Гомилия «Слово в Великую Субботу 867 г.» (7 глав) произнесена свт. Фотием, патриархом Константинопольским, вероятно, в соборе Святой Софии в присутствии императора. Проповедь была приурочена к торжественному открытию нового живописного образа Богоматери. Это событие знаменует собой окончательное восстановление иконопочитания и триумф Православия после длительного периода иконоборческой ереси.
Святитель Фотий начинает с выражения радости, охватившей Церковь благодаря «непобедимой власти благочестия» и «божественной ревности царей» (императоров Михаила III и Василия I). Он отмечает, что это торжество ознаменовалось как возвращением к лону Вселенской Церкви множества людей, ранее заблуждавшихся в «мраке прелести» (в частности, упоминаются четыренадесятники), так и окончательным низвержением «христоборческой веры» и «мнения полуварварских и растленных родов» (иконоборцев).
Центральное место в проповеди занимает защита и прославление святых икон. Патриарх Фотий утверждает, что иконы не просто украшение, но живое свидетельство воплощения Христа и средство укрепления веры. Он подчеркивает, что образ Богоматери, несущей на руках Создателя как Младенца, является «великим и неизреченным домостроительства таинством», а искусство иконописи способно столь точно передавать богословские истины, что оно «превратило подражание в природу», делая умопостигаемое доступным через зрение. Святитель аргументирует превосходство зрительного познания над слуховым в деле усвоения веры, называя иконы «благодатью для очей» и «благодатью для разума».
Он описывает Церковь, некогда и «изувеченную горькими ранами» иконоборчества, ныне же и «украшающуюся и блистающую всеми своими красотами», подобно невесте, встречающей Жениха.
Свт. Фотий утверждает, что восстановление икон равносильно победе над духовной смертью, принесенной ересью.
В настоящей публикации представлен полный перевод проповеди, выполненный В. Василиком.
Проповедь того же святейшего Фотия, патриарха Константинопольского, сказанная на амвоне Великой Церкви в Великую Субботу, в присутствии христолюбивых царей, когда был заново изображен и открыт образ Богородицы
См. также: Семнадцатая гомилия патриарха Фотия В.В. Василик
I. Хотя кто-нибудь и стремился бы промолчать всю свою жизнь, то сегодня пусть заговорит1 и со старанием приспособит свой язык к искусству риторов или к чему-либо иному, подобному ему. А лучше, если он, вначале несмелый, придет к дерзновению просить о том, чтобы пророческие клещи прикоснулись к его губам2 и глас огненных языков3 разрешил его уста, как полагаю, потому, что он будет не в силах молча переносить радость и почитать праздник бездеятельным языком. Ведь это празднество воистину изливает неистощаемые благодатные дары радости и ликования и изгоняет печаль, со всякого лица стирая уныние4. И ведь в самом празднике, как свидетеле того, что свершено под солнцем (если только сего не лишается боготворящее Слово5), то сияют три величайших [явления] – непобедимая власть благочестия, превышающая небесные своды и влекущая бессловесную дерзость нечестия до пределов тления и глубин Ада, дерзость ниспровергших свою жизнь нечестием, благодаря которому они надеялись воспарить к величию славы, и [победный] столп над безумием и неизгладимое торжество, а также – истинное око пророчествующих о том, что посылается на долгий век с расцветом [сил]. И ведь из многого можно видеть, что о тех, кому было предоставлено краткое время для распространения ереси6, Око справедливости7 до сего дня смогло сохранить память о них для обличения их дерзостей. [Следующее же], если угодно – и божественная ревность царей, а более благочестивыми, чем они, по беспристрастному суду истины, не может похвастаться прошлое8, через которых расцветают и растут мудрые учения богопознания, произрастающие из их любосозерцательной души9 как бы из некоего благородного и прекрасноствольного10 корня. От них и мы часто во многих случаях с радостью пожинали прекрасные плоды, источающие сладость душевного спасения11. Хотя мы и сами сеяли и с трудом прежде распахивали новые нивы12, однако и это не отделено от царского тщания и содействия. И хор облаченных в белые ризы, еще вчера не намеревавшихся здесь присутствовать, являющийся как бы некоей частью приносимых плодов, будет достаточным и очевидным свидетельством для всех13. Хор, сегодня блистающий белыми одеждами и сияющий чистотой души, в течение многих предыдущих лет погрязал во мраке прелести и не потому, что на них изливался такой туман, и не потому, что он столь уж помутил их сознание. Это – не столь многочисленное множество людей, которое, как кажется, в остальном не прегрешало в правильном мнении относительно служения божественному14. И для святых Отцов в Никее это был просторный храм священных догматов, в нем же они водрузили столпы православия, которого не оставил ни один священный муж из живущих во пределах земли15. И они вместо того, чтобы присоединиться к православию, как должно, напротив, отделились ради противоположной участи, и ничего не исполняли ни из решений Никейского собора, ни из постановлений последующих соборов, не совершенствуясь в [свято]отеческих наставлениях и клевеща на наше [предание] как дерзновенное введение новшеств в апостольское учение, и хвастались, что они одни под небом не уклонились от него. Вот так предрассудком суеверия их воспламеняла страсть, и болезнь вблизи их стояла, непобедимая ничьим лечением. И они, раздуваясь, возносились против всей земли, против всех, кого украшают христианские установления, хотя сами пребывали в рабстве у иудейских обычаев и пользовались такими руководителями, подобных которым они, ничтоже сумняшеся, упрекали в слепоте. Ведь они праздновали Пасху в то время, когда лунный диск достигает полнолуния, становясь соразмерным с солнцем, доходя до четырнадцатого числа после весеннего равноденствия16. Поэтому древнее суждение истины и называло их четыренадесятниками. Но их заблуждение дошло не только до этого, но тяжесть зла, охватив их и одновременно лишив святоотеческого руководства17, привела их к неестественным и детским мнениям. Ведь они пользовались апокрифическими18 книгами и подпадали под влияние чудовищных басен19, смешивая законы первосвященства20. И у них не было дозволено освящать миропомазанием крещаемых21. И они, опьяняясь подобными же безумствами, пребывали в вакхическом исступлении, но, уйдя от этой нелепой порчи и бежав от тьмы, они, как светлые, пресветло прибегли к отеческому лону вселенской Церкви, в немалой степени увеличив ее полноту.
II. Но отступление в рассказе довольно далеко завело нас в сторону, а нам нельзя обойти молчанием дело, родственное прежде описанному, ибо чрез него блистание истины сияет ничуть не меньше. То же, что составляет торжество и отчего сегодня украшается радостный праздник (как мы и говорили в начале), – суть следующее. Благочестие ставит блистательные трофеи над христоборческой верой22, а нечестие низложено и лишено своих последних надежд. И мнение полуварварских и растленных родов23, тайком подползших к Ромейской власти24, которые были оскорблением и поношением для царей, их богоборно утвержденное мнение явилось для всех предметом ненависти и мерзостью. А наше [достояние] – достойная любви двоица царей благочестивых25, блистающая порфирой, связанная честнейшими из наименований – именами отца и сына26, и цари не допускают, чтобы их отношения обманули эти наименования, но они соревнуются в том, чтобы предложить всем пример любви, превышающей человеческую27. Их дело возвеличивается более ради православия, нежели ради царского венца. A произведение, предстоящее нашему взору, обращает нас к соперничеству с ними [в любви]. Таковыми нас приветствиями радует начертывающийся образ Девы, не от чаши вина, но от прекрасного зрелища почерпнуть дающий, откуда умопостигающее28 нашей души, орошаясь29 через телесные очи и просвещаясь для роста к божественной любви православия, в смысле приношения плодов взращивает точнейшее видение истины. Так благодать Девы и через изображения30 радует, согревает, укрепляет. Дева, Матерь, на пречистых объятиях несет общего Создателя как Младенца, преклонившегося [на Ее объятия] ради общего спасения рода человеческого. Столь великое и неизреченное домостроительства31 таинство! Дева-Матерь созерцает девство и материнство и неизмерным образом разделяет волю по отношению к тому и другому, и не уничижает несовершенством ни одну, ни другую часть. Столь точно искусство художника, как ответ на вдохновение свыше, превратило подражание в природу32. И ведь подобно тому, как она как бы с внутренней любовью сочувственно обращает взор к Рожденному, то почти так же она, сообразуясь с бесстрастием и сверхприродностью Сына, приводит начертанный взор в невозмутимое и ни от чего не зависящее состояние [внутреннего] расположения. Ты, пожалуй, скажешь, что если кто спросит «Как же Ты девствуешь и родила?»33, то Ее не придется просить отвечать. Ибо уста так воплощены красками, что они только сложены и безмолвствуют, как бы в таинствах, но совершенно не имеют неподвижного спокойствия, и образ не украшается подражанием, но действительно достигает первообраза34.
III. Видишь, какой красоты было лишено лицо Церкви, какой блистательности лишался, какие дары удерживало мрачное уныние? Там – дерзновение оскверненной убийством35 руки иудейской36, никак не испытывающее недостатка в наглости. Здесь же – самый явный признак богоприятного сердца и владычественной любви, согласно которой посвящался тайноводительствуемый лик апостолов, которой окрылялся и путь победоносцев37 к победе вплоть до венцов, и пророки, божественные языки, через познание будущего и всеистинное прорицание людям достигли несомненной славы. Ведь действительно, эти подвиги и дарования [происходят] от самой искренней и божественной любви, с которой связано и почитание честных икон, а их уничтожение – от беспричинной и гнуснейшей ненависти. Они сняли с Церкви – невесты Христовой – присущее ей украшение и оскорбили ее горькими ранами, которыми изрыли ее образ, и, соревнуясь с иудейским безумием, они стремились отправить ее в глубины забвения – обнаженную и безобразную, и омраченную многими ранениями. Она же ныне, еще неся на своем теле рубцы от этих язв, в обличение Исаврова и христоборного мнения, и, стирая их, вместо них одевается в сияние своей славы, преображается в древнее достоинство благолепия, рассыпая разнообразные насмешки над глумившимися над ней, и воистину сожалея о их безумстве. Скажу без всякого преувеличения, если кто-нибудь назовет этот день днем православия38 и его началом, то не ошибется в должном. И хотя и коротко время, за которое увяло мнение христоборческой ереси и правые догматы воссияли во всех пределах вселенной по божественному и царскому повелению, тем не менее это и мое украшение. Ибо это – награда боголюбивого царства.
IV. Но тогда око вселенной, сей преславный и божественный храм, как бы лишенный глаз, был омрачен в своих таинствах (ибо еще не было принято решение о восстановлении икон) и посылал приходящим слабые лучи видения, и являл при этом лицо православия ужасным39. Ныне же церковь отлагает омрачение и украшается, и блистает всеми своими красотами, и получает свое богатство как приданое, и, светло радуясь, светло откликается на глас жениха, вопиющего и глаголющего: «Вся прекрасна, ближняя моя, и порока нет в ней. Прекрасна ближняя»40. Ибо, смешав цветы красок правильностью догматов и священнолепно изобразив для себя священную красоту и тем и другим способом, и через целое неся в уме целый и всесовершенный образ благочестия, не у сынов человеческих познается она прекрасной по красоте, но прилепляется к иным, превыше их по невыразимой красоте благолепия41. «Вся прекрасна ближняя моя», ибо язв избежала, от ран освободилась, скверны отринула, хулителей низвергла в Тартар, песнословцев возвысила. «И порока нет в ней», ибо она стала лучше от ран, которыми испещрила все ее тело бичевавшая ее иноплеменная и скверная рука. Она смыла всех их скверны и, снова взяв древний брачный наряд, облачилась в него. «Видели ее дочери и благословят ее царицы и восхвалят ее. Кто она, появляющаяся как заря, прекрасная как луна, и избранная как солнце?»42 Таковое благолепие и царское облачение свыше описал боговдохновенный Давид, воспевая в песне Владыке и Царю всех: «Предстала царица одесную тебя, в ризу позолоченную одетая, преукрашенная»43. Воистину «украсились стопы ее»44. «Восстань Сион, как в начале дня, как род вечный. Ибо на главе твоей радость и хваление и веселие охватит тебя. Я есмь, я есмь утешающий тебя» – говорит Господь45. «Вот на руках моих я изобразил стены твои и ты предо мной всегда»46. Церковь, провидя такую блистательность, провозгласила через пророка Исаию: «Да возрадуется душа моя о Господе. Он облек меня в ризу спасения и одеждою веселия одел меня, как жениху [возложил мне] венец, и как невесту украсил меня красотой»47. «И уже не буду городом оставленным, но городом взысканным»48 и «как венец красоты в руке Господней и как царская диадема в руке Божией»49.
V. В таком же и мы веселии и радовании души, составив хор празднику и совместно празднуя сегодня обновление изображения, боговдохновенно изречем пророческие слова, говоря: «Радуйся весьма, дочь Сиона, проповедуй, дочь Иерусалима. Отнял Господь поношения твои, избавил тебя из руки врагов твоих»50. «Возведи очи твои и увидь собранных чад твоих. Вот пришли к тебе все сыны твои издалека и дочери твои»51, принося тебе не золото и ладан и камни, все рождения земли и обогащающие драгоценностью по человеческому закону, но то, что чище всякого золота и драгоценнее всех камней – неповрежденную отеческую веру. «Радуйся и веселись от всего сердца твоего. Ибо приходит Господь и будет обитать посреди тебя»52. Что приятнее нынешнего дня, что более очевидно в смысле приятности и радости, чем этот праздник? Иное жало сегодня пронзает самую утробу смерти53, не Спаситель сокрывается во гробе умервщления для общего восстания рода [человеческого]54, но образ Матери восстает из глубин забвения и совосставляет с собой изображения святых55. Христос пришел во плоти и был носим на обьятьях Родившей Его. Это и на иконах созерцается, и удостоверяется, и проповедуется, ибо поучение распространяется по закону самовидения56 и привлекает зрителей к безоговорочному согласию. Кто-то ненавидит учение через образы? Как же он прежде не отверг с ненавистью проповедь Евангелия? Ведь подобно тому, как слово через слух, так образ через зрение начертывается на табличках души57, описывая учение единогласное с благочестием посредством того, во что не вплетены понятия дурных догматов. Мученики во владычественной любви подвизались, кровью явив питие любви, и память о них сохраняют книги. И на иконах можно их видеть совершающих сие, ибо изображение более явно для познания представляет подвиг сих блаженных. Другие живыми принесли свою плоть во всесожжение, совершая жертвоприношения молитвы и поста, и других трудов. И иконы, и слова, неся весть об этом, обращают к подражанию более созерцателей, нежели слушателей. Дева держит Творца как Младенца58. Кто же, созерцающий или слышавший об этом, более поразится величию таинства и восстанет для пения неизреченного снисхождения, побеждающего любые слова? Если же и то и другое совместно вводится [в сознание] друг через друга, то из самих дел оказывается, что понятие, происходящее через зрение, имеет преимущество над научением, проникающим через слух. Приклонил ли кто ухо к повествованию? Затем воображающая мысль привлекла к себе выслушанное? [Только] по трезвом размышлении обдуманное было вложено в память. Не меньшим, если не большим, [чем слух], владеет то, что присуще зрению. И само зрение, излиянием и истечением оптических лучей, как бы ощупывая и исследуя образ увиденного, посылает его в разум, позволяя, чтобы он был оттуда переправлен в память для безошибочного собирания знания. Видел ум, воспринял, вообразил, образы без труда в память отправил59.
VI. Отвергает ли кто священные слова и считает только достойным спора то, чем изгоняется всякая ложь? Тот гораздо раньше впал в прелесть и стал насмехаться над почитанием честных икон. Но [если кто-нибудь] почитает их и возносит подобающими почестями? Подобное же расположение он будет иметь и относительно слов. Ведь если кто-нибудь присоединиться или к чести, или к уничижению, то необходимо передавать [это отношение] и другому из двух равных [явлений], если конечно он из-за нечестия не выжил совершенно из ума, не только нечестиво поступая, но и самому себе объявляя войну. Так поскользнулись те, кто преткнулись о святые иконы, ибо они обличаются в том, что не хранят правильность догматов, но, клятвенно отрицая одно, они отрицают другое. И они не могут дерзать исповедовать то, что они думают, ибо в одном случае они остерегаются нечестия, а в другом – [говорить] то, чего не признают. И они избегают того наименования, к которому изо всех сил стремятся на деле. Они отвратительны из-за злодеяний, еще более омерзительны по нечестию. Их отрасль погибла вместе с ветвями и со всеми корнями60, о чем и поется в песнопениях боговдохновенного Давида – «погибает память нечестивых с шумом»61 и по справедливости на них приходит суд Того, Кого они уничижили через образ. У нас же пред очами стоит Дева, держа на объятиях Творца как Младенца, неизменная как в изображениях, так и в словах, так и в видениях – Молитвенница о [нашем] спасении, Учительница богопочитания, и пред нами – благодать для очей, благодать для разума, благодаря которой божественная любовь, пребывающая в нас, переносится к умопостигаемой красоте истины.
VII. Но что же претерпеваю я, принуждаясь одновременно и говорить, и молчать? Ведь я решил прилепиться словами к очарованию предыдущей темы и не знать насыщения в речи. Ведь текучее время, не знающее законов ожидания, налагающих молчание на слово, обращает нас к другому неотложному служению. И поскольку невозможно воспринять прошедшее время, и хотя бы человек всю свою жизнь творил слова, но никто не достигнет того, чтобы достойно высказаться по этой теме, то я буду повиноваться возможному и необходимому и замолчу, поскольку к этому призывает время. Но, о Жених Славе и ипостасная Мудрость Отца, Которому посвящен сей священный и чтимый храм62, даруй нам прощение в том, о чем мы кратко говорили! Твое бо есть взирать не на дело, но на намерение, и его делать мерой дара, но не взвешивать слова вместе с заслугами. Даруй же нам и получившим чрез Тебя жребий царствовать на земле и прочие части храма освятить изображениями!63 И их, как бы Тобою рожденные очи вселенной, сохрани как зеницу ока, полагая их выше всякой злобы, показуя их страшными и непобедимыми для врагов, но милостивыми и несущими спасение для поданных, и сотвори их с нами, достойными Твоего неизменного и блаженного царства. Яко Твоя держава и честь и поклонение Единосущной и Живоначальной и Всемогущей Троицы, ныне и присно и во веки веков. Аминь.
* * *
Примечания
Антитеза между молчанием и словом является исконной для византийского менталитета и литературной традиции. См. в частности ирмос 9 песни канона Иоанна Дамаскина на Рождество: «Сколь безопасно возлюбить безмолвие! / Когда же мы, любовию подвигнуты, / О Дево, ткем напевы хитроумные, / Сколь труд сей непосилен, дай же силы нам / О Мати, сообразно изволению!» (Перевод С.С. Аверинцева. См.: Аверинцев С.С. От берегов Босфора до берегов Евфрата. М., 1988. C. 301).
Ис.6:6. Этот текст использовался в паримийном чтении Сретения иерусалимской традиции (см.: Tarchnichvili M. Le grand lectionaire de Jérusalem // Corpus Scriptorum Christianorum Orientalium. Louvain, 1960. Scriptores Iberici. Pars secunda. Vol. 188–189. P. 34). Следует отметить, что этот текст оказался ключевым для формирования гимнографической программы праздника Сретения Господня (см., например, текст т. н. Похвал на 9 песне канона, обращенный к Богородице: «Клеще таинственная, како угль носиши?»). Также он имеет немаловажное значение для понимания Евхаристии, возможно восходя к христианскому переосмыслению Дня Очищения (см.: Лурье В.М. Чаша Ездры – чаша Соломона // Cлавяне и их соседи. М., 1994. Т. 5. С. 13–14).
Деян.2:3. Фрагмент из Апостола Пятидесятницы, засвидетельствованного Типиконом Великой Церкви (см.: Mateos J. Le typicon de la Grande Eglise (Ms. Saint-Croix No. 40, X siècle). T. 2 // Orientalia Christiana Analecta. Roma, 1963. T. 166. P. 138). Представление о том, что огненные языки могут говорить, психологически отчасти описываемое как явление синестезии, присутствует в гимнах Романа Сладкопевца (Hymnus 56. 9. Cм.: Romanos le Mélode. Hymnes / Ed. J. Grosdidier de Matons. Vol 5 // Sources Chrétiennes. Paris, 1981. Vol. 283. P. 538.
Возможная аллюзия на Апокалипсис: «И отрет Бог всякую слезу с лица их» (Откр.21:4). Апокалиптический и эсхатологический контекст для праздника освящения вообще характерен для Фотия (см.: Василик В.В. Десятая гомилия патриарха Фотия. С. 185–195).
См.: Ин.5:7–8. – Смысл сентенции Фотия: если оставить в стороне христологическое содержание праздника Великой Субботы, то самое главное праздничное событие дня – торжество Православия, выражающееся в восстановлении мозаичной иконы главного храма Империи.
Это замечание не может относиться ко времени первого иконоборчества и к Исаврийской династии, поскольку Лев Исавр царствовал двадцать четыре года (717–741), Константин Копроним – тридцать три (741/742–775). Скорее здесь содержится намек на императоров второго иконоборчества – Льва V Армянина (815–820) и Михаила II Травла (820–829), основателя Аморийской династии. О хронологии правления императоров Исаврийской и Аморийской династии см.: Дашков С.Б. Императоры Византии. М., 1996. С. 300.
Око – весьма распространенный топос в византийской риторике, восходящий еще к античным образцам. Оком может называться Бог, император, храм. Византийские примеры см.: Lampe G. Patristic Greek Lexicon. Oxford, 1961. P. 790. – В данном случае, вероятно, имеется в виду Божественное правосудие. Представление об «оке справедливости» присутствуют уже у Плутарха: «Ибо не одно только око Правды, но повсюду вокруг надзирает бог за тем, что совершается на земле и на море» (Plutarchus. Septem sapientium convivium // Plutarch’s moralia / Ed. F. C. Babbitt. Cambridge, Mass., 1928. Vol. 2. P. 432).
Это явное преувеличение, которое, однако, возможно свидетельствует о весьма важной черте византийского благочестия и почитания святых: даже в IX в. культ святых императоров, прежде всего императора Константина, не укоренился окончательно в византийской ментальности и традиции.
Φιλοθεαμον [Так в изд. вм. Φιλοθεάμων. ― Ред. Азбуки веры.] – достаточно редкий термин, встречающийся в памятниках стоической и неоплатонической философии. Возможный источник словосочетания Φιλοθεαμου ψυχή [Так в изд. вм. Φιλοθεάμων ψυχή ― Ред. Азбуки веры.] – цитата из Жизнеописания Перикла (Плутарх): «И наша душа, по природе любящая зрелища, имеет причину упрекнуть пользующихся этим для слушания и созерцания того, что не имеет никакой цены, и презирающих доброе и полезное» (Pericles. 1.2. 6. Издание см.: Plutarchi vitae parallelae / Ed. K. Ziegler. Leipzig, 1964. Vol. 1.2. P. 1). Терминология Фотия показывает его связь с неоплатонической традицией, отмеченную еще Манго (см. Photius. Homilies / Transl. by C. Mango. Oxford, 1958. P. 281), однако патриарх Фотий не ограничивается одними неоплатоническими источниками, а использует весь доступный ему арсенал античной философии и естествознания для достижения своих богословских или пастырских целей (Василик В.В. OPTIKOI AKTINES в контексте антииконоборческой полемики // Византинороссика. СПб., 1995. Т. 1 (Литургия, архитектура и искусство). С. 257–258).
Καλλιστέλεχος – hapax, слово не встречающееся более нигде.
Возможно, речь идет о строительстве церкви Богоматери Фаросской, восстановлении образа Христа в Хрисотриклинии и другие меры, направленные на восстановление иконопочитания (см. вводную статью).
Возможная аллюзия на Иерем. 4:3 (Иер.4:3): «Распахивайте себе ниву новую и не сейте в терниях». Эти слова, вероятно, служат свидетельством тех трудностей, которые претерпевал патриарх Фотий и со стороны остатков иконоборческой партии, и со стороны радикалов-игнатиан.
Речь идет о «тетрадитах», или «четыренадесятниках», приступавших к таинству миропомазания и, по обычаю, одетых в белые ризы.
Св. Епифаний Кипрский: «В отношении веры они в основном православны» (Epiphanius. Contra quartadecimanos. T. 41. Col. 885A). Говоря о близости «четыренадесятников» к Православию, патриарх Фотий воспроизводит каноническую традицию, выразившуюся, в частности, в 95 каноне Трулльского собора, по которому «четыренадесятников» следовало лишь миропомазывать, а не перекрещивать: «Ариан, македониан… четыренадесятников, или тетрадитов, когда они проклинают всякую ересь, принимаем, запечатлевая, то есть помазуя святым миром» (Правила Православной Церкви с толкованиями Никодима, еп. Далматинского. М., 1911. Т. 1 (репр. М., 1994). С. 586).
Речь идет о Первом Вселенском соборе, состоявшемся в Нике в 325 г. (известен также как Первый Никейский), на котором был принят в большей своей части современный Символ веры, а также определено время празднования. О соборе см.: Héfèle K., Leclerque H. Histoire des conciles d’après les documents originaux. Paris, 1907. Vol. 1; Карташев А.В. Вселенские соборы. М., 1994. С. 25–70. Новейшая библиография: Цыпин В. Вселенские соборы // Православная Энциклопедия. М., 2005. Т. IX. С. 568, 580.
О расчете Пасхи см. в частности: Grumel V. Chronologie. Paris, 1958. P. 211; Петр Л’Юилье (архиеп.) Постановления Никейского собора о совместном праздновании Пасхи и их значение в настоящее время // Вестник Русского Западно-Европейского Экзархата. 1983. № 113. С. 251–264.
παιδαγωγίας – буквально: «детоводительство». Это слово апеллирует, с одной стороны – к ветхозаветному закону, который, по словам св. апостола Павла, был для нас «детоводитель» παιδαγωγός ко Христу (Евр.3:24), с другой стороны – к образу Христа-Педагога из сочинения Климента Александрийского «Педагог».
παρεγγράπτοις – буквально: «помимо записанных». Весьма редко встречающееся слово – один раз у Псевдо-Плутарха, два у Ливания, один у Григория Назианзина. Малая Азия представляла собой зону распространения различных еретических и апокрифических произведений, так из нее на Балканы мигрировали такие апокрифы, как Вознесение Исайи, Откровение Варуха и т. д. Однако, возможно, апокрифические тексты у тетрадитов были унаследованы с раннехристианских времен. Литературу об апокрифах см.: Мещерская Е.Н., Рождественская М.В., Турилов А.А. Апокрифы // Православная Энциклопедия. М., 2001. Т. III. C. 46–58.
Епифаний отмечает, что четыренадесятники увлечены иудейскими баснями и слишком страшатся слов Моисея (Исх.12). Cм.: Epiphanius. Op. cit. Col. 885B.
Фраза не совсем понятная. С одной стороны, она может свидетельствовать о серьезных отличиях иерархического устройства у тетрадитов от ортодоксального, с другой – о распространении у них апокрифа о царе-священнике Мелхиседеке, согласно которому под видом Мелхиседека Аврааму явился Сам Христос. Подобные представления были характерны для ряда маргинальных христианских сект (Мещерская Е.Н., Рождественская М.В., Турилов А.А. Апокрифы. С. 52).
Вероятно, в этом сказалась архаичность практики тетрадитов: до III в. миропомазанию – «печати дара Духа Святаго» – в ряде общин, прежде всего в Сирии, соответствовало возложение рук, а само помазание елеем являлось подготовлением ко крещению (Manson T.W. Entry into membership of the early Church // Journal of Theological Studies. 1947. Vol. 48. P. 26; Mitchell L.L. Baptismal anointing. London, 1966. P. 30–36; Willis G.G. What was the Earliest Syrian Baptismal Tradition // Studia Evangelica. 1973. Vol. 6. P. 651–654; Мещерская Е.Н. Деяния Иуды Фомы. М., 1990. С. 80–82).
Возможно, этот образ позаимствован из проповеди Псевдо-Афанасия «На Сретение Господне»: «Но премудро чрез противоположное соделывает, поставляя блистательные трофеи над злоумышляющими» (Athanasius. Homilia in occursum Domini // PG. T. 28 Col. 993).
Речь идет об исаврийской династии, в особенности – о Льве Исавре (ум. 741) и его сыне Константине Копрониме (ум. 776). Термин μιξοβάρβαρος (полуварвар) применительно к императорам-иконоборцам встречается у патриарха Никифора (Nicephorus I. Refutatio et eversio definitionis synodalis anni 815 / Ed. J. M. Featherstone // Corpus Christianorum. Series Graeca Turnhout: Brepols, 1997. T. 33. P. 100) и у Георгия Амартола (Georgii monachi chronicon / Ed. C. de Boor. Leipzig, 1904. Vol. 2. P. 781). Для византийской ментальности, как правило, нехарактерна националистическая нетерпимость. Господствующим представлением являлся концепт единого христолюбивого народа ромеев. Тем не менее, в византийской литературе можно встретить отрицательные характеристики тех или иных этносов в целом: с поздней античности исаврийцы считались разбойниками и безжалостными варварами. Об исаврийцах см.: Burgess W. Isaurian Names and the Ethnic Identity of the Isaurian in Late Antiquity // The Ancient World. 1990. Vol. 21. P. 109–121. Из последних работ о византийском понимании этничности с подробной библиографией: Шукуров Р.М. Конфессия, этничность и византийская идентичность // Религиозные и этнические традиции в формировании национальных идентичностей в Европе. М., 2008. C. 243–262.
Помимо семантики коварства и заговора, связанного с переговорами Льва Исавра с арабами, здесь, возможно, имеется в виду постепенное возвышение Льва Исавра от безродного и безвестного эмигранта из Германикии, оккупированной арабами, до стратига фемы Анатолик при Анастасии. Тем не менее, свое высокое положение Лев Исавр приобрел не придворными интригами, а воинскими подвигами на Кавказе (см.: Theophanes Confessor. Chronographia / Ed. C. de Boor. Leipzig, 1883. P. 435).
Речь идет о Михаиле III (842–867) и Василии Македонянине (867–886), который после убийства Варды в 866 г. принял от императора Михаила сан кесаря и в течение года являлся соправителем Михаила. Об их взаимоотношениях см.: Продолжатель Феофана. Жизнеописания византийских царей. С. 87–90.
Чтобы сделать Василия кесарем, Михаил, согласно римскому праву, усыновил Василия. Об усыновлении сообщает, в частности, Продолжатель Феофана: «И поскольку не было у него сына, усыновил Василия, пожаловав ему сан магистра» (Продолжатель Феофана. Жизнеописания византийских царей. С. 89).
Всего через несколько месяцев Василий Македонянин убьет Михаила и займет его престол. Согласно сведениям Продолжателя Георгия Амартола, Михаил III отдал в жены Василию свою любовницу Евдокию-Ингерину, которая уже ждала от него ребенка, и, выйдя замуж за Василия, родила будущего императора Льва VI (см.: Georgius Continuatus. Сhronographia // PG 113. Col. 815.4.). Эта тема привлекала внимание ученых (Treadgold W. The Bride-Shows // Byzantion. 1979. Vol. 49. P. 406). Если эти сведения верны, то слова патриарха Фотия могут восприниматься как глубоко скрытая ирония.
Здесь имеется в виду классическая платоническая антропологическая модель познания, частично воспринятая Отцами Церкви. Душа разделялась на три части: самая возвышенная и духовная (умопостигающая), и неразумные: гневная, или волевая, и вожделевающая (Позов А. Основы древнецерковной антропологии. СПб., 2008. Т. 1. Сын человеческий. С. 82–88).
Образ орошающейся души присутствует в платонической и стоической традиции, в т. ч. – у Плутарха: «Бессловесное и теловидное, орошаясь и воплощаясь, создает память тела» (Plutarchus. De sera numinis vindicta // Plutarchi moralia / Ed. M. Pohlenz. Leipzig, 1929. Vol. 3. P. 440).
εἰκονίσμασι – слово достаточно редкое, встречается у авторов-иконопочитателей, в частности – в 380 письме преп. Феодора Студита (Theodori Studitae. Epistulae / Ed. G. Fatouros. Vol. 1–2 // Corpus Fontium Historiae Byzantinae. Series Berolinensis. Berlin, 1992. Vol. 31. P. 512). Оно есть также в творениях патр. Никифора (Nicephorus. Op. сit. P. 24). Множественное число в данном случае до конца не объяснено. Вероятно, оно употреблено здесь потому, что имеется в виду изображение Девы Марии и Младенца Христа (см. ниже), которое воспринимается не как одно, а как два (hen dia dis).
Под домостроительством (οἰκονομία) византийцы понимали воплощение Христа и искупление Им рода человеческого. То, что икона входит в таинство домостроительства как его явление, является одним из постулатов византийского богословия, начиная с Иоанна Дамаскина.
Примечательно, что подражание превращается в природу благодаря сошествию Святаго Духа, и таким образом иконопись, по мнению Фотия, приобретает пневматологическое измерение.
Первоисточником этой фразы, вероятно, является Великий канон св. Андрея Критского, 4 песнь, богородичен: «И рождаеши и девствуеши, и пребываеши обоюду естеством дева, рождейся обновляетъ закону естества, утроба же раждает нераждающая. Бог идеже хощет, побеждается естества чин» (Триодь постная. М., 1992. Л. 302 об.).
Концепция «священного реализма является стержневой для патриарха Фотия. Для него важно доказать, что икона – не предмет фантазий художника и даже не попытка подражательно передать образ святого, а его подлинное явление.
Под убийством могут подразумеваться прежде всего гонения на иконопочитателей, часто завершавшиеся казнями, особенно при Константине Копрониме. Однако, если вернуться к идее второго плана, то возможно здесь содержится косвенный намек на то, как Аморийская династия пришла к власти – через убийство Льва Армянина (Продолжатель Феофана. Жизнеописания византийских царей. С. 21).
Представление о том, что иконоборчество является своего рода продолжением иудейства, содержится как в нарративных памятниках, таких как «Повесть об обращении императора Феофила» (см. Афиногенов Д.Е. Повесть об обращении императора Феофила. М., 2003), так и в догматико-полемических памятниках. Так, патриарх Никифор сравнивает иконоборческий собор с совещанием первосвященников против Христа у Каиафы: «лукавый собор, родственный собранию Каиафы, поскольку и они (т. е. иконоборцы) на Христа замыслили тщетное (Пс.2:1) и подобно иудейскому сборищу взволновались против Христова воплощения (Nicephorus. Op. cit. P. 10).
ἀθλοφόρων – этот термин традиционно обозначает мучеников как победителей страданий и смерти. Впервые встречается в мученических актах II–III вв. (напр.: Acta Scillitanorum martyrum sive Passio Sperati et Sociorum // The passion of S. Perpetua / Ed. J. A. Robinson. Cambridge, 1891. P. 117).
Традиционно Торжеством Православия называется первое воскресенье Великого Поста, поскольку именно в этот день 4 марта 843 г. были подтверждены решения VII Вселенского собора и осуждено иконоборчество. Служба этому празднику была составлена очень рано, судя по авторству Феофана Грапта (Начертанного), который скончался около 847 г. Греческая триодь-палимпсест Р.А.И.К. 109 (IX в.) из собрания ОР БАН и греческая триодь IX–X вв. (ОР РНБ. Основное собрание. № 712) также подтверждают раннюю датировку службы.
Здесь патриарх Фотий решает деликатную проблему: можно ли считать Константинопольскую Церковь времени иконоборчества действительно Церковью, а ее таинства – действительными? Феодор Студит отвечал на этот вопрос в отрицательном смысле, запрещая своим последователям даже входить в еретические храмы. В силу своего положения, патриарх Фотий не столь категоричен, признавая присутствие благодати в Константинопольской Церкви и, соответственно, действительность таинств в ней даже во времена иконоборчества, но полагая, что они были омрачены и искажены ересью. В чем-то его точка зрения совпадает с позицией блаженного Августина (Попов И.В. Личность и труды блаженного Августина Сергиев Посад, 2005. С. 220–245), хотя вряд ли он мог познакомиться с ней в первоисточнике.
В этом пассаже, возможно, присутствует влияние толкования свт. Григория Нисского на Песнь Песней и, вероятно, еще более ранней экзегетической традиции, связанной с именами Оригена и Псевдо-Ипполита. Песнь Песней стихословилась в раннехристианском воскресном бдении, т. к. раннехристианские экзегеты рассматривали Жениха как Христа, а Невесту – как Церковь, некоторые толкователи проводили параллель между встречей Невесты с Женихом Песни Песней и явлением воскресшего Христа Марии Магдалине (Толкование Ипполита Римского на Песнь Песней / Издание текста и перевод Нико Марра. СПб., 1910 С. 25). Подобное сопоставление выглядит весьма уместно в контексте Великой Субботы – предпразднества Пасхи (Василик В.В. Происхождение канона. История. Богословие. Поэтика. СПб., 2006. С. 77–78).
Песнь Песней. 6:9–10 (Песн. 6:9–10).
Пс.44:10. – В экзегетической традиции это место вначале связывалось с образом Церкви, затем – Пресвятой Богородицы.
Соф.3:14–15. Паримийное чтение праздника Входа Господня во Иерусалим.
Ср.: 1 тропарь 7 песнь: «Уязвися яд, в сердце приняв».
Ср.: Ирмос 7 песни канона Великой Субботы: «Неизреченное чудо. В пещи избавивый преподобныя отроки из пламени, во гробе мертв бездыханен полагается во спасение нас поющих».
Для свидетельства Фотия об изображениях святых существует две возможности интерпретации. Согласно первой, изображения апостолов и пророков находились в апсиде св. Софии и не дошли до нас (Mango C. The Apse Mosaics of St. Sophia. London, 1965. P. 30). Согласно другой, имеются в виду мозаики в юго-западном углу св. Софии, в покоях патриарха. До нас дошли фрагменты данных мозаик, среди них могут быть опознаны пророк Иезекиил, император Константин (Колпакова Г.С. Искусство Византии. М., 2007. С. 318).
αὐτοψίας – этот термин соотносится с эпиграммой Феодора Студита и выраженному в ней учению об образе. Эта лексема также апеллирует к Евангелию от Луки: «Как передано нам самовидцами и служителей Слова» (Лк.1:2).
Образ, или слово, начертанное на табличке – особенность платонической гносеологии.
По мнению некоторых исследователей, иконографический тип, соответствующий описанию Фотия – Богородица Одигитрия, известная по печатям Михаила III, патриарха Фотия, т. н. псалтирь Гамильтона из Берлинской Библиотеки (Grabar A. Op. cit. P. 170).
В данном случае Фотий представляет своим слушателям достаточно оригинальную и вполне самостоятельную версию теории восприятия Эмпедокла, реконструируемой, в частности, благодаря цитате в трактате Аристотеля De sensu (Fragmentum 84): «Вначале он [т. е Эмпедокл] указывает, что свет есть огонь, а изливается он из глаз, и так возникает зрение. А затем добавляет, что зрение возникает либо так, либо благодаря истечениям, посредством которых от видимых вещей истекает то, что подпадая взгляду, приспосабливается к имеющимся в глазу порам, чтобы прийти в соответствие ему и войти внутрь» (Diels H. Die Fragmente der Vorsokratiker / Hrsg. W. Kranz. Berlin, 1922. S. 307). Подробнее об этом см.: Василик В.В. OPTIKOI AKTINES в контексте антииконоборческой полемики. С. 252–258.
Последний представитель собственно Исаврийской династии, Константин VI, был ослеплен и низложен в 797 г. После него не осталось потомства (Дашков С.Б. Императоры Византии. С. 143).
Посвящение Св. Софии Христу, точнее – Рождеству Христову, является изначальным и традиционным. Посвящение Софийских храмов Успению Пресвятой Богородицы – вторичное и позднее (не ранее XIV в.).
Вероятно, в 867 г. мозаичные изображения были восстановлены лишь в апсиде.