таинственной, к сей Божественной, к сей спасительной трапезе, кого приглашает, глаголя: «со страхом Божиим и верою приступите; вкусите и видите, коль благ Господь»? Не нас ли, предстоящих в храме сем? Можем ли мы ближайше прикасаться к Господу, как приобщаясь Телу и Крови Его? Мог ли ближайше прикоснуться к нам Бог, как приняв на Себя человеческое естество? Столь тесными, столь крепкими узами хочет соединить нас с Собою Господь! Он принял на Себя наше человечество, да сотворит нас общниками Своего Божества. Причащение Тела и Крови Христовой есть и воспоминание сего благодеяния Божия к нам, и средство к получению оного. Но так ли мы искренне прикасаемся к Иисусу Христу, сколь искренне Он приобщился плоти и крови нашей? Глас Церкви, призывающей к сей Божественной трапезе, не в то же ли мгновение обращается вспять тщетным? Мы отвечаем только поклонением главы, не то же ли есть сие, что сотворили и те, кои были приглашены на царский брак, каждый глаголя: имей мя отреченна⁴⁸³? Для чего? Купли, торговли, землепашество, промыслы, ремесла, супружества воспящают прийти на брак, где Бог сочетается через таинство с грешной душою, да сотворит ю чисту, нескверну, непорочну, оправдану, святую⁴⁸⁴? Что же должно сказать о тех, кои удаляются от трапезы Господней по презрению? Аще не снесте Плоти Сына Человеческаго, не пиете Крови Его, живота не имате в себе, – глаголет Иисус Христос⁴⁸⁵. Увы! Где те, о Церковь святая, где те времена, когда дети твои на каждый материнский глас твой притекали к вкушению Божественного Агнца, закланного за грехи наши? Но и в сей немощи нашей еще утешает нас милосердный Спаситель наш. Он приемлет наше истинное усердие, нашу истинную веру, наше истинное покаяние, наше истинное желание всегда быть причастниками Его благодеяний. И если мы, предстоя в храме, не приобщаемся устами, то приобщаемся верою, сердцем, душою. Здесь мы живо вспоминаем страдания и смерть Христову и оплакиваем беззакония свои. Здесь мы живо вспоминаем страдания и смерть Христову и почитаем себя жертвой, достойной всего гнева Божия. Здесь мы живо вспоминаем страдания и смерть Христову и все спасение свое в Нем едином полагаем. Здесь мы живо вспоминаем страдания и смерть Христову и не мыслим иной иметь живот вечный, как только купленный ценою смерти Христовой. Здесь мы живо вспоминаем страдания и смерть Христову и, хвалясь толикою любовью Его к нам, не ктому себе живем, но жити в нас Иисусу Христу себя предаем. Если есть таковые в нас расположения, то они не наши, они действия благодатного в них присутствия Господня. Без Мене, глаголет Спаситель, не можете творити ничесоже⁴⁸⁶. Если в нас есть таковые расположения при совершении таинства Тела и Крови Христовой, то таким образом подобно в нынешнем Евангелии упоминаемой жене прикасаемся хотя края риз Христовой благодати, и сила Его, коей действие не может не быть ощутительно, нисходит в нашу душу и сердце. Ибо, скажите, кто, предстоящий в храме Божием с сокрушенным и о грехах своих сердцем, кто возвращается со смущенной совестью? Но сколь плодоносно в спасительных действиях самое причащение Тела и Крови Христовой! Сколь ощутительно тут присутствие Бога! Вы, вы, лежащие на смертном одре, вы засвидетельствуйте, как бремя греховное ниспадает с совестей ваших, как исчезают все смертные ужасы и страхи, как отверзаются перед взором надежд ваших врата вечного блаженства, как является душе вашей Спаситель Бог, в то время, когда вы в последний раз причащаетесь Тела и Крови Христовой?

Кроме сего, везде Бог присутствует с нами, везде к Нему прикасаться можем. Восходим ли на гору счастия земного? Там есть присутствующий с нами Бог. Кто в счастии тем смиреннее, тем крепче, тем благотворительнее, тем добродетельнее, тот прикасается к Господу, тот чувствует силу, исходящую от Господа, по коей имущему, но благодарному дано будет и преизбудет, а от неимущего, не неблагодарного взимается и то, что мнится имети⁴⁸⁷. Исходим ли во юдоль бедствий и несчастия? И там есть присутствующий с нами Бог. Кто в несчастии не ропщет и при нищете телесной старается обогатить душу свою, тот прикасается к Господу и чувствует исходящую от Него силу, силу утешающую, силу ободряющую, силу, оживотворяющую упованием вечного воздаяния. Везде Бог хочет присутствовать с Нами яко Отец. Везде призывает нас к Себе: «Людие Мои! Приближитеся ко Мне, а Аз приближуся к вам. Осяжите Мя, яко Аз ваш есмь Бог, Бог милуяй, Бог храняй, Бог покровительствуяй, Бог спасаяй вас. Осяжите Мя, и не будите неверны, но верны».

Кто убо не воскликнет со страхом радования: Господь мой и Бог мой!? При сем исповедании дерзайте: вера ваша спасет вас; идите в мире путем жизни вашей, осеняемой благодатным присутствием Божиим. Аминь.

Говорено в неделю двадцать четвертую, 23 ноября 1796 года.

Сей ли пред Господем помазанник Его?

1Цар.16:6

Вседержитель Бог, паки над Израилем поставляя царя, быть сего промысла Своего возвестителем паки удостаивает пророка Самуила. Прозорливец, повинуясь гласу Господню, приходит в Вифлеем, в дом Иессея, видит сынов его, имеет уготованный рог помазания; но при первом явлении не видя в сынах Иессеевых того, кого Господь по предызбранию уже помазал на царство, вопрошает о Елиаве, как старейшем: «Сей ли пред Тобою, Господи, помазанник Твой?» – «Я зрю на сердце, а не на лицо, – отвечает Господь. – Кто сердце свое уготовал престолом Мне, кто душу свою излил в сердце Мое, того Аз на престоле Израильского царства ныне посаждаю. Востани и помажи Давида, яко сей благ есть⁴⁸⁸».

Россия! Господь твой, Господь не допустил, чтобы ты в сетовании долго вопрошала: кто есть царь моей верности, моей славы? На пажити Промысла небесного воспитан, от наследственного дома царей твоих предуготован, избран, поят, возведен на самодержавный престол Всероссийского владычества сей благ Господеви Давид, порфироносный государь твой Павел Петрович.

Церковь Божия, Церковь твоя, имея явственное Господне повеление помазать на царство богоизбранного, законного и наследственного великого государя, императора Павла, не вопрошает ли к тому с оным прозорливцем: сей ли пред Господем помазанник Его? Она через торжественное помазание яко гласом Самого Бога возвестила нам, что Господь благодатные дары преимущественно сообщает возлюбленному царю, коего венчает славою и честью, творя его быть образом Своим на земле. Сие вещание Святой Церкви да внидет в уши и сердца наши!

Торжественное помазание есть священное действие, торжественно возвещающее о Божием избрании царя. Сие знамение положил, утвердил, освятил Сам Творец и Владыка мира, Бог, видимое царствование Свое прелагая на избранного по совету воли Своей. Знамение Божественное должно ли убо быть пререкаемо? Се есть бесприкладная любовь Божия, что Он самым осязательнейшим образом уверяет нас о благости Своей к нам!

Не довлело Господу всесильным велением указать: сей будет в людех Моих царствовати⁴⁸⁹ – Он устами пророка лобызает его и возливает на главу его елей в знамение, яко помазует его над наследием Своим в князя. Господь, нарекши израильский народ наследием Своим, не явственно ли показал, что помазанный на царство людям, иже во Израили, удостоен быть наследником, быть преемником Божия видимого царствования в них. И чтобы величество сего наследства по всем отношениям царя к людям своим и людей к царю своему соответствовало величеству царствования Божия, Бог столько же премудро предуготовил избранного к принятию царского звания, сколь премудро расположил Он людей Своих к принятию царя.

Кто были оные отценачальники благословенные, те сильные Богом вожди, те смысленные мужи Судии, коих постепенные времена составляют единое время богодержавия над Израилем? Кто были они, если не пестуны в дому Промысла небесного, рукою коих Бог в людях Своих, в сих чадах Своих образовал сыновнюю любовь, сыновнюю преданность, сыновнее повиновение яко Отец, мужественную верность, великодушное терпение, несамодеятельную ревность к подвигам и трудам яко Вождь, искреннюю любовь, нелицемерное согласие, строгое наблюдение справедливости истины яко Судия.

Великий Бог, так наставив Своих людей, так предуготовив наследие Свое, устроил наконец в Израиле царство, воздвиг престол царя, вообразив в сем преемнике Своем Свою отеческую к людям любовь яко в отце, Свою силу, благопромыслительность и недремлющее бодрствование яко в вожде, Свою святость, нелицеприятие, истину и правду яко в судии.

Се венец, рукою Самого Господа заплетенный! Се венец, который на главу царя Сам Господь, Царь, Владыка возлагает, сотворив его быть наследником наследия своего. Се звание царское, в котором Господь утверждает избранного яко златом через помазание елея, соединив в сем действии помазание пророка и первосвященника. Пророка, ибо царь есть ближайший исполнитель святой воли святых намерений Господних, и потому сердце царево в руце Божией! Первосвященника, ибо царь действует всею любовью своей для блага людей, кои в жертву ему готовы принести жизнь свою. Из сей истины извлечем наставления.

Господь людей Своих нарицает наследием Своим – каковым убо должно быть нашим добродетелям, дабы имя Божие не хулилось через нас? Когда падают царства, расточаются народы, опутошаются города – се есть следствие тех пороков, через кои люди делаются непотребными исчадиями. Господь извергает их из дому промысла Своего, печатлея сим знамением неблаговоления: не людие Мои.

Господь наследия Своего творит наследником царя – убо наша любовь, наша верность, наше повиновение государю не относятся ли к славе величества Самого Бога? Господь помазует царя якоже пророка и первосвященника, убо царь есть то священнейшее лицо, которое достопочитаемо тем вяще благочестием и Церковью. Истинный сын Церкви есть истинно верноподданный своему государю, ибо само помазание веры научает его, кто есть сей помазанник Божий, государь Его. Отсюда явствует, для чего Господь запрещает прикасаться к помазанникам Своим, касатися христу Господню, касатися зенице Божией. И в помышлении твоем не кляни царя – что сие повеление священное предполагает? Что, если не страх Божий, на котором должно основаться все почтение к государю? Бога бойтеся, царя чтите.

Сей избранный помазанный преемник видимого Божия над людьми царствования есть Богу возлюбленный. Самое избрание предполагает любовь. Наследственное царствование не противоречит сему, оно есть продолжение Божия благоволения, оно есть залог Божественной любви, оно есть исполнение сих обещаний Господних: Не оскудеет князь от Иуды и вождь от чресл его. Аз первенца твоего положу, высока паче царей земных. Сынове твои и сынове их до века сядут на престоле твоем.

Бог, любви Своей к народу сосредоточивая лучи, в помазаннике Своем делает престол его горою, на коей облек его светом величества, глаголет всем скипетру его подчиненным: сей есть возлюбленный Мой, о нем же благоволих, тому повинитесь не за страх, но за совесть. И чья совесть не признает, что, когда Бог Вседержитель хочет возвысить, прославить, возвеличить какой народ, посылает ему яко Ангела Своего царя, на коего подвиги и дела взирая свет не может не признать в нем силу Божественную. Так Господь удивляет милость и любовь Свою к людям на избранном по сердцу Своему.

Но если, по сему признанию, Бог через возлюбленного помазанника Своего благословляет людей и народ, как достойных благословений небесных, – то когда сии же люди и народ соделываются достойными гнева Божия, Бог вознесенную мышцу Свою на поражение их не удерживает ли ради царя, коли сей предержатель преклоняет венценосную главу и сердце свое в смирении пред Богом, ходатайствуя о подчиненных скипетру своему? Народ израильский чувствовал, чувствовал сию изливаемую Богом Давида ради милость, коей они сами по себе были пренедостойны. О, если бы нам открыты были те пути промысла Божия, по которым Сам Господь водит помазанника Своего, сохраняя его как зеницу ока! О, если бы нам открыто было то действие Божие, коим Господь движет и сердце, и душу, и советы христа Своего! О, если бы нам слышны были те сердечные исповедания, кои благочестивый государь, проникнут будучи живейшим чувствованием благости Божией к себе, изрекает в теплейших молениях, изливаемых пред Богом в тайне чертогов своих! Мы бы узрели тьмы явлений, где Бог спасает царя образом, всю проницательность человеческую превосходящим; мы бы увидели тысячи опытов той премудрости, коей восхищенная, царица Савская воскликнула о Соломоне: буди Господь Бог твой благословен, Иже восхоте тя дати на престол Израилев; мы бы коликократно слышали на благодарные моления сей приходящий свыше в сердце царево глас: и прославих тя, и прославлю.

Для сего-то Господь сколь жестокими ударами поражает преогорчающих царя! Радоваться людям о спасении царя своего, веселиться о наследии его – значит радоваться о счастии своем.

Любит Бог помазанника Своего, и подданные любить царя своего должны. От сей любви воссылаемые к Богу молитвы и желания людей о царе своем сколь приятны Господу! Сколь великие они благословения с неба привлекают на себя, на города и веси, на поля и нивы, на реки и моря, на меч и на рало, на дела рук своих, на дела ума своего!

Господь избранному и столь возлюбленному помазаннику Своему преимущественно сообщает благодатные дары. Кто из тех великих мужей, коих Бог удостоил быть промысла Своего ближайшими содействователями, кто из них не был облечен красотою совершенств более, нежели обыкновенных?

Дух Господень носился над Давидом от дня помазания и потом – что сие есть, если не особенное присутствие Божие выну с помазанником Своим? Но где особенно присутствует Бог, там особенно действует сила Его и благодать; гора Синай, сама бесчувственная гора, чувствовала сие и трепетала. Да вострепещут ненаказанные продерзатели, кои гордой мыслью с презорством возносятся над властью предержащей! И кто сии продерзатели? Безбожные в мире.

Царское звание подобно небесному светилу, от него истекают и в нем сосредотачиваются, как лучи, все те звания, каковые державный скипетр к благоустройству государства членам оного распределяет.

Государь есть первый покровитель Церкви и веры, для сего почивает на нем Дух Божий, дух благочестия. Государь есть первый законодавец, первый законов блюститель, для сего Бог посылает ему дух премудрости и разума. Государь есть первый защитник государства, для сего Бог изливает на него дух крепости и силы. Государь есть первый промыслитель о благе державы своей, для сего Бог осеняет его духом совета и прозорливости. Государь есть первый судия и мздовоздаятель, для сего Бог дарует ему дух истины и правды. Государь есть столько же подвигоположник первый, как и подвиголюбец, для сего Бог вселяет в него дух деятельности, бодрствования и неутомимости.

Его сердце сколь должно быть пространное, дабы державы своей многочисленных людей объять отеческой любовью, яко единое домочадство! Его душа сколь должна быть великая, дабы всех и каждого воли, желания, самые совести соединить в единую ревность к поспешествованию созидать общественное благо! Его взор сколь должен быть проницателен, дабы прозреть порок, столь же лукаво под видом добродетели таящийся, сколь неправедно восхищающий принадлежащую истинной заслуге награду! Его меч сколь должен быть остр, дабы рассекать те узлы, коварством сплетенные, кои почитая неразрешимыми злонамеренность, сей адский оракул, торжествует над обманутой простотой! Его слышание столь должно быть тонкое, дабы в отдаленнейших пределах слышать сердечные воздыхания, дабы различать глас верности от шипения ласкательского изуверства. Его пример сколь влиятелен на сердца других, начав от алтаря даже до земледельческого плуга, от городов даже до весей, от чертогов даже до пастушеских хижин!

И кто к сему способен? Довлеет к сему Божественная благодать, коей Господь возлюбленного помазанника Своего, венценосного скипетродержавца исполняет, творя его видимым образом Своим на земле.

И дабы вдруг нам восчувствовать и признать сию истину, вас, сыны российские, вас вопрошаю:

В коем солнце нравственного мира вы сияние величества добродетелей Божиих явственно созерцаете? Чья кротость столько для вас восхитительна, что вы под ноги ее готовы постлать сердца свои, радостными слезами орошаемые? Чье правосудие для вас решительнее и далее непререкаемо? Где та милость, к коей прибегают и благородные, и худородные, и воин, и земледелец, и вождь, и судия, и куплю деющий, и художник, и левит, и священник? В ком то милосердие, в коем оживотворяются и пришельцы, и сироты, и болезнями удрученные, и нищетой, и несчастные должники, и неумышленные верности преступники; то милосердие, коего надеждою самые окованные узами праведной казни еще питаются? Кому, кому вы с сыновней преданностью готовы принести жизнь вашу, на которую один Господь имеет право? Государю, отвечаете, великому государю нашему.

Итак! Государь есть та богоподобная в благоустроенном общественном теле душа, в коей Господь образует Свои добродетели к совершенству государства. Государь есть видимый образ Божий на земле.

Посему огорчают те народы Бога, на коих праведным гневом огорчается государь. Недостойны те люди благого государя, кои благости Господней недостойными учинились. В явлениях промысла царя своего как царя должны люди читать судьбы Божия промысла о себе.

Россия! Прославь Бога, благословляющего тебя в возлюбленных Ему царях твоих. Бытописание их есть бытописание твоего благоденствия. Довлеет только вспомнить имя, священное имя Петра Великого, дабы одним словом поведать чудное рождение твоей славы, в меру коей целыми веками едва достигают. Но тебя, о Россия, тебя, столь преславное юное дитя, в каких объятиях воспитывая промысл Божий привел в сей мужества и силы возраст, в коем находишься ныне? В державно-материнских, – отвечаешь. Се есть та, больше нежели материнская, любовь Божия к тебе, которую некогда засвидетельствовал Господь Израилю, глаголя: Еда забудет жена помиловати изчадие свое? Аще же и забудет, но Аз не забуду тебе.

И сей Божественной любви сколь высокий ты, о Россия, имела и имеешь залог! Залог, который сердце твое устами сладчайших надежд повсюду лобызало; залог, коего драгоценность рука Божия наконец яко свет в полудни пред очами твоими открыла, вознеся его на престол величества; залог, коего ты обрадаванной верности гласом приветствуешь, торжественно восклицая: «Государь мой, великий государь! Император мой Павел Петрович! Буди Господь Бог мой благословен, давший его мне на престоле царя».

Но услышь, торжествующая Россия! Еще Господь умножает твою радость, твое счастие, твое блаженство! Услышь глас Вседержителя Бога, глаголющего к тебе: «Люди Мои! Се возлюбленному вам царю, но паче возлюбленному Мне возложил Аз на главу венец, венчая любезные Мне добродетели его сердца, дал в десницу его жезл суда, правоты, истины и силы, а в шуйцу державу мира, спокойствия и тишины; облек его в порфиру милости, человеколюбия и щедрот и в душу его излил от Духа Моего, излил приседящую престолам Моим премудрость, да под мирной сенью владычества его, якоже во дни Соломона, поживете беспечально, каждый под виноградом благословенных трудов своих, каждый под смоковницей праведных заслуг и достойных наград. Будьте только благочестивы, святолюбивы, верны, справедливы, искренни, исполнены сыновнего страха предо Мною, Богом вашим, будьте таковы и пред государем вашим. На сем условии, коего печать есть сердце возлюбленного помазанника Моего, а совенчанная супруга его и все его наследие суть Мои свидетели, выну пребудут на вас благословения Мои».

Господи! Се сердца наши пред Тобою! Твори с нами по воле Твоей! Помазанник Божий, великий государь наш! Се сердца наши отверсты для тебя, вниди в них, сильный, красотою твоей и добротою твоей, успевай и царствуй истины ради, и кротости, и правды. Десница Божия наставит тебя дивно, Бог благословит тебя вовек. Аминь.

И что бы значили те воздыхания наши, коими бессмертный дух, преселяющийся в страну небесную, сопровождаем? И что бы значили над гробом добродетельного проливаемые слезы? Или сердце дружелюбное скорбит, что новый житель Небес, лишаясь земли, лишается и благ ее? Но о нас, о нас-то паче воздыхают небожители, что мы, все имея, все приобретая на земле, ничего не имеем. Или чувствительное сетует сердце, что смерть на поле света сего хищным серпом равно пожинает и плевелы, и пшеницу, равно подсекает и тернии, и грозди винограда? Но добродетельная душа, исходя торжественно из смертного жилища, сетует о нас, о нас, что мы многократно принуждены вопиять: окаянен аз человек, кто мя избавит от тела смерти сея?⁴⁹⁰ Где вера воздыхает, где надежда евангельская проливает слезу, там вздох есть сей Давидов глас: когда прииду и явлюся лицу Твоему, Боже?⁴⁹¹ Там слеза есть святого апостола Павла восторг: недостойны страсти нынешняго века к хотящей славе явитися в нас⁴⁹².

Так христианин, умирающему последователю евангельских добродетелей закрывая вежды, радуется, что врата вечности блаженной отверзаются для принятия странственника мира! Так христианин, проливая слезу над гробницей благочестивого, веселится, что любитель закона увенчивается праведным воздаянием в невечернем дне Царствия Божия! И что будет вся слава, воздаваемая от человек добродетели, что будет там, где Бог прославляющих Его прославляет? Нет для добродетельных достойнее памятника на земле, как незабвенная память, что добродетель совершенное воздаяние получает только на небе.

Положив на мерило с судом Божиим суд человеческий, могут ли помышления смертных, столь же погрешительные, как и кратковидные, дать советам, намерениям, делам ту цену, каковую определяет Сердцеведец Бог? Вот для чего апостол Павел не за великое почитает, да истяжется от человек: востязуяй бо мене есть Господь, Иже во свете приведет тайная тмы и объявит советы сердечные⁴⁹³. Если добродетель не имеет корня в сердце человеческом, если сердце человеческое не утверждено на законе Господнем, если любовь к закону не основна на любви к Богу, то вся правота дел есть тогда один только притвор добродетели. Не на сей ли поверхности останавливаются почти обыкновенно и суждение, и воздаяние тем подвигам добрым, каковыми один отличается от другого? И вы, совести непорочные, вы, кои иногда колеблетесь, мир грешников зря⁴⁹⁴, и вы блюдитесь, да не погрешите, заключая решительно из внешности поступков о нечистой внутренности сердца. Сколь много есть тех мирных, тех кротких юдолей сердечных, на кои взор суда человеческого никогда не приникает! Ужели не видит оных Бог? И золотая одежда должна быть тем чистейшим покровом добродетелей, и сквозь рубища тем удобнее должны мы прозревать правоту души, но все сие совершенно один ведает Бог. Где же твоя, о добродетель, награда на земле, когда ты или по смирению своему удаляешься от воздаяния, или не получаешь оных по неведению других о тебе? Ужели благость Божия ограничивается только ведением твоей истины и вместе твоих бедствований, твоей непорочности и вместе твоих страданий, твоей приверженности к Богу и вместе лишения даров, восхищаемых пороком?

Подлинно, и во времени на все счастие земное имеет право одна добродетель. Но кто откроет книгу судеб промысла Божия и покажет вины, по коим десница Господня сего смиряет, того возносит, сего убожит, оного богатит⁴⁹⁵? По сему неведомому нам определению Божию можно только определенно заключить, что счастие земное есть больше подвиг и опыт для добродетели, нежели воздаяние. Чем преимущественнее кто перед другими, тем разительнейшего явления совершенств требует от него Бог, Отечество, ближний, знаменитость, чести, богатство, слава. Се суть оные таланты, в коих расчет должно нам некогда отдать Богу! Таланты Бог усугубляет талантами, но предполагая верность⁴⁹⁶. Что же сие значит, как не то, что от одной степени счастия возводит Бог на другую, да свет добродетелей вяще просветится пред человеки⁴⁹⁷. О вы, умаленные по состоянию, по выгодам, по могуществу! Вы, или в напастях прибегая к покровительству сильных, или в крайностях ища помощи могущих, или при истине безгласной требуя заступления от правоправящих, вы силе ли сильных, могуществу ли могущих, правоведству ли правящих удивляетесь? Или сердцем и устами благословляете сих великих великие благотворения? Если где глас народа есть глас Божий, то в тех признательных хвалах, коими униженные возносят добродетели превознесенных. Глас народа, проповедуя благотворения благотворящих, запечатлевается сим гласом Божиим: «Понеже сотвористе единому сих меньших, Мне сотвористе⁴⁹⁸. Мне, ибо по намерению Моему употребили данные вам от Меня благая земли; Мне сотвористе, ибо униженные перед вами были пробным камнем, на коем Я испытывал вашу любовь к человечеству, вашу любовь ко Мне». Не может любить Бога, кто ненавидит людей. Итак, счастие земное как огонь, искушающий драгоценность добродетели, а не мзда. Где кротость величественнее? Там, где воля может быть законом для других. Где смирение любезнее Небесам? Там, где достоинств и совершенств своих самолюбие почти не примечает. Где непристрастность к видимостям преславнее? Там, где все течет по желанию сердца. Где упование на промысл Божий уважительнее? Там, где вся беспечность земная совещается, как бы привязать сердце к земле, отвратить от Неба. Где страх Божий священнее? Там, где может самонадеяние сказать: не убоюся, что мне сотворит человек! Счастие убо земное есть обязанность быть больше добродетельным, а не награда добродетели.

Но пусть будет оно и наградой добродетели. Чем же накажется порок? На сем-то преврате древле еще торжествовало нечестие, дерзкими устами изрыгая хулу на промысл Божий, глаголя: «Самослучайно рождены мы и посем будем якоже не бывше. Приидите убо, и насладимся настоящих благ. Насилие сотворим убогому праведному и не пощадим вдовицы, ниже старца устыдимся седин многолетних. Пусть блажат последняя праведных, пусть славятся Отца иметь Бога. Нам бог да будет наше чрево. Увидим, чья словеса суть истина⁴⁹⁹». Пусть счастие земное будет и наградой добродетели; но если оно может позолотить непорочные рубища, то чем укрепит богоподобных добродетелей порфиру? Если счастие земное может смиренную хижину превратить в чертоги, то чертоги, сие святилище правды, и истины, и суда, в какое велелепие больше уже облечь возможет? Если счастие земное может сотворить алчущую невинность, да более не алчет, то чем оно напитает того, кто с человеколюбивейшим сердцем питает алчущих? Если счастие земное может облегчить благословенные труды орющего в свое время нивы, то чем оно возрадует того, кто благовременно и безвременно печется о благосостоянии промыслу его врученных? Если счастие земное может бедственную жизнь переменить в благоденственную, то что она воздаст тому, кто за веру и верность своему государю и Отечеству полагает душу свою – душу, цены коей все драгоценности мира противовесить не могут? А та сокровенная вера в Евангелие, то тайное усердие и ревность к истине благочестия, то сердечное покорение воле Божией и Его закону, то внутреннее доброжелательство даже к врагам, те безмолвно воспеваемые хвалы Богу ужели должны оставаться не посещаемые счастием земным потому, что сии добродетели сокровенны? Аще в животе сем точию уповающе есмы во Христа, окаяннейшии всех человек есмы! – сколь многие воскликнут с апостолом Павлом⁵⁰⁰. Убо Бог, Бог праведный совершенно наградить добродетель предоставил на Небесах. Се конец Евангелия, се предмет веры, се слава бессмертия!

Пусть же искусство человеческое воздвигает над добродетельными памятники для потомства, но род сей прейдет, камни распадутся, сей же глагол вовеки не прейдет: праведный Бог воздаст комуждо по терпению дела благаго, славы и чести и нетления ищущим, живот вечный⁵⁰¹. Пусть рука человеческая начертывает на гробнице благочестивых останков надписания, но время сотрет оные и изгладит. Сие же Духа Божия начертание пребудет неизгладимо: блажени умирающии о Господе: ей, да почиют от трудов своих⁵⁰². Се тот памятник добродетели, столь же достойный ее, как и единственный для нее! Его водружает Бог, а не человек. Ободряйтесь убо в подвигах ваших, о вы, истинные любители веры, закона, благочестия!

Совершенное воздаяние добродетели в вечности – от Бога, но блажен, кто и временное счастие приобретает через добродетель. Верный сему свидетель – собственная совесть, а внешняя хвала есть дань, признательностью приносимая. Кто не почитает добродетельных, тот самую добродетель не уважает.

Сей избранный муж, коего душа преселилась в непременяемое блаженство, пережил на земле странствования человеческого семьдесят лет. Время его жизни показывает, что Бог хранил его для счастия многих. Течение его жизни растворено было желанием, чтобы благодетельствовать. Он счастливым себя почитал в тот день, в который имел случай удалить несчастие и поспешествовать счастию других. О, сколько оплакивают свою судьбу, которые лишились плодов его человеколюбия! Вы, которые вверены были его попечению и правлению, можете ли воспомянуть без скорби о добродетелях его?

Свидетель достоинств его есть внимание монархов, которые его отличили, удостаивая доверенности в важных делах. Свидетели – державы, приносившие ему почести, от коих он, дабы не затмили его усердие к Отечеству, отрекся. Свидетели – академия художеств и университет. О, если образуемое юношество можно наречь обновляющейся юностью человечества, яко орла, то в обоих престольных градах питомцы свободных и художественных наук соблюдут нестареющуюся память той его ревности, с какой он тщился не меньше об украшении науками умов, как и поступков, благородной учтивостью. Остается желать, дабы они совершили согласно Евангелию и закону доброе намерение его. Удалился он на время из Отечества, но сие удаление умножило любовь его к нему. Он первым долгом почитал споспешествовать благу его. Благочестивейший наш монарх паче открыл его заслуги наградами своими. Если может быть сладчайшее утешение для сетующего сердца о потере столь же верного друга, как и брата, то оно есть самые слезы, проливаемые облагодетельствованными от него, ибо они не на землю падают, но подобно утренней росе восходят выспрь, к превечному Солнцу – Богу.

Вы убо, которых жизнь была подкрепляема его попечениями и благотворениями, вы со слезами восшлите к Содержащему в руце всех нас моления свои, излейте пред Богом усердие, да вчинит его в жилище святых Своих.

Боже, Спасителю наш! У Тебя воздаяние верным, благочестивым, добродетельным, увенчай душу раба Твоего, болярина Иоанна вечным блаженством, по евангельскому обещанию Твоему. Аминь.

Говорено в Александро-Невском монастыре в церкви Благовещения, где в притворе против алтаря и тело его погребено.