Библиотеке требуются волонтёры

Жизнь и подвиги преподобного отца нашего и исповедника Феодора, игумена Студийского, описанные монахом Михаилом1(Житие 1 – Vita A)

Предисловие. Особое почитание преп. Феодора среди монахов

[PG. T. 99. Col. 113] Для всех приятен и всякой похвалы достоин великий отец наш и исповедник Феодор, славно воссиявший аскетической жизнью и страданиями за Христа и своим превосходством в том и другом стяжавший превысшую и несравненную добродетель. Но гораздо более он приятен и полезен для тех, кои ведут монашескую жизнь и усвоили лучшие правила жизни. Действительно, они [не только] не меньше всех чтут его и любят, [но] и заповеди его хранят, как какой-либо непреложный закон, всегда с гордостью произносят имя этого мужа и соединены с ним узами неизреченной любви. Ибо так как он за всех возлюбил Христа, то и его все любят и воздают ему большую честь. Если кто хочет знать, какую славу получил этот дивный [муж] здесь, не говоря о тамошней [жизни], наслаждение коей неизреченно, то пусть посмотрит на всех монахов и мирян, восхваляющих его, всей любовью привязывающихся к нему и возносящих светлую хвалу сияющему добродетелью [преп. Феодору]. Не буду говорить о славном Студийском монастыре, коего он был начальником и учителем, как они [студиты] непрестанно воздают ему любочестные почести и считают его, боговдохновенного, за чудо. В свою очередь и сами они, вследствие того что были так воспитаны им и приведены на высокую степень жизни, соделались примером благочестия и образцом добродетели для многих. Ибо эти добрые мужи собрали в своей душе, как бы в общей сокровищнице, все наилучшее и вместе полезнейшее: [Col. 116] вышеестественное житие, полезные нравы, радостные труды, стройное псалмопение и все другое, что почтенно и желанно для добродетельных. Но так как виновник и создатель всего этого есть, конечно, отец, положивший основание и сделавший монахов такими, то, без сомнения, будет справедливо вспомнить о том, что было совершено им, изобразить его труды и подвиги и рассказать обо всем прочем, что он понес за Христа, Коего и язвы истинно на теле носил, как говорит апостол (Гал. 6:17). Таким образом, цель моего желания – в том, чтобы не оказаться несостоятельным, взявшись за описание всех деяний (как и случилось, насколько я знаю, с теми, которые повествовали о его делах); я расскажу хотя бы о немногих деяниях его: в таком случае, если я не достигну чего-либо другого [большего], то, по крайней мере, представлю, что я задумал. Итак, нечего мне бояться предприятия, положившись на любовь к [преподобному отцу], ради которой больше всего у меня и слово, и повествование о таком важном предмете. Поэтому буду говорить как могу о том, что касается божественного мужа: с одной стороны, [понимая, что] изложить все совершенно невозможно, с другой – [стремясь] не опустить [чего-либо] важного, что, конечно, не полезно.

Родители преп. Феодора, их добродетели

1. Итак, родина этого великого отца – сей великоименитый Константинополь, который преимущественно называется новым Римом.

Родители же – знатные родом и владевшие огромным богатством. С благородством рода соединив и благородство нравов, они большей частью жили с Богом и были преданы Его заповедям. Имя одного из родителей – Фотин, другой – Феоктиста. Как и некоторые другие, они оправдали эти имена своими нравами: первый тем, что многих просветил ( φωτίσαι) к Божественному, вторая тем, что была как бы новым творением Божиим ( κτίσις Θεοΰ) и дух прав прияла во утробе, по слову Давида (Пс. 50:12). Особенно их благочестие обнаружилось в то время, когда они предпочли лучше все претерпеть, чем изменить вере, в которой были воспитаны. Ибо хотя они видели, что прочие предают веру иконоборцам, они, однако, не покорились и не приняли их речей. Спустя немного [времени], чтобы еще больше показать любовь к Богу и в действительности проявить то, что предуказывали их имена, они оставляют, как [отрясают] прах с ног, славу, богатство и почет, каким пользовались при дворе, и вместо всего приемлют Бога, Коего достигнуть и иметь в себе считали выше всего. Хотя Фотин отправлял у императора немаловажную должность и заведовал его казной, однако и он сам, и единомысленная с ним супруга, презрев все это и оставив все, проникаются одним намерением и избирают жизнь, отрешенную от мира, или монашескую, сочетаясь с Богом и наслаждаясь сочетанием с одним только Богом. [Col. 117] Так поступили не только эти добрые супруги, но сделать то же были уже предрасположены и дети их и другие родственники, не считая ничего предпочтительнее Бога и добродетели. Их образ жизни и время, когда они совершили отречение от мира, всего лучше объяснил превосходный Феодор в надгробном слове матери2; настоящее же слово скажет о них лишь немногое.

Император-иконоборец Константин V Копроним

Рождение и юность преп. Феодора

2. От таких-то родителей родился этот дивный муж3; тогда царствовал Константин Копроним4 и принуждал всех христиан отрекаться от святых икон. Избытком злобы он старался во многом превзойти и самого родителя (это был Лев Исаврянин, первый дерзнувший низвергать божественные изображения); в высшей степени враждебный к христианам, он был, говоря мягко, более жестоким, лютым, чем [родитель]. Итак, когда по [воле] злой судьбы он получил власть – о, если бы это никогда не случилось! – тогда, как мы сказали, является на свет Феодор, имеющий быть как бы общим даром5 отечеству и сиянием среди окружавшего мрака. Сподобившись юным телом Божественного крещения и в первые годы детства прекрасно воспитанный родителями, он передается для первоначального обучения учителю, с которым и занимался весьма охотно, не находя удовольствия в насмешках, не увлекаясь зрелищами или играми и другими развлечениями, какими обыкновенно услаждает душу юноша, и именно юноша из подобного [знатного] дома. Но заботясь только об усвоении наук как следует, он насыщал ими [свой] ум и послушно извлекал происходящую от них пользу. Когда же с летами у него прибавилось разумение, сопутствуя друг другу и возрастая вместе, тогда он приступил к изучению внешних наук6, предаваясь им с усердием, равным его дарованию; [он] изучил грамматику или, что то же, познакомился с эллинской речью и очень скоро обратился к чтению поэм. При этом усвояя не баснословное, а полезное, он отличал и осуждал все лишнее7. Затем, по порядку изучая риторику, он не думал, что следует подражать риторам и в нравах. Таким образом, он не пользовался их лживыми приемами или другими пустословиями и словопрениями, но воспринимал только то, что служит к пользе, к [умению] составлять слова и [достигать] гармонии, прочее он предоставлял другим, для которых и изобретаются пустые мысли и искусственная красота речи.

Стяжание добродетелей. Добродетели главные и вытекающие из них

3. Когда же он обратился к философам, подобно трудолюбивой пчеле собирая от всех наилучшее, то не кое-как и нерадиво занимался ими, но со всем усердием прошел всю философию, как этику и догматику, так и отделы, обнимающие диалектику и приемы доказательств8. [Col. 120] Видя, что тогда многие колебали и извращали веру словесными уловками и ложными проблемами, он всячески старался не сообщаться с такими и не вступать в беседы. Ради этого он тщательно остерегался, чтобы не быть и в малом уловленным ими, но чтобы с большим превосходством поражать и отгонять противников и обличать их софистические речи. Но, несмотря на то что он получил такое образование, его отличительными чертами были скромность, степенное поведение и попечение о своих нравах. Устремляясь мыслью в горняя, он придает слову и всему прочему второстепенное значение, а все заботы обращает на стяжание добродетелей, ежечасно прилагая попечение и труды к тому, чтобы развить в себе целомудрие и мужество, благоразумие и правдивость, кротость и воздержание и все другие добродетели, вытекающие из главных. Вместе с тем Феодор трудолюбиво изучал Богодухновенные Писания и дивно постигал их смысл, так что мог разуметь не только то, что в них открыто для всех, но и то, что лежит в глубине. Он часто посещал храмы, изнуряя плоть бодрствованием и восстанавливая душевную бодрость всенощным бдением. С намерением, чтобы сон не одолел его, он употреблял самую легкую пищу, избегая как тяжелого и досадного бремени всего, что обременяет желудок; ибо еще прежде строжайшей [то есть иноческой] жизни хотел приучить себя к совершеннейшим трудам, чтобы впоследствии они легче и без печали переносились.

Император Лев Хазар и св. царица Ирина

4. После того как император, много терзавший христиан и бесчестивший, увы, икону Христа, окончил жизнь позорнейшей смертью9, власть наследовал сын его Лев, прозванный по матери Хазаром10; и этот во всем подражал отцу и ни в чем не уступал ему. Вскоре и он лишился жизни вместе с царством. Скипетр получает его жена Ирина совместно с сыном Константином. Оправдывая делами свое имя11, она освобождает церкви от смуты и печали; как ненавидевшая и прежде зловерных, она дарует церквам мир ( ειρηνην) и радость, возвратив прежнее благолепие и венец, которого они лишились. Ибо боголюбивая, она, нимало не отлагая, весьма скоро созывает к себе всех отцов и, посоветовавшись с ними и вместе с предстоятелем Церкви (это был Тарасий12, незадолго пред тем занявший престол) о том, что нужно сделать, собирает Собор в Никее, в Вифинии, и побеждает в соответствии с правой верой13, повелев чтить и поклоняться иконам, как прежде. Число собравшихся отцов простиралось до 350. [Col. 121] Между собравшимися был и святейший Платон, дядя Феодора по матери, который, от юности проживая на Олимпе, в это время явился, чтобы принять участие в Соборе.

VII Вселенский Собор

5. Тогда этот божественный муж многих уловил к любомудрию [ибо он как никто другой был особенно приятен для общавшихся с ним], прежде же многих и преимущественно пред многими другими – этого доброго Феодора, своего племянника по сестре, и прежде, как сказано, уже самого по себе склонившегося к любомудрию, и не только его, но также родителей Феодора и братьев, Иосифа и Евфимия, с малолетней сестрой. Кроме того, Платон уловляет и собственных братьев, которых тоже было трое. Таким образом, всех их, как бы по одному уговору отдавших предпочтение безбрачной жизни пред мирской, он берет к себе и наставляет в лучшей жизни. Вскоре они, раздав бедным свое имущество, богатство и другие вещи и даровав свободы немалочисленным слугам, удаляются из Византия, повинуясь Богу и ведущему их отцу14.

Преп. Платон

6. Когда же Феодор отвел для святой жизни из своего имения один участок земли, называемый Воскитион, в соседстве с которым находилась так называемая Саккудионская местность15, они все вместе, придя туда, поспешили исполнить обеты Богу. Ничто не мешает сказать вкратце и о местности; этот рассказ не будет излишним. Итак, вверху ее по вершине стоят разноцветные и разнородные деревья – одни насажденные искусственно, другие выросшие сами по себе; расположенные тенистым кругом и повсюду сплетаясь, они образуют луновидное пространство, оставляя для входящих проход с одной только стороны. Внизу же на ней развертывается прелестная и приятная равнина, обвеваемая тихими ветрами. По ней течет чистая и годная для питья вода, не бурно стремящаяся вниз, но бесшумно льющаяся. Чтобы не говорить о других качествах этой местности, [назову] лучшие: она доставляет уединение живущим, поэтому они пребывают наедине с Богом и обретают успокоение от чувственных влечений. Что говорить мне и о сооруженном там храме? Чтобы сказать о нем и описать его, мне потребовалось бы очень немалое время.

Монашество и труды преп. Феодора

7. Итак, прибыв в Воскитионскую местность вместе с прекрасными этими спутника-доблестный Феодор предался аскетическим трудам, в которых упражнялся и прежде. Помышляя не об изнеженности и послаблении, а о бодрости и мужестве, он с самого начала показал твердость духа и положил непоколебимые основания последующей жизни, из коих самым важным считал послушание и смирение. Когда же немного спустя он был пострижен Платоном и облекся в монашескую одежду, тогда приступает к еще более суровым подвигам, изнуряя плоть пощением и удручая ее тягчайшими трудами. Не довольствуясь этим, он возлагал на себя, конечно от избытка смирения, всякие службы, и даже те, которые считались самыми низкими. [Col. 124] Именно: прилагал свои руки, прежде изнеженные, к тягчайшим работам, не только рубил деревья и носил воду, но и копал землю, как возделанную, так и невозделанную, с потом извлекал из нее камни и исполнял все другое, и притом нарочито самое тяжелое. Часто можно было видеть, как он переносил на плечах навоз мулов, делая это ночью, чтобы его не заметили, или же в полдень. Когда со временем это стало известно, то вызвало удивление между узнавшими, что такой муж и из такого дома очень просто и смиренно взялся за такое дело, коему никто не подражал, считая за славу, и притом величайшую, жить бесславно. Напротив, даже поступая так, он полагал, что совсем ничего не делает, поэтому не ограничивал и этим свое усердие, но стал помогать жившим с ним братиям, в особенности тем, коих видел не исполняющими в срок порученных дел по немощи или по телесному нездоровью. Он отдавался [на служение] им, бегая туда и сюда, всюду поспевая и всех облегчая в трудах, как будто бы ему предстояло получить от всех благодарность и таким образом собрать превеликую награду за такие труды.

Добродетели преп. Феодора

8. Предметом особой заботы для доблестного [Феодора] было и то, чтобы открывать отцу всякое дело и движение помыслов, так как он хорошо сознавал, что исповедание тайн и смирение есть величайшее дело. Вследствие всего этого он был очень любим всеми, больше же всех святым Платоном, который привязался к нему со всей любовью и в беседе с ним обретал душевное утешение. Ибо он видел, что дивный [Феодор] очень отличался разумом, больше прочих украшался смиренномудрием и особенно неизмеримо выдавался душевным мужеством. Ему, как столь добродетельному, он отдавал предпочтение пред всеми окружающими и имел в нем искусного помощника в делах.

Вся гармония добродетелей

9. Кто другой с такой же ревностью стремился ко всему прекрасному в его единстве, как этот дивный муж, в единой душе которого, как в многозвучной и прекрасно настроенной лире, гармонично сочетались все добродетели? Ибо что за скромность в его мысли, сказал бы всякий. Что за простота нравов, разумность, энергичность, а также сообразительность, кротость и пылкость в любви! Все это, хотя само по себе различное и весьма разнородное, однако в нем, сочетавшись вместе в одно целое, образовало один вид добродетели, разнообразнейший и в то же время однообразнейший. Но если он вместе с добрым смирением являлся столь превосходным и в делах любви, то, мне кажется, он склонялся к этому не без важного основания. Именно: он размышлял в себе, что Господь наш Иисус Христос по смирению облекся в образ раба, лишив Себя неприступной славы и сделавшись подобным нам. Претерпев ради нас и бесчестие, и поругания, и посмеяния, и наконец позорную смерть, Он не умалил Своей любви к нам, а, более и более смиряя Себя (Флп. 2:5–8) и снисходя к нам, доныне щедро подает Свою милость. [Col. 125] Имея это в уме и воздавая благодарность Господу, он воспламенялся горячей любовью к Нему, возгревая ее в недрах души. Нисколько не меньше он заботился также о расположении к ближнему, ко всем склоняясь радушно и ко всем относясь с любовью. Вследствие душевного сокрушения его никогда не покидала внутренняя сердечная скорбь, видимым доказательством чего были падающие из очей слезы, которые текли так обильно, что подобно воде омывали лицо. Ибо вместе с прочим он был щедро одарен благодатью умиления, которую принесло ему богатое дарами смирение. И что больше всего, он имел также душевную радость и утешение, свет ума и озарение.

Важное основание – подражание Христу

10. Так как Платон, как мы сказали, между всеми окружавшими его пользовался преподобным, как своим помощником, все поручая ему ради величия его душевных качеств, то он поручает ему и сооружаемый тогда в Саккудионе храм; ибо имел желание, чтобы он от самых оснований воздвиг храм [Иоанну] Богослову – наперснику (Ин. 13:25), как дар благодарности и молитвы. Положившись на веру в повелевшего, Феодор со светлым и радостным настроением приступил к построению храма. И все в храме было блестяще и весьма приятно на вид – что на потолке, что в портиках и равносторонних углах; но большую приятность и наслаждение доставлял вид пола в церкви, отделанного различными красками и камнями разных видов и изливавшего на всех как бы яркое сияние. Обитавшая в боговдохновенном [Феодоре] благодать давала ему силу совершать необыкновенное, делая для него тяжелое легким и крайне трудное удобоисполнимым.

Обитавшая в преп. Феодоре благодать и его молитва

11. Но если он, совершая это, превосходил всех и никто другой не мог равняться с ним даже в малом, то не был ли он нерадив к церковным службам или не позже ли всех прочих являлся на них? Отнюдь нет. Именно здесь он особенно проявлял свое усердие, всех предваряя на утренних и дневных славословиях, как будто не имел в мыслях никаких иных забот, и позже всех последним выходя оттуда, телом и взором пребывая неподвижным в состоянии молитвы и ум всецело сосредоточив на ней. Чтобы принести что-либо тайное Богу и скрыться от живущих с ним, он посвящал Ему еще часть каждого дня и один наедине беседовал с Ним, вознося к Богу ум чистый и свободный от примеси земных развлечений. И так как добродетели, подобно восходящему солнцу, не следует оставаться сокрытой, то многие узнали об этом и разгласили многим и указывали на пол, орошенный потоками слез, как на неложнейшего свидетеля того, что было тайно.

Душа и плоть – лучшее и худшее

12. [Col. 128] Высоко ценя и воздержание, с которым вместе вырос и которое преимущественно чтил, как соработника и руководителя в добродетелях, дивный [Феодор] весьма благоразумно, как, может быть, и не выразишь, относился к нему: не помышляя о крайнем воздержании от пищи, но и не обременяя желудок безвременным насыщением16, из коих первое производит слабость в теле, которое, однако, нужно для упражнений в добродетели и для работ, второе же склоняет ум к страстям и углаживает путь к похотям. Поэтому он, с одной стороны, давал плоти необходимое и столько, сколько нужно лишь для ее поддержания, с другой – всячески заботился о соединенной с ней душе, как бы освободить ее от материи и как бы покорить худшее лучшему. Иногда же, избегая суетной славы, он вкушал все предлагаемые яства, чтобы сотрапезникам не показалось, что он не употребляет таких яств и чтобы не подумали, что он является выше прочих. Ради этого находившиеся при нем, следуя его поведению, как закону, старались соревновать и подражать ему, насколько возможно. Первым между ними был его брат, по естеству и произволению, прекрасный Иосиф, который благодаря добродетели сделался предстоятелем Фессалоникийской церкви, получив престол в награду за благочестие. Потом следуют Афанасий и Навкратий, славный Евфимий17, Тимофей и многие другие из сподвижников. Все они, единодушно избрав его своим руководителем и наставником в лучшем, украсили свою жизнь величайшими добродетелями и сияли [ими].

Преп. Феодор – почитатель Св. Писания и Св. Предания

Свт. Василий Великий

13. Но так как служитель Божий Феодор вместе с прочим прилежно занимался изучением всего Писания, Ветхого и Нового, а также с исследованием творений всех отцов, памятников, какие каждый из них оставил, и всего как подобает, что трудолюбиво изложено божественными отцами, то под руководством Духа и изучил это, слагая все в своей многообъемлющей мысли. Больше же других он любил слова Василия Великого и приправлял ими свою речь, признавая его за мужа, глубокомысленнейше рассуждающего о Божественном и красноречивейшего из всех, когда-либо бывших. Хотя он с чувством высокого почтения внимал и другим его книгам и от каждой почерпал много наслаждения, однако нельзя и выразить, как высоко он ценил и любил ту, которая написана им для монашествующих18; он всецело пользовался ею и точно сообразовал с ней всю жизнь, так что из любви к ней не считал истинными монахами тех, кои хотя мало уклонялись от нее, и думал, что таким не следовало бы брать на себя обета. Тогда находились некоторые, преступавшие многие из правил этой книги, пренебрегавшие нестяжательностью и простой жизнью и занимавшиеся коммерческими делами, подобно мирянам. Они не удовлетворялись, если не имели рабов, мулов и каких-либо других совершенно бесполезных предметов. [Col. 129] Скорбя о них и пораженный неблаговидностью этого, доблестный [Феодор] не откладывает исправления и не предоставляет его времени, но с присущей ему стремительностью придя к Платону и сообщив ему об их состоянии, поощряется им и приступает к исправлению того, что делалось. С горячим воодушевлением он удаляет, без всякого сопротивления, излишнее их стяжание и всех рабов и изгоняет из монастырских помещений все, что было бесполезного, в особенности когда видит, что зло вкралось даже в святое место и заражает самую внутренность. Таким образом, одним действием он исправлял и своих, и посторонних; те и другие действительно уступали из почтения к этому мужу и не знали, что возразить против его требований. Дивный [Феодор] совершил поистине достохвальное дело и ясно показал им, как следует жить в будущем, а именно: прежде всего любить прилежание и простоту, чтобы было возможно беспрепятственно совершать путь к небесному. И подлинно, с этого времени сделавшись лучше, они рассудили и признали его требование Божественным, а не человеческим. Впрочем, немногие, у которых были извращенные мысли, называли это дело совершенно излишним и безвременным, – они даже не воздерживались от злословий, но, разумеется, не открыто, а в углу, подстрекаемые тайной ненавистью, пагубной страстью и совершая дела, свойственные неисцелимой душе. Нимало не обращая на них внимания, праведник продолжал свое дело, помышляя не о том, что они скажут ему, а о том, что сам должен делать и как угодить Богу своими делами.

Величие священства

Духовное делание преп. Феодора

14. Между тем, так как дивный жил и сиял такими добродетелями, Платон решает удостоить его чести священства и поставить предстоятелем пред Богом. Сообщив ему о своем намерении, он сначала встретил с его стороны отказ и сопротивление, может быть, из страха пред высотой сана; лишь с трудом и спустя время он достиг того, что тот послушался, поняв, что и сам Платон решился на это не без Божия внушения. Тогда оба они, отправившись в Византий19 и изложив патриарху [это был Тарасий] свое намерение, прибегают к нему как тайноводцу и совершителю священства и содетелю помазания, причем и сам [Тарасий] очень радовался благому делу. Приняв от него, как и подобает, рукоположение20 и получив с этого времени большую благодать, Феодор решил не успокаиваться, пока не превзойдет сам себя и не прибавит к [прежнему] очищению [нового] очищения. Ибо он размышлял в себе: какое приниженное и ничтожное существо – человек и, однако, способен к восприятию такого высокого достоинства и благодати и как величие священства непостижимо и необъятно не только для земного естества, но, может быть, и для самого небесного, которое есть чистый ум. Поэтому он напрягал свою душу и всецело устранял ум от чувств, истощая остаток плоти, чтобы только соделать себя достойным того, что получил по милости Божией, и приносить Чистому чистое служение. [Col. 132] Насколько возможно отрешившись от вещественного, он старался жить одной только душой, потому что столь высокую благодать считал принадлежностью одной только души, и притом очищенной от многого. Отсюда у него созерцание и высота ума; отсюда его восхождение к лучшему и, насколько достижимо, соединение с Богом: с Ним он непосредственно беседовал, никогда не переставая петь гимны в хвалу Ему и общаться с Ним, мысленно слагая длинные и непрестанные песнопения. Ибо любовь к Богу и стремление к небесному не дозволяли ему уделять даже малое внимание телу, но побуждали доблестного презирать и самое необходимое: сна или совсем не вкушая, или только некрепкий и как бы притворный, пищи же едва прикасаясь, и притом на короткое время и весьма в малом количестве ради соединения с телом. Все это он презирал, как бы преставившись уже к другой жизни и оставив землю, хотя еще пребывал на земле и существовал в соединении с телесной храминой.

Трудность и ответственность духовного руководства

15. Платон же, видя, что он так усовершенствовался, и усмотрев в его деятельности нечто чрезвычайно великое, справедливо дивился и каждодневно воздавал ему похвалы; также многим другим [он] открывал его поведение, предсказывая окружающим его будущность. Именно [Платон] умолял [Феодора] принять вместо него управление братиями, склоняя к тому словами увещания и разумными доводами – тем, что сам он от времени и аскетических трудов уже лишился сил, а между тем число учеников видимо увеличивается и потому требует гораздо более энергичного настоятеля. Но дивный, во всем соблюдая смирение и не желая в чем-либо поступиться скромностью, отклонял от себя эту власть, считая ее как бы тяжким бременем, и просьбами отговаривал дядю, на этот раз совсем отказав ему в повиновении, хотя в остальном будучи благопокорным. Ибо он, благоразумный, знал, что гораздо полезнее и лучше управляться другим, как и было от начала доселе, чем самому руководить другими, и притом мужами, перешедшими к новой жизни в добродетели, начальствование над коими требует много сочувствия, много внимания, еще больше опытности и самого умудренного разума. В самом деле, если мы видим, что наши монахи усердствуют в аскетических трудах, то вместе с тем знаем, что управление ими тем более трудно, так как нужно испытывать не только их деяния и слова, но и помыслы и внутренние движения и душевные состояния, выводить на свет все, даже сокровенное; малейшее опущение в этом приносит величайший вред, и зло остается внутри. Это заставило Феодора замкнуться в себе и отвергнуть предлагаемую власть; не потому, что он не был к ней годен, – даже с избытком, ибо кто более его был способен к этому? – [Col. 133] но потому, что не желал себе чести и хотел оставаться на последнем месте, что ценил так же высоко, как честолюбцы – быть на виду у всех. Но Божественная благодать, иначе устрояя его жизнь, вверяет ему власть даже вопреки его желанию. Как именно это устроилось, об этом слово скажет кратко.

Игуменство преп. Феодора

16. После того как Платон словом и делом не убедил его, он придумывает для этой цели нечто достойное ума и благодати [Феодора]. Внезапно пораженный болезнью и полагая, что настает его последний час, он призывает к себе всех других монахов и также этого божественного мужа. Сообщив всем им о своей тяжкой и никакими силами неисцелимой болезни, он стал делать распоряжения относительно кончины, внушал, как следует им жить по его отшествии, и предложил вопрос относительно настоятельства: кто же будет у них настоятелем после него и кого они изберут общим голосом? И говорил: кто по их мнению окажется достойным, тот будет таким и по его собственному мнению. Ибо мудрейший знал, за кого они подадут избирательный голос. Когда же все единогласно и единомысленно сказали, что Феодор более всех способен к настоятельству и опытен в деле руководительства душами, как преимуществующий жизнью и словом, Платон, признав это актом благоприятным и соответствующим его намерению и ничего не прибавив еще со своей стороны, вручает ему, вопреки его воле, свою власть, очевидно имея за собою всех учеников, давших свое соизволение и подобно ему свое согласие на это. Не будучи в состоянии возражать всем им и противиться такому единодушию, боговдохновенный с трудом и тяжестью на сердце принимает постигшее его на тридцать пятом году от роду и спустя целых тринадцать лет после вступления в монашество21.

Духовная брань

Мысль – корень и источник совершаемого в теле

17. Приняв таким образом власть, дивный [Феодор] с этого времени исполняется еще большей заботливости, внушая всем вообще и каждому отдельно то, что было бы полезно, и приводя [монахов] к большей и совершеннейшей добродетели. Он весь отдался тому, чтобы объяснить им, как и с каким душевным напряжением они должны бороться против врага, и всем возвещал слово апостола: яко несть наша брань к крови и плоти, но ко властем и миродержителем тмы века сего (Еф.6:12). И надлежит нам всегда быть бдительными, внимательными и готовыми на все, чтобы таким образом победить противника и низложить всю его силу; беспечными же не быть, напротив, прикладывать все больше и больше усилий и делаться более зоркими, так как лукавый, однажды побежденный, не убегает, но высматривает, откуда бы опять проникнуть [к нам] и чем [то есть каким орудием] напасть на нас. [Col. 136] Поэтому должно больше противостоять ему, не только избегая зла, но и делая добро; или, лучше, стараться отклонять совершение зла в состоянии не только действительного его осуществления, но и зарождения в мысли, потому что надлежит гораздо больше очищать мысль, так как она есть корень и источник совершаемого в теле. Каждодневно внушая все это ученикам, отец возбуждал22 их к подвигам и преисполнял более мужественным чувством. Все они, всецело завися от него одного, доверяли ему свои души и сообщали ему о всяком деянии, не совершая вообще ничего, ни малого, ни великого, что было бы неугодно ему. Первой и самой главной их заботой было до мелочей открывать ему помыслы и очищать внутреннего человека. Со своей же стороны мудрейший, принимая исповедь каждого с тщательным обсуждением, предлагал каждому и соответствующее врачевание, растворяя сильное слабым и строгость кротостью, потому что послаблять больше, чем следует, а также применять одну только строгость он признавал неполезным и весьма вредным. Поэтому соединяя одно с другим, взирая на лице, нрав и состояние каждого, он разумно подходил ко всем, как это и не могло быть иначе, и был разнообразен в этом отношении и прост в управлении [подчиненными]. Вместе со словами и жизнь отца была молчаливым назиданием, так что его учение удостоверялось то образом жизни, то словом и становилось совершенным с обеих сторон. Он часто оглашал [братий] приятнейшими и в высшей степени благовременными поучениями, заимствуя поводы из настоящего положения дел и из случаев, доставляемых каждым днем, распространяя поучения и на другие предметы и исполняя свои беседы благодати, так что они могли бы тронуть даже каменное сердце, столь же много принося пользы и утешения, сколько доставляя и умиления.

Мудрое и опытное духовное руководство преп. Феодора

18. Но нам пришло время приступить к [рассказу о] подвигах доблестного, чтобы лучше представить его твердость в страданиях. В это время сын христолюбивой Ирины, Константин, исполненный юношеских увлечений, собрав около себя сообщество бесстыдных людей и удалив мать от управления государством, принял власть в свои руки. Вследствие невоспитанности и беспечности в жизни он был предан чувственным наслаждениям и, как жеребенок, не знающий ярма, необуздан в своих порывах. Сверх всего другого, что совершил, он, не останавливавшийся ни пред каким, даже крайним, злом, изгнав свою супругу и насильственно облекши ее в монашеский образ, ввел другую (имя прелюбодейке – Феодота), которая, говорят, была родственницей [Col. 137] отца [то есть Феодора] и которая заняла спальню императрицы; со своей стороны он, всепорочный, совершил [этим] прелюбодеяние, и притом прелюбодеяние тягчайшее и ненавистное23.

Совершенное учение – в слове и образе жизни

19. Патриарх Тарасий отказался совершить руковозложение и вообще дать свое соизволение на случившееся; ибо как он мог бы сделать это, зная, что это сочетание нечестивое, отвергаемое священными правилами24? Некоторый же пресвитер, по имени Иосиф, который был вместе с тем экономом церкви, возмечтав о себе более, чем подобало, и презрев Божественное, подстрекает к этому беззаконному браку, совершает его и сочетает супружество, во всем раболепствуя пред императором; этот раб по вере и произволению, хотя, быть может, недолго спустя и сознал свое неразумие, изгнанный из священной ограды за то, что самовольно учинил. С этого времени поступок [императора] открыл путь к худшему не только в столице, но и в других городах, даже в отдаленнейших странах. Так, Босфорский, Готский и прочие из правителей областей и другие начальники городов безбоязненно стали совершать нечестие, одних жен изгоняя, других вводя на их место и в оправдание своих страстей ссылаясь на пример того, кто впервые поступил так.

Преп. Феодор разрывает общение с императором

20. Великий Феодор, узнав об этом и болея душой, тяжко воздыхал, скорбел и сожалел о поступающих так, впавших в столь великое злодеяние, и притом столь многих. Особенно он опасался за остальных, как бы зло не распространилось на всех и беззаконие, которому покровительствовала таким образом власть, не обратилось, напротив, в закон.

Поэтому, напрягши весь ум и обдумав, насколько возможно, средства остановить зло, он совершает дело, достойное благородства его [души]. Он в виду всех отлучает императора, совершившего беззаконие, и обличает его и его поступок, приказав всем монахам считать его изверженным. Когда молва об этом распространилась повсюду, то и сам император узнал о происшедшем. Хотя он и воспылал гневом, однако надевает на себя маску кротости, сделав вид, как будто на время оставил это без внимания. В особенности опасаясь того, что преподобный первенствовал между всеми, он не хотел сразу обнаружить всей своей суровости, но [предпочитал] лучше подействовать на него лестью, чтобы склонить на свою сторону, лукаво и совершенно тщетно предположив, что если только возьмет верх над ним, то тем самым легко склонит и остальных.

Страдания преп. Феодора и его учеников

21. [Col. 140] Поэтому он всячески исхитряется и выдумывает тщетные уловки, выказывая во всем свое злонравие. Он внушил и самой супруге подействовать на преподобного. Повинуясь его совету, она сделала [такую] попытку, послав ему дары и много золота и взамен просьбы, ссылаясь на родство с ним. Но когда оказалось, что безумец все это затеял напрасно, так как доблестный [Феодор] нисколько не поколебался, тогда он, скорый на злое, изобретает другое средство. Он решился сам отправиться в те места, где жил преподобный, под предлогом пользования тамошними теплыми водами, в действительности же для того, чтобы вступить в собеседование с отцом и, может быть, подчинить его своей воле, а вместе с ним и всех прочих, действовавших подобно ему.

22. Но когда ни отец, ни кто-либо другой из живших с ним не явился к императору, не вступил с ним в разговор и даже не сделал должного приветствия, тогда он, воспылав большим гневом, поспешно возвращается во дворец и дает приказ одному из подчиненных, который начальствовал над дворцовой стражей, подвергнуть бичеванию преподобного вместе с некоторыми из монахов, которых он знал как наиболее дерзновенных и твердых духом. Действительно, этот злодей, угождая повелевшему, без стыда и без жалости к святым так жестоко бичует их, что иссекает все тело и проливает потоки крови. Затем после бичеваний и ран тотчас ссылает в Фессалонику25 и заключает в тамошние тюрьмы, как было ему приказано, одиннадцать учеников вместе с отцом. С ним эти прекрасные мужи вместе страдали и с ним вместе переносили всю тяжесть горя с благодушием.

23. Но какой благой результат произвел подвиг доблестных, стало ясным для всех немного спустя. Херсонские и босфорские пресвитеры и монахи и всякие другие руководители народа в окрестных местах и островах, услышав о том, что случилось со святыми и как великий Феодор с непоколебимой твердостью духа противодействовал бесстыдному злодеянию, – и те соревнуют этому мужу и совершают подобное ему, объявив беззаконновавшего императора отлученным и чуждым общения с ними, не убоявшись его угроз и не преклонивши своих душ пред дарами. Когда нечестивец, попытавшись воздействовать на них тем и другим, отчаялся [добиться] какой-нибудь перемены с их стороны, тогда наконец изгоняет их из отечества, поступив и на этот раз так же, чтобы больше распространить нечестие и злонравнейший образ жизни. Что же из этого вышло? Многие дерзновенно выступают на защиту истины, так что смущение и страх напали на тех, кто покушался совершить или уже совершил такое [нечестие]. Таким образом, зло удерживается и пресекается, так как непристойность [его] была открыто обличена и многие пришли к сознанию того, что неразумно поступали.

24. [Col. 141] Вследствие этого божественный отец становится еще более славным для всех. Даже после страданий он не ослабил своего сопротивления, многих других возбуждая к отмщению совершаемого и письмами ободряя находящихся в ссылках, чтобы они не ослабевали в трудах, но больше и больше мужались. Он посылал и к предстоятелю Римской кафедры письма и лиц, которые должны были доставить их; [в письмах он] сообщал ему обо всем совершившемся и о том, что он потерпел от властей за желание обуздать их невоздержанность. Он получил и ответы от него с похвалой его благоразумного протеста и непреклонности мыслей.

25. Но так как, по слову пророка, царь дерзостен впадет во злая (Притч. 13:18) и путие его темни (Притч. 4:19), то это потерпел и бесстыдный Константин, справедливо понесший наказание за то, что сделал беззаконного, вскоре лишившись царства и вместе с ним очей26, чтобы, худо видевший ими, когда имел их, теперь имел их совсем невидящими. Он был удален из дворца, и власть опять получает боголюбивая мать его. Соответственно своему имени стремясь к миру, она и теперь не меньше, чем прежде, позаботилась о нем. Она тотчас освобождает из ссылки отцов – не этих только или тех, но всех, и прежде всех нашего, говорю, пастыря и учителя, преимуществовавшего пред всеми по добродетели27. При возвращении из Фессалоники его все, как и подобает, торжественно встречают, он удостаивается еще большей чести при входе [в столицу] от предстоятеля28 и самой императрицы. Поэтому более других виновный в раздоре известный пресвитер Иосиф, в дерзком своеволии совершивший то, на что не следовало дерзать, изгоняется из божественной ограды и исключается из списка иереев, чтобы с отсечением и извержением его собрались и соединились остальные члены. Ибо это было первой заботой императрицы, именно чтобы все соединились и были в согласии, а не рассекались и разделялись схизмами. Таким образом доброе дело скоро и завершилось, так как все согласились и вступили в лучшее единение.

26. Со своей стороны патриарх сам лично не одобрял происшедшего [то есть брак с Феодотой], не отрицал того, что оно было худым и чуждым Церкви деянием, и сострадал страждущим отцам, но, мудро применяясь к обстоятельствам ( οικονόμων), как прилично глубокому уму вообще и его в частности, доселе не принимал мер к наказанию совершивших [нечестие], потому что время не дозволяло ему действовать по желанию. Поэтому и сама императрица, признав благоразумие того и другого [то есть Тарасия и Феодора] и поставив это [им] в большую похвалу, засвидетельствовала великую добродетель обоих и [их] уменье различать полезное. Патриарх, немного ослабив строгость [церковных правил], тем самым удержал обезумевшего императора от большего зла, ибо он уже грозил по примеру предшественников сделаться врагом божественных икон, если не достигнет желаемого; [Col. 144] отец же [Феодор], открыто обличив нечестие и решительным сопротивлением и обличением удержав его от дальнейшего развития, научил не быть невоздержанными в страстях не только тех, кто совершил, но также тех, кто покушался совершить нечто подобное. Вообще, делать некоторое послабление ( οικονομησαι) в суде с одной стороны – хорошо, и не уклоняться от строгости ( την ακριβειαν) с другой – весьма полезно: то и другое одинаково направляется к пользе и соблюдению лучшего. Конечно, ясно уразумев это, наши богоносцы с лучшим, чем доступно нам, рассуждением устроили предстоящие дела, чтобы не разрывать любви, какую прияли изначала и в которой соединились друг с другом Божественным Духом. Несомненно, и нам следует держаться этого и судить сообразно с обстоятельствами времени о том, что временно. Таким образом, похвалим и признаем намерение обоих, а тех, кто думает или ведет себя иначе, научим не так думать.

Икономия и акривия

27. После этого отец наш Феодор, оставив столицу, уходит в свой монастырь29 и, как превосходный пастырь, собирает к себе отделившихся овец, коих хищники душ в его отсутствие изгнали и рассеяли по всей горе. Стекается также множество других монахов и еще больше мирян, [они] приветствуют возвращение великого, так как всюду распространялась молва о нем, провозглашая имя Феодора и Саккудиона. Опыт оправдал слова и дела – молву. Посещавшие его, делаясь духовно лучше, уже переходили к новой, лучшей жизни. С этого времени многие и из жителей Византия выходили и, насколько возможно быстро, приходили к святому; тотчас уловляемые его словами, как бы необманчивыми сиренами, они совсем не вспоминали о возвращении, а, напротив, просили, умоляли и делали все, что обычно делают просители, чтобы только соединиться с ним и жить с ним, считая гораздо лучше и полезнее жить с ним, чем обращаться к миру. Он же, принимая всех и признавая их великую веру, приводил их к Богу и воспитывал в добродетели.

28. Но так как в это время безбожнейшие арабы нападали на Римскую империю и [тем самым] заставляли дальних и ближних жителей переселяться под страхом пленения, то и отцу казалось необходимым действовать применительно к обстоятельствам и не подвергать себя и живших с ним явной опасности, что, разумеется, было бы неразумно. Поэтому он приходит в столицу30, где весьма радушно принимается патриархом и императрицей, коим доставил величайшее удовольствие своим прибытием. Они настоятельно просят его взять в управление Студийский монастырь, находящийся в той же столице, чтобы основать в нем школу аскетической жизни и чтобы украсить первенствующий из городов таким великим мужем. В монастыре был поистине величественный храм, как по красоте, так и по размерам уступавший весьма немногим. [Col. 145] Но не излишне, быть может, сначала сказать о его основании.

Студийский монастырь в Константинополе

29. Прибыл из Рима один муж из благородных и очень влиятельных. Имя этого мужа ТЛ Студий (Stuaius); в переводе же на наш язык обычно называют его Евпрепием. Он был удостоен чина патриция и консула [ипата]31. Поселившись здесь и по своей великой добродетели пожертвовав все свое достояние Богу, он соорудил и этот славный храм великому Предтече и Крестителю, назначив его под убежище для монахов. В нем никогда не переставали совместно жить отрекшиеся от мира (приходившие сюда в разное время), являя величайшие дела добродетели, пока богоненавистный Константин Копроним не изгнал из Византия всех монахов и вместе с прочими этих. Когда же дела Церкви возвратились к прежнему состоянию и прекратилось гонение со стороны ереси32, здесь опять поселились лишь немногие монахи, как говорят, двенадцать, и не больше.

Истинный пастырь полагает свое спасение в спасении паствы

30. Итак, отец, найдя это место со славным храмом благопристойнейшим жилищем для монахов, как казалось и основателю, тотчас принимает его и поселяет своих учеников. Ибо надлежало, чтобы тот, кто был поистине болий всех в рожденных (Мф. 11:11; Лк. 7:28), предоставил свой собственный храм тому, кто был более всех по добродетели, и чтобы в его лице имел обитателя и пастыря, притом наилучшего из пастырей, овцы которого славны добродетелью и весьма многочисленны. Вся, и притом величайшая, забота его была направлена к тому, чтобы делать подчиненных лучше с каждым часом, внушать им все, что есть прекрасного, научать и в их спасении полагать свое спасение; им же следовало возрастать и умножаться и достигать лучшей жизни. Благодаря этому их монастырь прославился и сделался известнейшим между всеми. С возрастанием его славы в него каждодневно стекались как миряне, так и монашествующие, между ними и такие, которые вели жизнь изнеженную и полную удовольствий и у которых не было ни малейшей заботы о добродетели. Радушно принимая всех их, отец оглашал их наставлениями из Божественных Писаний и преподавал им лучшее, убеждая не стремиться ни к чему другому, кроме одной добродетели, бессмертного и постоянного сокровища. Ибо, говорил, мирское, подобно весенним цветам, пропадает, обманывая нас внезапными превращениями и улетая прежде, чем рассмотрим. Отрекающимся от мира [говорил он] нужно быть свободными от всего излишнего и по возможности хорошо приготовленными, чтобы могли легче совершать путь прямо к небесному и преодолевать всякое препятствие. [Col. 148] И он возбуждал в них такую любовь к добродетели, что они без отлагательства и промедления, в охватившем их порыве, отказавшись от всего, отдаются Богу, считая как бы помехой для души даже просто взирать на богатство. Переменив одну жизнь на другую, изнеженную на суровейшую, они познали меру смирения и добродетели, не преклонив душу ни к чему земному. Не только они, но и из монахов, приходивших к нему, некоторые пожелали остаться при нем и иметь его наставником и игуменом. Этих также он принимал с отеческим милосердием и удостаивал всякого попечения, обращаясь с ними и любя их, как собственных чад, и исполняя все, что, на его взгляд, они желали. Не отдавая предпочтения постригшимся от него самого и не ставя тех на втором месте, как, может быть, поступил бы иной честолюбивый и суетный, но зная, что образ [монашеский] – один и тот же, где бы кто ни облекся в него, подобно тому как для всех одинаково и неизменно облечение крещением, он каждому воздавал должное и применял меру чести соответственно только добродетели и прилежанию к добру, так что лишь таким путем желающий мог стать выше или ниже, чтобы этим заставить их более усердствовать в добродетели и показать, что большая честь принадлежит единственно ей.

Братолюбие преп. Феодора

31. Их жизнь казалась и была настолько высокой, что всем хотелось отобразить в себе хотя бы малую часть их жития и, руководясь этим, самим воспитываться в добродетели и совершенствоваться. Когда же они, возрастая в числе, дошли до огромного количества, простиравшегося без малого до десяти сотен, то отцу стало неудобно и даже почти невозможно испытывать и изведывать каждого отдельно, следить за их словами и помыслами. Ибо как было возможно одному наблюдать за столь многими, и во всех мелочах? Он надумывает нечто лучшее для нас и достойное его великого ума, что должно было принести большую пользу ему и нам. Именно, избрав выдающихся из братий, жизнь которых свидетельствовала, что они выше других по добродетели, он поставил их для надзора за прочими, чтобы они могли видеть, если что-нибудь совершается не на добро другим, и сообщать об этом общему учителю и чтобы таким образом ничто не могло утаиться, будучи открыто стольким глазам и надзираемо столь многими. Он назвал их особыми и соответственными именами, нарекши их наблюдателями [епистимонархами], чиноначальниками [таксиархами], блюстителями [епитиритами] и будильщиками [диипнистами]. Из них же затем более совершенных и высоких по жизни он удостоил другого наименования, одному приказав быть вторым после игумена, другому – носить имя эконома, третьему – помощника эконома, иному – называться другим именем соответственно назначенному для каждого служению и порученному делу.

Учреждение монастырской иерархии

32. [Col. 149] Кроме того, он письменно изложил ямбическими стихами заповеди, как следует исполнять каждому возложенное на него. Лучше же [сказать], текст этих стихов начинается с самого игумена, затем по порядку обнимает всех до самого последнего из них. Он также определил, каким епитимиям, отлучениям или скольким коленопреклонениям должны подлежать те, кто запаздывает к Божественным песнопениям, или кто разбивает сосуд, или кто безрассудно бросает его и нерадит о нем, или кто в чем-либо обидит брата, или в беседе излишне скажет пустое слово и не сдержит языка. Всем им сообразно проступкам он и назначал епитимии. Таким образом, поставленные отцом начальники главнейшим своим делом и заботой имели то, чтобы смотреть за всеми деяниями братий, все исследовать, всем помогать надлежащим образом. Сам же великий [Феодор] принимает участие в их труде как тот, кто сам еще больше обременен делами всех и является как бы кормчим, сидящим на высоте и наблюдающим за дуновением ветра, или превосходным полководцем, несущим труды и опасности за всех и испытующим всех, так что на нем исполняется изречение божественного Иеремии: искусителя дах тя народу Моему и увеси, внегда искусити ти путь их (Иер. 6:27).

Монашеские установления преп. Феодора

33. Все дивятся Моисею, что, даже сподобившись Богоявления, он, когда нужно было благоустроить порученный ему народ, поставил над ними стоначальники, пятьдесятоначальники и десятоначальники (Исх. 18:25), чтобы они направляли к лучшему дела народа и разрешали все спорное. Но Моисей придумал это не сам по себе и не один только, а нуждался в совете других и ими был приведен к тому, что послужило на пользу народу. Притом поставленные Моисеем начальники распоряжались лишь в делах малых и относившихся более к телесным потребностям, устроение которых само по себе маловажно. А наш учитель [Феодор] – один только и сам по себе [установил эти должности] и [имел] высшее попечение обо всем, если только очищение души и внутреннего человека выше всего. Итак, совершив задуманное, он достоин невыразимо большего удивления и превосходнейшей похвалы.

Начала общности и равенства

34. Так как для единения нет ничего лучше, чем равенство и общность во всем (ибо между живущими по Богу не должно быть слов «мое» и «твое», «больше» и «меньше» – все это худо и враждебно единодушию), то он постановил, чтобы все было общим, также и одежды, чтобы каждый получал, что ему нужно, не присвояя, однако, в собственность. [Он] отвел для всех одно помещение, чтобы желающий клал там одежду, когда следовало ее или бросить [как негодную], или починить, и взамен брал другую, новую или чистую, от заведующего этим. [Col. 152] Ибо у кого общая жизнь, пища, трапеза и все вместе или, чтобы сказать возвышеннее, у кого общи душа, возвышение и восхождение к Богу, тем не надлежало ли иметь общим и все другое, до малейшей вещи, чтобы посредством всего этого у них сохранялись начала общности и равенства, по изречению апостола: народу веровавшему бе сердце и душа едина и ни един же что от имений своих глаголаше свое быти, но бяху им вся обща (Деян. 4:32). Поэтому и сам отец не имел у себя ничего собственного или чего-нибудь исключительного, но, слагая подобно прочим в том же одеждохранилище свой хитон, он брал взамен его первую попавшуюся из одежд или ту, какая представлялась ему наиболее грубой, чтобы и в этом быть для подчиненных образцом смирения.

Сочинения преп. Феодора

35. Помня же всегда слова блаженного Павла: ниже туне хлеб ядох (2Фес. 3:8), но мне и сущим со мною послужисте руце сии (Деян. 20:34), он и сам желал постоянно трудиться, своими руками переписывая книги и прилагая свой труд к рукоделиям учеников. Из этих книг некоторые доселе сохраняются у нас как прекрасные работы его собственного письма. Он составил также другие книги, которые продиктовал своим языком, и показал, что заключающийся в них смысл исполнен Божественной благодати.

«Малое оглашение»

36. Первая его книга есть так называемое «Малое оглашение», состоящее из 134 поучений. Оно было изложено братьям в устных беседах и в нем превосходными рассуждениями и божественнейшими словами искусно начертано то, что прилично каждому дню, именно: душевное мужество и презрение к бедствиям, постоянство в аскетических подвигах и умерщвление членов, твердость ума и противостояние нападающим в ежедневной [духовной] борьбе. Из этой книги по три поучения прочитываются у нас в церкви понедельно, подлинно напоминая нам, что должно делать, и доставляя пользу в дальнейшей жизни.

Другие сочинения преп. Феодора

37. Вторая после этой была составлена им книга, называемая «Великим оглашением» и состоящая из трех частей. Она объясняет в отдельности те и другие добрые заповеди общежития, предлагая невыразимо полезнейшее наставление. Насколько обе эти книги исполнены благодати и высшего любомудрия, известно всякому, даже малосведущему. И в самом деле, многими другими составлено много и притом полезных книг, отличающихся изяществом и красотой речи, но я убежден, что ни от какой другой душа не исполняется в такой мере просвещением и умилением, как от оглашений отца, отличающихся большой убедительностью вместе с приятностью и изяществом с полезностью.

38. Боговдохновенный сочинил также похвальную33 книгу, где рассказывает о светлых Господских праздниках и украшает их [рассказы] благопристойными словами; [Col. 153] и не только их, но также праздники Богоматери и Крестителя Предтечи, высокую жизнь которого изящно воспел.

39. Им составлена и книга в ямбических стихах, описывающая сотворение и падение прародителя, зависть Каина, руку – увы – поднятую им на брата и совершенное им беззаконнейшее убийство; богоугождение Еноха и Ноя; рождение от них детей, жизнь, поведение.

В ней исчислил также всякую ересь иконоборцев, предав их анафеме, как ревнителей зла.

Письма преп. Феодора

40. Еще пять книг его писем, которые доселе имеются у нас. В них обнаруживается смелость отца, разнообразие душевных состояний и ревность и как он оставался непоколебимым и непобедимым в страданиях, не устрашившись никаких бед и не ослабев духом в столь многих временных испытаниях и напастях.

«Антирретики» преп. Феодора

41. Кроме всего, любителем слова составлена догматическая книга, в коей содержатся дивно обработанные им сильные состязательные ( αντιρρητικοί) «Слова», которые опровергают софизмы иконоборцев, теснят их, не позволяя им даже вздохнуть, и истинными догматическими доводами ниспровергая их ложь. Здесь же он много нападает на бывших нечестивых императоров, обличая их соответствующими словами, в коих клеймится позором вся жизнь их.

42. Таковы книги, которые диктовал и ясно изложил своим мудрейшим языком богоносный отец. Ибо он всегда имел в себе истинную мудрость, которая первой звучала в нем и озаряла светом знания, и мало или совсем не нуждался в земной мудрости, которую давно уже презрел, с того времени как обратил взоры к небесной. Поэтому, изобилуя благодатью, он каждый день занимался трудом, писал сам, диктовал другим, внушая то, что нужно делать, убеждая упражняться в Божественном, – одним словом, всем принося пользу, всем преподавая спасительное.

Император Никифор

43. Но лукавый не мог терпеть и сдерживаться, чтобы опять не строить козней против праведника, так как всегда завидовал ему и досадовал на его добрые дела. Приступивши непосредственно к тому, кто завладел тогда скипетром, – разумею Никифора34 злонравного, который лишил царства боголюбивую Ирину и присвоил его себе на свое несчастие, – бесстыдный [диавол] действует чрез него, чтобы причинить зло преподобному. Каким образом, об этом теперь и будет речь. [Col. 156] Итак, этот Никифор, по виду бывший христианином и имевший общее с нами имя, по сущности же самих деяний своих христоненавистник и, гораздо хуже этого, предавшийся лукавому, не хотел успокоиться, пока не попытается сделать все, что замыслил, пусть бы и не достиг ничего. Помимо всего прочего, он нимало не думал о том, что Церковь придет в расстройство, лишь бы только зло успевало больше и больше, достигая того, что ему было угодно. Ибо не терпя видеть, что она пребывает в мире, который незадолго пред тем с трудом получила после многих смут, волновавших ее прежде, завистник пытается другим путем снова произвести в ней смуту и волнение. Именно, известного Иосифа, который некогда, как сказано, на основании общего голоса Церкви был извержен святым Тарасием за совершенное им явное своеволие, о чем всякий знает, этого-то Иосифа – увы – он [Никифор] дерзает насильно и вопреки правилам опять ввести в Церковь и возвратить ему священство, которого был лишен. Чего не говорил этот новый догматист? Чего не делал? Какого рода лукавством не воспользовался, чтобы исполнить задуманное им? Между прочим он говорил, что нелепее всего, следующее: «Мы не совершим ничего нового или дерзновенного, если сами примем изверженного другим, скорее мы исполним этим закон любви; в этом, конечно, все будут на нашей стороне, соглашаясь в мыслях и действуя с нами». И здесь он, бесстыдный, упоминает о законе и любви (о, справедливость законов и священные слова!), никогда не знавший о том, что есть закон и любовь. Ему, во всем другом неразумному, следовало бы сознать если не что другое, то, по крайней мере, то, что если этого [Иосифа] низложил патриарх Тарасий, ныне уже оставивший нас и отошедший на небо, и если другие вынесли ему осуждение, то нам следует не только не нарушать их постановлений, а как можно больше утверждать их, так как одна благодать у нас и у них, чтобы не показалось, что мы переменяем законы отцов и с намерением поступаем нечестиво.

44. Не думая ни о чем этом, он настойчиво приступает к патриарху – это был Никифор35, преемник Тарасия, – и ставит его перед необходимостью исполнить его волю, хотя бы против своего желания, и возвратить Иосифу священство. И действительно, человек Божий вынужденно и с трудом совершает это, опасаясь, как я думаю, чтобы безумец, не получив того, чего желал, не сделал бы чего-нибудь другого худшего и не причинил бы Церкви большего вреда.

Акривия преп. Феодора

45. Но этот дерзновенный поступок опять произвел раскол в Церкви и разделил прежде соединившихся. Именно, отец наш Феодор, не принимая того, что случилось, тотчас вместе со всеми монахами отделяется от содеявших это, совершенно ни в чем не имея общения с ними, ни мыслию и волей, ни словом, ни делом, ни каким бы то ни было образом. [Col. 157] С ним отделяется и очень немалая часть народа, преимущественно же лучшие из всех и избранные по своей жизни. «Не наше дело, говорил доблестный и истинный поборник законов Божиих, так преступать пределы, положенные отцами, отменять их благие постановления и к собственному вреду делать какие-либо излишние и чуждые Церкви послабления. Не допустим когда-нибудь и мысли о том, чтобы сделаться защитниками такого деяния и предпочесть человеческое Божественному и самим совершить то, что угодно какому-то лицу и вообще всем желающим делать нововведения, тем более что у нас пред глазами страшные бедствия, ниспосланные нам с неба, когда император и народ в том же самом деле поступали беззаконно и когда этот самый иерей, его клеврет, ради ничтожной славы обесчестил великое таинство благочестия. Доселе чувствуя себя потрясенными этим, мы не должны искушать опять гнев Божий, впадая в то же и покушаясь одобрять то, от чего мы старались уклоняться как от вредного».

46. Отец, подробно объяснив им свое мнение и намерение, всецело отделяется от них, как мы сказали, ни на кого не обращая внимания: ни на императора, грозящего причинить ему зло, ни на его единомышленников, прибегающих к разнообразным насилиям над ним, ни на других, содействующих власти, духовных и прочих сановников. Только разрыв с патриархом он считал вообще нежелательным и даже невыносимым, чувствуя как бы рассечение самого себя надвое и потому терзаясь невыразимой скорбью. Но так как он не мог иным способом достигнуть того, что нужно было для пользы, то терпеливо переносил скорбь, предпочитая лучше все [перенести], чем совершить что-либо неугодное Богу и оказаться, напротив, чтущим что-либо выше Него.

47. Но, может быть, кто-нибудь спросит: кто из них двоих соблюл добро и направил в благоприятную сторону обстоятельства времени? Тот ли [патриарх Никифор], кто допустил приспособление ( οικονομήσας) и послабление против должного, или же тот [Феодор], кто остался во всем непреклонным и никогда ни в чем не отступил от строгости [правил – ακριβείας ]? Со своей стороны мы ответим ему так: «О ты! Всего человеческого ума недостаточно для того, чтобы понять столь трудное. Один только Бог, Которому все доступно, способен видеть, что лучше, и может судить, что истинно в делах». Мне же достаточно сказать, что и патриарх знал, что это деяние неправильно и несогласно со священными правилами; ибо как бы не знал этого он, свыше наученный Божественному так, как не знаю кто другой? Но он никак не мог ослушаться императора, издавна зная его злонравие и худую изменчивость его мыслей, при которой ему, казалось, ничего не стоило все расстроить и смутить. Феодор же совсем не думал об этом; во всем преданный одному лишь Богу, он полагал, что ему отнюдь не следует ни изменяться применительно к обстоятельствам времени, ни уступать властям даже в малом чем-либо. [Col. 160] Но глагола свидения Божии пред цари самими (Пс. 118:46), не боясь дне человеча, по слову божественного Иеремии (Иер. 17:16), не преклоняясь пред властями и не страшась ничего другого видимого. Такую высоту его образа мыслей все хвалили и удивлялись ей, а тем более патриарх, который всегда превозносил смелость этого мужа, соединявшуюся с благоразумием, и потому не хотел ни изменить своего расположения к нему когда бы то ни было, даже во время самого разрыва, ни вообще переменить своего мнения, ни умалить той чести, какую в преизбытке воздавал ему, или хотя бы на короткое время отказать в ней. Впрочем, из этого общего соблазна в Церкви не извлек себе большой пользы виновник соблазнов и сеятель терний; но как только умер его союзник, так и [Иосиф] был лишен священства и изгнан из божественной ограды, понесши более позорное, чем прежде, поражение, чтобы на самом деле познать, что совершающим беззаконное невозможно избежать Суда, хотя бы он карал нас не тотчас и не сразу. Но возвратим нашу речь к тому, что начали рассказывать.

Изгнание преп. Феодора

48. Когда беззаконный император увидел, что преподобный ни в чем не уступает ему и не одобряет его деяний, тогда жестоко изгоняет его из монастыря и из Византия и ссылает на остров из лежащих близ столицы; так же поступил с братом Иосифом и мудрым Платоном, заключив их не всех вместе, но каждого отдельно, так что они не могли и видеться друг с другом, что служит единственным утешением для заключенных в тюрьме36.

49. Видя, что прочие ученики лишились своего отца, он сначала воздействует на них немалыми угрозами, затем заключает их в мрачные темницы, приставив к ним воинов, чтобы стеречь их, намереваясь при удобном случае допросить их. В назначенный день он приказывает привести их, а сам предварительно садится с напыщенной гордостью и с явным выражением внутренней суровости во взоре, в лице и во всей внешности. Прежде всего он велит им разделиться между собою и стать на две стороны, лучших и выдающихся разумом отделив от прочих, чтобы таким образом ему было легче состязаться с ними. И сначала обращается к первым, думая, что так будет полезнее для него, ибо рассчитывал в своем уме, что, после того как эти покорятся, и остальные последуют за ними. То рассуждениями, перемешанными с угрозами, то ласкательством, способным смягчить и очень твердого, то указанием на ожидающие мучения он всячески домогался того, чтобы как-нибудь отвлечь их от отца и привлечь к себе.

50. [Col. 161] Когда же увидел, что они ни в чем не уступают, но душевной доблестью отражают все его пустые рассуждения, тогда он принимается и за вторых, надеясь по крайней мере в них найти легких [противников] и почти готовых покориться ему. Немедленно он говорит им следующее: «Те из вас, кто хочет повиноваться императору и быть в согласии с патриархом и клиром, станьте на правой стороне; а те, кто остается в душе и в мысли непослушным, отойдите на левую сторону, чтобы таким образом было видно, кто единомыслен с нами и кто упорствует в своем». Обольститель коварно придумал это, полагая, что с переменой мест изменятся и их мысли. Но, доблестные, нимало не тронутые этими словами, не поколебавшись и в мыслях, они единодушно отвечали сильному властью следующее: «Самодержец! Мы, возложив свои души, тела и все вместе на своего отца и учителя и не желая ни делать, ни даже помышлять ничего, ни великого, ни малого, что не угодно ему, никогда не покоримся вам, предлагающим это, не одобрим содеянного вами и вообще не согласимся с чем-либо теперь нововводимым, в особенности когда видим, что учитель разлучен с нами и предпочел лучше настоящую ссылку, чем сделаться предателем в этом и стать на вашей стороне. И что могло бы быть для нас хуже, как пренебречь священными и столь достойными соблюдения правилами и сделаться повинными в делах вредных и опасных во всех отношениях? Нет, клянемся подвигами добродетели и заповедями отцов, в коих воспитаны, не уступим, не изменим истине, не станем с вами. Конечно, настоящее время есть испытание нашей воли и мысли; не отвергнем его, не станем размышлять малодушно и младенчески, будучи во всем братьями тех, коих ты недавно испытал, по-братски поступая и мысля одинаково с ними».

Добродетель достойна уважения даже врагов

51. Когда они сказали это, император был поражен их образом мыслей и твердостью и удивлялся их непоколебимости [перед лицом] угрожавших бедствий, ибо добродетель достойна удивления и для самих врагов. В особенности [он был поражен тем , что думал найти в них уступчивых и с первого раза готовых преклониться, а между тем встретил гораздо более неподатливых, твердых и во всех отношениях непоколебимых. И вот, хорошо понимая, что открыто казнить всех, кроме того что бесполезно, было бы и безумно, он только приказывает на время опять заключить доблестных под строжайшую стражу, чтобы впоследствии или всех их подвергнуть наказанию, или заняться на досуге не вдруг, а порознь каждым и добиться, чего хотел. Однако он не исполнил своего намерения, потому что вскоре по Божию определению беззаконника постиг Суд.

52. [Col. 164] Именно в то время варвары безбоязненно совершали опустошения, и он выступил в поход против них, в чрезмерной надменности грозя теперь всех захватить в плен конницей и силой оружия. Нечестивец уразумел, что направил меч скорее против себя самого, чем против них: жалким образом он пал на войне и навлек невыразимый позор и безмерное поношение на Римскую империю и войско37.

Пророчество преп. Феодора

53. Стоит упомянуть и о предсказании отца относительно кровожадного [императора], ибо он предрек ему будущее и предуказал опасность, хотя неразумный и не понял [предсказание] в таком смысле. Именно, когда он с большой надменностью и кичливостью выступал в поход против скифов, то, как бы стыдясь поражения, понесенного от преподобного, и не желая идти туда раньше, чем не овладеет им и не подчинит себе, он посылает некоторых сановников, чтобы частию убеждением, частию насилием привлечь святого и заставить согласиться с тем, что содеяно им. Но тогда Феодор, еще более одушевленный горячей ревностью и как бы проникнутый вдохновением Духа, высказывает гордецу то, что могло бы наполнить его страхом и мукой, если бы он не был совсем лишен рассудка. «Тебе, император, следовало бы принести раскаяние в содеянном и не оставлять зла без врачевания, чтобы со временем оно не сделалось трудноисцелимым или даже совсем неисцелимым. А так как ты настолько бесчувствен, что не только себя толкаешь в сеть, но и других стараешься уловить в нее и нежелающих подвергаешь мучению, то всевидящее Око чрез меня, недостойного, предсказывает следующее: «Знай, что не возвратишися путем тем, имже шел еси (3Цар. 13:17)"». И действительно, по слову праведного, захваченный в плен варварскими руками, он не только позорно лишился жизни, но и оставил отрезанную голову на потеху варварскому народу, который пьет из нее здравицы и на каждом пиру издевается над поражением и позором несчастного. О нем прилично было бы сказать словами пророка: «…и доме царев посрамистеся (Ос. 5:1), яко падутся князи ваши мечем (Ос. 7:16), понеже на закон Мой нечествоваша (Ос. 8:1) и народ Мой мучили».

54. Итак, после того как он недостойно и низко окончил жизнь, как сказано, и Ставракий, его сын, получивший раны, едва достиг столицы и прожил, как говорят, до двух месяцев, скипетр получает Михаил38, имевший тогда чин куропалата39, муж поистине достойный императорского достоинства и законнейший преемник власти. Он прежде всего заботится о положении [святого] отца, именно о том, чтобы возвратить его из ссылки и удостоить всякой чести. [Col. 165] Мало этого, он немедленно является и полезнейшим сочетателем разделенных членов, связавшим воедино прекрасное Тело Церкви и даровавшим иереям и монахам согласие, которое они некогда утратили, между тем как Иосиф, прежде уже извергнутый из Церкви, разумеется, и теперь, как какой-либо негодный член, был открыто отсечен от нее. Это было весьма угодно также и Римскому предстоятелю40, который удостоверил свое мнение грамотами и своими послами. Им-то благочестивый император и пользовался как посредником и примирителем в соединении отцов. С этого времени патриарх и преподобный, опять восстановившие добрые взаимные отношения и горячей дружбой больше и больше усиливавшие взаимную любовь, пребывали и впоследствии нераздельно друг от друга не только телесно, но и гораздо больше – душевно, один радуясь другому и оба – друг другу.

Кончина преп. Платона

55. Когда около этого времени окончил жизнь41, имея 79-й год от роду, священнейший Платон, муж, много потрудившийся и явивший великие подвиги добродетели, то и при этом случае патриарх показал высокую степень и искренность любви42. Он сам, вместе со всем клиром, прибыв в монастырь и явившись к умиравшему святому, всем существом прилепляется к нему, обнимает все его члены и нежно лобызает каждый из них. [Затем], с бесчисленными свечами и воскурением фимиамов воздав ему, как отцу отцов, последний долг, он едва и с трудом полагает его тело в гроб, потому что стеклись, как подобает, многие и долго препятствовали положению, как будто не желая расстаться с преподобным и после его смерти.

Ученики преп. Феодора

56. Но пусть наша речь переходит к следующему. Ибо хотя мысль страдает, когда одновременно обращается на многие предметы и не знает, о чем вспомнить на первом месте, так как каждый побуждает говорить о себе и притом понуждает сказать прежде именно о нем, однако же мы, ныне упомянув в слове о каждом немного и как придется, предоставим другим вспомнить все, и притом отчетливо. Впрочем, по моему мнению по крайней мере, трудно достигнуть того и другого даже весьма опытному в слове.

57. В таком положении были дела великого Феодора, и опять славный студийский храм принял в себя всех, когда собрались здесь ученики и сорадовались доброму отцу. И опять дивный [Феодор] ласково беседовал с ними и излагал трудности добродетели, представляя, как много усилий требуется для ее достижения и какая бесконечная борьба предстоит желающим подвизаться. Он говорил, что без труда и ничто другое никогда не достигается, а тем меньше добродетель, деятельнее которой нет ничего, и что наши страдания проявили силу нашей воли и более окрылили [в стремлении] к Богу, от Коего мы получим спасение и обретем большую, чем надеемся, помощь в добре. [Col. 168]

А так как уединение и отдаление от других порождает иногда некоторые помыслы и самовольные пожелания, которые вследствие самолюбия укореняются и остаются в тайниках сердца, то добрый земледелец исторгал и отсекал их, где видел, не позволяя им расти даже малое время, чтобы не вредили благородному и плодоносному ростку. Поэтому все они, добрые, от одного получали добрые плоды добрых дел, затем, лучшие всходы слагая в сердце и снова обогащаясь многими добродетелями, покрывали предшествующие подвиги последующими. Многие же из них, кроме деятельной философии43, усердно занимались и словесной, заботясь, насколько было нужно, об образовании, и становились литературными деятелями; составив собственные произведения, они оставили после своей жизни многоценную память. Иные из них, трудолюбиво изучив Божественные Писания и тщательно исследовав заключающийся в них смысл, обогатились Божественным знанием, восшедши далее [чем другие] и постигнув то, что доступно немногим. А другие, в свою очередь, посвятив себя, насколько могли, церковным песням, мелодиям и прочим употребительным в Церкви псалмопениям (а мы знаем, что и они приносят великую пользу, если в рифме, порядке, красивом и согласном пении выражается почти весь церковный строй), не только с пользой для себя прилагали к этому доброе трудолюбие, но и всех других делали участниками их пользы. Мало того, эти прекрасные труженики занимались и всеми другими ручными ремеслами, считая и низшее из них многоценным, чтобы этим приобретать больше смирения, так как душа принимает отпечаток сообразно с деяниями, а также чтобы самим добывать себе, что потребно, и не делать частых выходов [из монастыря], что обычно делают многие ради приобретения нужных вещей, между тем как от этого бывает великий вред и часто блуждание вне [монастыря] делает ум нетвердым. Поэтому они дома занимались всяким нужным ремеслом: зодческим, медничным, ткацким и сапожным, теми, которые имеют дело с производствами из веревки или при посредстве горнила; каждый из них, работая руками, уста же посвящал песнопениям и распевал слова Давида, так что и те получали большую пользу, кто только взирал на них, видя, как дивные и при рукодельях приятно соблюдали важность и скромность, постоянство нравов и строгое благоповедение.

Слава студийских монахов

Но вместе с добродетелью [росла] и слава их; распространяясь больше и больше, она наполнила почти всю вселенную, как мы сказали в начале слова, тем более что некоторые из них, удалившись в очень многие места или потому, что этого требовала нужда, или потому, [Col. 169] что многократно рассеивались от гонения, куда бы ни приходили, многих привели к добродетели и устроили собственные убежища для собравшихся к ним, дав им наименование студийских. Это имя они носят и доныне; так оно будет называться и всегда, как имя, составляющее гордость речи и всех привлекающее к себе.

58. Но увы! То, о чем предстоит мне повествовать, опять печально, ужасно и даже более, чем ужасно; так что я лучше бы хотел опустить это, чем предать слову такую тяжкую и невыносимую для слуха повесть. Однако так как совсем ничего не сказать об этом значило бы не коснуться самого главного, то посему я и должен особенно вспомнить об этом. И подлинно, мне необходимо рассказать о величайших подвигах отца (хотя эта повесть печальна), чтобы не казалось, что слову моему недостает самого важного. Итак, когда божественный отец, как мы сказали, пребывал с учениками в монастыре, наслаждаясь вместе с ними лучшим спокойствием духа и душевно исполняясь неизреченной радости, внезапно поднимается лютая и пагубная буря, лишившая их спокойствия и расстроившая все благочестие по Боге.

59. Именно, нечестивый Лев Армянин, поставленный императором Михаилом стратигом Востока и назначенный идти через Фракию по случаю начавшейся войны с варварами, гордец, надмевавшийся больше, чем сколько сам был достоин, и страдавший крайним безумием, подкупив лестью войско, бывшее под его начальством, и прельстив других, кого нашел из более легкомысленных, одних дарами, иных обещаниями, объявляет себя императором и – враг Бога, увы, и мира – присваивает себе верховную власть. Немедленно подступив к столице и ни от кого не встретив сопротивления (так как благочестивый Михаил не только покорно сложил с себя царство, чтобы не видеть никого оскверняющим десницу кровию единоплеменников, но даже сменил багряницу на власяной хитон и принял монашескую жизнь), он, бесстыдный, становится – о суды Божии! – владыкой всех44.

Император Лев Армянин

60. Захватив власть, он не сразу решился обнаружить все звероподобие, но, наперед примирив с собою, а также и между собою мятежников, так как видел, что многие, будучи расположены к прежнему императору, негодовали на него за узурпацию власти, искусно и хитро обманув высших сановников и должностных лиц и всех, как было ему угодно, привлекши к себе, он затем нашел удобным обнаружить внутреннее злонравие, показал, нечестивый, все свое нечестие, отрыгнув, проклятый, подобно соименному льву, следующее беззаконное изречение: [Col. 172] «Не следует, о верные мои слуги, чтить, или поклоняться, или вообще принимать или допускать изображения на иконах, а уничтожать и бросать на землю, как явные подобия идолов». И это бесстыдный изрыгал безумным языком, стараясь сообщить нечестие не только домашним, но и всем, насколько возможно.

61. И вот, кого он видел во всем соглашающимся с ним и всецело следующим его воле, кого иной, подражая Павлу, верно назвал бы сосудами гнева, совершенными в погибель (Рим. 9:22), тех он решился взять в союзники и пособники злодеяний. Руководителем их кружка был известный Иоанн45, своими соплеменниками прозванный Леканомантом, потому что, как думаю, был предан гаданиям и другим постыдным делам. Имея язык, привыкший ко лжи, он был силен и искусен в софизмах, сведущ во внешней науке и остроумен в пустяках, поэтому и удостоился всякой чести от тирана, который пользовался им как языком и имел его своим помощником в делах.

62. Признав, что обстоятельства сложились для него согласно его желанию, он надумал, что следует обратиться и к архипастырю Церкви, сначала приступая к нему не сурово и надменно, а скорее униженно и льстиво. Когда же, побеседовав с ним наедине и испытав его всякими низкими средствами, увидел в нем не только непокорного, но и истиннейшего глашатая правой веры, который, мало этого, даже сам осыпает его немалыми упреками, как врага Божия, и порицает его адскую46 дерзость, тогда он отступает от божественного мужа, намереваясь опять с большим приготовлением вступить в беседу с ним и вместе со всеми [своими] противниками.

63. Однажды он собирает к себе всех иереев и монахов, между ними самого божественнейшего патриарха и великого Феодора. Восседая с удивительной надменностью в окружении защитников нечестия и единомышленников злодеяния, безумный начал кощунствовать бесстыдными устами и издеваться над поклонением святым иконам, называя неразумными, помешанными и не ведущими, что творят (Лк. 23:34), тех, кто воздвигает их. «Ибо известный закон, – говорит, – начертанный перстом Божиим и свыше принятый Моисеем, ясно и точно запрещает служить чему-либо рукотворному, водружать икону и иметь подобие ее, налагая проклятие на тех, кто дерзает делать это; изображать иконы и нарекать их Божественным именем – это есть изобретение идольского культа и невежества; думать, что Неописуемый [Col. 173] описуется и что нигде Невместимый вмещается на досках в локоть величиной, – это не только непристойно, но и исполнено противоречия. Уразумев, что это непристойно, бывшие прежде нас императоры, именно Лев, Константин и их потомок, уничтожали иконы и отвергали поклонение им». Это и еще более нелепое пустословил и исплевывал нечестивец и, как будто говорил что-нибудь достойное, кичился своими постыдными речами, еще более надмеваемый теми, содействием коих пользовался во всем, преимущественно же их руководителем и предстоятелем, словами коего в особенности, как было сказано, предварительно упился.

Обращение православных архиереев к императору-иконоборцу

64. Но божественное собрание отцов, не смутившись ничем этим и не придавая никакого значения тому, что тиран имеет много пособников, обличало его пустословие и опровергало неразумное его учение многими свидетельствами из Божественных Писаний, называя ниспровержением правого догмата и отрицанием сошествия к нам Господа это ложное и пагубное учение, действительно заключающее в себе безмерную нелепость и негодность. «Ибо если, – говорили они, – мы отречемся от почитания святых икон, то тща убо вера наша, тще проповедание (1Кор. 15:14). Напрасно и древние отцы предали нам Божественное; напрасно погибнет вся наша деятельность и добродетель, познание Божественного и все вместе. Если отвержение Господней иконы приводит не только к отвержению заповедей Божиих, но и прежде икон – к отвержению Самого Сына Божия, Который, пребывая с нами в общении плоти, соделался человеком подобно нам и явил нам черты Своего Божественного образа, то ты, не знаю почему, отрекшись от Него, не только самому себе задумал величайшее зло, но и души многих простейших людей привел к подобному падению, чтобы еще более явным стало твое злодеяние. Даже только принимать участие с вами как таковыми в этом собрании мы почли бы для себя весьма непристойным; ибо божественный Давид да скажет с нами ныне, что не должно сидеть с сонмом суетным и с законопреступными не внити и церковь лукавнующих не посещать или не сходиться в ней (Пс. 25:4–5)». И так отцы такими словами, сообща и единодушно, с первого же раза опровергли учение отступника, обличив тем его великую ложность и негодность.

65. Но отец наш Феодор не желал успокоиться, пока не выкажет большую и отличнейшую смелость и пока в конец не ниспровергнет все намерение гордеца и всякий помысл, явный и тайный; будучи между собравшимися первым по силе слова и добродетели, он приступил к этому с величайшей твердостью мысли и смелостью в словах.

Речь преп. Феодора к императору-иконоборцу

66. [Col. 176] «Император! Как это ты дерзнул возмущать и расстраивать Церковь Божию, пребывающую в мире? Неужели тебе не пришло на ум и не удержало от твоего намерения то, что случилось с прежде тебя бывшими гонителями, имена которых ты уже упомянул? Когда они поступали подобно тебе и бесчестили святые иконы, они понесли нельзя и сказать какое тяжкое наказание, оставив притом увековеченным в письменах злодеяние, с коим жили. Давнее и в продолжение долгих времен открыто выражавшееся почитание божественных икон, неизменное исповедание этого богоносными отцами и их согласие разве не убеждают тебя, поборник новых догматов, отказаться от этих последних как негодных и зловредных и избрать лучшие, признаться в своем заблуждении и познать истину? Разве не слышал ты, что пишет блаженный Павел в Послании к Тимофею? Думаю, что ты когда-то знал это, хотя теперь и выбросил из мысли. Аще ли кто инако учит и не приступает к здравым словесем и учению еже по благоверию, разгордеся таковое слово, обольщаясь пустым и занимаясь словопрениями (1Тим. 6:3–4), к совращению слушателей. И в другом месте он [говорит]: завещай не инако учити, ниже внимати баснем безконечным и пустым стязаниям (1Тим. 1:3–4), которые отклоняют их от правого пути и ниспровергают Божие строение, еже в вере (1Тим. 1:3–4).

67. Это именно и случилось с тобой самим, который склонил свой ум к тлетворным речам и, увы, дерзнул назвать святые иконы идолами, как к какой-нибудь крепости, прибегая к древнему Закону и оттуда извлекая для себя доказательства, что не следует ни благоговеть, ни воздавать какую бы то ни было честь твари, или рукотворенному, или какому-нибудь иному из изображаемых предметов. Но, во-первых, тебе, император, нужно было принять в соображение, что с пришествием благодати Закон отменен; соблюдать его теперь было бы совершенно нелепо; иначе мы должны бы обрезываться и субботствовать и исполнять все прочее, что написано, дабы не казалось, что мы соблюдаем Закон наполовину. Потом [нужно] иметь в виду и то, что Закон был дан для людей, только что вышедших из Египта и имевших наклонность подражать обычаям египтян. А египтяне между всеми народами, создавшими идолов, были самыми злосчастными, распространяя почитание на самые мерзкие сравнительно с другими предметы. Поэтому, давая Закон людям, воспитанным в среде их, пророк и запретил подобие всякого вида (Исх. 20:4; Втор. 4:16–19 и др.), как очень склонным к обольщению и жадно стремившимся к рукотворенному. Поэтому-то, как оказывается, он не всегда соблюдал это, устроив для скинии херувимов (Исх. 36:8) и поставив их над очистилищем. Они были тогда предметом высокого почитания и страха.

В Своем воплощении Бог показал подобие Своего славного образа

68. [Col. 177] Но пришедшая к нам благодать избавила от всего этого и привела к лучшему и гораздо более достойному почтения. Ибо что выше и славнее, чем то, что предвечный и непостижимый Бог явился нам во плоти и всем показал подобие Своего славного образа?

Лучше же сказать, чтобы объяснить тебе это с самого начала, когда Творец наш и Бог, создавший человека для добра, увидел, что он, низвергнут грехом и лишился того, что было в нем по образу [Божию], то Сам благоволил по неизреченному Домостроительству принять нашу плоть, чтобы и павшего воздвигнуть, и испорченную красоту образа преобразить. Поэтому, усвоив Себе все наше естество, Он сохранил неслитными свойства обоих естеств, именно Божеского и человеческого, при неизреченном соединении и смешении их. Этим самым Он дал нам [основание] оказывать честь, благоговение и поклонение образу Его святой плоти, дабы мы на иконе самыми глазами видели чудо Его Домостроительства и вместе с тем от изображения Христа на иконе обращали умственные взоры к мысленному и не имеющему формы образу Божию, непрестанно стремясь к Нему и не совращаясь ничем земным.

Божественный образ

69. А чтобы мы с точностью знали Божественный образ, Сам Спаситель наш, облекшийся в него, напечатлел и изобразил вид Своего лика, приложившись им к убрусу, и послал его к Авгарю по его просьбе. Это был верующий муж, начальник Эдессы. Прикоснувшись к этому Божественному изображению, он познал неизреченную его силу и ясно поведал всем благодать, исцеленный таким образом от долгой и неизлечимой болезни, которой был одержим, и получив облегчение как телесное, так и душевное. И Лука, составивший Святое Евангелие, начертав икону Господа, оставил потомству многоценный труд. Также весьма многие другие из живших после, изобразив многие из святых икон, сохранили повсюду письменно засвидетельствованным почитание их. И нет ни места, ни страны или где-либо и какого бы то ни было жилища, где бы ни воздвигались открыто иконы, потому что это дело для всех священно и благодаря времени и своему достоинству стало почтенным. Итак, почитание икон, проповеданное в течение восьмиста и более лет, утвержденное всеми и распространившееся вместе с христианством (так как то и другое, христианство и изображение на иконах, сочеталось вместе), ты теперь решился в короткое время и по одному только капризу твоей воли уничтожить и бесчестно насмеяться над тем, что достойно чести.

Разница между иконой и идолом

70. И ты не убоялся самого спасительного имени, а назвал божественные и святые иконы идолами (о, невежественное непонимание слов!). Откуда и от кого ты научился этому? [Col. 180] Или кто преподал тебе, что название иконы и идола есть одно и то же? Так не рассуждал никогда ни один из божественных отцов; кроме того, это не соответствует и самому делу. Ибо как [может быть это], когда они невыразимо много разнятся между собою не только по наименованию, но гораздо больше и по сущности их первообразов? Именно, идол есть и называется так, когда представляет собою подобие демона или чего-либо иного, что постыдно боготворили эллины, то есть гнусное [подобие] гнуснейшего, негоднейшее негодного. Ибо какова причина, таково, конечно, и производное от нее; чей первообраз мерзок, того и производное не менее отвратительно. Первообраз же иконы достоин почитания, ибо она изображает черты какого-либо святого или даже Господа святых, и изображение на доске достойно созерцания. Тогда как это последнее есть действительно изображение истины, то [первое] есть подобие лжи и обмана. Так и понималось сведущими относительно этого различие имен: идолом они называли ложное изображение, иконой же – подобие чего-либо истинного.

Икона и Крест

71. Если же вы, император, отвергаете чествование иконы, а крест считаете достойным почитания, то я, во-первых, не могу понять этого, потому что почитание той и другого неразрывно соединены вместе (ибо вместе икона и вместе крест, поскольку явление Господа сообщило славу обоим), а вами теперь одно из двух выделяется: одно получило лучший жребий, другое же выброшено и отвергнуто. Затем я спрошу тебя, о истолкователь Ветхого Писания: каким образом Закон называет крест достойным проклятия (ибо говорит: проклят есть висяй на нем – Втор. 21:23), а ты, воздавая ему почитание, тем самым дозволяешь себе неуважение к Закону? Лучше сказать, ты становишься виновным в двух противоположных действиях, когда не вполне согласуешься с Законом, коего, однако, ты неизменный страж, и в таком случае наполовину согласуешься с нами, коих решил всячески преследовать. Так как ты надумал быть нечестивым, то тебе следовало бы не исповедовать ни креста, ни иконы, чтобы таким образом поступать последовательно с самим собой и как прилично стражу Закона. Но противно здравому смыслу такое нечестие, которое побивает само себя и отдаляет от всего хорошего тех, кем овладевает. И ты сам, однажды пленившись им, совсем не размыслил о том, что должно, послушавшись единственно льстецов, кои стараются привлечь твое расположение, говорят угодное и преследуют только приятное и скоропреходящее.

72. Мне также приходится удивляться, как вы позвали нас на суд, имея такие мысли и намерения. Кто же будет судьей между обеими сторонами? Кто произнесет приговор о том, какая победила, если все наперед преданы вам и преклонились пред властью из страха наказаний? Ибо угрозы и муки ожидают тех, кто не действует заодно с вами. [Col. 181] Прекрасно сказал некто из прежде нас бывших, что первое благо – полный разрыв с вами, назвав при этом еретиков зверями в человеческом образе и слова их и нравы тлетворными и пагубными, поэтому следует как можно больше уклоняться от них и, если возможно, даже не сходиться с ними47. Итак, с такими людьми какое-либо собеседование не только излишне, но и прямо вредно».

73. Выслушав эту речь преподобного и поняв, какая сила заключается в ней, император исполняется одновременно гнева и страха: гневом воспламеняется вследствие слов, какими тот обличал его; страх же чувствует от силы его доводов, находя ее великой и неотразимой.

Однако, уступая больше гневу, которым и больше всего был одержим, он стал поносить [Феодора] непристойными словами и разразился против него очень суровой речью, изменяя голос, чтобы возможно больше застращать. «Знаю, – сказал он, – о ты, – называя его по имени, – что, как всегда, полный безумия, ты говоришь и думаешь много о себе, так и теперь с вашей стороны бранная речь и желание спорить, причем называешь нас несправедливыми и неразумными в действиях и дерзко поносишь нас всяческими хулами, говоря, что даже собеседование с нами не только излишне, но и вредно, как будто ты обращаешься с речью не к императору, а к кому-либо из простого народа. Но, как думается, ты осмелился говорить против нас, желая объявить себя мучеником и нас вызывая на то, чтобы приговорить тебя к смерти. Однако мы не так-то легко исполним желательное тебе, охотнику до этой славы, и не прежде подвергнем ссылке или какому-либо иному наказанию, чем опять не выслушаем вас и в удобное время не исследуем доказательств каждой из сторон, чтобы догмат, одержавший верх, не подлежал ни малейшему сомнению и чтобы вы в своем поражении лишились всякой защиты». Так говорил нечестивый, опираясь на высоту власти и готовый наказать всех вместе и каждого порознь, притом же (чтобы его намерение казалось убедительнее) как таких, которые сначала были приведены на суд и уже таким образом получили обвинительный приговор.

Власть церковная и власть светская

74. Но когда собрание отцов решило между собою ничего еще не отвечать тирану, ибо, говорили, нам бесполезно вступать в собеседование с теми, кто уже осужден, кто глух для восприятия лучшего и совсем неисцелим, а кроме того, нам и неприлично давать отчет в вере по требованию человеческаго дне (1Кор. 4:3) или мирян, великий Феодор опять начал говорить и опять с тою же смелостью, рассуждая так: «Не следовало бы нам, император, говорить тебе еще что-либо или отвечать, раз ты невосприимчив к доброму. Но так как сам ты и теперь вызываешь нас на вопросы и ответы, то прежде всего другого отвечаем тебе, что церковные дела подлежат иереям и учителям, императору же принадлежит управление внешними делами; [Col. 184] ибо и апостол, законополагая это, говорит: положи Бог в церкви первее апостолов, и власть светская второе пророков, третие учителей (1Кор. 12:28) – и нигде не упоминает об императорах. Они-то48 и должны делать постановления относительно догматов и веры, а ты – следовать им и отнюдь не присваивать себе распоряжения этим». «Итак, ты сегодня извергаешь меня из Церкви?» – говорит император преподобному, опять назвавши его по имени. «Не я, – отвечает святой, – но ее невестоводитель и божественный апостол, или, лучше, предварив его, сам ты своими делами изверг себя. Если же ты хочешь опять быть в ней, то стань с нами, чтущими истину и поклоняющимися иконе Христовой, следуя во всем святейшему патриарху и общему отцу всех, коего и слово, и нравы, как ты видишь, всецело полезны и весьма приятны».

75. Приведенный всем этим в крайнее положение и не зная, что сказать, тиран с криком и в смущении прогнал всех со своих глаз, с громким криком и угрозами запретив приближаться к нему или даже говорить что-либо; и это было единственное, что он сделал хорошо и достойно своей ненавистной души. Итак, выйдя, все блаженные вместе с патриархом окружили великого Феодора, и устами, и душами лобызая его и восхваляя смелость и прелесть его слов, что так превосходно посрамил тирана. Между тем, когда они возвращались по домам, каждому присылается от городского ипарха приказ, повелевавший каждому из них сдерживаться, не вступать в беседы друг с другом, не сноситься между собою, не учить и вообще не говорить о вере, ибо так, говорит, повелено императором.

76. Когда же и к преподобному пришли посланные, он говорит им: «Аще праведно есть вас послушати паче, нежели Бога (Деян. 4:19), сами вы, размыслив, скажите. Знайте, что мы предпочтем прежде лишиться языка, чем не защищать как должно нашей веры и не помогать ей своими словами по мере сил. Ибо где разумное основание к тому, чтобы вы старались утверждать худшее, а мы молча оставались при своем гораздо лучшем? Итак, не позволим себе даже на короткий час оставить слово сокровенным и лишить народ происходящей от него пользы». Поэтому он безбоязненно внушал всем должное, одних призывая, к другим являясь лично, иных ободряя письмами, восстанавливая упавших духом и увещевая словами как мог. Но чаще он приходил к патриарху, будучи для него советником во всем и опытнейшим руководителем в делах. Видя, что он находится в унынии и как будто не владеет собой, он поднимал его дух соответственными словами и напоминал о благости благого Бога. [Col. 185] «Милосердный и сострадательнейший не допустит, – говорил он, – чтобы мы искушались выше сил своих (ср. 1Кор. 10:13) и чтобы наследие Его осталось во владение врагам. Недолго будут совершать беззаконие замышляющие против нас, но получат скорый и внезапный конец, хотя теперь пребывают в бесчувствии относительно себя».

77. Между тем немного спустя патриарх низлагается нечестивыми с престола и изгоняется из Византия за то, что стоял за истину. С ним присуждаются к ссылке также и все православные иереи по обвинению в одном лишь – в правоверии. Тогда можно было видеть, как беззаконные совершали дела, свойственные только их уму и беззаконной душе. Именно, священные и святые, увы мне, иконы, держа оскверненными руками (о, как я выражу Твое, Христе мой, тогдашнее долготерпение?), бесстыдно бросали на землю, иные из них предавали огню, иные замазывали известью49 и делали все, что только могут делать подобные им.

78. Итак, отец наш Феодор, горько плача и сокрушаясь душой по случаю происходящего, желал, чтобы расселась земля, только бы не слышать этого ушами и не внимать. Однако, чтобы не показалось, что он лишь молча оплакивает горе и не ищет никакого средства для отвращения зла, он совершает то, что могло опечалить врагов и больше ободрить своих. Именно, он приказывает всем монахам, бывшим под его управлением, взять в руки иконы, высоко поднять их и обойти кругом всей монастырской ограды с пением: «Пречистому Образу Твоему покланяемся, Благий» и т. д. и других победных песней во славу победителя Христа, ибо тогда был светлый праздник Ваий, который все мы празднуем пред страданиями и воскресением Господа.

79. Раздраженный всем этим (ибо от него не утаилось ничто из соделанного, так как молва об этом уже распространилась между всеми), тиран немедленно посылает к святому гонцов с оскорблениями и угрозами, чтобы он совсем оставил такого рода измышления или, если не послушается и не изменится, чтобы был готов принять бичевания и смерть в наказание. Он же не только не ослабевает, но еще больше возрастает в смелости, пред всеми раскрывая православную веру, как она была уже определена, словом и делом открыто проповедуя почитание икон и мало обращая внимания на обидчиков. Когда в то время многие из монахов приходили к нему, как на отца отцов возлагая на него все свои дела и спрашивая, как нужно поступать в настоящих обстоятельствах и как отказаться от приглашения в патриархию, [Col. 188] ибо вожди нечестия призывали их принять участие в их учении, он давал им одинаково полезные советы. «Хорошо, – говорил он им, – оставаться дома, не идти туда, не вступать в беседу с еретиками, отчего им не может быть ни малейшей пользы, и письмами заявить об отказе и причине, почему им нельзя прийти, несмотря на призыв».

80. Они просили также, чтобы он сам продиктовал им письма и выразил словами, что ему угодно. Поэтому он пишет от лица их и вручает двум монахам для доставления послание, текст которого таков:

«Следуя Божественным заповедям и церковным правилам, которые ясно говорят, что не должно без согласия своего епископа ничего ни говорить, ни делать, ни исследовать и вообще рассматривать, что относится к догмату или какому-либо другому Божественному предмету спора, мы не можем в отсутствие патриарха [то есть Никифора] прийти и повиноваться вашему призыву, чтобы не навлечь на себя обвинения и не впасть в вину нарушения [закона]. Ибо мздовоздаятель за это есть Бог, Который не оставляет без наказания презирающих заповеди Его.

Поэтому извините нас, если мы отказываемся прийти, сознавая, что это было бы вредно для нас. В самом деле, что мы ответим или скажем вам, не имея своей главы, с которой каждый из нас соединен как члены и без которой остальное тело не может ничего совершать? Ибо все мы вместе и каждый порознь, великий и малый, связаны с патриархом, находимся и всегда будем находиться под его властью».

Когда это послание было доставлено оному скопищу негодных людей, то исполнило их неудержимого гнева, так что они и излили его на принесших, подвергнув их невыносимым побоям. Но они возвратились от лица беззаконных мужей с радостью, что сподобились потерпеть это за имя Господне.

81. Проповедник же Православия не переставал совершать обычное, также устами и руками50 предлагая должное и опять открыто проповедуя учение истины. Поэтому тиран, не зная, что сделать, и не будучи в состоянии сносить дерзновение этого мужа, повелевает изгнать его из Византия, отправить в ссылку и содержать в тюрьме. Ибо, видя, что только он один почитался животворной искрой, он старался [удалить] его от православных, чтобы не было никого, кто противился бы его воле. Итак, получив приказ об этом, преподобный созывает к себе всех учеников и, сказав прощальное приветствие, указывает каждому в отдельности его обязанности и прежде всего другого заповедывает всем, чтобы по его отшествии никто не оставался в монастыре, [Col. 189] а чтобы каждый искал спасения, как может; ибо время, говорит, лукаво (Еф. 5:16) и ноги беззаконных весьма быстры (Рим. 3:15; Притч. 1:16). И наконец, поручив всех Богу и лучшим из братий, он удаляется из монастыря, со скорбию оставив их проливающими слезы и скорбящими. Немедленно принимает его местность около Аполлонии; [его] заключают под стражу в крепости, лежавшей на противоположной стороне озера и носившей название Метопы51.

Ссылка и заточение преп. Феодора

82. Но, может быть, пока он был на свободе, тогда и проявлял в высшей степени свободное и ревностнейшее учительство, а будучи заключен в темницу, показал отсутствие ревности или стал нерадеть о проповедании, подобно кому-либо другому, кто стеснен местом и потому удерживает язык, как связанный с телом? Отнюдь нет. Но он оставался таким, как будто не потерпел никакой перемены, и всецело был предан [православному] учению, с одними беседуя устно о том, что полезно, с другими – посредством чернил и руки, двигая пером [и списывая] как бы со скрижалей ума, а с иными иначе, и как только представлялся случай, вообще же всем уделяя исходящую от него пользу, чтобы и находясь в заключении, всех соделать причастниками его слов и обычного учения.

83. Конечно, было невозможно, чтобы его слова, распространяясь повсюду, не достигли и до дворца и не сделались известными императору. Раздраженный этим, как и следовало ожидать, так как с точностью знал о совершавшемся, он посылает известного Никиту, сына Алексия, которому доверял, как казалось, всё, приказав отвести святого в более отдаленное место, имя коего Вонита52, крепко заключить там и не дозволять ни с кем ни видеться, ни беседовать, ни много ни мало, и не давать ему свободы делать что-нибудь другое. Когда же он явился к преподобному с известием об этом, отец [сказал] ему: «Я весьма охотно переменю место, потому что я не ограничен местом и знаю, что вся земля, куда бы я ни был заброшен, есть моя и что переселение служит мне наградой. Но удержать свой язык признаю для себя неполезным, поэтому никогда не буду удерживать его и отнюдь не дозволю себе согласиться с вами, требуете ли вы этого с угрозой53или советуете. Ибо как [я могу], когда предпочел настоящее именно ради того, чтобы не казалось, что я оставил то, что возлюбил, и отказался от доброй ревности?»

84. Император узнал об этом дерзновенном ответе праведника и его непреклонности во всем. И вот опять с возможной поспешностью он посылает к святому того же Никиту, приказав нанести ему жесточайшие удары, иссечь все тело по частям бичами и всего его исполнить мук. Когда он прибыл к преподобному и сообщил, ради чего пришел, тот раньше, чем окончилась речь, с душевной радостью стал снимать с себя хитон и готовить плоть к бичеванию, ибо «этого, – говорит, – я давно желал и ждал». [Col. 192] Но сострадательный тот муж и истинно милосердный, как только увидел обнаженную честную плоть его, до крайности изнуренную временем и постом, был совершенно поражен и, почувствовав душевное страдание, не дерзнул ни подступить ближе, ни дотронуться вообще до нее, а тем менее бить руками или бичами. Поэтому, надумав в себе некоторую хитрость, чтобы показаться исполнившим приказ императора и обмануть присутствующих, как будто бил святого, он, взяв овечью кожу и положив ее на плечи мужа, по ней как мог наносит удары, предварительно устроив так, чтобы остаться с ним наедине, как он говорил, ради почтения к этому мужу и изнурения его тела. А чтобы показать и капли крови от ран, сам он (о, благосклонная душа!), проколов железным острием, окровавливает свою руку, обмазывает истекающей из нее кровью бич и, выйдя в таком виде, показывает, как [бич] побагровел от крови; сам же тяжело дышал и притворялся утомленным. Получив благословение от преподобного и напутствованный его молитвами, этот боголюбец отправился в путь, удостоенный таким образом дивной награды за прекрасное дело.

85. И после этого божественный отец не казался малодушным или хотя немного ослабевшим в слове, подобно кому-либо иному, в ком от страха потрясается ум; но чем больше зла видел пред глазами, тем более смелым оставался сам, многим другим, если когда представлялся случай, внушая полезное, и преимущественно прочим своим ученикам, рассеянным по разным местам земли, которым в особенности напоминал о спасительном и о том, что не должно преклонять своих мыслей ни пред чем настоящим, но соблюдать исповедание с безбоязненной душой и хранить единство веры. Ибо, говорит, хотя и велико постигшее искушение, но для страждущих и больше воздаяние за него, неизреченное, неистощимое и достойное щедродателя Бога, так что если бы и каждый день умирали, то это было бы мало в сравнении с тем, что можем получить. Когда же слышал, что кто-нибудь из них несколько опустился и ослабел в мыслях, как случилось это с теми, кто подвергался долгому заключению и насилию, то, восстановляя их соответственными словами, опять укреплял к будущим подвигам и исцелял их малодушие, так что сами они своими ответными письмами просили прощения в том, что немного уклонились помыслами. Такое расположение отец имел ко всем, такую заботу сохранял о всех, хотя и [находился] в тяжких условиях.

86. [Col. 193] Доблестный послал даже письма к четырем патриархам, сделав это весьма мудро и благовременно, именно, к патриархам старейшего Рима54, Иерусалима, Антиохии и Александрии, сообщив каждому отдельно, как была поругана гонителями икона Христова и как все православные содержались в заключениях и ссылке, и умоляя всех восстать на отмщение, помочь вере, находящейся в опасности, и истине, так поглощенной ложью.

87. А так как к нему приходили многие и мимоходом, вследствие того что имя его прославлялось всюду и стражи из уважения к мужу не возбраняли приходить к нему или же за деньги ослабляли стражу, то случилось, что один клирик из областей Азии, идя той дорогой, зашел, как и естественно, к отцу, ибо он и прежде был увлечен его добродетелью. Увидевшись и побеседов с ним, он получил то, чего искал (и прежде всего прочего уразумев в душе несомненность православного учения), и, крайне негодуя на еретиков, он радостно возвратился домой, желая и другим сообщить полезное. Кроме многих других, и своему другу и близкому, который имел одинаковую с ним самим степень, он поверяет все касающееся преподобного: как виделся с ним в заключении, как совершеннее научился от него истине и как познал великое и многоценное поклонение честным иконам. [Он] склонил его к своему образу мыслей, и они оба, не откладывая дела и не медля, согласились между собою впредь не сходиться со своим епископом и не иметь с ним общения, зная, что он перешел к иконоборцам. Узнав о случившемся, епископ поспешно отправляется к начальнику Азии и сообщает ему все, что касалось клириков и где была причина их отделения. Тот, не медля ни часу, поспешно доносит обо всем императору, понося преподобного злословиями и хуля его безмерную непокорливость. В то же время он извещает и восточного стратига, чтобы тот наказал его по закону, так как, говорит, он один виновен в перемене, случившейся с клириками. И объятый страхом, как бы не претерпеть за это какого-либо зла, он посылает одного из подчиненных дать святому пока пятьдесят ударов бичом, чтобы тем оправдать себя.

88. Когда он прибыл и сообщил, с какой целью пришел, преподобный тотчас развязывает пояс, не дождавшись слуги, и, сняв одежду, предлагает бичевать по обнаженному телу. Ибо, говорит, для меня радостно и бичевание плоти, и даже совершенное освобождение от нее, чтобы скорее, говорит, обнаженной душой прийти к вожделенному. Но этот посланный, будучи человеком боголюбивой души, так же, как и прежний, от души жалеет праведника и стыдится даже глазами смотреть на изнуренные члены его тела, а тем менее – наложить на него руки или сделать что-нибудь другое согласно приказанию. [Col. 196] Даже более, он просит у него прощения (о, добрая душа!), припадая к ногам его и проливая слезы из глаз за то, что только пришел вестником такого [приказания]. Отец, похвалив его за великую веру и, как подобает, воздав ему молитвами, отпустил его в обратный путь. Не успел он пройти всего пути, как другим путем прибыл от императора худой вестник, – имя нечестивому Анастасий, – который поносил стратига немалыми оскорблениями и устрашал угрозами от имени императора, потому что, говорит, ты нерадишь о том, что поручено тебе, и не воздал достойное наказание тому, кто и теперь имеет в мыслях противное императору. Когда же тот сказал, что посылал и подвергал его бичеванию, он, сам жаждая его крови, быстро отправился туда, где был заключен преподобный, чтобы самолично видеть раны. Раздев его и поставив нагим, он говорит: «Покажи, где недавние раны и рубцы от них?» И когда не нашел ничего, чего хотел, громко захохотав и осмеивая того, кто сказал, что бичевал, сам, звероподобный душой, своими руками бичует святого, дав ему сто сильнейших ударов и доведя его до такого состояния, что он лежал совсем без движения и почти бездыханным. Потом, бросив его в мрачную и полную зловония тюрьму, заключает вместе с ним и ученика Николая55, ибо великий имел его всегдашним своим спутником, никогда не оставлявшим его; вместе с тем приказывает стражам изнурять их обоих голодом и другими лишениями, чтобы, если осталась в них какая искра жизни, и та скорее бы погасла. Таким образом, совершив то, что имел в мысли, ненавистный удалился оттуда, уводя с собою и двух других учеников преподобного, коих намеревался заключить под стражей в ином месте.

89. Когда же изверг прибыл к местному стратигу и клятвами уверил его, что святой никем до него не был подвергнут бичеванию, тот, убоявшись, чтобы он не возбудил гнев императора против него, приводит того доброго мужа, которого прежде посылал, и бичует его пред лицом злодея вдвое больше, чем сколько было назначено тому. И таким образом удовлетворив ненасытного, он отпустил его с дарами и ласкательством. Несомненно, хотя за такое доброе дело – разумею сострадание к праведнику – защитник поплатился ранами на теле, однако он получил поистине большую мзду, далеко превосходящую его страдания.

Страдания преп. Феодора

90. Но пусть наше слово повествует о бедствиях отца в темнице. Какие страдания и бедствия терпел он в этом темном и очень тесном помещении, поможет понять только опыт, потому что слово слабо, чтобы живо представить это. Кто, в самом деле, может изобразить озноб зимой его слабого, как паутина, тела и происходящие отсюда сильнейшие муки вследствие удаления теплоты из конечностей? Кто изобразит знойный жар лета и происходящие отсюда удушье, горячечное дыхание и прочие затруднения в дыхании? Кто – полчища вшей и блох и других малых насекомых, коих всех порождал и питал этот мрачный тайник, столь грязный и полный земли и пыли? [Col. 197] Кто (чтобы сказать о самом тяжком, что всех подвигнет к состраданию) может отдельно изобразить и представить воспаление ран, опухание всех членов и происходящие от этого боли? Умалчиваю о насмешках и поругании со стороны стражей, доставляемых ими преподобному [муках] голода и о том, как они не пренебрегали никаким злом, совершенно отвергнув естественное чувство. Ибо они так изнуряли его жаждой и голодом, что едва малый кусок хлеба, и то не каждый день, а через день, бросали им чрез маленькое отверстие, которое одно только оставили открытым.

91. Говорят, что отец, истомленный сильным голодом, сказал тогда ученику: «Я вижу, сын, что эти люди, кроме всяких других враждебных действий против нас, стараются погубить нас голодной смертью, зная, что она самая жалкая из всех. Но возложим и теперь упование на Бога, Который умеет питать не хлебом только, но и другой, лучшей пищей, так как и всякое дыхание поддерживается мановением Его одного. Так как для меня преимущественно пред всем другим причащение Тела Господня служит поддержкой тела и души (ибо отец везде имел с собою несколько частиц Животворящего Тела или же сам совершал Божественное таинство, когда только мог совершить его), то я и буду причащаться им одним, совсем не вкушая ничего другого. А то, что дается нам в пищу на двоих, пусть будет пищей одному тебе, и то едва будет достаточно для тебя вследствие очень малого количества. Ибо таким образом, быть может, ты несколько подкрепишь свое тело, сохранишь жизнь и сообщишь эконому и братиям о моей кончине, если такова воля Благого».

92. Но Тот, Кто исполняет всякое животно благоволения Своего (Пс. 144:16), не презрел служителя Своего и не дал ему дольше мучиться от невыносимого голода, а удостоил промышления и даровал неожиданную пищу. Именно, один из вельмож, имевших первостепенное значение при императоре, проезжая в то время этой дорогой и узнав все относительно преподобного, в каком он положении и как томится столь великим голодом и другими тягчайшими муками, сжалился над ним (конечно, потому, что Бог склонил его на милость) и приказал, как имеющий дерзновение от власти, выдавать ему с учеником пищу в достаточном количестве, оказывать прочие услуги и впредь не оставлять его без попечения. Таким образом, по благоволению Божию, он избежал грозившей ему жалкой судьбы, несколько укрепив свое тело.

93. В продолжение целых трех лет с того времени оставаясь там в заключении, он терпел многую нужду, как и естественно, в частности, из-за того, что у него вздулся и болел живот, что было у него обычной болезнью. Не успел он немного оправиться или выздороветь, как снова (о, суды Божии!) подвергается испытанию в этом теле, иссохшем и состоявшем из одних только костей. [Col. 200] Именно, в руки губителя [императора], не знаю откуда, попало письмо преподобного и привело его, свирепого, в крайний гнев, так как содержало в себе обличение его безумия и предавало его позору. Он тотчас посылает его к вышеупомянутому восточному стратигу, приказав самому ему отправиться к святому, показать письмо и подвергнуть его сильнейшему бичеванию, до последнего издыхания, чтобы, говорит, впредь больше не злословил. Вскоре прибывши, [стратиг] предварительно спрашивает, его ли или чье-либо еще то письмо, которое в его руках. Когда отец ответил, что его, а не чужое, то, не удостоив иного слова, тотчас приказывает, обнажив, сначала бить на глазах учителя ученика Николая, как его переписчика. Потом, обнажив и святого, дает ему сто ударов бичом, иссекши почти все члены и сокрушив самые суставы костные, которые одни только оставались у него. Затем опять переходит к Николаю, думая, что тот вследствие понесенных побоев будет уступчивее, и понуждает его грозными словами отречься от святых икон и учителя. Когда же нашел его теперь еще более твердым, чем прежде, то, иссекши его руки, ноги и остальное тело сплетенными ремнями и свежими розгами и покрыв вторичными ранами, оставил в таком виде под открытым небом вдвойне мучиться – от боли после бичевания и от холода, ибо тогда был месяц февраль.

94. В то время как преподобный с учеником терпел это в означенном месте, одна женщина, жившая в Вифинии и одержимая демоническим духом, стала под его влиянием корчиться в судорогах, непристойно вращая глазами, извергая пену изо рта и произнося следующие сумасбродные слова: «Мой Лев опять послал Феодору бичи и истерзал тело его. Но идите, говорит, и принесите мне ответ. Однако к нему не приближайтесь, чтобы не сжег вас пламенем, который держит в устах». Потом, немного помолчавши, опять закричала: «Что это? Не было ничего, чего вы хотели? Я знала, что и от бичевания он не покорится, имея предстоящую ему помощь и сидящую в нем силу». И это изрекала и громко возвещала одержимая женщина, хотя была где-то вдали и на большом расстоянии от него, свидетельствуя, думаю, что святому присуща великая благодать и сила, что он остается непобедимым во всех страданиях и что сами злые духи познали свое поражение, тщетно возмутившиеся и вооружившие своих слуг против непобедимого.

95. [Col. 201] Но божественный отец, вытерпев невыносимые, по моему мнению, боли от тяжких тех ударов, после этого лежал на земле совершенно мертвым и не мог хотя бы немного перевести дух, был способен разве только чувствовать боль, но не принимать пищи, ни питья, ни сна, хотя бы на самый короткий срок, ни иного чего-либо, что дается и умирающим. Видя его в таком состоянии и забывая о своем, хотя и сам был сильно измучен, ученик принимается за его лечение. Именно, спросив ячменного отвара и смачивая им иссохший язык отца и вливая в рот в небольшом количестве питье, он мало-помалу возвратил ему силы и оживил мертвого. Когда же увидел, что мало-помалу восстановляется в нем жизненная сила, обращается к лечению уже загнивших членов, ибо многие из них, при совершенно омертвевшем56 теле его, стали черными и загноились. Видя, что они висят, отделившись от остальных, и негодны, он поэтому обрезает их малым ножом и удаляет от более здоровых, чтобы хотя оставшиеся как-нибудь зажили и срослись.

96. Пробыв в таком невыносимом болезненном состоянии целых девяносто дней и не получив малого отдыха от [не прекратившихся] еще страданий, он, едва бывший в состоянии переступить порог двери, обрел новые страдания, более тяжкие заключения и другие более далекие путешествия по воле жесточайшего императора, щедро умножавшего его бедствия. Именно, с большой поспешностью прибыл от него один человечишка, грубый и безжалостный, раб денег и всюду воображавший себе золото, ибо таковым надлежало быть слугами беззаконного. Лишь только он прибыл, первым его делом было – обыскать все щели тюрьмы, изрыть стены и обследовать землю, ощупывая руками, не найдет ли где золота. Ибо изверг, предполагая и в других присущую ему ненасытность души, думал, что приходившие получали наставление за деньги и что отец скопил много их. Но когда оказалось, что трудился напрасно и не больше как сумасшествовал (ибо где там было искать даже и тени, так сказать, золота!), тогда вымещает зло на другом. Именно, с оскорблениями и побоями выведя преподобного вместе с учеником из заключения, он передает их сопровождавшим его слугам вести обоих с большой и невыразимой поспешностью по дороге в Смирну, ибо приказал туда отвести их57.

97. Но божественный отец, силы которого совсем иссякли, однако же, уповая на Того, Кто дает дыхание умершим, последовал за оными грубыми [людьми], которые днем бесчеловечно гнали его, ночью же, как какого-нибудь беглеца, заковывали в деревянную колодку. С трудом и едва прибыв в Смирну, он вместе с учеником передается ее предстоятелю, мужу, бывшему покровителем зла и наставником нечестия [ереси]. [Col. 204] Заключенный им в одном подвальном и мрачном помещении, он взирал на единого всевидящего Господа, Которого одного лишь имел утешением в бедствиях и хранителем, так как ради Него и предал себя таким страданиям.

98. Между тем спустя немного опять прибыл вышеназванный Анастасий, дыша гневом и жаждая мученической крови. Нанеся святому новые удары, страшнее прежних, он с радостью возвратился к пославшему его, третий уже раз подвергнув святого бичеванию, каждый раз по сто ударов бичом, вместе с учеником, его сподвижником. Многострадальный, с благодарностью перенеся настоящее, воспевал в себе с радостным настроением духа слова апостола: яко недостойны страсти нынешняго времене к хотящей славе явитися в нас, и: понеже с Ним страждем, и с Ним прославимся (Рим. 8:18, 17), и: терпения имамы потребу, коего не должно нам отлагати (Евр. 10:36, 35), ради блаженства, на которое уповаем и достижение которого превосходит всякое слово и мысль.

99. В то время известный Варда, родственник императора, коему была вверена должность тамошнего стратига, впал в тяжкую болезнь и лежал в постели в Смирне, едва дыша и готовясь скоро расстаться с жизнью. Так как он отовсюду искал помощи, находясь в такой болезни, то один из служащих, принадлежащий к партии православных, напоминает ему о преподобном и о том, какую великую благодать он имеет от Бога. «Хочешь ли, говорит, обратиться к нему и попросить его помочь тебе, находящемуся уже в крайней опасности?» Получив на эти слова его согласие (ибо всякий мучимый нуждой уступчив), он поспешно идет к святому, умоляет его и просит даровать здравие болящему. А так как преподобный знал о больном, каков он, то медлит пока дать ему исцеление, давно зная злонравие этого мужа и признавая для такого болезнь особенно полезной. Но возвещает ему нечто такое, что, если бы он сколько-нибудь образумился, могло бы много содействовать его исправлению в жизни. «Смотри, – говорит, – что ты скажешь в свое оправдание в день исхода [из тела], проведши так свою жизнь и сделавши столько зла православным? Ибо ты, кроме многих других, подверг ужаснейшим бедствиям и моих монахов и побоями довел до смерти великого и дивного по добродетели Фаддея58, коего жизнь и исповедание вдвойне украсили венцом. Но блаженный Фаддей ныне наслаждается вечными благами вместе со святыми. А тебя кто избавит от наказаний, когда ты умираешь с такими клеймами? [Col. 205] Познай же теперь, хотя и в конце, самого себя и дай ответ Богу, Которому имеешь дать отчет в своих делах».

100. Когда святой возвестил это больному, то потряс ум его страхом и заставил сознать, в чем погрешил он в своей жизни; ибо твердое слово в благоприятное время много лучше мягкого. Поэтому он тотчас посылает просить у преподобного прощения в том, что худо сделал, и избавления от явной опасности. «Впредь, – говорит, – я буду жить по твоим заповедям, только сам даруй мне свою милость». Тронутый состраданием к просившему, сострадательнейший исцеляет его болезнь посредством частой молитвы к Богу и вместе с телом дает облегчение душе его, послав ему икону Богоматери и заповедав иметь ее хранительницей всей жизни. «Ибо, – говорит, – взирая на нее, и сам ты будешь иметь успех в делах; отвергая же ее, потерпишь ужаснейшие страдания, каким никто не пожелал бы подвергнуться».

101. Но тот, неразумный и весьма глупый, когда с ним не произошло никаких изменений, опять переменяется и возвращается к прежнему мнению [ереси], пользуясь худым советником, епископом Смирнским, от коего принял и елей в некоем сосуде, конечно, для благословения и лучшего выздоровления. Но как только он помазал себя им, одновременно с этим болезнь напала на него и опять возвратилась на его нечистую голову. И тотчас отец возвестил ему смерть и предосуждение за вероломство. «Ибо, – говорит, – не безнаказанное дело – общение с лукавыми». Таким образом, несчастный весьма скоро окончил жизнь и обрел весьма худой конец худого совета. Таков для него исход его неразумия. А служитель Христов, содержась два с половиной года в смирнской тюрьме, переносил все с благодарностью и душевным мужеством, не склоняясь ни пред какими тягостными условиями. Тогда приходят к нему некоторые из давних учеников, между которыми были с детства подвизавшийся в добродетели дивный Дорофей, Виссарион и Иаков, Дометиан и Тифой и многие другие, коих всех и жизнь была отличной, и доверие к отцу непоколебимым.

Освобождение

102. Когда же Бог изъемляй противников, как говорит пророк (Соф. 1:3), вспомнил о воздыхании святых своих и покарал наказанием, какое справедливо подобало беззаконнейшему, отступника гордого и надменного, поразил во внутренность в тех самых местах, где он унижал икону Господню, тогда непосредственно получает царство умертвивший его Михаил59. И вот немедленно кончаются бедствия отцов, и они, по повелению императора, совершенно свободно возвращаются домой. [Col. 208] Ибо хотя он и принадлежал к партии зловерных, но не был бесстыден, подобно предшественнику, и отнюдь не хотел причинять горя тем, кто не повиновался ему, предоставляя каждому поступать по своему желанию. Так как вместе со всеми и божественный отец был освобожден из ссылки60, в коей провел целых семь лет, то посмотрим теперь, каково было его возвращение, как все устрояли ему торжественную встречу на пути, чествуя и приветствуя как столь великого мужа. Разделившись по родам и товарищеским группам, все спорили между собою, кто, предварив других, примет его в доме и кто первый приготовит ему, что требуется для приема, считая за лишение, и притом величайшее, вторым встретить его. Когда доблестный прибыл к месту, обычно называемому озеро Митата ( Αάκκος Μηάτα), там с гораздо большим почетом ему была сделана встреча дивным Львом и соседними с ним жителями Ксиролофов, которые почти все свое достояние отдавали для приема его. Ибо им ничто не было так дорого, как достойно почтить отца и принять его молитву, ценнее коей ничего не признавали. После того как там он был принят по достоинству, он приходит затем в место в Птелеях, где пробыл немало дней вследствие того, что это место было благоприятно по своему положению и удобно для стечения многих, и принимает там других пришедших к нему учеников, а также и своего брата, разумею Иосифа, управлявшего Фессалоникой. Немало обрадованный [свиданием со] всеми ими и утешенный после долгой разлуки теперешним собранием их, он наконец исполнился душевного веселия.

103. Но достигнув в своей речи этого пункта, я хочу рассказать о чудесах, совершенных отцом, ибо великий имел тогда великую благодать от Бога, так как Бог удостоил его чести во всем. Но мое слово о них будет просто и кратко, потому что оно не требует внешнего украшения или длинных околичностей, будучи ясным в самых делах. Сейчас упомянутый Лев, который впоследствии вступил в монашескую жизнь, приняв имя, одинаковое с отцом, со всей любовью чтил святого при его жизни и показал это встречей его при возвращении и не меньше выказывал то же расположение к нему по его смерти, непрестанно приходя ко гробу и обнимая лежащий на нем камень, так как не имел возможности прикоснуться к обнаженному телу его. Однажды, когда он таким образом пришел, по своему обычаю, к раке и когда другие собрались там, вспоминая о святом, рассказывая, как он жил среди них и какие труды нес в столь слабом, как паутина, теле, сам он, как бы уязвленный стрелой в сердце, лишь только услышал его [Феодора] имя, говорит присутствующим: «Так как вы вспоминаете о великом, то и я возможно яснее расскажу вам о нем, что я видел и что испытал, ибо таким образом вам будет возможно прибавить нечто к суждению о нем, сложившемуся в ваших душах».

Чудеса преп. Феодора

104. [Col. 210] «В то самое время, – говорит он, – как святой возвращался из ссылки и только что оставил мой дом, случилось и мне самому сочетать девицу из соседей с моим сыном, уже достигшим брачного возраста. Еще во время брачного торжества, когда на нем пелись песни, внезапно по какому-то случаю девицу постигла сильная горячка, зажгла все внутренности ее и грозила жалкой смертью. Когда мы по случаю этого несчастья вдвойне горевали, потому что было нарушено брачное веселье и мы думали, что девица, столь нежная и юная, преждевременно умирает, я, для которого не оставалось никакого утешения в несчастье, поспешно посылаю к преподобному, недалеко отошедшему от моего дома, прося его помочь отроковице и прежде нее мне, тяжко страждущему. Он тотчас прислал благословенный им елей и приказал помазать им лежащую. Я сам немедленно исполнил повеление, помазав тело девицы елеем. И одновременно с помазанием отроковица получает облегчение и избавляется от палившей ее горячки, даже нимало не мучась ею после того, что удивительнее самого исцеления.

105. В другое время, когда, по требованию нужды, я один шел в отдаленное селение, то внезапно стал предо мной откуда-то явившийся тигр. Страшными глазами посмотрев на меня, он только что готовился броситься на меня и тело мое, увы, сделать своей пищей. Я же, не зная, что предпринять в этом, казалось, неизбежном несчастье, обратился к великому Феодору, на него одного возложив надежды на спасение, и, без колебания уповая на него, говорю тигру бесстрашным голосом: «Отойди, зверь, от меня и отнюдь не смей прикоснуться ко мне, ибо я иду к служителю Христову Феодору, которого я раб и который во всем мой хранитель». И зверь, как только услышал имя святого, тотчас, испугавшись и припав к земле, обращается ко мне задом и уступает дорогу, подобно разумному существу, свернувши в сторону и удалившись.

106. Есть одно селение, называемое Ахирао. В нем жил некий Лев, несчастно сочетавшийся с женой, которая была одержима нечистым духом. Демон совершал над ней такое насилие, что заставлял ее иногда разрывать свое тело и кусать его, не чувствуя страдания и сожаления. Однажды муж, взяв ее, вышел навстречу святому, проезжавшему тогда на осле тамошней дорогой, ибо в дальних путешествиях он обычно ездил таким образом. Со скорбию и весь в слезах, он умолял его по возможности помочь страждущей и избавить ее от такого лютого беса. Преподобный, тронутый состраданием к жене и соболезнуя ей в несчастии, тотчас возлагает руку на ее голову, благословляя знамением креста и произнося молитву против лукавых духов. [Col. 212] И с окончанием молитвы женщина обрела конец своего несчастья, так как лукавый демон тотчас бежал и оставил женщину здравомыслящей. И в тот час прибавилось к чуду новое чудо. Именно, вместе с изгнанием нечистого исторглись все ногти из рук и ног страждущей и выпали на землю, поразив изумлением зрителей и показав чудеснейшую силу совершившего».

107. Мне было бы достаточно, не говоря ничего другого, на основании сказанного показать, какую благодать имел отец в совершении чудес. В особенности же в них удивительна быстрота; еще более удивительно величие; а еще более, чем то и другое, сострадательность и величайшее человеколюбие дающего, что выше слова и удивления, так что он умел благодетельствовать самыми разнообразными способами. Но так как не следует из-за того, что некоторые уже знают, молчать и о прочих [чудесах], то наше слово должно изложить и их.

108. К Птелейской местности прилегает одна река, на простонародном языке называемая Онопниктис, получившая свое название, как думаю, оттого, что в ней тонуло много вьючных животных61. Часто вздуваясь и широко разливаясь, она уносит не только скот и вьючных животных, но опустошает и затопляет почти всю Птелейскую область с самими жителями. Итак, когда местные жители увидели, что святой прибыл туда, все, как бы сговорившись, обратились к нему общей мольбой, прося его прекратить бедствие, которое, говорили, приносит им гибель и разорение и если будет продолжаться, то обратит всю их жизнь не в жизнь. Нимало не медля, он поспешно идет к реке. Здесь, воспев вечерние песни Богу, он водружает составленный из дерева крест на ее истоках. И действительно, после того водная масса, видя этот образ, остается в своем русле, не выступая из берегов, не разливаясь дальше и не причиняя вреда, как прежде, своим разливом.

109. Но оставив теперь чудеса, бывшие в Птелеях, повествование о коих не лишено достоверности, так как все они засвидетельствованы, как сказано выше, дивным тем Львом и многими другими, мне надлежит теперь упомянуть и о случившихся в других местах, и прежде других о тех, о которых обстоятельно рассказал нам божественный Софроний, муж великий по своей жизни и бывший игуменом этой обители. Рассказы о них таковы.

110. В то время как отец, по его словам, пребывал в монастыре, его трудом и заботой было частое посещение больницы для наблюдения за больными и других услуг. Однажды, придя туда, он увидел одного из них, пораженного тяжкой болезнью и вследствие сильных болей молившего себе смерти. [Col. 213] Тот, кому было поручено служение [в больнице], спросил его, действительно ли ему так желательно расстаться с настоящей жизнью. Когда же тот ответил, что переселение из этой храмины [тела] будет для него душевным наслаждением и величайшей радостью, потому что телу его так тяжко и скорбно, он поспешно передает эти слова преподобному и сообщает, о чем молит больной. Он тотчас, умилившись душой и соболезнуя страдальцу, усердно стал на молитву и просит о преставлении брата, произнося большую часть молитвы с душевным волнением и легким плачем. Окончив ее, преподобный говорит сообщившему: «Иди и приготовь что нужно для погребения брата, так как он скончался, как просил». И возвратившись, он нашел его уже испустившим дыхание и предавшим душу.

111. Божественный Софроний рассказал еще о самом себе следующее. «Однажды, говорит, мне нужно было отправиться в область Пафлагонскую вместе с учеником Николаем, слугой и сподвижником отца. Вечером мы оба остановились для отдыха на одном поле, где лежало огромное количество сена. На это место пришло тогда и вооруженное войско, которое развело костры и стало готовить ужин. Когда огонь, не знаю каким образом, достиг сена и вследствие удобовоспламеняемости вещества охватил с ним все, в войске тотчас поднимается крик и беспорядочное движение. Беспорядочно все они бросаются на нас и едва не замышляют умертвить нас, ничего не говоря, не спрашивая и не вступая в какой-либо разговор, а лишь молча приписывая нам всю вину в поджоге. Поэтому, как и естественно, испугавшись этого умысла против нас и отчаявшись во всем, мы призываем великого Феодора, чтобы он избавил нас от неожиданной опасности и открыл путь к спасению, ибо ты один, говорили мы, священнейший отец, можешь удержать несправедливо нападающих на нас и замышляющих совершить неправеднейшее умерщвление нас. И – о, быстрота благодеяния! – пока мы еще произносили молитву, внезапно хлынувший сильный дождь погасил распространившийся огонь и произвел дивную перемену в настроении воинов, прежде готовивших нам убийство, сделав их теперь смиренными и поникшими долу».

112. И одна женщина из благородных поведала божественному Софронию о чуде, бывшем с нею, рассказывая о нем так. «Однажды, – говорит, – случился пожар в моем доме, находящемся в Равдосе. Огонь охватил весь его кругом, и я была в опасности увидеть почти все свое имущество добычей пламени, так как ни заливание водой, ни какие-либо орудия для тушения не могли угасить огня, который, таким образом, с треском все поглощал. В таком положении мне пришло на ум вынуть спрятанное письмо отца, которое незадолго пред тем он прислал мне. [Col. 216] Взяв его в руки, я решила бросить его в огонь (надеясь, что он, устыдившись его, удержит силу своего разгара). Действительно, как только я исполнила это и чтимое письмо бросила в оное губительное пламя, воскликнув при этом: «Святой Феодор, помоги мне, рабе твоей, находящейся в опасности», – тотчас же стало заметным, что свирепая сила огня угасла, ослабела и прекратилась, оставив лишь пепел и дым». Кто из современников или предков видел такое чудо от малого письма? Все, что можно изобрести удивительного, это ничто в сравнении с ним, так что и простота нашего слова не может умалить величия этого происшествия. Ибо, само проявляясь в действиях таким, каково есть, оно превосходит силу слова и всякое искусство повествования.

113. Но нам время изложить чудо, случившееся на острове Сардиния с одним из местных жителей, и усладить слух боголюбцев. Каково оно, страшно и слышать, потому что вместе с чудесным заключает в себе и устрашающее. Был на острове один муж, всегда любивший и чтивший писания великого и между прочими высоко ценивший [песнопения], составленные им на Святую Четыредесятницу, обыкновенно называемые трипеснцами. Однажды у него мимоходом остановились монахи, чтобы провести дни поста; это были ученики известного Григория Сиракузского62. Обладая безрассудным умом и исполненные гордости в сердцах, они начали порицать творения святого, называя их грубыми и составленными не по правилам искусства. Увлеченный, не знаю как, ими, приютивший их скоро изменяется и принимает их мнение, перестав чтить, как прежде, и петь их на утренних славословиях, как было в его обычае. И когда он стал таким, является ему ночью отец, высокий ростом, каким он некогда и был, бледно-желтый лицом и лишенный волос на голове; а за ним следовало несколько других, держа в руках розги, коих и один вид был страшным и совершенно невыносимым зрелищем. Им он приказал немедленно совершить то, что ему было угодно, и бить розгами столь податливого и нетвердого в своих мнениях. И когда его еще били, предстоявший отец воскликнул: «Зачем ты, неверный, отверг и вменил ни во что мои творения, однако незадолго пред тем любивший и чтивший их? Если не что-нибудь другое, то по крайней мере ты должен был сам по себе понять то, что церкви Божии не приняли бы их и не передавали бы одна другой, если бы не признавали их пользы. Ибо не пышность речи и не [искусственная] отделка выражений обыкновенно сокрушают сердце, а смиренное слово, составленное для пользы и во всех отношениях здравое; будучи, по моему мнению, выше всякой учености, оно представляется мне достойным всякой похвалы и кажется гораздо более почтенным, чем то, которое отделано и увеселяет один лишь слух». А после того как он таким образом был достаточно бит и поплатился таким наказанием за перемену к худшему, уже наступил день. [Col. 217] Чувствуя себя плохо и страдая от боли, он вскочил с постели с сердцем, потрясенным от страха, и с телом, вспухшим от ран. Тотчас он показал их всем и с сильным волнением рассказал о случившемся с ним, осыпая немалыми ругательствами тех развратителей, по вине коих он потерпел это, и изгоняя их возможно скорее из дома. И желая умилостивить отца, он с того времени еще больше, чем прежде, утвердился в вере в него, достойно любя творения великого, оказывая им невыразимую честь и [тем самым] действительно врачуя душу.

114. Но так как я вижу, что мое слово хочет вспомнить и о других чудесах, то я предложу возможно более сжатое и краткое повествование о них, чтобы слово не задерживалось на них долее. И первым пусть придет на память тот бесноватый и скоро получивший исцеление, которому доставили избавление от этого недуга приход ко гробу и ночное видение отца, ибо он впоследствии оказался здравомыслящим и владеющим собой. После этого пусть будет речь о вкусившем отравленную пищу, который, мучась от боли во всех внутренностях и уже готовясь умереть от мучений, трижды влил себе в рот елей от гробницы, затем изблевал тот гибельный яд и стал совершенно здоровым и невредимым. Другой, страдавший подобными болями в желудке, нашел себе не медленное и недостаточное врачевство от какой-либо тяжкой болезни, нет, а более скорое, чем прочие, и превышавшее всякую надежду; именно, только взглянув на икону отца и призвав его имя, он тотчас избавился от мук и выглядел опять здоровым. Но в сравнении с ними, как мне кажется, нисколько не ниже по быстроте исцеления [тот случай, когда некто] после пития того же святого елея и призвания Божественного имени избавился от каменной болезни. Между прочими пусть придет мне на память еще одержимый болезнью страха и боявшийся всего вследствие неразумного страха, который, помазав себе елеем все тело и недолго посидевши при гробе, избавился от этой тяжкой болезни и проявлял смелость во всем. И зачем мне перечислять все? На основании сказанного можно судить и о всем том, что опущено, и уразуметь благодать подающего, так что, оставляя это сведущим, ибо многие уже знают об этом, я обращу свое слово к иному, о чем следует по порядку повествовать.

115. Итак, после того как преподобный, как сказано, долгое время обращался в Птелейской местности, он, выйдя оттуда, приходит в Пруссу. Узнав о его прибытии, монахи, жившие на Олимпе, собрались все вместе, желая видеть его лицо и послушать его голос, изрекавший прекрасное, [Col. 220] ибо он был для них мужем, издавна желанным во всех отношениях и приятнейшим. Побеседовав, о чем надлежало, со всеми ними и отдав как мог долг любви, он, оставив Пруссу, отправляется по дороге к Халкидону, чтобы видеться с известным Феоктистом, который прежде был почтен званием магистра, а теперь принял монашеское житие под его учительством и пастырством. Он немало был порадован, видя такую добродетель его и такую правую жизнь.

Жизнь после возвращения из изгнания

116. Затем он посещает патриарха, разумею Никифора, сподвижника и друга, жившего в своем монастыре, который находился близ пролива63. Почитая встречу с ним высочайшим наслаждением, он всецело прилепляется к нему, выражая неизреченными словами свое расположение к нему и вознаграждая прежнее разделение настоящим соединением. Достаточно насладившись желаемым, он хотел посетить и прочих, чтобы сеять добродетель; и пока оставив его, вопреки его желанию, на короткое время, он приходит в так называемые Крискентиевы места. Здесь собралось к нему много монахов и мирян, и он занят был тем, что каждому подавал полезное и обращал к ним свою речь, обильно изливающую Божественное.

117. В то время вместе со всеми ними пришел к великому и славный Петр64, несравненный по добродетели, чтобы побеседовать с ним о многом, а также о тех, которые распространяли о [Петре] худую молву, порицая его жизнь и понося его деяния. Ибо были такие, которые злословили этого мужа за то, что он вел высокую жизнь и явил немало знамений. Спросив его отдельно по каждому из пунктов [обвинения] и найдя, что он во всем мыслит правильно и еще более выдается добродетелью, благодаря которой и получил благодать, отец говорит ему: «Послушайся меня, измени немного этот странный образ жизни и [откажись] от совершенного невкушения [хлеба и вина]; лучше избери подобный другим образ жизни, который соединяет с полезным и удобное; употребляй в пищу наравне со всеми хлеб, иногда вино и прочие яства, сколько следует, чтобы казаться вкушающим их, легко избежать тщеславия воздержанием от пищи, заставить молчать злословящих твою жизнь и самому ни в чем не быть уловленным. Кроме того, так как ты между прочим имеешь обычай еще ходить босым, то, по моему мнению, это вовсе не нужное дело, потому что лучше обувать ноги и сохранять их невредимыми в зимнее время». Такой полезный совет он дал ему, а тем, в свою очередь, которые клеветали на него, сделал увещание в надлежащих словах, чтобы они не хулили такого мужа и не навлекали на себя осуждения, замышляя что-либо против него, а лучше бы – хвалили и изумлялись по справедливости столь великим деяниям его.

118. [Col. 221] Когда он встретился с избранным из епископов, тогда сообща друг с другом и вместе с патриархом составляют совещание и решаются отправиться к держащему скипетр и доложить о своих просьбах, именно о том, чтобы им были возвращены их церкви и владеющие ими еретики изгнаны. Лично излагая все императору, как они насильственно были изгнаны предшествовавшим императором и как бесстыдно оскорблялись божественные иконы, коих почитание ведется исстари, излагая кроме этого и другое, что требовалось, ясно и обстоятельно, они, не ведая того, говорили глухому и держали свои речи перед неразумным. Ибо он, будучи до этого времени совершенно несведущим в Божественном слове, был неспособен ни понимать, что они говорили, ни даже мало-мальски внимать им. И в самом деле, как [мог понять] ни сам по себе не знавший ничего лучшего, ни другим не наученный? Поэтому на длинную речь отцов, говоривших о вере, он, неразумный, ответил им только следующее: «Хотя и хороши ваши слова, но неприемлемы для меня, который доныне не чтил иконы и не поклонялся им. Поэтому мне следует оставаться таким, каким был, а вам также оставаться при своем и следовать своему учению, ибо никому из вас я не возбраню поступать так. Впрочем, я отнюдь не хочу, чтобы вы воздвигали икону в столице, но вдали от нее и вне, где пожелаете». После этого отцы, убедившись в его неразумии, тотчас удалились из Византия; преподобный возвратился в Крискентиевы места и там проходил с учениками поприще аскетической жизни.

119. Между тем немного спустя известный Фома поднимает восстание против ромеев65, завоевывая и опустошая все, чтобы захватить себе власть. Из боязни быть плененными вне столицы все устремились сюда, одни добровольно, другие побуждаемые иными. Тогда вместе со всеми пришел в нее и божественный отец и пребывал в ней до тех пор, пока не окончилось возникшее восстание и разделение власти. Но когда войска Фомы были разбиты и тот попал в плен к императору, он опять выходит из столицы и не возвращается в Крискентиевы места, а избирает местом жительства полуостров св. Трифона подле Акрита66. Отсюда он часто посещал патриарха, беседовал с ним о потребностях времени и больше и больше укреплял любовь, равно как тот отвечал на любовь подобным же и во многом проявлял свое душевное расположение к нему.

120. Однажды, желая показать силу своей любви, он в присутствии многих епископов изрек различные похвалы преподобному; рассказал, какие страдания он претерпел, превосходя в этом всех, и перечислил его ссылки, заключения под стражей и всякие другие телесные мучения. [Col. 224] А когда им надлежало вкусить пищу и принять участие в одной трапезе, то патриарх в присутствии отца посадил всех прочих ниже себя и предоставил им занять места после него, одного только преподобного на одном с собой седалище удостоил быть своим сотрапезником. Ибо, говорит, «в моих глазах этот дивный достоин уважения и заслуживает всякой чести, и всё, что бы кто ни делал ему, никогда не воздаст вполне по его заслугам вследствие превосходной его добродетели и несравненного смирения; и если кто предложит ему всю возможную в людях честь, никогда не поколеблет его скромности и не убедит отказаться от смиренного о себе мнения. Поэтому-то он и должен быть самым почетным среди присутствующих и более всех отличен любовью». Столько почтения, столько расположения и любви имел патриарх к великому. Так и все уступали ему первенство, считая для себя великим даже занимать место после него. Да исчезнет зависть, всегда негодующая на добрых и всегда преследующая хулами лучших! Да молчит язык, говорящий пустой вздор и бесстыдно произносящий небывалое! Ибо кто, видя [взаимное] благорасположение и единодушие этих мужей и их тесный союз между собою, не посмеется над сплетниками, желающими извращать дела столь очевидные и омрачать и искажать истину, сияющую подобно солнцу, как бы не зная, где скрыть свои [недостатки] или чем иначе отличиться, если не нападать на других? Но пусть они остаются такими, каковы есть; а мы, во всех случаях предпочитавшие истину, и теперь будем лучше держаться ее; полагаясь на нее, мы изложили как должно деяния отцов и показали самыми делами чистоту и искренность их [взаимного] благорасположения.

121. Но время призывает нас к кончине блаженного; приступить к ней слово отказывается, однако приступим, хотя повесть и печальна. Итак, живший не чем иным, как будущими надеждами, и всегда имея об этом попечение, он желал смерти. Но имея такое желание и всецело принадлежа будущему, он и в последние дни не хотел, хотя бы немного, удержать язык свой или видеть его совершенно праздным, а старался всех приходящих к нему пользовать своими словами, предлагая то, что должно было принести пользу, и давая напутственные приветствия; далеко же отстоящим заменял беседу рукой и чернилами, поручая их Богу и моля о спасении души. Ибо великий старался никого не оставить обойденным, но всем уделить свои заботы; это он считал важным и действительно имел попечение обо всех.

Кончина преп. Феодора

122. Когда распространилась весть о [скорой] его кончине, то можно было видеть бесчисленное множество стекающихся к нему, одних – приходящих из столицы, других – собравшихся из окрестных мест, иных – из иных мест. [Col. 225] При этом не оставались в стороне весьма многие из архиереев; также предстоятели монастырей и находившиеся под их управлением монахи все вместе поспешно стекались сюда, чтобы послушать беседу отца, или насладиться его огласительным поучением, или видеть умирающего, или, наконец, в чем-либо [горе или болезни] получить облегчение своим прибытием, так как считали величайшей пользой для себя даже и одно только присутствие возле него. Ибо дивный был приятен в слове, еще более, приятен в нравах и весьма ласков в обращении с другими, будучи честен нравом, тих, сострадателен, кроток, негневлив, смирен и имея все другое, чем только богат человек Божий.

Чем богат человек Божий

123. Итак, поживши шестьдесят семь лет, он около начала ноября месяца67 впадает в тяжкую болезнь, которая усилила в нем страдания желудка и, совсем приковав к постели, сделала его похожим почти на мертвеца. Но он, страдая таким недугом и весь исполненный болей, тем не менее всецело сосредоточивал свое внимание на учениках, так что когда ему сделалось несколько легче и он чуть-чуть оправился, сейчас же [принялся за] устное слово и опять [за] обычное наставление. Впрочем, так как язык его, иссохший от лихорадочного жара, плохо служил ему, с трудом и слабо произнося даже немногие слова, то он, диктуя одному из писцов слова беседы, чрез него передает прочим свое наставление. Это поучение его начинается так.

124. «Братья и отцы! Я был слаб и опять укрепился вашими молитвами. Вы знаете, как я был одержим смятением и жаром, даже не будучи в состоянии владеть собой. Но доколе будем мы возвращаться к этому опять? Наступит же, конечно, смерть, разлучая меня с вами и унося к небесному». Дальнейшие слова поучения желающий найдет в «Оглашениях» отца68.

125. После того как было окончено настоящее огласительное поучение, тотчас болезнь оставила его, он почувствовал во всем облегчение, пошел собственными ногами и совершил в воскресный день Божественную службу, ради которой Бог даровал ему еще больше здоровья, чтобы он мог благовременно принести [литургическую] Жертву.

126. После этого побеседовав, о чем прилично, с присутствовавшими отцами и прочими и приняв участие вместе с ними в трапезе, он опять слег в постель и призывает эконома; это был Навкратий, который после него принял настоятельство. [Col. 228] Сообщив ему обо всем, он много наставлял его, как быть искусным в управлении всеми братьями. Потом спрашивает его и о том, о чем особенно желал узнать. «Не забыто ли, – говорит, – отец и брат, что-либо из наших обязанностей? Не опустили ли или не пренебрегли мы чем-либо из своего долга по нашему нерадению и лени? Не погубили ли мы спасение окружающих нас, презрев пользу тех мер, от которых они должны бы соделаться лучшими? Ибо у меня вся душа мучится и трепещет, помышляя о том, как она даст отчет о каждом и какой ответ будет ей достаточен на таковом судилище, пред коим и предстать только – страшно и невыносимо».

127. После такой беседы с Навкратием на следующий день, именно 6 ноября, в который совершается память исповедника Павла69, он опять приходит в церковь, чтобы совершить Божественную службу и преподать поучение братиям. По наступлении же вечера, воздав вместе с ними обычные песнопения Богу, он один входит в келлию и беседует наедине [с Богом] мало языком, [больше же] мыслью. И вот глубокой ночью опять нападает на него припадок болезни и он чувствует более тяжкие страдания, чем прежде. Не будучи в силах переносить боли, он зовет спавшего пред келлией и сообщает ему о своих муках. И когда тот от избытка печали вдруг громко и в сильном волнении вскрикнул, сбегается множество учеников в слезах и с рыданиями, ибо думали, что отец уже скончался в этот час. В продолжение, таким образом, двух дней, терзаемый страданием и зная, что скоро наступит его кончина, он, тронутый разлукой с присутствующими и проливая слезы, объявляет ученикам свои предсмертные заветы.

128. «Отцы мои и братья, – говорит он, – уже настает, как видите, конец моей жизни, которого я сам по себе всегда ждал; ибо это – общая чаша всех, хотя одни пьют ее скорее, другие дольше. Так как мы вступили в жизнь, то, конечно, примем и конец жизни, потому что Благий устроил так, чтобы имеющие участие в жизни имели участие и в смерти. В свою очередь и мне надлежит идти тем же самым путем, как прочие, и отойти туда, где вечная жизнь, и более – где мой Владыка и Господь, Коего возлюбила душа моя, Коего пожелал я в сердце, Коего я нарекся рабом, хотя пренебрег служением Ему, и Коему я вверил всю свою жизнь. Вы же, возлюбленные чада, пребывайте верными моим словам, сохраняя, что приняли, и соблюдая невредимыми свою жизнь и веру. Ибо вам необходимо то и другое, если вы хотите отличиться тем и другим. Вы, конечно, знаете, что я никогда не уклонялся от того, чтобы возвещать вам истину, но свидетельствовал должное всем и сообща, и порознь; это, молю я, и да сохранится непоколебимым в ваших мыслях. [Col. 229] И также обещаю вам, что если я, убогий, приобрету в день Господень какое-либо дерзновение, то не перестану просить и молиться за вас, чтобы вы совершенствовались и монастырь ваш все больше возрастал, принимая одного за другим от вас и приводя к Спасителю – Богу». Сказав это ученикам, отец в заключение говорит следующее: «Приветствуйте от нас отсутствующих отцов; скажите также приличное приветствие архиереям и иереям, коих здесь нет; передайте от нас последний привет повсюду находящимся братиям и всем другим, кои соблюли исповедание». Спрошенный божественным Навкратием относительно монахов и мирян, бывших под епитимией, он отвечал: «Бог простит всех, и никому да не вменятся грехопадениия».

129. В таком состоянии он провел два других дня, благословляя приходящих и осеняя крестным знамением, ибо многие стекались к нему во всякий час, иные приходя из других мест и вновь прибывающие сменяя собою отходящих. Когда же настал воскресный день, в который совершалась и память великомученика Мины70, именно одиннадцатый день месяца, он почувствовал, что спустя немного уже должен расстаться с жизнью. Поэтому приказывает совершить обычное славословие; потом причащается Божественных Таин, чтобы в Причастии иметь напутствие и радость для души71. Вслед за тем повелевает ученикам зажечь свечи и начать песнопения на исход души. Став кругом, они запели: «Блажени непорочный», и в то время как пели: во век не забуду оправданий Твоих, яко в них оживил мя еси (Пс. 118:1, 93), он предал душу, оставив земное и перешедши к небесному блаженству. И прилагается к преподобным преподобный, к иереям иерей, к мученикам мученик, к проповедникам великий глас, огласивший почти всю вселенную, к исповедникам – славный исповедничеством и преимущественно получивший это имя. Всесвященное тело его, с неизреченной честью перенесенное на остров Принкипо72, с трудом полагается в гроб, так как собравшийся народ долго препятствовал погребению.

130. Но ты, святейший отец, так живший и преставившийся, ныне на небесах принимаешь воздаяния, предстоя великому Свету и освещаясь лучами блаженной и начальной Троицы пресветло и пречисто, всецело воспринимая умом все сияние Божества и обоживаясь соединением с Ним. [Col. 232] Помни же и о пастве твоей, которую ты весьма возлюбил, за которую положил душу и которой обещался всегда помогать и быть заступником. Уповая на тебя, мы просим на помощь себе твоих молитв; ибо мы знаем твое о нас попечение, о лучший и чадолюбивейший из отцов, дабы вести нас во всем к лучшему и ввести в тишайшую пристань, даруя нам в воздаяние настоятельства то, чтобы беспреткновенно завершить настоящую жизнь и при твоем посредстве и ходатайстве предстать Богу всех и соделаться участниками тамошнего сияния.

131. А так как и само всесвященное и всесвятое тело должно было удостоиться лучшей чести, то по прошествии восемнадцати лет и по прекращении уже гонения на Церковь, которое последним возбудил ненавистный Феофил73, оно торжественно переносится в столицу при славном Мефодии и благочестивой Феодоре74, которые привезли его с острова и положили в Студийском монастыре, где находится многоценная гробница великого Платона и всеблаженного Иосифа. При его принесении сам божественный патриарх, весь клир и множество монахов и мирян, с лампадами и фимиамами выйдя из города, взяли его поднятыми вверх руками и, обретши его всецелым и неповрежденным, исполненным неизреченного благоухания, положили в гробнице отцов75, воздавая славу Царю всех Богу, Коему подобает честь и поклонение с единородным Его Словом и Животворящим Духом ныне и присно и во веки веков. Аминь.

* * *

1

В действительности это житие написано не монахом Михаилом, а, вероятно, Феодором Дафнопатом.

2

Преп. Феодор Студит. Огласительное надгробное слово в честь его матери // Преп. Феодор Студит. Творения. Т. 2. – Ред.

3

В 759 г.

4

Константин V Копроним (719–775) – византийский император в 741–775 гг. Проводил политику иконоборчества. – Ред.

5

Греческое имя «Феодор» переводится как «дар Бога». – Ред.

6

Т. е. наук светских, общеобразовательного цикла. – Ред.

7

Ср.: Свт. Василий Великий. Беседа 22. К юношам о том, как получать пользу из языческих сочинений // Свт. Василий Великий. Творения. Т. 1. С. 1054–1069. – Ред.

8

Три главных традиционных раздела философского знания в античной философии: 1) догматика (в данном случае) – умозрительное, теоретическое учение; 2) этика – учение о нравах и поведении человека, знание практическое; 3) диалектика – приемы доказательства и рассуждения, а также ведения споров. – Ред.

9

Умер в 775 г. – Ред.

10

Лев IV Хазар (750–780) – византийский император в 775–780 гг. – Ред.

11

Греческое имя «Ирина» ( Ειρήνη) переводится как «мирная», «мир». – Ред.

12

Св. Тарасий (около 730–806) был патриархом Константинопольским с 784 по 806 г. – Ред.

13

В ТФС: «по правой вере». – Ред.

14

В 781 г.

15

Родовое имение Фотина (отца преп. Феодора) находилось на азиатском берегу Босфора, недалеко от Пруссы. – Ред.

16

В тексте: ίνδεία, т. е. голодом; но по смыслу должно читать «насыщение». В древнеславянском переводе жития (Четьи-Минеи Макария под 11 ноября) читаем в этом месте «пищею». Несомненно, такой же смысл и в соответствующем месте следующего жития (§ 8).

17

В Ватиканском кодексе: Αντώνιος.

18

Скорее всего, речь идет о Правилах свт. Василия Великого, кратких и пространных. См.: Свт. Василий Великий. Творения. Т. 2. С. 149–319. – Ред.

19

Т. е. в Константинополь. – Ред.

20

В 789 или 790 г.

21

В 794 г.

22

В греческом тексте επείληφε вместо επήλειφε.

23

В 795 г.

24

Свт. Тарасий вменяет в вину императору Константину: 1) изгнание жены в виде насильственного пострижения в монашество, 2) новый брак при живой жене. Изгнание жены через ее насильственное пострижение в монашество не принималось свт. Тарасием в качестве законного повода к расторжению брака, так как такое пострижение не было добровольным и в данном случае не действовал принцип, на который рассчитывал Константин. Ср.: «Если один из супругов примет монашество, другой посылает ему разводную» (Нарбеков В. Номоканон Константинопольского патриарха Фотия с толкованиями Вальсамона. Ч. 2. Казань, 1899. С. 414). Одна из новелл св. имп. Юстиниана (B XXVIII, 7, 1 ­­ Nov. 117 c. 8. 9., текст см. в: Basilicorum Libri LX / Ed. H. J. Scheltema et N. Van Der Wal. Groningen-Graven-hage, 1962. P. 1357) устанавливает ограниченное число причин для законного развода. Ссылку на эту новеллу 117 дает патриарх Феодор Вальсамон, когда в комментарии на пятое апостольское правило пишет: «Брак расторгается не иначе как только по причинам, исчисленным в сказанной новелле, которые суть следующие: 1) заговор которого-либо из супругов против царя; 2) прелюбодеяние жены; 3) покушение одного из супругов на жизнь другого; 4) если жена без воли мужа пиршествовала или мылась в бане с посторонними мужчинами; 5) если жена оставалась вне дома своего мужа и притом не у своих родителей; 6) если жена без ведома мужа ходила на конские ристалища; 7) если один из супругов захочет избрать монашескую жизнь» (Правила святых апостол и святых отец с толкованиями. [М.]: Паломник; Сибирская Благозвонница, 2000. С. 21). Тем самым в глазах патриарха Тарасия Константин заключает незаконный брак при живой супруге, за что, согласно святоотеческим правилам, подлежит епитимии прелюбодея. Правило 9 св. Василия Великого гласит: «Аще же муж, отступив от жены, поймет иную, то и сам он есть прелюбодей, понеже творит ю прелюбодействовати, и живущая с ним есть прелюбодейца, поелику отвлекла к себе чужаго мужа» (Правила святых апостол и святых отец с толкованиями. [М.]: Паломник; Сибирская Благозвонница, 2000. С. 195; также: Свт. Василий Великий. Письмо 188 // Свт. Василий Великий. Творения. Т. 2. С. 705–706). Его же правило 58: «Прелюбодействовавший пятьнадесять лет да не приобщается Святых Таин» (Правила святых апостол и святых отец с толкованиями. [М.]: Паломник; Сибирская Благозвонница, 2000. С. 328; также: Свт. Василий Великий. Письмо 217 // Свт. Василий Великий. Творения. Т. 2. С. 776). – Ред.

25

ТФС относит это изгнание к 798 г. Французское издание TSGC приводит две датировки первого изгнания: с марта по август 797 г. (р. 21) и 796–797 гг. (р. 26). – Ред.

26

Константин VI (771 – после 797) – византийский император в 780–797 гг. В 797 г. Константин VI был свергнут с престола, ослеплен и сослан на один из Принцевых островов в Мраморном море. – Ред.

27

В 797 г.

28

Имеется в виду Константинопольский патриарх свт. Тарасий. – Ред.

29

В Саккудион. – Ред.

30

В 798 г.

31

Об основателе Студийского монастыря Н. Гроссу пишет следующее: «…был богатый римский патриций Студий. Переселившись из Рима в Константинополь около половины V века, Студий, благодаря богатству и знатности своего происхождения, поступил на службу при императорском дворе и в 454 г., при императоре Маркиане, уже был консулом на Востоке с такими же правами, как Аэций на Западе…» (Гроссу. Преп. Феодор Студит. С. 88). – Ред.

32

Может быть, вместо σχίσματος («разделение», «раскол») лучше читать σχήματος – «гонение на монашеский образ».

33

В ТФС добавлено: «(панегирическую)». – Ред.

34

Император Никифор I. Царствовал в 802–811 гг. – Ред.

35

Свт. Никифор I, патриарх Константинопольский в 806–815 гг. – Ред.

36

Вторая ссылка преп. Феодора и его сподвижников продолжалась с 809 по 811 г. – Ред.

37

В 811 г. Никифор выступил в поход против болгар. Войско Византии потерпело сокрушительное поражение, а сам Никифор был убит. Его череп, по свидетельству хронографа Феофана, хан Крум велел отделать золотом и превратил в чашу. – Ред.

38

В 811 г. Михаил I Рангаве (?–844) правил Византийской империей в 811–813 гг. – Ред.

39

Важный чин в византийской придворной иерархии. Первоначально – командующий дворцовой стражей, позже – почетная должность. – Ред.

40

Имеется в виду Лев III (750–816), который был папой Римским в 795–816 гг. – Ред.

41

Около 814 г. – Ред.

42

Если вместо ζνδιάΰζτον читать ζυδιάΰζτον, то следует перевести «высокую степень любви и благосклонность».

43

Деятельной философией ( πρακτική φιλοσοφία) , начиная со свв. отцов-Каппадокийцев и Евагрия Понтийского, в христианском учении называли аскетическое делание – строгое соблюдение поста, рукоделие, осуществление заповедей и т. д. – Ред.

44

Лев V Армянин (?–820) был византийским императором в 813–820 гг. – Ред.

45

Иоанн Грамматик (около 780 – после 860) – богослов, выступавший против почитания икон. Его называли также Леканомантом («предсказателем»), так как подозревали в занятиях магией. В 837–843 гг. был патриархом Константинопольским; низложен при царице Феодоре. – Ред.

46

Греч. ύπόγειον – «подземную»; в других рукописях ύπόγυιον – "новую».

47

Св. Игнатий Богоносец. Послание к смирнянам, 4; ср.: Послание к ефесянам, 7.

48

Т. е. священнослужители Церкви. – Ред.

49

В других рукописях πηλφ – «грязью».

50

Речь идет о написании посланий. – Ред.

51

В 815 г.; при Мизийском Аполлониадском озере. Третье изгнание преп. Феодора продолжалось с 815 по 820 г. – Ред.

52

В Анатолийской феме; в 816 г.

53

В тексте άπειθοΰοιν; предполагаем, что следует читать άπειλοΰαιν.

54

Константинополь византийцы именовали Новым Римом. – Ред.

55

Преп. Николай Студит, исповедник (f 858). Память – 4/17 февраля. – Ред.

56

В тексте: εξωδηκυίας от εξοδάω, εξοδεω, εξοδεύω; если же читать εξωδυίας, как в п. 113, от εξοιδαίνω, εξοιδεω, то следует перевести: «до крайности вспухшем».

57

В 819 г.

58

Преп. Фаддей Студит, исповедник (f 818). Память 29 декабря / 11 января. – Ред.

59

Михаил II Травл – византийский император в 820–829 гг. – Ред.

60

Во французском издании (TSGC. P. 26) – 820 г. – Ред.

61

Όνοττνίχτης от ονος – "осел» и πνίγω – «душу», «топлю».

62

Имеется в виду Григорий Асвеста; в 40–70-х гг. IX в., уже после смерти преп. Феодора (826 г.), он был митрополитом Сиракузским, а в конце 70-х – митрополитом Никейским. – Ред.

63

Фракийского Босфора. Свт. Никифор I находился здесь с 815 г. в ссылке. – Ред.

64

Преп. Петр Атройский (773–837; по другим данным, 802–806). Подвизался в районе горы Олимп в Малой Азии. Славился крайним подвижничеством. Память в Православной Церкви – 13/27 сентября. – Ред.

65

Ромеями (т. е. римлянами) называли себя византийцы. Восстание самозванца Фомы произошло в 821–823 гг. Этот Фома выдавал себя за Константина VI, спасшегося и избегшего ослепления. Благодаря вмешательству болгарского хана восстание было подавлено и Фома казнен. – Ред.

66

Мыс Акрит при Астакенском заливе, на северо-западе.

67

826 г.

68

В «Малом оглашении» поучение 31.

69

Св. Павел «занимал Константинопольскую кафедру в первой половине IV века. Будучи по своим убеждениям строго православным, он вел непримиримую борьбу с арианством и способствовал утверждению церковного учения о единосущии Сына с Отцом» (Гроссу. Преп. Феодор Студит. С. 257). – Ред.

70

Память великомученика Мины Котуанского (Фригийского) совершается 11 ноября. – Ред.

71

В Ватиканском кодексе добавлено: «и по обычаю помазав свои члены».

72

Близ Константинополя, в Мраморном море, недалеко от побережья Малой Азии. – Ред.

73

Феофил (813–842) – византийский император-иконоборец; правил в 829–842 гг.

74

Свт. Мефодий I (788 или 800–847) – патриарх Константинопольский в 843–847 гг. Канонизирован в лике святых; память в Православной Церкви совершается 14/27 июня. Феодора (815–867) – византийская императрица, жена императора-иконоборца Феофила; в 842–856 гг. регентша при своем сыне императоре Михаиле III. Во время правления Феодоры иконопочитатели «добились низложения патриарха-иконоборца Иоанна Грамматика и возведения на его место исповедника Мефодия, а затем довели дело до полного восстановления святых икон и окончательного торжества православной веры» (Гроссу. Преп. Феодор Студит. С. 160–161). Феодора почитается как святая за восстановление иконопочитания; ее память в Православной Церкви совершается 11/24 февраля. – Ред.

75

В 845 г., 26 января / 8 февраля; в этот день и празднуется память перенесения его мощей.


Источник: Творения : в 3 т. / Преподобный Феодор Студит. - Москва : Сибирская благозвонница, 2010. - (Полное собрание творений святых отцов церкви и церковных писателей в русском переводе). / Т. 1: Нравственно-аскетические творения. - 2010. - 845 с. / Жизнь и подвиги преподобного Феодора Студита. 3-98 с.

Комментарии для сайта Cackle