Часть 1. Детство и юность

Почти всю свою жизнь святитель Иннокентий провёл в дороге.

«Ездили мы по новым селениям крестьян, поселившихся на реке Зее, видели все деревни, и сердце радуется! – писал он из Благовещенска. – Слава Богу, мужики работящие... А что за места! – так и паши сряду».

Такие места, где сердце радуется простору, приволью, хлебным полям, ему были дороги с детства. Святитель сам родился и рос в селе – это село Анга Верхоленского округа Иркутской губернии. Оно возникло в XVII веке как заимка Киренского монастыря: с тех пор в Анге сеяли хлеб, держали коров, лошадей, строили избы из крепкой смолистой лиственницы...

Дом-музей святителя Иннокентия на его родине в селе Анга Иркутской области

Это было старое сибирское село с добрыми устоями, слаженной жизнью, трудолюбивым народом. Святитель Иннокентий провёл в нём лишь первые детские годы, но до конца жизни сохранил особый сибирский говор и любовь к меткому народному слову, а в характере – те черты, по которым везде узнаёшь коренного сибиряка. Широта и открытость души, достоинство и смелость, привычка к труду и лишениям – всё это шло из глубин той народной среды, где текли его ранние годы.

Предки святителя появились в Восточной Сибири в первые годы освоения этих земель русскими. Его прадед Иоанн Пантелеймонович Попов прибыл из Тобольска в Иркутск в 1690 году и стал первым священником Спасской церкви. Дед Иоанн Иоаннович с 1738 года служил в Анге священником в сельской церкви во имя пророка Илии. Здесь же затем служили его сыновья. Отец святителя Евсей Иоаннович был простым пономарём, мать Фёкла Савишна растила детей, а их в семье было четверо.

Епископ Иркутский Вениамин (Багранский), в память о котором семинарист И. Попов получил новую фамилию – Вениаминов

Родился будущий святитель 26 августа 1797 года. По старому церковному обычаю на восьмой день, 2 сентября, ребёнка крестили и при крещении нарекли Иоанном. Так с рождения он получил простые, едва ли не самые распространённые в России имя и фамилию – Иван Попов. Когда будущий святитель учился в семинарии, ему дали новую фамилию – Вениаминов (в память иркутского епископа Вениамина), а в 1840 году он сменил своё мирское имя на монашеское – Иннокентий.

Ему рано пришлось повзрослеть. На пятом году Ваня Попов уже начал учиться у больного отца читать. Грамота давалась легко, Бог дал ему светлый ум и отличную память: в семь лет он уже сам читал в церкви на службах Апостола и другие священные книги. Отец к тому времени умер, мать осталась одна с четырьмя детьми на руках, и с раннего детства Ваня Попов прислуживал в храме чтецом, зарабатывая на жизнь семьи.

«Но невзрачно было одеяние чтеца, – писал впоследствии биограф святителя, – крестьянский зипун и чарки¹».

«Мальчик в лаптях и нагольном тулупе...», «Историк, ритор, механик, химик, минералог, художник и стихотворец, он всё испытал и всё проник...» Эти слова сказаны о Ломоносове, но их во многом можно отнести к другим самородкам из простого народа, в числе которых и святитель Иннокентий. Пытливый ум и универсальная одарённость, глубокие, всесторонние знания и многогранная деятельность плюс огромное трудолюбие, энергия, воля – общие свойства той удивительной породы людей, о которых в России говорят «многочисленные Ломоносовы». А в зарубежной печати святителя Иннокентия называли человеком Ренессанса.

Когда ему шёл седьмой десяток лет, один амурский священник рассказывал о нём:

«Трудолюбие его равнялось его глубокому уму; почти не было мастерства, которого бы он не знал основательно: в науках он хороший математик, астроном, физик, химик и естествослов, так что поневоле удивляешься, когда он успел приобрести столь обширное и многостороннее познание и приложить его к делу»².

Эти обширные знания святитель стал приобретать ещё в годы учёбы в Иркутской духовной семинарии.

...В семинарию Ваня Попов поступил в марте 1808 года. Ребята из бедных семей учились в ней на казённый счёт, среди них – и сын покойного пономаря из Анги.

«Учился я хорошо, а чистого ржаного хлеба без мякины до выхода из семинарии не пробовал».

Иркутская духовная семинария

Иркутская семинария была самой дальней в России: скудная пища, тесные классы, суровая дисциплина... Семинарист из Анги зимой и летом ходил в толстой казённой рубашке и таком же халате, был молчаливым, редко вступал в разговоры со сверстниками, за что не раз терпел от них насмешки и оскорбления.

Но, как писал сам Иннокентий, из одного растения змея берёт яд, паук – тенета, а пчела – мёд. И из этой трудной обстановки сумел он вынести всё самое лучшее, а это прежде всего – огромный мир знаний.

«Способен и прилежен. Успехов весьма хороших», – отмечено в семинарской ведомости за 1816 год о будущем святителе. Семинаристы изучали богословие, философию, риторику, поэзию, физику, историю, латынь... Иван (теперь уже Вениаминов) отлично успевал по всем предметам.

Впереди лежала вся жизнь, полная странствий, труда и познания, а пока пытливый, любознательный семинарист изучал и исследовал этот мир по книгам. В ту пору его особенно интересовали физика, механика, естествознание... Всё свободное время Иван Вениаминов проводил в семинарской библиотеке, насчитывавшей тысячи томов, в том числе редких и рукописных книг. Как-то раз он обнаружил многотомное издание немецкого автора Галле о волшебных, таинственных силах природы – книга увлекла и надолго стала любимым чтением.

Она сохранилась до наших дней в Иркутской областной библиотеке, содержит множество помет, некоторые из них явно сделаны рукой семинариста Вениаминова. По ним можно судить о том, что интересовало святителя в юные годы. Он подробно изучил статьи, связанные с теорией огня и света, спектрального анализа, его заинтересовали «невтоново мнение» о происхождении света, сведения по астрономии, магнетизму, электричеству, различные теории использования высоких температур, информация об оптических приборах того времени и многое другое.

Но будущий святитель рос не оторванным от жизни книжным юношей, у него были творческий склад ума и золотые руки. Уже в семинарские годы за ним закрепилась слава самородного механика. Его первым изобретением (за которым последовало немало других) стали необычные водяные часы. Спустя много лет однокурсник святителя Громов описывал их так:

«Станок и колеса сделаны были им посредством ножа и шила, выброшенных из кухни, циферблат – из четвёртки бумаги, стрелки – из лучинок; за неимением лучшей посудины, вода налита была в берестяной бурак³ и капала на привешенную под дном бурака дощечку, производя нечто похожее на стук маятника; через каждый раз ударял колокольчик по одному разу, что чрезвычайно занимало его товарищей...»⁴.

Скорее всего, это было фамильной чертой Поповых. Настоящим народным умельцем, мастером на все руки слыл брат покойного отца Дмитрий Попов. Его имя навсегда вошло в биографию святителя Иннокентия – в детстве он заменил ему отца. Ещё в Анге, стараясь чем-то помочь осиротевшей семье, дядя Дмитрий взял Ваню к себе, учил его молитве и грамоте, крестьянскому труду и ремёслам. Овдовев, Дмитрий принял монашество, поселился в Иркутске при архиерейском доме и продолжал опекать племянника. Механик, кузнец, слесарь, плотник, столяр, печник... кажется, не было ни одного ремесла, которое не знал бы святитель, и все их он освоил ещё в семинарские годы.

В целом Иркутская семинария давала серьёзную подготовку своим питомцам. В Калифорнии её выпускник Вениаминов свободно говорил на латыни с католическими миссионерами, а при изготовлении приборов для своих метеонаблюдений пользовался сложными законами математики, физики, астрономии.

«Именно „семинарист“ в течение десятилетий оставался строителем русского просвещения в самых разных областях, – писал церковный историк Георгий Флоровский. – История русской науки и учёности вообще самым кровным образом связана и с духовной школой, и с духовным сословием. Достаточно пересмотреть списки русских профессоров и учёных по любой специальности...».

В списке этих учёных одно из первых мест осталось за выпускником Иркутской семинарии Иваном Вениаминовым.

Однако цель семинарии – готовить не талантливых учёных, а добрых пастырей. Для этого мало только отличных знаний, в том числе по церковным дисциплинам. На склоне лет святитель Иннокентий написал статью о воспитании в семинариях⁵, где тепло вспоминал и свою альма-матер. Он отметил четыре главных «предмета», которые, на его взгляд, ещё в годы учёбы нужно хорошо усвоить будущим пастырям: молитва, терпение, смирение и деятельность.

«Без них, – считал Иннокентий, – каких бы кто ни был огромных дарований и как бы ни был учён, он будет не более чем кимвал⁶, искусно звенящий, или красивый столп, который указывает дорогу, а сам ни с места».

Ведь для того, чтобы верно указывать путь другим, надо самому пройти по нему. И конечно, сам он приобрёл эти свойства ещё в детские, семинарские годы.

Молитва, терпение и смирение – та область, которую можно лишь обозначить, а о деятельности надо сказать несколько слов. Как писал биограф святителя И.П. Барсуков, «Иван Вениаминов был очень деятельным юношей: он ча́са не мог просидеть праздно, постепенно вырабатывая из себя усидчивого труженика, относящегося ко всякому делу настойчиво, с рассудительностью, с точностью и тщательностью исполнения»⁷. А впоследствии о Камчатском архиерее говорили так: для него жить – значило работать.

Иркутск. Гравюра XIX в.

Юность святителя Иннокентия прошла в его родном городе. Он встретил здесь свою спутницу жизни, звали её Екатерина Ивановна, она была дочерью священника. 29 апреля 1817 года они обвенчались. Своей невесте он подарил в день свадьбы шкатулку из узорчатой меди, которую сделал сам. Эта памятная шкатулка долго хранилась в семье Вениаминовых, немало поездила с ними по всему Северу, а в 1896 году дочь святителя Е.И. Петелина передала её в Приамурский (Хабаровский) краеведческий музей. Здесь и сейчас можно увидеть эту старинную вещь простой, но тонкой работы, которую сделал святитель в весеннюю пору студенческой юности.

В то время он ещё учился в семинарии, но вскоре после свадьбы, 13 мая, был рукоположен в дьяконы Иркутской Благовещенской церкви. Позже выяснилось, что ректор семинарии думал направить его, в числе лучших выпускников, учиться дальше, в Московскую духовную академию. Но как семейный человек, теперь он не мог туда ехать.

«От Господа пути исправляются человеку», – любил повторять святитель⁸.

Он верил, что все мы – как дети на тёплой ладони Творца, и путь каждого определён Божьим промыслом.

Свою первую церковь в Иркутске Иннокентий вспоминал с благодарностью. Здесь зарождалось одно из самых заветных дел его жизни:

«Учить всех детей простого народа – вот мысль, которая меня давно занимает. Мысль эта родилась во мне ещё в Иркутске...»⁹.

В 1821 году он стал священником и сразу открыл при своей церкви воскресную школу для детей. Мысль о народном просвещении была столь дорога́ священнику Благовещенской церкви, что он даже составил проект развития воскресных школ в городе. Проект поддержал епископ Иркутский Михаил (Бурдуков), но среди духовенства города единомышленников не нашлось, «и это чрезвычайно меня огорчало...».

А в целом жизнь священника складывалась спокойно и вполне благополучно. Его любили прихожане, ценил епископ, и чисто житейская сторона понемногу устраивалась. Ушла привычная с детства нужда, появились свой дом и достаток, родился сын, и всё уже в жизни было устроено – по меркам нашего земного человеческого счастья...

Указ Синода об отправке в Русскую Америку, на остров Уналашка, священника-миссионера Иркутский епископ Михаил получил зимой 1823 года. Иркутская епархия в то время занимала едва не половину России, здесь жили десятки северных племён и народов, среди которых издавна служили сибирские миссионеры. Казалось бы, в столь огромной епархии нетрудно будет найти человека, который охотно примет на себя нелёгкую миссию благовестника.

Церковь Благовещения Пресвятой Богородицы в Иркутске, где начинал своё церковное служение святитель Иннокентий

Но его не находилось. От Иркутска до Северной Америки – 11 тысяч вёрст. Всех страшил далёкий край за океаном, печально известный суровым (даже для Сибири) климатом, тяжёлой жизнью и деспотизмом местных властей. Положение епархиального начальства становилось отчаянным, когда к владыке Михаилу пришёл священник Вениаминов и сказал, что готов ехать в Америку. Владыка удивился и как-то неопределённо ответил: «Посмотрим».

Он подумал, что это минутный порыв, который скоро пройдёт: что искать столь благополучному батюшке в далёких краях?

Многие удивлялись, что он решился туда ехать, и не могли понять почему. Позднее святитель Иннокентий не раз вспоминал и рассказывал, как пришло к нему это решение. Точнее, это было не холодное решение ума с его сомнениями и колебаниями, а искреннее желание сердца, ясное чувство Божьего призыва.

«Желание ехать в Америку было совершенно не моё, но Господь по великой милости Своей дал мне его», – всегда подчёркивал он¹⁰.

Сам он поначалу тоже отказался ехать, хотя среди его прихожан был человек по фамилии Крюков, проживший сорок лет на Алеутских островах и убеждавший священника ехать туда.

«Я был духовным отцом его и всего его семейства, и потому был с ним довольно коротко знаком, – вспоминал святитель. – И точно, чего-чего не рассказывал он мне и об Америке вообще, и об алеутах в особенности, чем-чем не убеждал меня ехать в Уналашку, но я был глух ко всем его рассказам...»¹¹.

Остатки старинной крепости в Якутске

Якутский острог. Рисунок из альбома

Уже перед отъездом из Иркутска Крюков стал говорить об удивительной любви алеутов к молитве, о том, как в снег и мороз они, подчас даже босые, идут в холодную часовенку к заутрене и слушают её, не шелохнувшись.

«Эти слова, как стрелой, уязвили моё сердце, – вспоминал святитель. – Живо помню и теперь, как я мучился нетерпением, ожидая минуты объявить моё желание преосвященному...»

Владыка Михаил знал, что у благовещенского батюшки большая семья, которой предстояло бы разделить его трудный путь. Не решаясь направить его в Америку, владыка рассудил, что лучше всего положиться на волю Божью и прибегнуть к древнему апостольскому способу – жребию. В назначенный день призвали четырёх городских дьяконов, бросили жребий, и тут сложилась неожиданная ситуация. Человек, которому выпал жребий, наотрез отказался ехать в Америку, заявив: «Лучше пойду в солдаты». Так всё решилось само собой, и Иркутский епископ благословил священника Вениаминова в путь.

«Я еду! Ни слёзы родных, ни советы знакомых, ни опасения трудностей дальнего пути и ожидающих меня лишений – ничто не доходило до моего сердца, как будто огонь горел в моей груди...» – с такими чувствами покидал священник родной город.

Это было весной, в мае 1823 года. Вместе с ним в Америку ехала вся семья: жена, маленький сын, мать и младший брат Стефан. Матери шёл уже шестой десяток, а сыну Иннокентию (звали его по-сибирски – Кеня) едва исполнился год.

Башня Якутского острога

«Кеня, Кеня, где твои ноги скоро будут ходить?» – говорил он сыну перед отъездом.

На ноги сын едва вставал, а когда прибыли на Уналашку, он уже твёрдо ступал по земле, ведь добирались они туда больше года. Сначала путники побывали в Анге, затем от пристани Качуг плыли по Лене до Якутска, отсюда верхом на лошадях шли по Охотскому тракту... Это была дорога первых русских землепроходцев, та самая дорога, по которой

Из века в век, из века в век

Шёл крепкий русский человек

На дальний Север и Восток

Неудержимо, как поток...¹²

Бросим хотя бы беглый взгляд на эту долгую и трудную дорогу и вспомним те события, что происходили здесь в далёкие годы.

В начале XVII века сибирская река Лена вывела первых землепроходцев на якутскую землю. Якутский острог, основанный в 1632 году, стал для них опорным пунктом для продвижения дальше на север и к Тихому океану. В 1639 году из него вышел «встречь солнцу» Иван Москвитин со своими казаками. Отряд спустился по рекам Алдан и Мая, перевалил через высокие горные хребты, затем плыл по реке Улье, которая «вельми быстра и убойных мест на ней много», и первым из русских проложил дорогу к Охотскому морю.

Здесь казаки Москвитина впервые вышли на океанские просторы, положив начало истории русского тихоокеанского мореплавания. Здесь же они собрали от местных жителей первые сведения о великой реке Амур и народах, её населяющих.

Обратно отряд вышел в 1642 году. На этот раз он шёл по тундре и тайге, прорубая себе путь топором. Вскоре было положено начало будущему знаменитому Охотскому тракту. Два с лишним века это был единственный путь, который соединял Россию с её далёким тихоокеанским берегом. Многие называли его «трактом смерти» – столь трудна была эта дорога в тысячу вёрст по каменистым кручам, болотам и горным рекам.

По Охотскому тракту. Рисунок XIX в.

«...Труднее проезжей дороги представить нельзя, ибо лежит она по берегам рек или по горам лесистым. Берега обломками камней и круглым серовиком так усыпаны, что тамошним лошадям надивиться нельзя, как они с камень на камень лепятся, – писал известный учёный С.П. Крашенинников, который шёл Охотским трактом в 1737 году. Горы чем выше, тем грязнее, на самых верхах ужасные болота и зыбуны, в которые ежели вьючная лошадь проломится, то освободить её нет никакой надежды».

Один из служащих Российско-американской компании так говорил о путниках, вступивших на эту дорогу:

«Это страдальцы в полном смысле слова. Особенно нельзя без жалости смотреть на тех, которым приходится ещё в первый раз ехать верхом. Тут начинают они сильно раскаиваться в своей решимости. Пешком идти препятствуют болота и реки, а о езде на телеге и думать нечего»¹³.

Позднее, в 1840-х годах, взамен Охотского был проложен более удобный Аянский тракт, в его устройстве принимал участие и Иннокентий. Сам же Охотский тракт просуществовал до сороковых годов XX столетия. Сейчас на его месте высится тайга, и лишь еле приметные знаки напоминают о былом подвиге путников Севера.

Добравшись до Якутска, а затем преодолев тысячу вёрст по Охотскому тракту, в июле 1823 года семья Вениаминовых прибыла в Охотск. Он встретил их ещё вёрст за десять шумом волн, свежим солёным ветром и густыми туманами.

В этом небольшом портовом городе, основанном в 1647 году, начиналась история многих путешествий и географических открытий.

«Охотский острог... стал приходить в знатность с 1716 года, со времени экспедиции полковника Элчина, когда открыт морской путь в Камчатку», – писал церковный историк П.В. Громов.

При подготовке Второй Камчатской экспедиции Витуса Беринга на верфях Охотска были построены суда «Архангел Михаил», «Надежда», «Святой Гавриил» и пакетботы «Святой Пётр», «Святой Павел». В сентябре 1740 года «Святой Пётр» под командованием В.И. Беринга и «Святой Павел» под командованием А.И. Чирикова вышли из Охотска и отправились на Камчатку, открытую на рубеже XVII–ΧVIII веков «камчатским Ермаком» В.В. Атласовым. Здесь, в просторной Авачинской бухте, экспедиция заложила Петропавловскую Гавань (будущий город Петропавловск-Камчатский), назвав её так в честь своих кораблей.

В.И. Беринг, выдающийся мореплаватель, руководитель Первой и Второй Камчатских экспедиций, капитан-командор

Порт Охотск. Рисунок Ф.Ф. Басанца

Летом 1741 года «Святой Пётр» и «Святой Павел» покинули тихую гавань. Густая пелена тумана разлучила корабли в океане, но оба они достигли своей цели – североамериканской земли. 20 июля 1741 года команда Беринга открыла у берегов американского континента остров, названный позже островом Св. Илии, затем ряд других островов. В.И. Беринг и А.И. Чириков стали первыми из европейцев, достигшими североамериканского берега. Но на обратном пути к Камчатке судно «Святой Пётр» попало в полосу жестоких штормов; его выбросило на неизвестный необитаемый остров, где и окончился жизненный путь Беринга. Остров назвали его именем, а всю цепь островов – Командорскими.

Острова в океане, открытые экспедицией, сразу привлекли внимание предприимчивых русских купцов и промышленников. Из Охотска на утлых судёнышках, ботах и барках потянулись они к новым землям за «мягкой рухлядью».

«В начале XVIII столетия уже почти все народы имели свою долю участия в деле открытия Америки, – писал известный этнограф и историк культуры Фридрих Антон Гельвальд. Но истинным чудом представляется, что... предприимчивые русские казаки нашли путь в Америку, невзирая на бесконечные пустыни Сибири, и совершенно самостоятельно и своеобразно открыли эту новую часть света... Все другие народы шли с востока, вместе с солнцем, на запад. Русские же шли с запада на восток...»

Самой яркой фигурой этого времени стал «Колумб российский» Григорий Шелихов. Человек дальновидный и энергичный, он первый сумел организовать целенаправленное освоение новых земель. В 1777 году, совместно со своим иркутским компаньоном Л. Голиковым, снарядил судно «Андрей Первозванный» на Алеутские острова, ещё одно – на Андрияновские и третье – на Курильские. Через несколько лет всё в том же Охотске компания Шелихова выстроила три галиота и отправилась в Америку; на борту одного из судов был сам Шелихов с женой. С его появлением в Америке начинается новый этап в её освоении, создаются первые постоянные поселения русских, причём Шелихов предписывал промышленникам «не допущать ни до малейших не только обид, но и огорчения американцев».

Г.И. Шелихов, выдающийся мореплаватель, исследователь, промышленник, основатель первых русских поселений на Аляске

Григорий Иванович Шелихов стоял у истоков знаменитой Российско-американской компании, которая окончательно оформилась в 1799 году, уже после его смерти. Компания получила Высочайшее покровительство (в числе её акционеров были представители императорского дома), монопольные права на освоение русских колоний в Америке, крупную государственную поддержку, различные льготы и привилегии. Деятельность Компании простиралась на огромных просторах от Калифорнии до Камчатки, Курильских и Командорских островов. У Компании был свой флаг бело-сине-красного цвета с чёрным двуглавым орлом в верхнем левом углу; суда под этим флагом знали во всех морях и портах Тихого (или Великого, как тогда говорили) океана.

Первым главным правителем российских колоний в Америке стал сподвижник Шелихова каргопольский купец Александр Андреевич Баранов. С его именем в Русской Америке связана целая эпоха; он основал несколько новых поселений, снаряжал экспедиции для исследования островов, расширил торговые связи с Калифорнией и Гавайскими (Сандвичевыми) островами, положил начало кораблестроению, добыче угля и меди...

А.А. Баранов, первый главный правитель российских владений в Северной Америке

Селение Шелихово на острове Кадьяк

Печать Российско-американской компании

Но личность Баранова в истории Русской Америки неоднозначна. Его не случайно называли «железным правителем богатого края»: человек волевой, энергичный и деятельный, он далеко отошёл от того духа гуманности, что хотел видеть в Америке Шелихов.

...Ещё в 1774 году Шелихов открыл на острове Кадьяк первую школу для местных жителей.

«Я сделал опыт рассказать им о христианском законе, – писал он, – чем и зажёг их сердца, словом, до выезда ещё моего я сделал христианами из них сорок человек, кои и крещены были с такими обрядами, какие позволяются без священника».

Среди его обширных планов по устройству жизни в заокеанской Руси было открытие школ, строительство церквей; по его же просьбе Синод направил в Русскую Америку специальную духовную миссию из монахов Валаамского монастыря. Это один из самых древних монастырей России, он раскинулся по островам Ладожского озера, в тишине северной первозданной природы. В давние времена монастырь не раз сжигали, разоряли его ближайшие соседи – шведы и норвежцы, но монахи при этом никогда не оборонялись.

«Меча Валаамские иноки не поднимали и крови не проливали», – говорили они.

Аляска и Алеутские острова в период Русской Америки¹⁴

В миссию вошло восемь человек, возглавил её архимандрит Иосаф (Болотов). Из Петербурга миссионеры отправились 25 декабря 1793 года и, пройдя всю Россию, Сибирь, Охотский тракт и Тихий океан, в сентябре следующего года прибыли в Америку. На острове Кадьяк, где обосновалась миссия, монахи уже в 1795 году построили первый православный храм во имя Воскресения Христова. Миссионерские походы первых православных просветителей Северной Америки пролегли через Алеутские острова, Аляску, берега Кенайского залива и другие земли, где жили алеуты, эскимосы, североамериканские индейцы.

Ново-Архангельск – столица Русской Америки

На Аляске один из них – иеромонах Ювеналий – принял мученическую смерть: его убили местные жители.

«Говорят, что о. Ювеналий, – писал впоследствии Иннокентий, – совсем не думал защищаться, бежать, что мог бы сделать с успехом, особливо имея при себе огнестрельное оружие; но он без всякого сопротивления отдался им в руки и только просил пощады его спутникам, что и было исполнено».

Меча валаамские иноки не поднимали и крови не проливали – с этим духом пришли они и на далёкую американскую землю.

Воскресенская церковь на острове Кадьяк

Н.П. Резанов, дипломат и государственный деятель, камергер

Порт Охотск. Гравюра XIX в.

В истории этой миссии много и трагических, и светлых, святых страниц. В 1796 году на Кадьяке решили учредить архиерейскую кафедру, архимандрит Иосаф отправился в Иркутск, где был возведён в сан епископа Кадьякского. Он набрал новых миссионеров, но судно «Феникс», на котором они вышли из Охотска, не дошло до Америки: попав в шторм, оно затонуло вместе со всеми людьми.

С самого начала отношения между миссией и «железным правителем» Барановым складывались напряжённо. Те христианские идеалы, что несли в этот край благовестники, столкнулись с далеко не христианским отношением промышленников и Компании к местным жителям. После гибели Иосафа для оставшихся членов миссии наступили особенно сложные времена: Баранов даже запретил миссионерам служить в храме и приказал отгонять от них всех, кто шёл к ним за помощью.

Летом 1803 года из Кронштадта вышла в путь Первая русская кругосветная экспедиция. На борту «Невы» находился иеромонах Невской лавры Гедеон, которому было поручено временно возглавить Кадьякскую миссию и достичь примирения между промышленниками и миссионерами. На судне «Надежда» шёл руководитель экспедиции камергер Н.П. Резанов. Помимо дипломатической миссии в Японии, ему Предстояло выполнить самый широкий круг задач в Северной Америке. Главная суть их была выражена в правительственной инструкции, где Резанову предписывалось:

«...Употребите всю возможную кротость и ласку... внушая россиянам, что они должны всюду свято почитать человечество, и что в противном случае строгому подвергнутся взысканию».

2 июля 1804 года «Нева» подошла к Кадьяку. Иеромонах Гедеон прожил здесь почти три года, расширил школу, открытую ещё Шелиховым, подготовил для неё учителей, перевёл на кадьякский язык несколько молитв, написал руководство для составления грамматики кадьякского языка. Разобравшись в конфликте, Гедеон занял сторону духовной миссии.

«Слова „ласковое и дружеское“ обращение всегда на губах и бумагах Компании, но не на самом деле», – писал он Баранову.

Вместе с Н.П. Резановым он составил целую программу улучшения жизни местных племён и народов, а покидая Америку, поручил миссию заботам валаамского инока Германа, который уже тогда славился своей святой жизнью.

Старец Герман не был миссионером в прямом смысле этого слова, он не проповедовал, но сама его жизнь стала безмолвной проповедью религии любви. Молитвенник и подвижник, он поселился на острове Еловом, густо заросшем лесами и похожем на островки Ладожского озера; старец даже называл свой остров Малым Валаамом. Тихая келья, огород, где он сам работал, дом для воспитанников-сирот – вот и всё его поприще, но оно принесло самые чистые плоды. К его келье отовсюду приходили обездоленные, вдовы, сироты – всем он был «нижайший слуга и нянька».

Но в середине 1820-х годов старец Герман остался единственным миссионером в Русской Америке. Вторым благовестником святого Евангелия на этих землях предстояло стать священнику Вениаминову.

Природа Алеутских островов

Часовня преподобных Сергия и Германа Валаамских на острове Еловом (1805 г.)

Икона преподобного Германа Аляскинского

В Охотске в ту пору находилась одна из главных факторий Российско-американской компании. Высокие долгие волны, галечный берег, верфь, склады и казармы, сотня ветхих избушек, адмиралтейство с острым шпилем и небольшая бревенчатая церковь Преображения... Таким увидели Охотск Вениаминовы. Весь город теснился на узкой Тунгусской кошке – так называли прибрежную косу из гальки, которую день и ночь омывал шумный морской прибой.

Этот порт считался окном России в Тихий океан, но большую часть года «окно» было заперто льдами и закрыто туманами. Поэтому ждать у моря погоды пришлось долго. Лишь 30 августа на стареньком боте «Константин» путники вышли в студёное Охотское море, а из него в океан...

Неустрашимый мореход и великий знаток океана, как называли Иннокентия, всегда страдал морской болезнью. Однажды друг его юности и спутник по камчатским путешествиям Прокопий Громов спросил:

– Как спасаться от морской болезни?

– Да я и сам не умею от неё спасаться, – ответил Иннокентий. – Только судно тронется, я плачу́ морю обычную дань: ложусь в койку, от которой три дня не убирают тазик. Зато потом уж бываю здоров¹⁵.

...Впервые отдав морю эту неизбежную дань, пережив несколько штормов и множество неприятностей, путники провели в плавании около двух месяцев. Судно шло на остров Ситху в порт Ново-Архангельск. При входе в Ситхинский залив бот вытерпел сильный шторм, бушевавший всю ночь. 20 октября рано утром судно встало на якорь, и путники увидели высокую гору Эчком, укутанную вечным снегом...

На Ситхе семья миссионера провела полгода, ожидая летней навигации.

«Чтобы не быть праздным столь долгое время» (как писал священник в своём путевом журнале), он сразу начал изучать алеутский язык и преподавать в местном училище Закон Божий. Здесь Вениаминов познакомился с помощником главного правителя колоний Кириллом Тимофеевичем Хлебниковым. Знаток и летописец Русской Америки, создавший глубокие фундаментальные труды по её истории, Хлебников стал для священника и близким другом, и вдохновителем его научных изысканий.

Главным правителем колоний в то время служил Матвей Иванович Муравьёв, известный кругосветный мореплаватель и исследователь Алеутских островов. 13 июня 1824 года он писал правителю Уналашкинской конторы Р.Я. Петровскому: «На бриге „Рюрик“ отправляется отсюда священник Иоанн Евсеевич Вениаминов-Попов... Иоанн Евсеевич с семейством своим прибыл в Ново-Архангельск на шлюпе „Константин“ 20 октября прошедшего 1823 года, и я во время его пребывания здесь имел удовольствие в частых беседах с ним коротко познакомиться и могу рекомендовать его как человека добронамеренного и с большими достоинствами. Вы имеете счастье в приходе вашем иметь столь почтенного и умного священника»¹⁶.

В июле путники отправились с Ситхи на остров Уналашка. Впереди лежала ещё тысяча миль пути по морю. Бриг «Рюрик» часто попадал в столь плотную стену тумана, что лишь крики птиц указывали на близость земли. Недаром первые землепроходцы, достигшие Алеутской гряды, назвали эту землю «Острова Тумана».

29 июля судно встало на якорь в Капитанской гавани. На берегу лежало село Иллюлюк (по-русски – Согласие), где предстояло жить миссионеру. Оно возникло в 1795 году как одна из первых и основных русских промысловых баз. Теперь здесь располагалась фактория Российско-американской компании, было три деревянных дома, небольшая и успевшая обветшать часовня, около тридцати алеутских землянок. Алеутские землянки представляли самый древний тип жилища северян: глубоко врытая в землю огромная юрта, где несколько отверстий сверху заменяли и двери, и окна, и дымоход. В таких юртах жили едва не целыми селениями: по 10–40 семей. В начале века на островах побывал Н.П. Резанов, который распорядился строить небольшие жилища отдельно для каждой семьи. Теперь в них появились двери, окна (затянутые, правда, пузырями сивучей); стены и потолок кое-где обшивались досками, но печек по-прежнему не было, вместо них на земляном полу дымили очаги. В такой же тесной, холодной землянке поселилась и семья священника.

Селение Иллюлюк на острове Уналашка

Родина новых его прихожан была сурова, но по-своему хороша, красива северной прозрачной красотой. С первой встречи она удивила множеством рек, ручейков, водопадов, озёр...

«Жалко, что я не умею описать истинно романтических поэтических сельских мест. Представьте себе, что мы сидим на гладкой, сухой, покрытой травами и цветами подошве высокой горы подле алмазного ручейка, катящегося по разноцветным камешкам, – писал отец Иоанн К.Т. Хлебникову в первые дни жизни на Уналашке. – Перед нами на гладкой пространной долине более тридцати человек собирают сено, припевая песни на разные голоса. Если бы чьё перо было лучше моего, оно бы чудо изобразило вам!»¹⁷

Остров Уналашка

Водопад на Уналашке

Время, конечно, внесёт и другие краски в эту светлую картину:

«Здесь царствует вечная осень с ветрами и туманами. Во всё моё пребывание здесь не было ни одного дня, в котором было бы совершенное безветрие. Летом редко бывает жарко, а зимою морозы достигают такой степени, что иногда обмерзали птицы».

Можно сказать, что свои труды на Уналашке священник начал с изучения жизни, обычаев, языка и характера алеутов. Но разве он их изучал?

«Я жил среди них, они открывали мне свою душу...»

Человек Севера не всякому откроет душу: он немногословен, сдержан; не меняясь в лице, встречает боль, горе и радость. Даже свои древние легенды и предания – эти поэтические слепки народной души – случайным людям не расскажет. Чтобы понять этих людей, мало только изучать и наблюдать, мало быть внимательным исследователем – надо действительно жить их жизнью, принимать в сердце каждого человека.

Бережно, вдумчиво вглядывался миссионер в новый, неведомый ранее мир. Природа, среди которой родится и растёт человек, всегда влияет на его характер, и этой северной земле с её неяркой красотой сродни были и жители. Все они, как вскоре заметил отец Иоанн, характером были настолько схожи меж собой, будто отлиты по одной форме. И в этой их душевной «форме» было так много доброты, терпеливости, скромности...

«Гордость, тщеславие, пронырство, хитрость, коварство не имеют места в их характере и языке, – писал отец Иоанн о своих прихожанах. Впрочем, так и должно быть. Тот, кто не любит хвалиться... не может быть горд. Кто умеет быть довольным при всяком состоянии и перенести всё, не может быть жаден к богатству и не захочет обидеть другого... Тот, кто умеет забывать обиды, доверчив, независтлив и свято уважает религию, не может быть коварен. И, наконец, кто с первого раза всем сердцем принял строгую религию, должен иметь простую и наклонную к добру душу и сердце, не чуждое любви к добродетели»¹⁸

Алеутское стойбище

Алеуты в праздничной одежде

Вид острова Уналашка

Новую религию – христианство, которое алеуты приняли всем сердцем, принесли сюда ещё первые русские промышленники. Правда, не совсем бескорыстно, «ибо окрещённые ими алеуты делались через то более приверженными к своим крестным отцам и промыслы свои отдавали исключительно им». В 1795 году на островах побывал иеромонах Макарий из Валаамской миссии; его трудами все алеуты приняли крещение. Вера их стала такой же чистосердечной, бесхитростной, как их характер: они тотчас оставили Шаманство, древние языческие песни и обряды.

Но с тех пор прошло тридцать лет, и все эти годы алеуты оставались без священника, без всякого спасительного слова.

«Можно сказать, они верили и молились неведомому богу», – писал отец Иоанн.

Его первой заботой стало возведение храма. Уже 12 августа 1824 года он написал письмо М.И. Муравьёву с просьбой прислать на Уналашку лес для его строительства. Место он выбрал открытое и просторное – на берегу залива, возле реки Уналашки. Компания прислала с Ситхи еловый лес, но строить оказалось не с кем. Новые его прихожане были отважными мореходами и морскими охотниками, могли сделать лёгкую байдарку, не уступавшую в скорости полёту птицы, но ещё не знали обычных строительных ремёсел. Все их национальные орудия были самыми простыми, сделаны, как в древние времена, из кости и камня:

«Не было у них никаких машин или орудий (кроме клина), которые бы увеличивали силу человека, ускоряли его действия; везде главная машина и главное орудие у них было терпение».

С тем же своим неизменным терпением алеуты стали осваивать новое для себя искусство – искусство строительства храма. Священник сам учил их работать пилой и рубанком, жечь кирпичи, вести кладку камней... Учился и он у своих прихожан – прежде всего, их языку, очень трудному в произношении.

Но уже 28 февраля 1825 года отец Иоанн отметил в своём дневнике: «В сем месяце сверх постройки церкви занимался переводом Катехизиса».

Весна 1825 года пришла на Уналашку шумно. 10 марта весь день на острове слышался подземный гул, похожий на канонаду. Это были отголоски извержения вулкана на острове Унимак, которые доходили сюда дном моря. Извержение было довольно сильным: льды и снега на Унимакском хребте мгновенно растаяли и несколько дней текли в море широкой рекой, чёрным пеплом покрыло большие пространства...

Извержение вулкана никого не удивило. Эти явления, так же как землетрясения, были привычны здешнему краю: они случались не реже трёх раз в год. Но совершенно необычное событие произошло спустя день: 12 марта на Уналашке открылась школа – первая в истории Алеутских островов.

«Сего 1825 года марта 12 дня открыто здесь народное училище, состоящее ныне из 22 человек алеут, креол и русских. Должность смотрителя по учебной части занимает священник Иоанн Вениаминов», – извещал он епархиальное начальство.

Школа состояла из двух отделений. В низшем изучали Катехизис, русский и алеутский языки, в высшем – Катехизис и Священную историю, арифметику, грамматику, чтение и другие предметы. Программу и учебники отец Иоанн составлял сам; сам же от руки переписывал их для своих учеников. А когда не хватало бумаги, то выводил ребят на берег моря, и здесь, на песке, они учились писать свои первые буквы...

Вскоре после открытия школы ему предстояло совершить первую миссионерскую поездку по приходу. Она осталась в памяти надолго: именно тогда он впервые по-настоящему сумел увидеть и оценить внутреннюю красоту своих прихожан, силу их характера и безграничность терпения.

На Уналашке – одном из самых крупных островов Алеутской гряды – было десять селений, где жили 470 человек. 3 апреля отец Иоанн отправился в отдалённое село Макушинское. Но поездка как-то сразу не задалась: стояла весна – пора самых сильных западных ветров, приходящих со снежными шквалами. В путевом дневнике остались такие записи:

«В 3 часа пополудни при попутном ветре отправились в предлежащий путь на новой байдарке под парусами, но из бухты ветер крепчал, и мы воротились обратно в гавань. 16 апреля – в 6 часов утра отправились из гавани и, отойдя вёрст около 35, остановились за противным ветром в селении Веселова...

17, пятница – в 9 часов пополудни отправились от Веселова и, отойдя не более 20 вёрст за противным ветром, остановились в местечке, называемом Ерморики»¹⁹.

Два следующих дня ветер так и не дал выйти в море. Наконец, священник решил идти пешком через заснеженные горы.

«В этот-то день я в первый раз увидел и узнал, как велико терпение алеутов, – рассказывал он. Дороги совсем не было; крутые горы покрыты были полузамёрзшим снегом, по которому не видно было ни малейшего следа; притом же вдруг сделался противный ветер со снегом и столь сильными шквалами, что почти останавливал человека. Тягость на плечах, тощий желудок и целый день такого трудного пути: вот обстоятельства, в каких находились тогда алеуты. Но, несмотря на то, они так были спокойны, бодры и даже веселы, что эти трудности для них как будто ничего не значили»²⁰.

Горы на Уналашке

Тип алеутского жилища. Рисунок XIX в.

По возвращении из поездки священника и его прихожан ожидало ещё одно памятное событие: 2 июля был заложен храм.

«Отправив часы, приказал я взять образа местные и крест запрестольный, а сам я с крестом, – пошли на место, назначаемое для новой церкви, – рассказывал отец Иоанн. – И здесь отслужили молебен с водоосвящением. И по окроплении святой водой места... начал прежде сам рубить, а потом и все чиновники тут бывшие. При водружении же креста производилась пальба с берега и с трёх судов, в то время здесь случившихся»²¹.

Порт Уналашка

Храм строил сам священник с помощью своих прихожан. Светлый и просторный, храм легко и естественно вписался в окрестный пейзаж, придав селу алеутов черты православного поселения. Его отделка изнутри была обычной для тех мест: стены обили плотной парусиной и выкрасили голубой краской. Все самые тонкие столярные работы священник тоже сделал сам: престол, иконостас с колоннами, резными позолоченными рамами...

29 июня 1826 года, в день святых апостолов Петра и Павла, храм освящён был в память Вознесения Господня.

«Я его строил, буквально разумея это слово», – спустя годы вспоминал святитель.

Алеуты. Рисунки XIX в.

Алеутский головной убор

Дать новую, сложную религию ещё бесписьменному народу, не нарушив при этом его самобытности, национальных особенностей и добрых вековых традиций, – такую задачу ставил перед собой миссионер. Она требовала любящей души и большой духовной рассудительности.

В то время многие утверждали, что эти молодые северные народы ещё не готовы к христианству, что оно им не по разуму. Такой взгляд на коренных северян, как на людей в чём-то низшего сорта, всегда был чужд Вениаминову. Конечно, у алеутов не было своей письменности (хотя он её вскоре создал), но он замечал другое: богатый и образный язык своих прихожан, где было немало отвлечённых понятий; в их древних легендах, преданиях он видел начала исторических знаний; высоко ценил их самобытную народную культуру, поэзию.

Но главное заключалось в другом: христианство, считал он, это потребность прежде всего сердца, а не одного только разума.

«Но чтобы действовать на сердце, надобно говорить от сердца. И только тот, кто избыточествует верою и любовью, может иметь уста и премудрость»²².

Глубокая вера, жертвенная любовь и полная самоотдача в служении определяли всю личность молодого алеутского миссионера. В его приход входило множество больших и малых островов, разбросанных на грани Берингова моря и Тихого океана, в том числе острова Прибылова, Лисьи, западная часть Аляски (Аляксы, как тогда говорили). Здесь жило около двух тысяч человек, из них полторы тысячи алеутов, и каждый год с весны до осени миссионер проводил время в походах по островам.

У него была своя трёхлючная байдарка с лёгкими вёслами из калифорнийской чаги, и хотя «байдарка алеутская столь совершенна в своём роде, что и самый математик очень немного... сможет прибавить к усовершенствованию её морских качеств», плавать на ней было крайне опасно. В узкой байдарке приходилось сидеть неподвижно по 15 часов, а от стужи и проливных дождей едва спасали парки и камлайки, в которых он теперь путешествовал. Но даже отважные «морские казаки» (как метко называл отец Иоанн алеутов) удивлялись редкому бесстрашию своего священника в этих морских переходах. Это было спокойное мужество человека, который душу полагает за своих прихожан, себя же вверяет воле Божьей.

Коренной житель Алеутских островов

Алеутская байдарка

В одном из таких морских переходов, во время путешествия по приходу в 1827 году, кожаная байдарка получила пробоину, её сумели залатать, но положение оставалось опасным.

«На правой стороне не было никакой земли, назад же воротиться по причине ветра невозможно, – рассказывал отец Иоанн. – Но привычка быть в море, а паче надежда на Бога, исправляющего пути человеку, преодолевали страх опасности, и я, кроме морской болезни, не ведал никакого страха и неприятности, как в сегодняшнем плавании, так и прежде... хотя всегда был в опасности потерять жизнь, поскольку здесь уже не одна доска, как говорится, отделяет от смерти, но одна кожица»²³.

Такие трудные, опасные поездки отнимали много времени, сил, но оставляли чувство радости и утешения.

«Из всех добрых качеств алеутов ничто столько не радовало и не услаждало моего сердца, как их усердие, или, правильнее сказать, жажда к слышанию Слова Божия, – рассказывал миссионер. – И признаюсь откровенно, что при таковых-то беседах я деятельно узнал утешения христианской веры – эти сладостные и невыразимые прикосновения благодати, и потому я обязан алеутам благодарностью более, чем они мне за мои труды»²⁴.

«Мы, как пастыри, как учителя, как преемники апостолов, непременно должны

вполне соответствовать своему званию, то есть мы должны учить».

И.Е. Вениаминов

Знали его в каждом селении, ждали и встречали ещё на берегу. Здесь же, на берегу, или в походной палатке на передвижном антиминсе священник совершал церковные службы, исповедовал и причащал своих прихожан, наставлял их в православной вере.

День был насыщен до предела. В путевом журнале того же 1827 года миссионер записывал:

«14 мая. Собрав всех здешних жителей в палатку, поучал, миропомазывал 31 человека, исповедовал 32 человека и отправлял всенощное бдение. Вечером в юрте тоэна... читал из Катехизиса, мною переведённого на их язык, и они слушали оный с удовольствием...»

«17 мая. В 7 часов отправлял литургию и приобщал младенцев миропомазанных. В 9 часов, собрав всех взрослых в палатку, поучал довольно и миропомазывал 42 человека. Пополудни венчал 18 браков. Отправлял бдение и исповедовал 66 человек обоего пола»²⁵.

Понимая все особенности жизни маленького островного народа, который только делал первые шаги на пути христианской жизни, он не накладывал на них «бремена неудобоносимые», проявляя во всём мудрую рассудительность:

«Конечно, неблагоразумно без нужды нарушать пост... Тот, кто может соблюсти пост разбором пищи, тот соблюдай; но главное – соблюдай и не нарушай поста душевного, и тогда пост твой будет приятен Богу. Но кто не имеет возможности разбирать пищу, тот употребляй всё, что Бог даст, без излишества, но зато непременно строго постись душою, умом и мыслями...»

Просто, доступно рассказывал священник о том, что даёт людям религия, о трудном пути, которым призван идти христианин, и особенно дорого было то, что он говорил с ними на понятном, родном им языке.

«О знании же его языка я нарочно справлялся у многих алеутов, – писал П.Е. Чистяков (преемник М.И. Муравьёва), – и они мне все подтверждали, что его хорошо понимали, и сами удивляются, как он мог так выучиться, и за то его ещё больше любят, ибо доселе с самого покорения их никто из русских не знал их языка»²⁶.

...14 июня 1827 года отец Иоанн вернулся из очередного путешествия по приходу. Спустя два месяца на Уналашку зашёл совершающий кругосветное плавание шлюп «Сенявин» под командованием известного мореплавателя и учёного Фёдора Петровича Литке. Село Иллюлюк торжественно встретило путешественников семью пушечными залпами.

Φ.Π. Литке, граф, выдающийся мореплаватель, географ, исследователь Арктики, адмирал

Свежие северо-западные ветры надолго задержали шлюп в гавани; за это время Литке близко познакомился с алеутским благовестником. Он застал Вениаминова в самом начале его трудов (прошло всего три года, как тот приехал в Америку), но духовный облик алеутской паствы уже заметно изменился. Эти добрые перемены Литке объяснял прежде всего любящим отношением миссионера к своей пастве, знанием их родного языка и, конечно, неустанными трудами.

«Отец Иоанн воспитывался в Иркутской семинарии и, в цветущих ещё летах прибыв сюда, предался со всем усердием молодости занятиям, не только соединённым с обязанностью пастыря, но и служащим к пользе естественных наук, – писал Ф.П. Литке в книге „Плавание вокруг света и по Северному Ледовитому океану“. – Он в короткое время узнал алеутский язык настолько, что мог на него перевести Катехизис, и как этим, так и кротким и разумным обращением, снискал доверенность островитян в такой степени, что в ежегодные посещения отдалённых мест Уналашкинского отдела всегда находит готовых обратиться к вере, между тем как прежние его духовные дети начинают делаться христианами не по одному имени. Свободное от пастырских обязанностей время посвящает он наблюдению природы, делая большей частью сам нужные для того инструменты. От его трудолюбия можем мы ожидать со временем основательных сведений об Алеутских островах и их жителях.

Состояние жителей Уналашки и вообще Лисьей гряды, как описывают оное прежние путешественники, во многом теперь изменилось. Они все христиане, но теперь со времени о. Иоанна стали получать некоторые понятия об истинном значении сего слова... усердны к исполнению обрядов, церковь посещают прилежно. Они показывают большую наклонность к образованию себя, и многие охотно посылают детей в учреждённую попечением о. Иоанна школу, где при мне было более 20 мальчиков».

Встреча с алеутским миссионером оставила глубокий след в душе капитана шлюпа «Сенявин». Он увидел в нём одного из тех сильных духом подвижников веры, идущих до края земли с любовью к людям, с желанием послужить им своими Богом данными талантами. И в этом служении так глубоко, свободно и полно раскрывалась вся многогранная личность миссионера: и пастыря, и учителя, и вдумчивого учёного...

«Этот человек мне необыкновенно понравился», – писал о нём Литке.

Их знакомство перешло в долгую дружбу, скреплённую взаимным уважением и общими научными интересами.

Алеутскому миссионеру пришлось ходить непроторёнными дорогами. Перед своим отъездом из Иркутска Иоанн Вениаминов принёс присягу:

«Клянусь выполнять дело Божие... не употребляя ни малейшего ни в чём насилия, но чистосердечно, бескорыстно, снисходительно, с истинной кротостью и христианской любовью».

Этот высокий идеал служения ещё предстояло наполнить конкретным содержанием в реальных жизненных условиях, среди реальных людей – «младенцев в вере», лишь начинающих свой путь ко Христу. До всего приходилось доходить своим умом и сердцем – при тёплой молитве к Богу – «источнику высших наставлений».

Своих прихожан он учил не столько словами, сколько делами и примером собственной жизни. Первое и главное условие успеха христианской проповеди, считал он, – это личность самого проповедника, его «скромное и смиренное расположение духа», рассудительность, бескорыстие, простота и искренность поведения. Тот, кто идёт к людям со словом Истины, должен сам служить для них нравственным авторитетом: «кого не уважают, того и не слушают».

Особенно недопустимой алеутский благовестник считал неискренность в вере: при крещении он никогда не давал подарков, даже простой рубашки, чтобы это не послужило для кого-то «приманкой» к крещению. Основной инструмент благовестника – слово; оно могло зазвучать в полную силу лишь на родном языке прихожан и при условии своего созвучия их внутреннему миру, особенностям характера, образа жизни, духовным потребностям.

«Опыт этого великого апостола-просветителя убедительно свидетельствует, что

миссия Церкви имеет успех только тогда, когда в основу её положены принципы

уважения ко всякому народу и его культуре, ко святой человеческой личности».

Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

«...Русская Церковь не переставала давать апостолов Евангелия, лучшие из которых умели отделять служение вселенскому делу Христову от национально-государственных обрусительных задач», – считал церковный историк и философ Г.П. Фёдоров.

Первый просветитель зырян Стефан Пермский, живший в XIV веке, соединил проповедь христианства с созданием зырянской письменности; по словам того же Фёдорова, он «смирил себя и своё национальное сознание перед национальной идеей другого – и сколь малого – народа». По пути Стефана Пермского, славянских просветителей Кирилла и Мефодия шёл и алеутский благовестник.

С первых лет он заметил одну интересную особенность своих прихожан. Всё богатство алеутов составляли байдарка парка и камлайка: к приобретению вещей они равнодушны. Но было одно исключение – книги духовного содержания:

«Весьма важным приобретением ныне считает алеут какую-нибудь церковную книгу, а особенно Псалтырь, Евангелие и святцы, и также образ; ни за что, или, по крайней мере, очень нелегко он расстанется с такими книгами, несмотря на то, что или совсем не умеет читать, или, читая, не понимает ни слова».

Книги, которые алеуты пытались читать, были, конечно, на русском языке. Изучив язык своих прихожан, отец Иоанн приступил к созданию алеутской письменности. В её основу он положил церковнославянский алфавит, дополнив его надстрочными знаками. Был составлен также словарь на 1.200 слов, букварь с переводом важнейших молитв, по которому могли бы учиться и дети, и взрослые. К 1827 году священник завершил перевод краткого Катехизиса на алеутский язык и приступил к переводу Евангелия. Это был большой творческий труд, в котором приняли участие и сами алеуты:

«24 сентября 1829 г. В 9 часов утра с помощью Божией и молитвами св. апостола и евангелиста от Матфея кончил перевод Евангелия от Матфея, всё до конца... Переводили же таким образом: с утра до вечера занимались переводом, а к вечеру при собрании разумнейших алеутов и многих желающих читали и проверяли переведённое того дня».

«30 мая 1832 г. По возвращении из похода беспрерывно переписывал Евангелие алеутское...»²⁷. Кроме того, были переведены часть Евангелия от Луки и Деяний апостольских, Священная история.

Алеутский алфавит

Конечно, некоторые места евангельских текстов зазвучали необычно, на северный лад, зато очень понятно для его прихожан: «Рыбу нашу насущную даждь нам днесь». Такая молитва Господня стала действительно близкой, родной для человека Севера, входила в строй его личности и жизненного уклада. Со страниц Святого Евангелия Сам Господь гово0рил с человеком; теперь Он обращался и к алеутскому народу понятными, близкими его душе словами.

В 1831 году в Петербурге вышло первое печатное издание на алеутском языке – краткий Катехизис, переведённый миссионером Вениаминовым. Тираж книги был 400 экземпляров, и для её издания пришлось отливать специальный шрифт. Остальные его переводы Синод позволил использовать пока в рукописях. Стремление к грамоте, любовь к печатному духовному слову он замечал в алеутах и прежде; теперь, получив первые книги на родном языке, едва не половина из них за короткое время научилась читать.

«Измерять ли степень просвещения грамотностью или числом умеющих читать? В этом отношении они не уступят многим просвещённым народам, – рассказывал Вениаминов о своих прихожанах. – В последнее время, то есть когда появились переводы на их язык, умеющих читать было более чем шестая часть, и есть селения, где из мужчин более половины грамотны»²⁸.

Вопрос «измерять ли просвещение грамотностью» был для него не случаен. В научных работах миссионера осталось немало свидетельств о том, какие мысли, чувства вкладывал он в своё главное дело, какое внимание и глубокие раздумья вызывало оно. Нужно ли просвещать северян, и полезно ли им просвещение? «Как это ни покажется странным, но просветители должны делать себе такие вопросы для того, чтобы не забывать, в чём должно состоять просвещение, и просвещение не одностороннее, не поверхностное, но прочное, благодетельное, истинное, – писал он. – Ибо чем улучшится нравственное состояние дикаря, когда он, например, узнает, что не солнце вертится вокруг земли, а в то же время не поймёт ни цели существования мира, ни цели своего существования? Счастливее ли он будет в быту своём, когда из звериной шкуры переоденется в сукно и шёлк, а в то же время переймёт с ними и все злоупотребления производителей и потребителей?»²⁹.

Он жил на островах в то время, когда менялись образ жизни и образ мыслей алеутов, что-то безвозвратно уходило в прошлое, на смену шло новое, но далеко не всё здесь было просто. Истинное просвещение состоит в образовании сердца, считал миссионер, разделяя поверхностное (внешнее) и подлинное (внутреннее) просвещение.

Внутренние перемены в прихожанах радовали. Православие дало им понятие о ценности человеческой жизни для Бога и вечности. Лучшие природные качества алеутов – самозабвенная доброта и терпение, их верность в слове – помогали им отказываться от своих слабостей, пороков и утверждаться в истинном христианстве.

«...Лишь только в колокол – они тотчас уже все в церкви», – рассказывал отец Иоанн о любви своей паствы к храму, молитве, святым таинствам.

Но он с тревогой смотрел на теневые стороны, которые несла людям Севера внешняя цивилизация:

«Ныне они, научаясь искусствам, которые в их быту очень мало могут приносить пользы, в то же время теряют свои национальные и более полезные им искусства».

Он был решительно против быстрого перехода алеута из его нынешнего состояния в «европейское»:

«...Очищая нечистоту с его тела, надо быть осторожным, чтобы не содрать с него и природной его кожи и тем не изуродовать его. Надобно выводить их из мрака невежества на свет познаний, но осторожно, чтобы не ослепить их и, может быть, навсегда...»³⁰.

На далёких северных островах всем опытом своего служения миссионер показал, что христианство не обезличивает народы, не лишает их самобытности. Это бережное отношение к историческому пути каждого народа (а впоследствии в его Камчатской епархии их будут десятки), умение видеть, признавать чужую правду отличали все апостольские труды святителя Иннокентия.

«С первого свидания с инородцами старайся снискать их доверенность, – писал первый просветитель алеутов, – но не подарками или ласкательностью, а рассудительностью, готовностью на всякую помощь, добрыми советами и искренностью. Иначе кто тебе откроет своё сердце?»³¹.

Готовность на всякую помощь – то светлое чувство, что отличало всё апостольское служение святителя Иннокентия. Его не раз видели с рубанком или пилой в руках, в роли кузнеца, слесаря или земледельца – занятого самой простой работой. В любви деятельной, в реальной заботе о людях он видел один из путей подлинного апостольства.

«Кто сам не испытал нужды, тот не может верить нуждающимся и тот худой хозяин, а худой хозяин – худой пастырь», – считал он и всегда соединял заботы о душе своей паствы с тёплой заботой о её земной доле.

Котики на острове Павла

На островах Прибылова. Гравюра XIX в.

На Алеутских островах, как и всюду на Севере, эта доля нелёгкой была. «Месяц, когда гложут ремни» – так называли алеуты март. Едва ли не каждой весной сюда приходил голод: из-за частых ветров и туманов алеуты не могли запасти достаточно рыбы или мяса морского зверя, служивших им почти единственной пищей.

«...Он родится и вырастает в холодной юрте, в детстве своём бывает полунагой и полусытый», – писал миссионер о жизни алеута.

Интересное замечание оставил биограф святителя И.П. Барсуков:

«Страна эта так мрачна и уныла; до того там сильны постоянные ветры и волнения, дожди и туманы, что добрейший священник Вениаминов (митрополит Иннокентий), прибыв в первый раз к туземцам Алеутских островов, приказал, конечно, шутя, с обычным своим юмором, сказание об аде исключить из церковно-служебной книги (Псалтыря), говоря, что народу этому и здесь, на земле, довольно муки»³².

Тюлени на острове Павла

В своём батюшке алеутский народ встретил одного из тех светлых людей с сердцем милующим, которые всегда помогали ближним переносить невзгоды и горечь жизни, шли к ним с заботой и утешением. Школа, которую он открыл в первый год жизни на Уналашке, во многом изменила и скрасила детство его прихожан. Здесь они не только учились грамоте, но и получали тёплый приют и пищу. Школа открылась за счёт добровольных пожертвований; впоследствии Российско-американская компания сумела оценить её значение и взяла школу на своё содержание: дети из бедных семей обеспечивались бесплатно одеждой, обувью, продуктами. Получив здесь образование, они могли служить дьячками или занимать различные должности в Компании.

При поддержке и участии миссионера в селе Иллюлюк открылись приют для девочек-сирот и небольшая больница. Своих прихожан он научил строить избы, класть печи, делать простые предметы домашнего обихода; среди жителей островов появились свои плотники, столяры, кузнецы и даже часовщики.

До приезда священника на Уналашку здесь почти не знали земледелия. Лишь немногие русские жители пытались сажать картофель, но уже давно забыли и утратили все «секреты» его выращивания, так что к осени клубни вырастали «едва крупнее пули». В первую весну жизни на Уналашке священник развел свой огород и начал обучать прихожан крестьянской науке. На удобрение шла измельчённая морская капуста, клубни заранее проращивались, а лучший срок посева оказался в первой половине мая. В 1833 году на острове, как писал миссионер, уже сняли более 120 бочонков картофеля (бочонок – мера веса, равная 5,5 пуда), что было хорошим подспорьем для алеутов.

«Помни всегда, что если проповедник не будет иметь в себе любви

как к своему делу, так и к тем, кому проповедует, то и самое лучшее

и красноречивое изложение учения может остаться без всякой пользы,

ибо только любовь созидает».

И.Е. Вениаминов

Алеутская земля поражала, с одной стороны, своей бедностью, а с другой – невероятными, сказочными сокровищами. Беден был её растительный мир, её безлесные горы, где росли только мелкий кустарник и тонкий, как орлиное перо, тальник, низко стелющийся по земле. Размышляя о том, как можно улучшить жизнь этого маленького островного народа, священник в первую очередь думал о развитии и сохранении его природных богатств.

«... Β отношении быта их, – писал он о своих прихожанах, – можно пожелать им только лесов: тогда у них будут и земледелие, и скотоводство».

Сам он в виде опыта посадил на Уналашке первую еловую рощу. Саженцы, привезённые с Ситхи, пошли в рост и прижились; роща выросла и бережно сохраняется до сих пор.

«Стоим под густыми кронами деревьев, посаженных И. Вениаминовым в 1830 году – единственных на островах», – писал академик А.П. Окладников, побывавший здесь в 1974 году.

Негромкая, но очень характерная страница жизни алеутского благовестника – его забота обо всём живом и сущем на этой земле. По своим миссионерским обязанностям он несколько раз бывал на островах Прибылова (Св. Георгия и Св. Павла) с их знаменитыми лежбищами морского зверя. Эти острова открыл в 1786 году штурман Г.Л. Прибылов. В книге «Записки об островах Уналашкинского отдела» Вениаминов рассказывал об этом так:

«Штурман Гаврило Прибылов, находясь в Америке долгое время, убедился в существовании островов в Беринговом море, а тесные обстоятельства, в которых находилась его Компания, заставили его отыскать их».

Но искусный моряк не скоро сумел открыть их: находясь вблизи одного из островов, он не мог три недели увидеть его из-за густых туманов.

«Наконец, судьба, как бы сжалившись или уступая усилию неотвязчивого человека, подняла завесу тумана, и восточная часть ближайшего к Алеутскому архипелагу острова показалась – к неизъяснимой радости – перед нашими плавателями», – писал миссионер³³.

Первое время после открытия остров Святого Георгия был так густо усеян бобрами и котиками, что «промышленники не могли выходить на берег иначе, как лазая на утёс по верёвочной лестнице».

«Здешние острова, по ценности котовых и бобровых шкур, можно назвать золотыми, – писал отец Иоанн. – Не считая песцов и морских бобров, в первые тридцать лет, то есть до 1817 года, отсюда было вывезено более 2 миллионов котовых шкур. Немного таких мест в целом свете, которые бы были столь богаты...»³⁴.

Приезжая на острова, он внимательно наблюдал своеобразный мир морского зверобойного промысла.

«...Они так смирны, беззащитны и покорны... виновны только в том, что имеют пух», – писал миссионер о морских котиках.

Поражало «жестокое и безрассудное истребление их... без всякой пощады»³⁵. Если в прежние годы Российско-американская компания добывала до 60–80 тысяч котиков в год, то в 1830-е годы – по 12–15 тысяч.

«Причина же уменьшения зверей известна: каждогодний и беспрерывный промысел без всякого расчёта, – считал Вениаминов, – и надобно удивляться не тому, что уменьшились звери, а тому, что при таких бесхозяйственных распоряжениях не перевелись все»³⁶.

Он предложил ряд мер по сохранению морских бобров и сивучей, которые исчезали ещё быстрее котиков. На основе же своих многолетних наблюдений за ходом морских котиков составил научную таблицу их сохранения и размножения с учётом наиболее разумных методов промысла. Эту таблицу миссионера «с блистательным успехом», как вспоминали современники, использовала Российско-американская компания.

Готовность святителя Иннокентия на всякую помощь охватывала и хрупкий мир северной природы, уникальную природную среду обитания северян, которая уже тогда требовала защиты и очень бережного отношения человека к себе.

Как-то раз священник Вениаминов возвращался с островов Прибылова на Уналашку. Стояла глубокая летняя ночь, дул свежий северо-западный ветер, судно шло быстро. До Капитанской гавани оставалось миль шестьдесят, когда море неожиданно заискрилось множеством светлячков.

«Надобно видеть собственными глазами это чудесное явление; вблизи судна, которое имело хороший ход, море кипело огненными искрами и кристаллами, но чем далее от судна, тем неопределённее делался свет моря и, наконец, вдали по всему горизонту сливался в одну белую полосу...», – рассказывал он в книге «Записки об островах Уналашкинского отдела»³⁷.

Со времени выхода книги и по сей день специалисты называют её энциклопедией алеутской жизни, классическим трудом по этнографии. Но есть в ней ещё одно свойство: порой мы видим, как вдумчивый учёный, внимательный исследователь «передаёт перо» человеку, который просто любит эту далёкую землю, ставшую ему дорогой. У северной земли, как у полярной птицы, красота неяркая, но в душу западает навсегда.

Всякое произведение невольно обнажает личность автора. Не только огромные познания о жизни алеутов, но и свежесть взгляда, искренность, глубина научной мысли, соединённая с глубиной сердца, – всё это сразу привлекло особое внимание к трудам священника.

В те годы в России царила общая атмосфера огромного научного интереса к истории, культуре, быту коренных народов Северной Америки, к самой этой ещё так мало изученной земле. Здесь часто бывали научные, правительственные экспедиции, в состав которых входили крупные учёные, мореплаватели. Но и на этом фоне труды священника стали выдающимся явлением.

«После Беллинсгаузена были экспедиции Коцебу, Литке, других мореплавателей и, наконец, различные монографии. Между всеми этими учёными изысканиями занимают первое место изыскания русского священника И. Вениаминова», – писало одно из французских научных изданий о его книге «Записки об островах Уналашкинского отдела».

«Кто много странствовал, тот умножал познания», – сказано в Библии. Книга рождалась не в экспедиции и не в тиши кабинета; она писалась десять лет и была неотделима от миссионерской жизни Вениаминова, стала итогом его неустанных путешествий, встреч, наблюдений, раздумий. Из каждого похода он возвращался с записной книжкой, куда заносил свои наблюдения, описания гор и вулканов, рек и озёр, морей и проливов, птиц и рыб... География, климат, история, жилища, одежда, быт, промыслы, обычаи и нравы, легенды и предания – нет той области жизни алеутов, которая осталась бы вне внимания учёного.

Особенно проникновенные строки книги посвящены характеру, душевным свойствам алеутов.

«Кажется, невозможно придумать такой трудности и такого невыносимого обстоятельства, которые бы поколебали алеута и заставили его роптать, – писал Вениаминов. – Он не поропщет даже тогда, если после самых тяжких трудов должен будет ночевать в мокроте, голодный и без приюта. Я, путешествуя с ними из края в край, имел много случаев видеть в подобных обстоятельствах их спокойное, кроткое и безропотное терпение»³⁸.

«Этот труд стоит совершенно особняком не только в ряду сочинений того

времени о Русской Америке – он занимает почётное место в мировой

этнографической литературе».

С.А. Токарев, этнограф

Φ.Π. Врангель, выдающийся мореплаватель и полярный исследователь, адмирал

Перед нами проходят живые образы людей, среди которых он жил. Автор показывает их в разных жизненных обстоятельствах: в суровом северном море, на опасном промысле, в минуты радости и горя, в отношениях между собой, – и всегда подчёркивает их удивительную доброту, чуткость, даже нежность души при внешней сдержанности.

Вместе с тем эти строки – лучшая характеристика самого автора с его глубоким, вдумчивым отношением к миру и людям. В то время среди русских бытовало мнение, что алеуты робкие и боязливые. Осмысливая эту черту своих прихожан, Вениаминов писал:

«Алеуты трусливы и боязливы. Скажите ему, что начальник сердит на него, – и он, хотя бы ни в чём не был виноват, оробеет и сделается унылым и скучным: боится наказаний, которых и в детстве не видывал. Напротив, при опасности на море, как бы она ни была велика и неожиданно, алеут не потеряется и не оробеет, и до тех пор будет противоборствовать со всею отважностью, осторожностью и искусством, пока позволят его телесные силы. Итак... можно сказать, что они не боятся морей и зверей, но боятся только людей (и весьма справедливо)», – с горечью добавил он в скобках³⁹.

Работая над книгой, Вениаминов опирался на личные наблюдения и выводы, хотя в то же время был хорошо знаком со многими крупными учёными, мореплавателями, изучавшими Север, и их трудами. Известный полярный исследователь, главный правитель Российско-американской компании Ф.П. Врангель читал его «Записки об островах...» ещё в рукописи и дал им самую высокую оценку:

«Можно смело сказать, что к собранным здесь данным относительно свойств и обычаев алеутов последующие путешественники не найдут ничего нового присовокупить – по крайней мере, в том ручаются трудолюбие, терпение и наблюдательный ум отца Вениаминова»⁴⁰.

С первых дней знакомства настоящий творческий союз связал алеутского миссионера и Ф.П. Литке. Вениаминов посылал Литке свои метеонаблюдения, а вёл он их ежедневно в течение многих лет, наблюдая не только температуру, атмосферное давление, направление и силу ветра, уровень приливов и отливов, но даже изменение цвета облаков.

От писем алеутского миссионера той поры веет творческой увлеченностью, духом исканий, и вместе с тем они передают основательность, с какой он подходил к любому делу. К примеру, на предложение Литке измерять силу ветра при помощи щеста он замечает, что полученные данные при этом вряд ли будут верные: «И я, взяв за аксиому мнение физиков, что самый сильный ветер, перебегающий в секунду 120 фут, на квадратный фут плоскости действует силою 32 фута, намерен устроить анемометр, где бы площадь всегда была одинакова»⁴¹.

Литке, в свою очередь, снабжал его нужной литературой, помогал публикации научных трудов и переводов на алеутский язык. В 1845 году Ф.П. Литке и Ф.П. Врангель стали организаторами Русского географического общества, членом которого был избран и этнограф, лингвист, переводчик И.Е. Вениаминов. Позднее, уже в московский период жизни, за свои научные исследования он был избран также членом-корреспондентом Императорской академии наук, почётным членом Московского университета и почётным членом Московского общества любителей естествознания, антропологии и этнографии.

«Записки об островах...» – фундаментальный труд в трёх томах – были изданы в Петербурге в 1840 году, переведены на многие языки, получили самую высокую оценку в России и за рубежом. Для многих поколений этнографов эта книга стала настольной.

«Работа И.Е. Вениаминова – это всестороннее серьёзное исследование, содержащее бесценный материал по истории, этнографии, лингвистике, минералогии, флоре и фауне Алеутских островов», – писала известный этнограф и историк Русской Америки С.Г. Фёдорова.

Исследователь амурских народов Л.Я. Штернберг, называя Вениаминова «европейски образованным человеком», считал: «Это был даровитый и тонкий наблюдатель, его обширная монография об островных алеутах является единственным и последним источником для познания отошедшей культуры этого народа».

При этом сам автор оценивал свою книгу очень скромно. Он даже предлагал К.Т. Хлебникову отредактировать её и опубликовать под своим именем.

Наверно, самую полную оценку научных трудов Вениаминова дал академик Алексей Павлович Окладников. Ещё в советское время он опубликовал очерк, где впервые познакомил читателей с личностью почти забытого в России миссионера и учёного.

«Вениаминов долго и внимательно наблюдал подвиги алеутов – их повседневную, многотрудную жизнь, – писал Окладников. – Мимо его внимания не прошли приобретённые положительным опытом сотен поколений традиционные навыки, которые кормили, одевали и согревали жителей суровых островов. Это было наследие древних эпох – первобытно-общинного строя, которое нам, исследователям XX века, удаётся лишь в редких случаях наблюдать во время экспедиций. Вениаминов писал о них как живой свидетель, очевидец, тонкий и опытный наблюдатель. Его впечатлительный ум, зоркий глаз исследователя заставляли не только коллекционировать факты, но и обобщать собранный материал, находить связь явлений, исследовать корни.

Исключительно ценны наблюдения Вениаминова над социальным строем алеутов, описания древних обычаев, рисующие замечательную картину первобытной общины и начало её разложения с элементами патриархального рабства, кровной местью, опустошительными междоусобными войнами. Пытливый наблюдатель, он ясно понимал закономерную связь этих явлений с общественным укладом и решительно возражал тем, кто видел в них проявления якобы природной жестокости „дикарей“. Явственно звучит в трудах учёного прогрессивная идея о равенстве и даже более того – о некоторых преимуществах характера алеутов и индейцев по сравнению с характером европейцев»⁴².

Занятия наукой не мешали его апостольскому служению, напротив – во многом они были вызваны им и дополняли его. Миссионер Вениаминов не только отлично знал языки своих прихожан (алеутов, а затем североамериканских индейцев), но и создал несколько крупных работ в области лингвистики: «Опыт грамматики алеутско-лисьевского языка», «Замечания о колошском и кадьякском языках» и другие.

Как всякий подлинный учёный, настоящий исследователь, он всегда был несколько недоволен своей работой, оценивал её скромно. Строгий критик своего труда, Вениаминов писал в 1836 году Ф.П. Литке: «Наконец, вот и грамматика моя! Но что с нею будет? И мне ли писать алеутскую грамматику, когда я худо знаю и русскую?»⁴³.

«Миссионером должен быть человек,

не властью только назначенный,

но внутренне призванный».

И.Е. Вениаминов

Но его лингвистические труды получили мировую известность и самые лучшие оценки специалистов в России и за рубежом. В огромном море языков и наречий народов Северной Америки Вениаминов стал признанным первопроходцем и первооткрывателем, поставив в своих работах серьёзные проблемы о происхождении североамериканских народов и их языков. Впоследствии его труды стали основой для исследований ряда крупных учёных в России и за рубежом. «Алеутская грамматика Вениаминова – одна из лучших монографий, которые мне пришлось изучать. Идя за этим наставником, просвещённым и добросовестным, мы не подвергаемся риску сбиться с пути и с полной уверенностью можем сформулированные им грамматические правила переводить на язык современной лингвистики», – утверждал французский лингвист В. Анри.

Говоря о вкладе Вениаминова в развитие лингвистики, А.П. Окладников писал: «Невозможно отрицать тот факт, что Вениаминов был первооткрывателем этого языка для России и всего мира. Он не только „анатомировал“ его и создал его научную теорию, но и тонко почувствовал исконную, архаичную прелесть алеутской речи благодаря непосредственному общению с её создателями и носителями.

Отличительной чертой взглядов и научных интересов Вениаминова была их удивительная широта. Так, при исследовании вопросов алеутской грамматики и сопоставлении её с грамматикой индейцев острова Кадьяк его волновали не только близкие, практические цели – создать пособие для священников. Он смотрел много дальше. Его занимал вопрос о „первых американцах“, иными словами, каким путём Америка получила своё народонаселение. Учёный полагал, что на этот вопрос может ответить лингвистика – та область науки, где он так много успел сделать. Тем самым Вениаминов оказался в числе первых русских учёных и путешественников, первопроходцев Тихоокеанского побережья, которые задумывались над происхождением коренных обитателей Америки»⁴⁴.

Расцвет научной деятельности святителя Иннокентия пришёлся на первые пятнадцать лет его апостольского служения. После того как он принял сан Камчатского епископа, научное творчество пришлось отложить. «Учитель младенцев и младенствующих в вере» – так определял святитель своё главное призвание. И всё же творческий дух исследователя, взгляд учёного-практика сохранились в нём на всю жизнь. Они помогали святителю при устройстве не только церковной, но и хозяйственной жизни огромного российского края, лежащего у берегов Ледовитого и Великого океанов.

В 1829 году отец Иоанн совершил миссионерскую поездку в далёкое село Нушегак – оно стояло на берегу Берингова моря и даже не входило в его приход. Это был, по его словам, лишь «опыт в сиянии слова Божьего», но он оказался удачным: тринадцать эскимосов приняли крещение. Домой священник возвращался с чувством радости и тревоги.

«Рано поутру задул попутный свежий ветерок, – писал он Хлебникову, – и мы в полную воду пошли и вышли пресчастливо. Лишь только вышли, тотчас сделался штиль и прекрасная погода. По сим причинам остановились на якоре у Константиновского мыса. Здесь отправили молебен благодарственный и выпалили от радости из пушек. При начавшемся попутном течении и лёгоньком ветерке снялись и пошли. Пришедши на остров Павел, я думал найти письмо или услышать о домашних, но письмо от вас имел честь получить, а о домашних обстоятельствах ни слова. И так я всё находился между страхом и надеждою. И, наконец, 29 июля мы пришли на Уналашку, и всё разрешилось. 27 июня к ночи у меня родилась дочь Ольга. И мать её здорова. И слава Богу!»⁴⁵.

Икона святителя Иннокентия

Ольга была у них уже пятым ребёнком. Большая семья тоже требовала забот. Первую зиму на Уналашке Вениаминовы провели в тесной землянке, но уже через год, к лету 25 года, священник вместе с братом построил небольшой Дом, смотревший окнами на бухту. Всю мебель, кухонную утварь, даже посуду и, конечно, часы священник сделал сам. Рядом с домом он устроил метеостанцию со всеми необходимыми приборами, которые тоже в основном изготавливал сам. В течение десяти лет каждый день снимал с них показания, а когда был в разъездах, это делали его дети. Их детство прошло на Уналашке, в царстве вечной осени, но оставило тёплые воспоминания. Со слов старшей дочери святителя Екатерины его биограф И.П. Барсуков составил такой рассказ:

«Вечера́ отец Вениаминов посвящал своим механическим занятиям или всецело отдавался детям, к которым он был очень нежен, и не только к своим, но и посторонним. Его всегда можно было встретить окружённого детьми и рассказывающего им из Священной истории или играющего с ними в мяч – для этого он надевал сюртук. Гулял с ними по горам, заставлял собирать разные камушки и, как любитель природы, рассказывал им из области естествознания. Он положительно не мог переносить, если дети его сидели праздными. Когда он делал орга́н, то кто подавал шпильки, кто молоточек, кто стругал палочки, кто склеивал трубочки. А когда у них накопилось порядочное количество камушков, собранных с прогулок по горам, он заставил их этими камушками мостить тропинку от дома к церкви, и получилась красивая мозаичная тропинка, выложенная из разных камушков»⁴⁶.

Жизнь была скромной, со своими заботами о хлебе насущном. Миссионер сразу взял за правило: ничем не обременять своих прихожан, не принимать от них никаких даров. «Простое, усердное и безвозмездное поучение в вере, какое и ожидается от служителя Евангелия, гораздо более действенно... нежели усердное и красноречивое поучение, вознаграждаемое дарами», – считал он. По его просьбе Компания сама снабжала семью миссионера продовольствием (в счёт его жалованья).

И жалованье, и само снабжение были более чем скромны. Но неожиданно выручил дар механика: музыкальные орга́ны работы русского священника охотно покупаем католики-миссионеры в Калифорнии. Семья держала двум коров, сажала огород, заготавливала на зиму здешние ягоду – морошку и шикшу. Дом священника всегда был открыт для его прихожан, которые несли сюда свои радости, горести и заботы.

«Жена и дети Вениаминова стали настоящими героями-первопроходцами

Тихого океана наравне с жёнами и семьями героев Дальнего Востока

и Русской Америки – Невельского, Завойко, Муравьёва-Амурского».

А.П. Окладников, академик

«Невозможно лучше желать для сего края человека такой нравственности, таких познаний, благородного характера, с такой прилежностью к своей должности, каков отец Иоанн», – говорил о Вениаминове главный правитель Русской Америки М.И. Муравьёв⁴⁷.

Признанием его заслуг стало и награждение золотым наперсным крестом.

Но апостольский путь не бывает лёгким. Миссионер встречал здесь не только поддержку, но и человеческое равнодушие, непонимание, а то и открытую неприязнь, перенося всё со своим неизменным терпением. Неограниченным хозяином на Уналашке был правитель здешней фактории Р. Петровский.

«Вам желательно знать, каково мы живём с господином правителем? – писал Вениаминов К.Т. Хлебникову. – Хорошо и согласно. Уступчивость и молчание с терпением всегда суть вернейшее средство жить согласно с человеком и весьма странного характера»⁴⁸.

Годы жизни на островах – время тяжёлых испытаний. Здесь пришлось пережить не только много трудов и лишений, но и «самых горьких случаев, болезненно касавшихся моего сердца»⁴⁹. Хотя о своих скорбях миссионер никогда не рассказывал:

«В скорбях твоих, как бы они ни были тяжки, не ищи утешения в людях. Господь твой Помощник, к Нему единому прибегай и в нём едином ищи утешения и помощи».

История миссионерства разных стран полна своих добрых примеров служения людям. Многим в России известно имя немецкого врача и философа, лауреата Нобелевской премии мира Альберта Швейцера: в первой половине XX столетия вместе с протестантской миссией он работал в одной из африканских стран.

В своей книге «Письма из Ламбарено» он писал: «Но из чего, собственно, складывается деятельность миссии? Что включает в себя миссионерский пункт и как он работает? Как правило, на каждом миссионерском пункте есть настоятель миссии, миссионер, разъезжающий по округе, миссионер-учитель в школе мальчиков, учительница школы для девочек, один или два миссионера-ремесленника и, если это возможно, врач. Только в таком составе пункт способен что-то сделать».

Так обычно работали зарубежные миссии. Ничего подобного не было у алеутского благовестника Вениаминова, который один заменил целый штат миссионеров. Для своих прихожан он стал и настоятелем миссии, и миссионером, разъезжающим по округе, и миссионером-ремесленником, и строителем, и земледельцем. Был он учителем в школе, был создателем новой письменности и переводчиком, писал фундаментальные научные труды, своими руками строил храм, дом, клал печи, составлял учебники для школы и делал множество других дел.

«Для человека, одушевлённого истинною любовью, нет ничего трудного, страшного и невозможного», – писал И.Е. Вениаминов.

Среди алеутского народа будущий Камчатский архиерей провёл десять лет жизни. Это были первые и самые важные годы в его апостольском служении. Здесь он приобрёл бесценный опыт, а «опыт – вот лучший профессор», здесь сложились взгляды на дело, к которому был призван Богом.

Позднее, в 1840 году, он написал небольшую работу в помощь миссионерам⁵⁰, вобравшую его собственный апостольский опыт. Эти наставления стали «лучшим профессором» для многих поколений миссионеров. В них собраны те принципы, приёмы и методы, которым следовал сам первый просветитель алеутов. Но главным его «приёмом» было любящее сердце, и потому главный совет звучал так: «Помни всегда, что если проповедник не будет иметь в себе любви как к своему делу, так и к тем, кому, проповедует, то и самое лучшее и красноречивое изложение учения может остаться без всякой пользы, ибо только любовь созидает»⁵¹.

Сам он не был внешне красноречив в своих проповедях. Он не стремился искусно подбирать высокие слова, «красных» речей избегал, но его простое искреннее слово обладало редкой внутренней силой, несло живое дыхание веры.

Такое слово осталось в небольшой книге алеутского благовестника «Указание пути в Царствие Небесное». В своём вступлении к книге он сразу определил её главную цель: «просветить и согреть сердце читающего». В этих дополняющих словах – «согреть сердце» – быть может, заключается разгадка того редкого успеха, что выпал на долю книги. Написанная в 1833 году на алеутском языке книга вскоре была переведена на русский и другие языки народов России, выдержала десятки изданий.

Вознесенская церковь на Уналашке, построенная священником И. Вениаминовым, сохранилась до наших дней

«Но знайте, что путь в Царствие Небесное есть только один; и путь этот есть тот самый, которым прошёл Иисус Христос, живя на земле. И вот здесь я хочу побеседовать с вами об этом пути, – писал автор книги, обращаясь к своим прихожанам. – И хотя я знаю сам, что не могу показать вам его так, как следует, – добавлял он с евангельской скромностью, – но, сколько сил моих есть, постараюсь – в надежде на Иисуса Христа...»⁵².

Простыми, искренними словами рассказал он о трудном пути христианской жизни, о тех крестах и скорбях, радостях и наградах, которые ждут человека на этом пути. Это был путь, одушевлённый любовью к Богу и людям, которым он шёл сам и вёл за собой других.

В 1830 году Ф.П. Литке писал новому главному правителю Русской Америки Ф.П. Врангелю о священнике Вениаминове: «Как бы я желал, чтобы тебе удалось перевести его в Ситху. Этот человек мне необыкновенно понравился. Я несказанно был бы рад, если бы ты его полюбил и мог бы удержать в том краю; его, кажется, вынудили уже оттуда проситься. Я твёрдо уверен, что он по всем отношениям мог бы быть полезнее всех своих собратьев, вместе сложенных и помноженных на десять».

Ситха – один из самых крупных островов Ванкуверской гряды, лежащий у юго-западного берега Аляски. Здесь в городе Ново-Архангельске располагалось Главное управление Российско-американской компании. Столица Русской Америки рождалась нелегко. Её основал А.А. Баранов в 1799 году как небольшую крепость, которой дали имя Михаила Архангела. В окрестностях крепости (а также на других ближайших островах) жили индейцы-тлинкиты, или колоши, настроенные к русским враждебно и воинственно. Через три года они уничтожили крепость, многих жителей перебили или взяли в плен. В 1804 году люди Баранова с помощью отряда алеутов и команды совершавшего кругосветное плавание судна «Нева» отбили крепость и возвели неподалёку укреплённый порт Ново-Архангельск. Но жителям порта ещё не раз приходилось отражать набеги колошей.

Ново-Архангельск. Гравюра XIX в.

С этим ещё в 1824 году столкнулся и миссионер Вениаминов, едва прибыв на Ситху. Между русскими и колошами тогда произошла размолвка, «которая столь была немаловажна, – рассказывал он, – что все русские стояли под ружьём, и бывший в то время здесь русский фрегат „Крейсер“ был готов открыть неприятельские действия против колош по первому сигналу, а колоши ещё раньше взялись за ружья и засели за пнями и колодами...» К счастью, конфликт не перешёл в вооружённое столкновение.

По просьбе Ф.П. Врангеля в ноябре 1834 года отец Иоанн с семьёй переехал на Ситху. К тому времени Ново-Архангельск вырос в довольно крупный город со своей верфью, где строили отличные суда, больницей, магазинами, школой, обширной библиотекой. Но отношения с соседями-колошами оставались по-прежнему напряжёнными, в целях безопасности им даже был ограничен вход в город. Просвещением этого народа ещё никто и никогда не занимался.

«...Нога русского священника почти не касалась их порога, не только с намерением благовествования мира, но даже и из простого любопытства», – писал отец Иоанн.

Храм во имя Архангела Михаила

Здесь он служил в храме во имя Архангела Михаила. «Внутренность храма великолепная, чего нельзя было ожидать в таком месте, – вспоминал капитан английского судна Эдвард Белчер, побывавший в Ново-Архангельске осенью 1837 года. – Священник – мужественный мужчина лет 45, умный человек, он мне понравился. Получив позволение посмотреть его мастерскую, я увидел в ней довольно порядочный орга́н, барометр и многие другие предметы его собственного производства. Он был так любезен, что предложил свои услуги – поправить два наших судовых барометра. Несмотря на то, что он говорил только по-русски, мы успели сделаться хорошими друзьями».

Священник Вениаминов говорил, конечно, не только по-русски: за годы жизни в Америке он освоил шесть языков и наречий местных народов. С первых дней жизни на Ситхе начал изучать и язык колошей, который резко отличался от алеутского. Никаких источников для его изучения Не было, кроме самих носителей языка.

Колоши (индейцы-тлинкиты), коренные жители Северной Америки

Колоши в праздничной одежде

«Кажется, века пробегут, пока я сам буду говорить по-колошенски», – писал миссионер.

Между тем за четыре года жизни на Ситхе он не только освоил этот язык, но и написал несколько работ в области этнографии, лингвистики, в том числе «Замечания о колошском и кадьякском языках и отчасти о прочих наречиях в российско-американских владениях с присовокуплением словаря».

Он понимал, насколько трудно будет идти к этим людям с евангельскими словами о любви и мире. Их гордый, воинственный нрав и неприязнь к русским были как короста на сердце, сквозь которую, казалось, не достучаться (в своё время колоши тоже немало натерпелись от русских пришельцев). И всё-таки отец Иоанн решил, что с января нового, 1836 года начнёт первые беседы с колошами.

Но неожиданно на остров пришла «страшная гостья» – небывалая эпидемия оспы, занесённая из Калифорнии. Колоши искали помощи у своих шаманов: «подняли всех их на ноги и принялись усердно „шаманить“ (колдовать) каждый день, но ничто не помогло... и они гибли десятками и сотнями», – писал отец Иоанн. Русских, креолов и алеутов, имевших прививки, болезнь не коснулась, но от помощи русских колоши отказывались.

В этот тревожный год с наступлением лета священнику предстояло совершить длительную поездку по приходу, который простирался вплоть до Калифорнии.

1 июля отец Иоанн вышел из Ситхи на компанейской шхуне. («Первые три дня я обыкновенно страдал морской болезнью», – записал он в путевом журнале). При ясной погоде и свежих попутных ветрах за пятнадцать дней шхуна достигла залива Бодега. Отсюда верхом на лошадях отец Иоанн отправился в Форт Росс.

И.A. Кусков, исследователь Аляски и Калифорнии, основатель Форта Росс

Троицкая часовня в Форте Росс

Это самое южное русское поселение в Америке основам в 1812 году известный сподвижник Баранова Иван Кусков. С тех пор оно служило главной базой для снабжения колоний местным продовольствием. Русские поселенцы разбили здесь прекрасный фруктовый сад, виноградник, выращивали хлеб, овощи, развивали ремёсла, построили судоверфь, ветряную мельницу, кузницу и многое другое.

«Крепость Росс есть небольшое, но довольно хорошо устроенное селение или село, состоящее из 24 домов и нескольких юрт для алеутов, со всех сторон окружённое пашнями и лесами, в середине коего находится четырёхугольная небольшая деревянная ограда, имеющая 2 оборонительные будки с несколькими пушками и вмещающая в себя часовню, дом правителя, контору, магазин, казармы и несколько квартир для почётных жителей» – такое описание крепости оставил отец Иоанн.

Местность ему понравилась своим чистым целебным воздухом, ясным небом и на редкость живописной природой с её синим морем и стройными калифорнийскими соснами:

«Надо сознаться, что благорастворённый воздух Калифорнии, голубое чистое небо, местоположение и растения, свойственные сей широте, с первого раза могут поразить и обворожить...»

Здесь у отца Иоанна было 260 прихожан: русские, алеуты, креолы и даже 39 калифорнийских индейцев. Все они, как заметил он, жили согласно и мирно, в духе взаимной помощи. Ещё в 1825 году в крепости построили рубленую часовню во имя Святой Троицы с небольшой колокольней.

«Всё убранство часовни – две иконы в серебряных ризах, – писал отец Иоанн. – Часовня в Форте Росс не получает никакой прибыли ни от прихожан, ни от русских, которые изредка посещают эти места». Он прожил здесь пять недель: проводил богослужения, исповедовал, причащал, венчал, знакомился и беседовал с новыми прихожанами.

Судно, на котором надо было возвращаться в Ново-Архангельск, отправлялось из Сан-Франциско. Этот город лежал в 150 вёрстах от Форта Росс. Из Форта верхом на лошадях священник отправился вглубь Калифорнии. В ту пору эта земля была почти пустынна, из европейцев жили в основном католики-миссионеры, с которыми он и познакомился в этой поездке.

24 июля отец Иоанн прибыл в первую калифорнийскую миссию Сан-Рафаэле: «И здесь я в Первый раз увидел католическую церковь и монаха Францисканского ордена».

В миссии С. Хосе русский священник со своими спутниками провёл несколько дней. Возглавлял её священник-монах.

«Образованнейший и добрейший из всех его собратий даже по всей Калифорнии, – писал о нём отец Иоанн. – Здесь мы видели все общественные заведения миссии, мастерские и прекрасные фруктовые сады». Всего он побывал в четырёх миссиях, изучая их устройство, общаясь с миссионерами на латыни.

Вид Павловской гавани на острове Кадьяк. Рисунок И.Г. Вознесенского

23 сентября судно вышло из Сан-Франциско и 13 октября прибыло на Ситху. Положение здесь стало меняться: многие колоши согласились делать прививки от оспы, болезнь не коснулась их; это побудило и других индейцев обратиться за помощью в больницу к русским докторам. Вскоре эпидемия оспы прекратилась. Это заставило колошей усомниться в силе своих шаманов и проникнуться благодарностью к русским, не оставившим их в беде. Сам отец Иоанн считал это событие для ситхинских индейцев тем рубежом, той гранью, где «начинается заря их просвещения».

«Они приняли меня уже не как врага своего или желающего им зла, – рассказывал он, – но как человека, который знает их лучше и более, слушали меня со вниманием и откровенно рассказывали мне свои обычаи и веру»⁵³.

Так же, как на Алеутских островах, священник был чуток к внутреннему миру новых для себя прихожан, внимательно изучал их образ мыслей и образ жизни, записывал мифы, предания колошей. Глубокое знание традиций, обрядов и обычаев народа, в которых раскрывалась вся его душа, он считал необходимым для каждого миссионера.

Вещи жителей о. Кадьяк (1 – тамбур; 2 –украшение из камня со стеклярусом; 3 и 4 – костяные фигурки вместо кукол; 5 – игральный болванчик).

По рисунку Ю.Ф. Лисянского

Тоен с острова Кадьяк, принявший христианство (в крещении Никита)

«Я не раз проводил вечера в беседах с колошами, живущими подле крепости Ново-Архангельской, в их собственных жилищах, расспрашивая и рассказывая им всё, что можно, и, скажу по справедливости, они слушали меня с охотою и принимали с радушием; каждый семьянин хотел, чтобы я посетил его... Предлагая им Слово Истины, отнюдь не предлагал и не хотел предлагать им прямо крещения, но, стараясь действовать на их рассудок, ожидал их собственного вызова; и тех, кои сами изъявили желание креститься, принимал с полною охотою, но всегда испрашивал на то согласия тое-нов и особенно матерей, желающих креститься (и всегда получал согласие), что им очень нравилось...»

Им нравилось, что русский священник отдаёт должное их добрым обычаям, считается с ними, и это уважение к национальным особенностям, характеру, традициям стало тем мостиком, который соединил гордых колошей с их первым благовестником. «Отдавать справедливость их хорошим обычаям есть дело немаловажное», – считал всегда Вениаминов.

Вместе с тем он не мог не задумываться о тёмных сторонах их жизни. Именно у колошей был распространён обычай убивать калгов (рабов) и хоронить их вместе с умершим хозяином, а кровная месть была самым привычным явлением. Многие называли колошей свирепым, кровожадным и мстительным народом, но миссионер не спешил соглашаться с такими однозначными выводами. Он понимал: образ мыслей этих людей складывался веками, а нарушить древний обычай предков для них было равнозначно преступлению.

«Едва ли колоши заслуживают названия зверских и Кровожадных, потому что мщение за обиды есть общий закон всех диких, не имеющих другого закона, кроме внутреннего, врождённого», – писал Вениаминов.

В 1837 году он совершил миссионерскую поездку в Дионисеевский (Стахинский) редут. Из Ново-Архангельска священник вышел 23 ноября на парусном бриге «Анция» и 7 ноября прибыл в Стахин, причём последние 70 вёрст пришлось плыть на шлюпке. Редут был основан в 1834 году, там жили 30 русских, а в окрестностях – сотни колошей. 10 ноября отец Иоанн совершил в Стахине литургию, на которую по его приглашению собралось около 1.500 колошей.

«И до́лжно отдать справедливость, что колоши умели сохранить благопристойность и даже удивили меня своим вниманием», – отметил он в путевом журнале.

12 ноября священник вновь отправлял литургию.

«После литургии всех бывших колошей я пригласил внутрь, – рассказывал он, – и говорил им о Боге, о сотворении мира и человеке, цели сотворения человека и проч., и о том, что помощь людей умершим совершенно не нужна, и, следовательно, убивать рабов бесполезно. И все они, а особенно женщины, слушали со вниманием».

27 ноября отец Иоанн вернулся в Ново-Архангельск. Вскоре он получил из Стахина известие, что его беседы заставили индейцев задуматься о своих древних языческих обычаях. Один из них – тоен Куатхе – не стал убивать двух своих рабов, чтобы они «прислуживали» покойнику на том свете, а отпустил их на волю.

«...Он поступил благородно... исполнил обязанности человека», – писал отец Иоанн.

Вглядываясь в повседневную жизнь индейцев, святитель отмечал их деятельный характер, сметливость, способность к овладению грамотой. Будущее этого народа, развитие его внутренних сил он связывал с распространением христианства и образования: «Теперь остаётся желать только благовестника для колош, и мы скоро увидим в отдалённых краях Америки народ новый, добрый, деятельный, сметливый и храбрый – народ, который будет возрождён чрез нас к жизни Благодати и гражданского образования»⁵⁴.

Однако православных благовестников в Северной Америке было мало, на десятки тысяч вёрст и сорокатысячное население – всего четыре священника: на Ситхе, Кадьяке, Уналашке и Атхе. Дела Российско-американской компании в ту пору шли успешно, но Вениаминов считал, что настоящее развитие этого края связано не только с практическими целями, с его хозяйственным освоением, а прежде всего с утверждением нравственных, христианских начал жизни.

Для того чтобы обратить внимание Святейшего синода на положение православных церквей в Америке и опубликовать свои труды, он стал планировать поездку в Петербург.

14 сентября 1835 года в гавань Ситхи вошло совершавшее кругосветное плавание судно «Америка». В тот же день моряки сошли на берег. Стояла обычная здешняя осень с ветрами, туманами, низкими тучами. Мрачной показалась она молодому офицеру с «Америки» Василию Завойко.

«Первое впечатление, – писал он, – которое произвёл на меня в Ситхе её осенний климат, не расположило меня в её пользу, потому что осень хороша лишь под знойным небом Италии; здесь же она сходна с нашей родимой осенью: так же сурова и так же мрачна, зато камельки с радушным приёмом здешних хозяев заменяли нам солнечные лучи... В это время к нам приходил священник – очень хороший человек, сведущий во всём, и у нас вёлся разговор беспрестанный»⁵⁵.

Священника звали Иоанн Вениаминов. Он любил говорить с моряками – людьми, повидавшими свет. То было время великих русских кругосветных путешествий, прославленных отважных мореходов, со многими из которых он был хорошо знаком, часто слышал рассказы их, описания дальних стран, и путь вокруг света стал для него любимой мечтой.

«Я имею намерение выехать вокруг света, – ещё в апреле 1835 года писал отец Иоанн Фёдору Литке, – но не знаю, исполнится ли сие, может быть, для многих слишком смешное моё намерение, но я не на шутку брежу такой мыслью, только не знаю, как может исполниться это. Компанейских судов ныне не отправляют, а на казённое попасть едва ли возможно. Я бы готов идти на матросской порции, лишь бы только взяли»⁵⁶.

На море этот священник мог быть и матросом, и штурманом, и судовым механиком. Без него не ставили паруса, не меняли направление судна, он следил за работой навигационных приборов и мог починить любой из них.

«А дай ему в управление судно, из него бы вышел отличный капитан», – говорили моряки.

В.С. Завойко, выдающийся деятель эпохи освоения русскими Тихоокеанского побережья, первый военный губернатор Камчатки, организатор и руководитель героической обороны Петропавловска-Камчатского во время Крымской войны, адмирал

В 1836 году священник подал просьбу о поездке в Петербург и о том, чтобы отправиться туда кругосветным путём. «Со страхом и надеждою буду ждать решения. Этот путь есть любимая мечта моя».

Но решения пришлось ждать долго – Василий Степанович Завойко за это время успел ещё раз вокруг света обойти. 14 апреля 1838 года в гавань Ситхи вошел корабль «Николай», на котором вновь прибыл в Америку Завойко, а обратно в Кронштадт они шли уже вместе с Вениаминовым.

Полгода, до глубокой осени, провёл «Николай» у берегов Аляски и Калифорнии. За это время отец Иоанн отправил семью в Иркутск, оставив при себе лишь младшую дочь, и стал готовиться к дальнему плаванию. 8 ноября 1838 года, в день Архангела Михаила – покровителя русских колоний в Америке – священник отслужил в своём храме молебен, и в тот же день «Николай» вышел в путь.

Алеуты говорили, что о «круглости» Земли они уже давно знали. Когда-то предки их послали в путь байдарку с молодыми гребцами; домой они вернулись стариками, но конца Земли не нашли. Значит, решили алеуты, у Земли нет конца, а потому она и круглая.

Да, велик Божий мир... Своё путешествие вокруг света святитель Иннокентий вспоминал даже на склоне лет. Он любил море, дальние дороги, любил видеть новые земли, их красоту и простор. Люди, близко знавшие его, говорили, что по природе своей он был путешественник.

...Парусник под командованием капитан-лейтенанта Е.А. Беренса шёл привычным путём «кругосветок» тех лет. Путешественники пересекли Тихий и Атлантический океаны, побывали на Сандвичевых островах и Таити, обошли мыс Горн («предмет чести мореходов», как его называли), выдержав при этом несколько штормов, повидали город Рио-де-Жанейро, английский порт Фалмут и туманный Копенгаген... Наконец, 22 июня 1839 года, спустя семь с, лишним месяцев после выхода с Ситхи, «Николай» прибыл в порт Кронштадт.

Через год в Петербурге вышли две небольшие книги «Впечатления моряка во время двух путешествий кругом света (сочинение лейтенанта В.З.)», принадлежавшие перу В.С. Завойко. В них дан один из первых в российской печати отзывов об апостоле Севера.

Рассказывая о своём спутнике по плаванию на судне «Николай», Завойко писал: «...У него есть обстоятельная записка об Уналашкинском отделе островов, о колошах, колошенском и алеутском языках, нравах, обычаях и происхождении этого народа. Это будет первая книга в своём роде, которая разольёт большой свет для учёных и вообще образованных людей на тот отдалённый край наших владений»⁵⁷.

В Петербурге и Москве миссионер провёл полтора года. За этот небольшой срок в его жизни случилось много событий – и радостных, и печальных, но при всех неожиданных переменах судьбы он оставался верен Божьему Промыслу и своему главному жизненному принципу – быть полезным Церкви и Отечеству.

Прибыв в Кронштадт, на другой день Вениаминов уже был в столице, где представился Петербургскому митрополиту Серафиму и обер-прокурору Святейшего синода графу Н.А. Протасову. Тот внимательно отнёсся и к его проекту улучшения миссионерства в Америке, и к переводам святых книг на алеутский язык, обещая всяческую поддержку Синода, но не ранее осени.

Тем временем отец Иоанн отправился в Москву. Он полюбил Москву ещё до знакомства с ней, а встреча с древней русской столицей сильнее укрепила это светлое чувство. Москва была отзывчива на всё доброе и значительное, умела ценить людей по их реальным делам и талантам и приняла миссионера из Америки со всем радушием.

Здесь его тепло встретил знаменитый митрополит Московский Филарет. Человек светлого ума, изумительного дара красноречия, он оказывал самое широкое влияние на все стороны русской жизни. «В этом человеке есть что-то апостольское», – прозорливо заметил митрополит при первой встрече с миссионером. Он поселил его у себя на Троицком подворье, они вместе вели службы в храмах, подолгу беседовали. С той Первой встречи двух святителей у них осталось тепло сердечной дружбы на всю жизнь. Святителя Иннокентия особенно восхищал в Филарете Московском его редкостный дар духовного писателя.

«...Для этого недостаточно одной учёности, но нужна преимущественно духовная опытность – благодать, – писал он о Филарете. – Писатель должен не только знать и понимать свой предмет, но и чувствовать, живо чувствовать»⁵⁸. Митрополит Филарет с интересом следил за его трудами, помогая и словом, и делом (особенно в тот сложный период, когда Камчатский архиерей устраивал церкви и миссии в новом Амурском крае).

Митрополит Московский и Коломенский Филарет (Дроздов), выдающийся религиозный и государственный деятель XIX в.

A.Η. Муравьёв, писатель, историк, общественный деятель. Портрет П.В. Захарова-Чеченца, 1838 г.

Где-то в это же время он познакомился и с известным писателем Андреем Николаевичем Муравьёвым. В большом роду Муравьёвых этот человек занимал особое место. Писатель, поэт, драматург, чей литературный талант был отмечен ещё Пушкиным, А.Н. Муравьёв много путешествовал по святым местам, составил объёмный труд о православных святых, писал церковную историю России. «И Вы (говоря словами Вашего письма) занимаете место в сердце моём одно из первых», – писал ему уже спустя годы Камчатский архиерей Иннокентий. В своих письмах А.Н. Муравьёву он доверял ему самые дорогие мысли: о народном образовании, о положении Церкви и необходимости восстановления соборных начал (это была заветная мысль последних лет его жизни), о своих путешествиях по епархии и её нуждах.

Гостеприимные москвичи быстро узнали и полюбили миссионера из Америки. Среди его новых знакомых – самые известные русские фамилии и семьи: Шереметевы, Вяземские, Потёмкины, Свербеевы... На рубеже тридцатых – сороковых годов XIX столетия дом Свербеевых был центром, где собирались представители нового, нарождающегося в России религиозно-философского течения – славянофильства.

Здесь Вениаминов не раз встречался с А.С. Хомяковым, К.С. Аксаковым, другими славянофилами (а также с их оппонентом П.Я. Чаадаевым) и подолгу с ними беседовал, находя много общего. Ведь славянофильство – это не только отстаивание духовного приоритета России, но и внимание к самобытному развитию каждого народа, а ему эта мысль была всегда близка. «Не содрать бы природной кожи...», говорил миссионер о своих алеутах.

Просветитель Русской Америки прибыл в Петербург и Москву не только с серьёзными научными трудами и переводами, но и со своей глубоко продуманной системой взглядов на развитие нравственных начал в жизни русских людей, на развитие истинного просвещения. Этот глубоко религиозный, чисто православный взгляд сближал его с лучшими представителями духовной, философской, общественной жизни тогдашней России.

Осенью 1839 года он вернулся в Петербург, где на заседании Синода представил своё «Обозрение Православной церкви в Российской Америке». В нём он дал анализ состояния православных американских церквей и предложил конкретные меры для их развития: создать постоянную духовную миссию, увеличить количество церквей, штат духовенства... Все предложения были одобрены, согласованы с Российско-американской компанией и приняты.

За свои труды в Америке миссионер был возведён в сан протоиерея и награждён вторым орденом Святой Анны. Члены Синода одобрили его переводы на алеутский язык и рекомендовали к печати; по их поручению он написал инструкцию для священников-миссионеров («Наставление священнику, назначаемому для обращения иноверных и руководствования обращённых в христианскую веру»), которая и сегодня остаётся одним из лучших пособий для благовестников. Самый добрый отклик получила работа И.Е. Вениаминова «Указание пути в Царствие Небесное», её решили печатать и на русском языке.

В это же время в печати стали появляться научные труды миссионера. Первой в журнале «Сын Отечества» вышла статья «Мифологические предания колошей», следом – статья «Характеристические черты алеутов».

Она «дышит патриархальным благородством, отеческой любовью почтенного пастыря, отца Вениаминова, к своей полудикой пастве, – писалось в одном из первых отзывов на статью. – Он будто гордится благородными чертами алеутов».

А за книгу «Записки об островах Уналашкинского отдела» автору присудили Демидовскую премию – главную научную премию России тех лет. Рецензенты отметили не только её научное, но и духовное значение, тот светлый след, который она оставляла в душе читателя.

«...Ни одной книги не читал я с таким глубоким наслаждением, как эту, – писал один из критиков, – и уверен, что каждый, в ком уцелела хоть капелька чувства прекрасного к человечеству, непременно согласится со мной»⁵⁹.

«В мире сем всё изменно, – говорил святой Иннокентий Иркутский. – Сегодня в радости, а утре в печали...»

В начале 1840 года отец Иоанн получил из Иркутска печальное известие о смерти своей жены. Глубоко переживая это горе, он сразу же засобирался домой, к осиротевшим детям. Владыка Филарет был в эти дни рядом, сочувствовал и неожиданно предложил принять монашество.

Монашество... Перед этой духовной высотой многие останавливались в раздумьях. Долго стоял перед ней и он, не зная, что делать: шестеро детей, которых ещё надо растить, миссионерские труды и постоянные разъезды – всё это с жизнью инока не схоже. В эти трудные дни сомнений, раздумий о будущем пути он искал духовную поддержку у святых мест: побывал в обители Сергия Радонежского, в Киево-Печерской лавре... Но всё в тех же сомнениях вернулся в столицу.

Между тем владыка Филарет подал доклад императору, по указу которого детям Вениаминова назначили опекуна. Им стал предводитель петербургского дворянства граф А.М. Потёмкин. У них с супругой Татьяной Борисовной своих детей не было; с родительской заботой взяли они под опеку детей миссионера.

«Имею я желание вступить в монашеское звание, не уклоняясь, впрочем, от назначенного мне служения... в Российско-американских владениях», – подал отец Иоанн заявление в Синод.

Вечером 29 ноября 1840 года он был пострижен митрополитом Филаретом в монашество с именем Иннокентий – в память Иннокентия Иркутского. Образ этого святого, как всем сибирякам, ему знаком был и до́рог с детства.

A.Μ. Потёмкин, граф, Санкт-Петербургский губернский предводитель дворянства, опекун детей святителя Иннокентия

Первый Иркутский епископ Иннокентий (Кульчицкий) отмечен в Сибири самой светлой любовью и памятью. Он родился около 1680 года в Черниговской губернии, окончил Киевскую духовную академию, в годы учёбы принял монашество, впоследствии преподавал в Московской славяно-греко-латинской академии. В 1721 году иеромонах Иннокентий был возведён в сан епископа Бельского и направлен служить главой русской духовной миссии в Пекине, но власти Китая под разными предлогами отказали ему во въезде в Пекин. Несколько лет провёл святитель Иннокентии у китайской границы; жил в крайней нужде, трудом своих рук, не имея крова над головой, но с подлинным христианским смирением перенося все невзгоды. В 1721 году он был назначен епископом вновь открытой Иркутской епархии. Всего четыре года возглавлял он епархию, но оказал самое доброе влияние на свою паству: много сил вложил в её образование, строительство храмов, духовное просвещение сибирских народов. Народное почитание святителя Иннокентия началось сразу после его кончины, а в 1804 году он был причислен к лику святых.

Так же, как своему небесному покровителю, Иннокентию (Вениаминову) суждено было первому возглавить новую епархию. 29 ноября, в тот же день, как он принял монашество, в Синоде вышло постановление о создании Камчатской епархии. К ней стали относиться североамериканские, камчатские и охотские церкви (до этого все они были в ве́дении Иркутской епархии). Местом пребывания епископа определили город Ново-Архангельск. Уже 30 ноября император утвердил постановление, но заметил, что нового епископа надо именовать не Североамериканским и Камчатским, как решил Синод, а Камчатским, Курильским и Алеутским.

«На Курильских островах нет церкви», – возразил обер-прокурор Синода А.Н. Протасов. «Построить», – был ответ.

На другой день император встретился с архимандритом Иннокентием – о нём он уже много слышал и называл его равным апостолу.

– Благодарю вас за то, что вы решаетесь снова ехать в такую отдалённую страну, и за то, что служили там с такой пользой, – начал разговор Николай. – Проект Камчатской епархии я утвердил, но кого назначить архиереем?

– Дух Святой вложит в сердце Вашего Величества святую мысль избрания, – ответил Иннокентий.

– Я хочу вас сделать Камчатским архиереем.

– Как вам угодно, то и свято для меня.

Все понимали, что лучшей кандидатуры не может быть. Новой епархии, открытой в самом дальнем, необжитом краю России, нужен был именно такой духовный пастырь: человек смелой инициативы, энергии, воли, с огромным апостольским опытом и знанием края. 13 декабря последовало наречение, а 15 декабря – хиротония архимандрита Инокентия во епископа Камчатского, Курильского и Алеутского.

Свою речь при наречении он начал так: «Что могу сказать при сем важном для меня событии? Не в словах, а в делах служения моего Церкви и Отечеству должна явиться благодарность моя»⁶⁰.

Святитель Иннокентий Иркутский

Когда в Петербурге часы бьют полдень, в Ново-Архангельске уже полночь. Двенадцать часовых поясов разделяло столицу России и столицу Русской Америки. Теперь святителю Иннокентию предстояло преодолеть вторую половину своего кругосветного странствия.

10 января 1841 года он выехал из Петербурга – теперь уже сушей, через заснеженные поля и просторы России. Ехали быстро: «Возок мой до Казани дошёл цел совершенно, несмотря на ужасные толчки, а другая повозка до Нижнего ещё порушилась, копылья треснули. В Казань я приехал на Масленице... В Перми пробыл сутки... В Екатеринбурге только продневал... В Томске пробыл трое суток, чтобы отдохнуть от пути...»

11 марта Иннокентий прибыл в Иркутск. Встреча с родным городом началась для него с Вознесенского монастыря, где покоились мощи Иннокентия Иркутского, с тёплых молитв у сибирской святыни.

Прошло восемнадцать лет с той поры, как он покинул родной город. Давно выросли дети, которых он учил в своей Благовещенской церкви, а те, кто учил его самого, успели состариться. Вечером в дом Иркутского архиепископа Нила, где он остановился, пришёл его прежний семинарский учитель Парняков и тихо, с трудом склонился Иннокентию в ноги, прося его архиерейского благословения.

«Не вам падать на колени предо мной, а мне пред вами», – поднял его Иннокентий и опустился на колени сам.

«Много воды утекло, много лет пролетело», – писал из Иркутска Камчатский епископ. Ему самому уже шёл сорок четвёртый год. Но для прежних своих прихожан и в этих зрелых летах, в новом высоком сане оставался он тем же открытым, доступным батюшкой, каким когда-то служил в Благовещенском храме.

В Северную Америку Камчатский епископ возвращался не с пустыми руками. Ещё в Москве и Петербурге собрал он пожертвования на американские церкви; чем могли, поделились архиереи епархий, через которые он проезжал, и, конечно, Иркутский владыка Нил (Исакович), хорошо знавший миссионерские труды и проблемы на собственном опыте.

Иркутск. Гравюра XIX в.

«Он оказал мне большое пособие во всех отношениях, – писал Иннокентий об Иркутском архиерее. – Из своей ризницы он дал мне 4 облачения, трикирий и дикирий, серебряный крест, панагию и другие вещи. По его предложению иркутские церкви пожертвовали более 30 священных риз, до 20 стихарей и прочих вещей, а всего до 150. Так что я имею теперь возможность поделиться ризницей и с камчатскими церквами, если востребуется нужда»⁶¹. Новая епархия создавалась с нуля, не имела самого необходимого, и такая поддержка земляков Иннокентия радовала.

«Время для меня здесь мелькнуло. Не успел оглянуться, и вот уже день отправки в Якутск»... В мае Камчатский епископ со свитой отправился дальше в путь. По дороге он побывал в родном селе Анга, где встретился со своими детьми и тут же простился – они уезжали учиться в Петербург: сыновья – в духовную семинарию, а дочери – в Патриотический институт. Лишь старшая дочь Екатерина уже вышла замуж за иркутского священника Илью Петелина и теперь вместе с мужем и отцом возвращалась в Америку.

11 июня Иннокентий отправился из Якутска по Охотскому тракту, а 1 июля вступил в пределы своей епархии. Дни стояли чудесные: тёплые и сухие.

«Время было хорошее, погода прекрасная. Я и все сущие со мною здоровы и веселы, всё хорошо и благополучно. Всё это я приемлю как новый знак благоволения Божия на дело, на которое я иду. Помолитесь о нас, чтобы и путешествие, и пребывание наше на месте было в пользу Церкви и во славу Божью», – писал он из Охотска, куда прибыл 15 июля⁶².

Необыкновенно интересны письма Камчатского архиерея родным, друзьям и знакомым, писавшиеся на протяжении почти тридцати лет.

Живя за многие тысячи вёрст от Центральной России, он очень дорожил возможностью поговорить с близкими людьми хотя бы через письма: «Где бы мы ни были, будем говорить и беседовать, если не лично, то, по крайней мере, через крючки, то есть буквы».

Чаще всего письма писались в дороге, их обратный адрес – небольшие, затерянные в бескрайнем Севере городки и сёла: Охотск, Мильково, Гижига, Аян, Сретенск, Николаевск, бухта Ольга, а то и «13 вёрст от Аяна, в лесу», «река Лена близ Якутска» или катер, «который покачивается»...

Архиепископ Иркутский Нил (Исакович), известный миссионер, этнограф, историк, духовный писатель

Среди самых дорогих адресатов писем святителя были его дети. Московский митрополит Филарет, якутский протоиерей Димитрий Хитров, писатель А.Н. Муравьёв, генерал-губернатор Восточной Сибири Н.Н. Муравьёв, его сотрудники Н.Д. Свербеев и Б.В. Струве, правитель Московской конторы Российско-американской компании Н.Е. Лажечников, графиня В.П. Шереметева, её дочь Е.С. Делер и многие другие люди, с которыми свели его жизненные пути.

Письма Камчатского архиерея – своего рода дневник его жизни на дальних российских окраинах. В них мы встретим рассказы святителя об устройстве епархии, описание его путешествий, встреч, людей, отголоски нелёгких раздумий. Иногда несколько беглых штрихов передают точную картину местности, города, его обитателей и их нравов.

«Что сказать Вам об Охотске? – писал он теперь А.Н. Муравьёву. – Представьте, если бы кому-нибудь пришла мысль вдруг создать город на пустом и безлюдном месте, и вследствие этого он бы устроил присутственные места, дом для служащих, магазины, верфь, гражданскую и военную больницу и прочее казённое; послал бы полный комплект чиновников и стражу, словом, сделал бы всё, что требуется для города, но о гражданах и забыл бы, т. е. в городе нет ни одного гражданина и частного человека, кроме приезжающих. Не смешно ли было бы видеть такой город? Точь в точь всё это представляет собою Охотск. Он почти весь состоит из казённых зданий и квартир для служащих»⁶³.

Но Охотск как главный порт России на Тихом океане уже уходил в историю. В это время шла работа по поиску нового, более удобного места для порта и его обустройству, в ней самое прямое участие принял и святитель Иннокентий.

27 июля в Охотск пришла почта, с нею и письмо от митрополита Филарета: «Я был поражён этим. Он первый пишет ко мне и тогда, как от меня не видел ещё ни строчки. Да хранит и сохранит его Господь для блага Церкви нашей. Это было первым моим выражением благодарности к нему, и оно будет всегда. Лучше не умею».

В ответном письме митрополиту (уже из Ново-Архангельска) Иннокентий описал оставшуюся часть своего кругосветного странствия. Письмо замечательно – оно доносит то чувство духовной радости и внутреннего мира, с которым святитель возвращался к месту своего служения:

«20 августа 1841 года, в один из самых лучших дней, мы вышли из устья реки Охота на бриге „Охотск“... Почти двадцать дней кряду были самые благоприятные ветры при ясной и тёплой погоде, и корабль наш шёл так быстро, что 21 сентября мы были уже от Ситхи только в 750 вёрстах, проплыв от Охотска 6.250 вёрст. Погода так была хороша, что мы каждый праздник отправляли богослужение не в каюте, как это обыкновенно бывает, но на палубе. Вы можете вообразить, какое это было чудное зрелище: корабль среди необозримого океана под парусами идёт полным ходом, на палубе народ, и отправляется богослужение! О, это единственная в своём роде картина!»⁶⁴.

Новая Камчатская епархия располагалась на двух континентах. В неё вошли Аляска и Алеутские острова (в Америке), Чукотка, Камчатка, Охотское побережье, Курильские и Командорские острова (в Азии). Уже тогда её называли самой обширной в мире, а со временем границы епархии увеличились в несколько раз. Как писал сам Иннокентий, «для здешнего края тысяча вёрст – не расстояние».

К моменту создания епархии эти зе́мли уже имели, конечно, свою небольшую церковную историю. Если в Русской Америке она началась с Валаамской миссии, то на крайнем северо-востоке Азии несколько раньше. Впервые русские землепроходцы (казаки Москвитина, Дежнёва, Алексеева, Атласова) вышли сюда ещё в XVII веке.

Здесь они встретили многочисленные северные племена и народы. На побережье Ледовитого океана, в лагунах Чукотского и Берингова морей жили эскимосы – замечательные мореходы и морские зверобои, которые охотились на гренландских китов, моржей, нерпу. Затем начинались поселения юкагиров и чукчей, занимавшихся в основном охотой, оленеводством.

Весь полуостров Камчатка населяли камчадалы (современное название – ительмены), на юге полуострова и на Курильских островах жили курильцы (айны). Племена коряков занимали побережье Берингова и Охотского морей; оседлые занимались морским зверобойным промыслом, кочевые – оленеводством и охотой. На побережье Охотского моря кочевали тунгусы (эвены и эвенки). Самые выносливые из кочевников Севера – тунгусы – занимали огромные пространства, их можно было встретить на Амуре, Камчатке, Чукотке, в Якутии, Забайкалье, Сибири...

Все эти народы имели свою древнюю историю, своеобразную культуру и своё понимание мироустройства. Вселенная, по их представлениям, делилась на три мира. В верхнем мире жили добрые духи («люди рассвета»), в нижнем – злые и души покойников, в среднем обитали люди и духи – хозяева леса, воды, огня, гор, а посредником между людьми и миром духов был шаман. Такой примерно видел картину мироздания северный человек.

Один из первых исследователей Камчатки, участник экспедиции Беринга, Георг Стеллер спрашивал у местных жителей: «Не приходила ли вам мысль, глядя на небо и звёзды, месяц и солнце, что всему этому есть Творец?»

«Нет, – отвечали они, – не приходила».

Распространение православия началось здесь с освоением русскими этих земель, и первые основы христианской веры несли подчас сами казаки. Среди них – Иван Козыревский, известный как один из первооткрывателей Курильских островов. Впоследствии он сам принял монашество с именем Игнатий, в Нижнекамчатске создал Успенскую пустынь, а в 1730 году приехал в Петербург и в челобитной, поданной императрице, представил свой план христианизации народов Камчатки.

В ту пору эти земли относились к огромной Тобольской епархии, и ещё в 1705 году с благословения Тобольского митрополита Филофея (Лещинского) на Камчатку прибыла первая духовная миссия во главе с архимандритом Мартианом, труды которой, правда, оказались малоуспешными. Первую церковь на полуострове построили в 1713 году в Нижнекамчатске. Позднее здесь обосновалась новая духовная миссия во главе с архимандритом Иосафом (Хотунцевским). Она прибыла на Камчатку в 1745 году и оставила, яркий след в её церковной истории. В составе миссии было несколько студентов Славяно-греко-латинской академии, она была прекрасно оснащена учебной литературой. В инструкции Хотунцевскому Синод предписывал: «Велено тебе инородческие школы заводить и по отправленным с тобою учебным книжицам камчатских отроков обучать...»

Камчатка. Поезд из собачьих упряжек. На таком транспорте святитель Иннокентий совершил четыре длительных путешествия по Камчатке и Охотскому побережью

Камчадальская собачья почта. Гравюра XIX в.

Летняя стоянка тунгусов

Просветительская деятельность миссии началась успешно: уже осенью того же 1745 года школы открылись в Большерецком, Верхнекамчатском и Нижнекамчатском острогах. В них обучалось до ста ребят, в том числе тридцать человек – из камчадалов. Вскоре было открыто ещё пять школ, некоторые из них – по ходатайству самих местных жителей и тойонов (старост). Хотунцевский предлагал интересные педагогические идеи с учётом специфики этого края. Например, он пытался организовать для детей коренных северян передвижные (кочевые) школы и школы-интернаты. К 1761 году школы были открыты при 14 церквах и часовнях, учились в них в основном дети местных жителей (камчадалов, коряков, тунгусов).

Главной целью создания Камчатской епархии было христианское просвещение самых северных народов России. Но становление епархии приходилось начинать с нуля. Ещё в Петербурге, накануне её открытия, члены Синода долго сомневались: как открывать епархию, как посвящать архимандрита Инокентия в епископы? Ведь на Ситхе нет ни кафедрального собора, ни клира, ни семинарии, ни консистории...

«Что же из этого? – ответил им император. – Ужели он, будучи равен апостолу, не может быть посвящён?»

На день открытия епархии в ней было всего 16 церквей (четыре в Америке, девять на Камчатке и три в Охотском крае), а вся паства насчитывала 16.270 человек. Так что корабль Камчатской церкви только предстояло строить.

Становление епархии епископ Иннокентий начал с подготовки своих церковнослужителей: уже 17 декабря 1841 года он открыл на Ситхе духовное училище. Это была первая православная духовная школа на американском континенте. В неё набрали 23 человека (в основном – детей алеутов, креолов). Учебная программа была рассчитана на четыре года; изучались русская и славянская грамматика, алеутский язык, арифметика, география, всеобщая история, риторика и другие· предметы.

В числе первых дел епископа было и открытие духовного правления (на правах консистории). А об увеличении числа духовенства он позаботился ещё на пути из Петербурга.

«Желающих ехать со мной в Америку везде являлось очень много, – писал Иннокентий с дороги, – так что из них можно набрать целый полк».

Полк был небольшой – одиннадцать человек, но все молодые, вчерашние семинаристы, студенты, с искренним желанием послужить новому, трудному делу. Из Москвы приехал выпускник духовной академии Михаил Озеров, выделявшийся своими способностями, знаниями и благочестием. Епископ определил его в духовное училище: «Он и смотрителем, и главным учителем, занимается беседами с колошами, и не без успеха». Илье Тыжкову из Иркутска Иннокентий поручил изучить кадьякский язык, сделать на этот язык переводы Евангелия от Матфея, Катехизиса, молитв; другого иркутянина – Илью Петелина – назначил миссионером во вновь открытую Нушегакскую миссию.

Православный храм на острове Кадьяк

Предпочитая во всём личную ответственность и управление, особое значение епископ придавал осмотрам своей необъятной епархии: «Чтобы в управлении вверенной мне епархии действовать сколь возможно обстоятельнее, я непременно должен иметь верные сведения о состоянии всех церквей и об их нуждах»⁶⁵.

О святителе Иннокентии сохранилось много воспоминаний его современников. Пожалуй, самое короткое, простое и точное оставил один мореплаватель. В 1861 году Иннокентий шёл из японского порта Хакодате в Петропавловск на совершавшем кругосветное плавание судне «Калевала», мичман которого А.К. Делеврон рассказывал: «Архиепископ Иннокентий известен как неустрашимый мореход. Он вообще видывал виды, и море с его штормами и невзгодами было ему слишком хорошо знакомо. Это был человек большого ума и с золотым сердцем».

Морские странствия Камчатского архиерея – особая страница его жизни. Только из первых семи лет своего архиерейского служения тридцать месяцев он провёл на море. Плавать приходилось на «дощатых парусниках». Правда эпоха парусного флота на глазах уходила в прошлое, в 1850-е годы он пересел на пароходы, но в своих письмах ещё вспоминал добрым словом прежние парусники. Говорят, кто по морю не плавал, тот Богу не молился. Камчатскому архиерею не раз приходилось на море и Богу молиться о спасении судна, и своими советами, распоряжениями опытного мореплавателя выводить корабль из опасности.

Епископский осмотр епархии он начал с Кадьяка. 19 февраля 1842 года епископ и его свита вышли из гавани Ситха на небольшом судне «Квихпак», которое шло в Кадьяк по делам Российско-американской компании.

«Пять дней мы плыли к острову Еловому хорошо; дул попутный ветер, – вспоминала его дочь Екатерина Ивановна, бывшая в этом плавании. – На пятые же сутки, в ночь, вдруг неожиданно все почувствовали на судне толчки и качку; все перепугались. Владыка и капитан поняли, что произошло землетрясение, продолжавшееся с минуту или две. И затем действительно скоро подули ветры противные и сильные, с морозом; море запенилось и забурлило, судно закачало. Волна за волной, с яростью налетая на судно, ливнем обдавали палубу. Пассажиры попрятались в трюм и каюты. Все люки были заколочены. Наверху оставались команда со своим капитаном и владыка. Остальные путешественники пребывали без дневного света в трюме...

Двадцать восемь дней и ночей кидало по волнам утлое судно и так сильно качало, что не было возможности ходить, а ползком ползали или сиднем сидели... Высидеть двадцать восемь дней во тьме кромешной да ещё без пищи было крайне тяжело. Даже сухарей не было, осталась одна пыль от них, воды также недоставало, только полбутылки в сутки отпускали на четверых. Наконец, и совсем не стало воды, тогда мы воду выжимали из парусов и пили её. Все заболели.

После бурной погоды ветер, наконец, стал тише и тише; потянули ветры попутные, небо прояснилось, и к вечеру увидели берег. Но капитан не хотел приближаться к нему, а, напротив, решил удалиться в открытое море, опасаясь перемены ветра. Команда же, от голода, жажды и болезней, воспротивилась. Владыка стал примирителем команды и капитана, уговаривал и уговорил плыть к берегу.

«Если вы боитесь, – сказал он, наконец, не без горечи, капитану, – так я сам буду править судном».

Капитан принял увещание, и направились к берегу. Владыка всё время стоял на палубе, распоряжался и, не доплывая до берега, по его настоянию бросили якорь, стали палить из пушек и подняли морские знаки, давая тем знать, что пассажиры нуждаются в воде и провизии. Затем преосвященный Иннокентий отслужил на палубе благодарственное Господу Богу молебствие за спасение от бури и крушения, и служил он с таким благоговением, что пассажиры были тронуты до слёз»⁶⁶.

Собственный рассказ Иннокентия об этом трудном морском переходе остался в его письме А.Н. Муравьёву: «Признаюсь, я о себе не столько беспокоился, как о бывших со мною на корабле. Если суждено умереть, думал я, то, видно, это время для смерти моей самое лучшее по состоянию души моей; значит, я бесполезен... Но Господь утешил нас и явил нам милость Свою видимо»⁶⁷.

Небольшой тихий остров Еловый, куда они прибыли, густо зарос лесами. Ещё совсем недавно здесь, в своём Малом Валааме, жил последний валаамский инок Герман. Умер он в декабре 1836 года; в тот день жители окрестных селений видели высокий столб света, поднимающийся над островом Еловым. Так все узнали, что чудесный старец покинул их.

Теперь все молились ему как своему небесному заступнику. Молился старцу Герману и Иннокентий в море. Именно после этой молитвы, рассказывал он, ветер вдруг сделался попутный, в тот же вечер их судно смогло зайти в залив и стать на якорь. А на тихой могиле святого старца епископ сразу же отслужил панихиду.

На Кадьяке он нашёл архив прежней Валаамской миссии. С тех пор как в 1799 году судно «Феникс» затонуло и Иосаф (Болотов) со своей свитой погиб, к архиву никто не притрагивался. Святитель Иннокентий стал разбирать бумаги: никаких документов, даже записок о миссии, только несколько циркуляров Синода на имя Иосафа и личные письма – старые вести далёких времён. Неожиданно среди них он увидел письмо своего отца... В миссии Иосафа, которая в 1799 году отправлялась из Иркутска, был их родственник Димитрий Попов; ему Евсевий Попов писал о своём маленьком сыне, которому тогда шёл второй год: «Ваня уже начал ходить и часто вспоминает дядю...».

На острове Кадьяк Иннокентий провёл десять дней. В своём путевом журнале он записывал: «Рассматривал архив и дела церковные, собирал сведения о жителях Кадьякского прихода и, в особенности, Кенайского залива, где предполагаю устроить миссию»⁶⁸. Здешний священник Пётр Литвинцев, несмотря на слабое здоровье, был очень деятелен. Он заново отстроил просторную светлую церковь во имя Воскресения Христова, которая всегда была полна народа. Но Кадьякский приход и по числу прихожан, и по пространству был самый обширный в Америке; чтобы побывать во всех селениях, священнику приходилось проезжать две с лишним тысячи вёрст. Рассмотрев все обстоятельства, епископ решил разделить приход и устроить духовную миссию в Кенайском заливе.

8 апреля, к Пасхе, он вернулся на Ситху. Накануне сюда приехал директор английской компании «Гудзонов залив» Д. Симптон. Русский епископ – высокого, около двух метров, роста, крепкого сложения – удивил его и своей внешностью, и характером.

«В первое воскресенье после Пасхи ситхинский епископ, отправляясь на двухгодичную визитацию азиатской половины своей епархии, говорил накануне прощальную проповедь, – вспоминал Симптон. – Одна его наружность уже вызывает к нему уважение, между тем как кротость, характеризующая его каждое слово и дело, незаметно превращает это уважение в любовь. Его беседа бывает полна юмора и вместе с тем назидательности; все, кто только имел честь быть знакомым с ним, высоко ценили его общество».

5 мая Камчатский епископ со своей свитой снова вышел в море на бриге «Охотск». Ему предстояло объехать все Алеутские острова, затем идти в Петропавловск, откуда зимним путём проехать Камчатку и Охотскую область.

Несмотря на все ветры – то попутные, то встречные, бриг сумел прийти на Уналашку ко дню Вознесения. В этот день был храмовый праздник церкви, которую он сам когда-то строил. «Здесь до прибытия моего ничего не знали ни об открытии епархии, ни обо мне, и всё стало известно в этот день, в который я и отслужил, – писал Иннокентий митрополиту Филарету. – Не умею высказать всего того, что чувствовал я и добрые алеуты в этот день».

2 июля он отправился дальше: побывал на островах Святого Георгия, Святого Павла, Атхе; везде осматривал церкви, часовни, вникал в разнообразные нужды паствы. Юная Алеутская церковь росла и числом, и добрыми делами.

«Жители здешние... составляют как бы одно христианское семейство, в полном значении этого слова, которое всех удивляет своими добродетелями, – записывал епископ в своём путевом дневнике на острове Павла. – Мужчины почти все до одного умеют читать, а малолетние в свободное от работы время учатся читать под руководством управляющего островом, думают учить и девушек. Жители острова Павла просили меня дать им особого священника, которому они согласны дать от себя и жалованье»⁶⁹.

10 августа в полдень судно встало на якорь в гавани острова Беринга. В тот же день Камчатский епископ и его небольшая свита сошли на берег. Прежний необитаемый остров, где сто лет назад скончался Витус Беринг, в последние годы активно осваивался: Российско-американская компания поселила на него алеутов и креолов, которые вели здесь промысел котиков. В 1840 году на острове построили небольшую деревянную часовню: она была без богатых украшений, но светлая, опрятная, чистая. 12 августа епископ провёл молебен и беседу с прихожанами; к вечеру судно снялось с якоря и пошло в Петропавловск.

Камчатка была для него ещё совершенно новой, незнакомой землёй, которую только предстояло открыть для себя. В общей сложности епископ провёл здесь более полугода: три месяца жил в самом Петропавловске в ожидании зимней дороги и четыре месяца заняло путешествие по камчатской и охотской тундре. За это время перед ним прошли десятки, сотни людей, было множество встреч – и добрых, и вселявших тревогу, которые помогли глубоко вникнуть в жизнь далёкого края.

«Вечером того же дня встретились с китоловным датским судном» – такую короткую и несколько удивлённую запись оставил Иннокентий в своём путевом журнале ещё на пути к Камчатке, в тот день, когда их судно подходило к острову Беринга.

В самом Петропавловске он встретил приезжего с Чукотки, после чего с тревогой писал Н.С. Норову: «Ещё одна новость, довольно интересная, но не очень славная для русских... Г. Транковский, капитан-лейтенант, бывший ныне на реке Анадырь, сказывает, что какие-то иностранцы, в числе 13 или 14 человек, построили крепостцу и производят торговлю с чукчами; к ним каждогодно приходит судно со снабжением и проч. Как вам это кажется?.. Иностранцы поселились на земле русской, без ведома Русского правительства, и производят торговлю!!! – от этого не много чести и пользы русским. А между тем здесь тысяча чиновников, получающих страшные тысячи рублей, и часть русского военного флота»⁷⁰.

В начале 1840-х годов Иннокентию довелось стать свидетелем непростых событий: именно в это время у берегов Чукотки, Камчатки, Охотского края стали появляться первые иностранные китобои. В 1845 году в Охотском и Беринговом морях китобойным промыслом занимались уже сотни судов под флагами разных стран. Средний доход китобоев от охоты в русских морях Тихого океана составлял восемь миллионов долларов в год. Иностранцы пытались вести морской промысел и на русских островах в Северной Америке. 30 сентября 1849 года Иннокентий писал генерал-губернатору Н.Н. Муравьёву: «По последним сведениям, до нас дошедшим, известно, что на одном из островов Прибылова господа китоловы распорядились было промышлять морских котов и уже приехали на нескольких вельботах со всеми орудиями, но живущие там алеуты и креолы не допустили их»⁷¹. В это же время на Чукотку стали проникать первые американские торговцы, начиналась многолетняя торговая экспансия США на чукотской земле. Торговля и китобойный промысел шли беспошлинно, бесконтрольно, вели к разорению края и его жителей.

Всё это не могло не волновать Камчатского архиерея. И в этом сане он оставался таким же отзывчивым на все проблемы в жизни края, людей, каким был в молодые годы, служа на Уналашке. По многим вопросам хозяйственного развития северо-востока России у святителя Иннокентия были свои мнения и предложения, которые исходили из досконального знания края, его специфики и людей. Эти живые непосредственные знания он зачастую и получал во время объездов епархии. Позднее, уже в годы сотрудничества с генерал-губернатором Восточной Сибири Н.Н. Муравьёвым, многие конкретные планы святителя по преобразованию Камчатки воплотились в жизнь.

В Петропавловск Иннокентий прибыл 19 августа. День был ясный, погожий и надолго запомнился жителям города, впервые встречавшим на камчатской земле архипастыря.

Петропавловская гавань. Рисунок из первого издания книги С.П. Крашенинникова (1711–1755). «Описание земли Камчатки»

Сам Иннокентий был обрадован ещё одной встречей – со своим давним семинарским другом Прокопием Γροмовым. Весной 1823 года Громов провожал его из Иркутска в Америку, с тех пор они не виделись, лишь иногда переписывались. Последнее письмо Громов получил от своего товарища с Ситхи в 1838 году.

«Отправляюсь в Питер на кругосветном компанейском судне», – писал он.

Потом долго не было никаких известий, лишь прошлой осенью один офицер, прибывший из Охотска, принёс протоиерею Громову конверт со знакомым почерком друга, где тот сообщал обо всех переменах в своей жизни.

Прокопий Громов – один из первых историков Камчатской церкви (по просьбе Иннокентия он написал объёмный очерк о распространении христианства на полуострове), впоследствии вновь служил в Иркутске, был редактором «Иркутских епархиальных ведомостей», автором тридцати статей о церковной жизни Сибири и Дальнего Востока. О своём друге, святителе Иннокентии, он тоже оставил живые, искренние воспоминания, где передал многие детали его камчатских путешествий.

Епископ поселился в небольшом бревенчатом домике возле храма. Днём занимался делами, а вечерами любил подниматься на горы. С них открывался замечательный вид – просторная гавань (одна из лучших в мире, как утверждали моряки), вулканы и сам одноэтажный городок с деревянными избами, плетнями, желтеющими берёзами.

В Петропавловске не было ни одного каменного здания, даже храм сложен из леса. Его осмотром епископ остался доволен: резной иконостас с колоннами, иконы хорошей живописи... Бережно хранились здесь и две дорогие святыни – образа святых апостолов Петра и Павла, оставленные ещё экспедицией Беринга. Храм был достойно украшен, но от сильных ветров покосился, требовал ремонта; епископ сам руководил строительными работами, а 22 сентября освятил придельный храм.

Особое внимание он уделил Камчатскому духовному училищу, открытому в 1820 году. По учебной и нравственной части всё было в порядке, но хозяйственная оказалась в полном упадке: не было ни денег, ни дров, ни муки, ни рыбы... Смотрителем служил священник Георгий Логинов, «хотя и добрый, усердный, но молодой и совершенно неопытный человек». По училищу епископ тут же принял меры: Логинов оставлен учителем, а смотрителем он попросил стать кандидата богословия Прокопия Громова.

«Ваше преосвященство, пошлите вы меня на колокольню, я пойду, – ответил П.В. Громов, – а в смотрители училища – нет: там ведь и жалованья не платят, а я обременён семьёй, долгами».

«Не архиерей просит вас, – подошёл к нему ближе Иннокентий, – а старый товарищ Иван Евсеевич Вениаминов, и просит со слезами на глазах. А что до жалованья, то я сам лично буду платить вам».

Приезд Иннокентия в город внёс новую светлую струю в жизнь его обитателей. Епископ часто бывал в гостях у жителей порта, не разбирая чинов и званий. Случались и забавные эпизоды... Однажды флотский офицер А.Н. Рыдалев пожаловался П.В. Громову, что у него остановились карманные часы.

«Нельзя ли попросить владыку Иннокентия починить их?» – спросил он. «Не знаю, удобно ли напоминать архиерею, что он часовой мастер, – ответил Громов. – Да, вероятно, при нем нет и нужных инструментов».

Тогда Рыдалев пригласил епископа в гости и на самом видном месте положил часы. Иннокентий с интересом взял их в руки, начал рассматривать, а хозяин тотчас сообщил: «Часы дорогие, именные, остановились вторую неделю, а починить их здесь некому».

Через минуту епископ с улыбкой сказал: «Алексей Никифорович, сами знайте и другим передайте, что незаведённые часы никогда не ходят».

Жилище коряков

Самое интересное, что хозяин часов, по своей должности, регулировал в порту все хронометры...

Тихую жизнь небольшого города вскоре нарушило событие, которое глубоко потрясло Иннокентия. С 27 сентября в Петропавловске начался так называемый «общий котёл». Судно из Охотска, которое должно было доставить хлеб и другие припасы на зиму, ждали ещё в августе, но оно не пришло и к концу сентября. Между тем муки́ в магазинах оставалось всего несколько десятков пудов. Начальник Камчатки Н.В. Страннолюбский, предвидя голодную зиму, учредил в казарме общий обеденный стол для детей младше семи лет и женщин с грудными младенцами, при этом остальным жителям города хлеб перестал отпускаться.

«Подобного происшествия мне никогда не случалось даже слышать, и потому оно приводило меня почти в отчаяние, тем более что этой же участи, то есть лишению хлеба, подверглись и ученики нашего духовного училища, и всё духовенство, – отметил в своём путевом журнале Иннокентий. – И если бы не пришло судно, то... неминуемо должны быть следствия если не голода, то крайнего недостатка, тем более что нынешнего лета рыбы было весьма мало, овощей тоже, а скотоводство здесь самое незначительное. Относительно петропавловского духовенства я предполагал всех, кого можно, в том числе учеников, разослать по местам, где достаточно рыбы, а оставшимся отдать часть провизии нашей, привезённой из Ситхи. Но Господь, по милости своей, не допустил нас испытать следствия голода. Шестого (октября) пришло из Охотска судно и доставило хлеб, и с тем вместе кончился общий стол»⁷².

Судно из Охотска привезло и свежую почту. Правда, «свежую» относительно: газеты сюда приходили с опозданием на полгода и больше. Просматривая их, Иннокентий увидел в «Северной пчеле» объявление, что вышла в свет его книга «Указание пути в Царствие Небесное» на русском языке. «Увидел я и порадовался: не славе, не деньгам – нет, славы не за что, а денег не хочу, но тому, что Господу угодно было принять мою скудную железную лепту в Его неистощимую сокровищницу средств к обращению человека», – писал он⁷³.

Судно было последним в этом году. Золотая камчатская осень незаметно сменялась зимой. В конце октября выпал снег – такой глубокий и рыхлый, что нельзя было пройти даже к храму, пришлось подъезжать на нартах. К середине ноября установилась зимняя дорога, и епископ стал собираться в путь.

Коренные жители Камчатки и Охотской области – камчадалы, коряки и тунгусы. Оседлые (или «сидячие») жили небольшими селениями по берегам рек и морей, а кочевые («бродячие») передвигались из края в край тундры со своими стадами оленей. Конечно, ещё до этой поездки епископ многое знал о своей новой пастве. Камчадалы и тунгусы были миролюбивые люди, в первое время освоения русскими этого края приняли православную веру, старались исполнять церковные обряды и жить по-христиански. Коряки же относились к русским довольно враждебно, упорно держались языческих обычаев и крайне редко принимали крещение. Теперь ему предстояло ближе познакомиться с ними.

29 ноября в восемь часов вечера Иннокентий отправился вглубь полуострова. В России архиереям положена шестёрка лошадей, а у Камчатского епископа в повозке пятнадцать ездовых собак было (весь поезд тянули триста собак). Сопровождала его лишь небольшая свита: «Из чиновников же или казаков со мною всё время не было ни одного. Я не хотел, чтобы со мною был кто-либо или что-либо лишнее в отягощение жителей Камчатки и Охотской области»⁷⁴.

На многие сотни, тысячи вёрст протянулся снежный пейзаж Камчатки: «Нередко случалось ехать по узкой дороге, пробитой между глубокими снегами, и тогда мне казалось, что я еду в гробе по узкой могиле, ибо стоило только остановиться и велеть зарыть себя»⁷⁵.

Вулкан Авача вблизи Петропавловска. Гравюра XIX в.

На полуострове было 76 селений; епископ побывал во всех, кроме десяти. Ехали днём и ночью, меняя собачьи упряжки через 70–80 вёрст. В крупных сёлах, где располагались церковные приходы, обычно останавливались на несколько дней.

2 декабря вечером путники прибыли в Мильково, отстоявшее от Петропавловска на 312 вёрст. Жили в нём в основном русские крестьяне, переселенцы из России. Русские стали селиться на Камчатке в первой половине XVIII века; тогда здесь прошла страшная эпидемия оспы и кори, от которой погибло пять тысяч камчадалов, численность этого народа уменьшилась вдвое, и было принято решение поселять на Камчатке русских крестьян.

Встрече с первым Камчатским епископом мильковцы были рады: «Они к приезду моему от усердия своего готовы были выстроить особенный дом, но благочинный им отсоветовал, и хорошо»⁷⁶. В селе на средства самих прихожан возводилась новая церковь, но епископ отметил, что постройка не соответствует ни местности, ни средствам. Он подготовил новый чертёж фасада, указал более удачное место для церкви и дал наставления плотникам по её строительству.

«Построив множество храмов в Камчатской епархии, – писал А.П. Сильницкий, – епископ Иннокентий в каждом из них приложил свою мысль и свои руки, показывая, как надо класть сруб, печи, как вставлять косяки, укреплять стропила. Много раз случалось, что архиерей, окончив поучение народу и преподав ему архиерейское благословение... снимал с себя знаки епископского сана и, делая те или другие замечания относительно постройки, брал топор в руки и учил плотников не рассказом, а показом»⁷⁷.

9 декабря в полночь путники прибыли в Ключевское селение, «где были встречены со всем радушием русского народа». Стояла тихая светлая ночь, совершенно безветренная, что для Камчатки с её снегами и метелями большая редкость. Поэтому решили не упускать прекрасную погоду и вскоре отправились дальше в дорогу.

Путь лежал в Нижнекамчатск, куда прибыли рано утром 11 декабря. Это село было дорого каждому своим историческим прошлым: именно отсюда в начале XVIII века впервые стал распространяться свет православия на полуострове.

Здесь святитель Иннокентий окунулся в камчатскую старину – в рассказы об Игнатии Козыревском, в воспоминания о миссии Иосафа (Хотунцевского), которые из поколения в поколение передавались жителями Нижнекамчатска. Более того, священником в селе служил сейчас внук студента Никифорова – одного из членов миссии Хотунцевского. Сам Успенский храм – старейший на Камчатке – удивил своим великолепием: здесь было множество древних икон в серебряных окладах (одного серебра в храме насчитывалось шесть пудов).

Хотя приход был совсем небольшой – всего 250 человек. Его можно было упразднить, а прихожан причислить к Ключевскому селу, но святитель Иннокентий решил: Успенская церковь «как памятник начала христианства в Камчатской епархии и, следовательно, милости и благости Божией, может быть оставлена неупразднённою, несмотря на малочисленность прихожан»⁷⁸. Здесь, как и во всех других камчатских приходах, епископ знакомился с причтом и паствой, изучал состояние церковных и школьных дел, отправлял литургии и обязательно «поучал народ существенным обязанностям христианина».

В Большерецке путники встретили Рождество, в Иче – Новый, 1843 год и праздник Богоявления. К приходу Ичинской Вознесенской церкви относилось более 600 камчадалов. «Здешний приход – первый из виденных мною, который состоит из одних природных камчадалов, – отметил в путевом дневнике Иннокентий, – и потому здесь прилично сказать о нравственной стороне камчадалов. Камчадалы добры, послушны, кротки, услужливы, набожны и усердны к церкви и её служителям. Но в них вообще нет расположения к деятельности и трудолюбия»⁷⁹.

7 января путники прибыли в Тигиль. В окрестностях села кочевали со стадами оленей около семисот коряков, но крещёных из них было всего человек пять. «Народ смелый, строгий и упорный», как называл Иннокентий коряков, по-прежнему держался своей старой веры. 11 января вечером он встретился с корякскими старшинами, чтобы поговорить с ними и понять причины, по которым они не хотят креститься.

Успенский храм в Нижнекамчатске – старейший на полуострове

Накануне его приезда среди тигильских коряков прошёл слух, что приедет большой начальник и будет крестить их против воли. «Мне сказывали, что они, услышав о намерении моём прибыть к ним, думали, что я велю непременно окрестить их... когда я сказал им, что силою крестить их не будут и я никому не велю, то они... очень обрадовались и благодарили меня»⁸⁰.

«Почему вы не хотите креститься?» – спросил епископ.

«А на что креститься? – ответили старшины. – Разве для того, чтобы сделаться такими же плутами, как крещёные тигильские казаки, которые нас обманывают, обмеривают и обвешивают?»

Эту беду он знал и по Ситхе. Неприглядные стороны в жизни своей паствы Камчатский архиерей никогда не замалчивал, говорил о них открыто и прямо. С болью писал он о той «глупой гордости», по которой иные из русских чувствовали превосходство над местными жителями, давали волю «страстям и прихотям своим». Слишком мало северяне видели вокруг себя подлинных примеров христианской жизни, и это не могло бесследно пройти. 12 января епископ отправлял в Тигильском Христорождественском храме литургию, после которой «поучал народ существенным обязанностям христианина и, между прочим, сказал: не они ли причиною того, что окружающие их дикие остаются ещё в невежестве?»⁸¹.

На встрече с коряками он обратил особое внимание на одного человека по имени Этек. В 1838 году в реку Палана не вошла рыба, начался голод. Чтобы помочь бедствующим камчадалам, Этек держался в этих местах со своим стадом оленей и кормил ими голодающих до тех пор, пока они не дождались хорошего улова. За это Иркутский владыка Нил Наградил его грамотой, а правительство – золотой медалью. Которую на него, правда, с трудом надели: Этек не мог понять – что он такого сделал и за что награда? Есть на Севере древний завет предков, по которому каждый обязан помочь в голодный год любому нуждающемуся. На встречу с епископом он пришёл в обычной потёртой кухлянке, без царской медали.

– Ты имеешь медаль, – сказал ему Иннокентий, – почему же ты не надел её?

– Я слышал, – ответил Этек, – что у тебя много медалей, и не посмел надеть.

– Но ты и я имеем медали от одного и того же царя, стало быть, в этом отношении мы равны.

– Я этого не знал.

Смолоду связав свою жизнь с людьми Севера, хорошо зная их внутренний мир и традиции, Иннокентий понимал: «...Он и не мог считать себя достойным какого-либо внимания за то, что кормил нуждающихся. Ибо у коряков и вообще у всех других диких, живущих в нашей Америке и Азии, помочь в нужде – не считается за какой-либо подвиг, но есть общий простой обычай»⁸².

Душевная красота этих людей, умевших делать добро неприметно, не на показ и бескорыстно, наводила на многие размышления...

«Чем более я узнаю диких, тем более люблю их, – писал после таких встреч Иннокентий, – и тем более убеждаюсь, что мы с нашим просвещением далеко, далеко уклонились от пути к совершенству, почти не замечая того, ибо многие, так называемые дикие, гораздо лучше многих, так называемых просвещённых, в нравственном отношении»⁸³.

Во всей Камчатской епархии, писал он, совсем нет ни воровства, ни убийства, по крайней мере, не было примера, чтобы тунгус, камчадал или алеут были под судом за эти преступления. Гостеприимство, уважение к себе или к своему доброму имени, честность в данном слове, готовность помогать голодающим без всякого вознаграждения – общий обычай едва ли не всех здешних туземцев.

Камчатка подарила ещё одну встречу: в селении Лесном, куда прибыли в полночь 15 января, Иннокентий встретился со своим братом Стефаном. Вместе с ним в 1823 году он отправлялся на Уналашку; прослужив там несколько лет, Стефан женился на алеутке и вернулся с семьёй на родину Сибирский климат жене не подошёл, решили переехать на Камчатку, но доро́гой жена умерла. Теперь брат один растил сына и уже восемь лет служил в Лесном.

Первые годы для него были трудными: местные жители (камчадалы и коряки) имели о священниках невыгодное мнение, не хотели слушать наставлений отца Стефана, дичились и убегали от него. «Когда священник венчал первую свадьбу, то старики, будучи предупреждены, с ужасом ожидали чрезвычайного (непристойного) происшествия», – рассказывал Иннокентий.

Два года отец Стефан жил один при строящейся на реке Лесной церкви. Сближению священника и его подопечных помогло то, что в своё время помогало и самому святителю в годы жизни на Уналашке: деятельная любовь и забота о прихожанах. Отличный плотник, столяр, печник, кузнец и механик, как многие в их роду, за эти годы отец Стефан не только выстроил на берегу реки просторный Никольский храм, но и обучил своих прихожан плотницкому искусству, с его помощью они переселились из земляных юрт в тёплые бревенчатые избы с печами. Помимо того, он был прекрасный портной, сапожник, хлебопёк, и все эти навыки тоже обратил на пользу своим прихожанам.

«Десятки тысяч вёрст приходилось проезжать владыке Иннокентию,

и при каких тяжёлых условиях. Сотни раз по дороге владыка

подвергался риску замёрзнуть, быть занесённым пургой,

свалиться в обрыв, погибнуть голодною смертью...»

П.В. Громов, протоиерей

В гостеприимном, теплом и стенами, и радушием доме Стефана путники провели несколько дней, отдыхая перед новой трудной дорогой. Время часто проходило в беседах. Однажды разговор зашёл о будущей жизни, и один из спутников епископа – иеромонах Николай, щурясь от яркого солнечного света, спросил:

– Владыка! Если Бог безмерно милосерд, то как же лишит Он некоторых Своего Небесного Царствия?

– А ты почему вертишь головой и не сидишь спокойно? – спросил его Иннокентий.

– Да солнце слепит прямо в глаза и не даёт покоя.

– Вот тебе и ответ на твой вопрос, – сказал Иннокентий. – Не Бог лишит нераскаянных грешников Небесного Своего Царствия, а они сами не вынесут Его света, как ты не выносишь света солнечного.

Не любивший внешнего красноречия, святитель мог доступно и просто объяснить самые сложные вопросы веры.

Из Лесного путники выехали 24 января. Вёрст через семьдесят, уже в зимних плотных сумерках, дорогу преградило Дранкинское ущелье – глубокое и узкое, как расщелина. У края обледеневшего обрыва, по которому надо было спускаться вниз, епископ сказал:

«Ну, теперь я вижу физиономию Камчатки. Как же тут быть?»

Пришлось переодеться в кухлянку, проводники подвязали под обувь подковы из железа, обвязали епископа ремнями и, вырубая перед ним ступени в обледеневшем снегу, помогли спуститься на дно ущелья.

«В этом, одном из глубочайших ущелий Камчатки, – вспоминал П.В. Громов, – как сейчас вижу епископа Иннокентия в тёмную зимнюю ночь сидящего в одеянии из оленьих кож на камне, освещаемом заревом, отражающимся на вершинах гор, окружающих пропасть, среди добродушных детей природы – камчадалов, грызущих юколу, и между не одной сотней маленьких ездовых животных, свернувшихся в клубки и крепко заснувших от утомления. Ни одному из русских иерархов не доводилось ещё вносить своё благословение в подобные юдоли!»⁸⁴.

...В 1863 году в журнале «Духовная беседа» Прокопий Громов опубликовал статью «Черты для будущей биографии Иннокентия, архиепископа Камчатского». Автор с восхищением рассказывал о путевых подвигах святителя, о его трудных путешествиях по Камчатке, где всегда был риск сбиться с пути, замёрзнуть, быть занесённым пургой...

Статью Иннокентий читал и отнёсся критически к этому; в своих путешествиях он не видел никаких подвигов. Как говорить о моих путешествиях? – спрашивал он в комментарии к статье. «Очень просто. Возили или перевезли – ну, много – переехал оттуда туда-то, и только; потому что, и в самом деле, все мои путевые подвиги состоят только в том, чтобы двинуться с места, решиться сесть в повозку или на судно, а там если бы и захотел воротиться, да уж нельзя; а кто не захочет решиться и в ком недостанет на то силы, когда того требует дело или долг?»⁸⁵.

Да, напрасно стали бы мы искать в его письмах, путевых дневниках рассказы о трудностях пути и лишениях: всё в них сдержанно, просто. Хотя, как писал о святителе Иннокентии наш современник, протоиерей Глеб Каледа, «перед его жизнью бледнеют биографии Ф.П. Литке, Н.М. Пржевальского, П.К. Пахтусова, Г.И. Потанина, П.К. Козлова, Г.Я. Седова, В.К. Арсеньева и многих других отечественных и зарубежных географов-путешественников...».

Дранкинским приходом во имя Иннокентия Иркутского заканчивались камчатские церкви. Отсюда начиналась самая трудная часть пути – вдоль Берингова пролива через олюторские селения к Гижиге и дальше к Охотску. Места здесь безлюдные, почти совершенно пустынные: от олюторских селений до Гижиги на пространстве более 600 вёрст стояло всего два селения некрещёных коряков, а от Гижиги до Охотска на пространстве 1.500 вёрст – девять селений, расстояние между которыми – от 40 до 350 вёрст. Большинство ночей путникам пришлось провести под открытым небом, среди снегов и морозов.

Из Олюторского (Колтушного) селения они выехали 9 февраля и в тот же день к вечеру добрались до одинокой юрты кочующих коряков. Хозяева встретили приветливо: младший ещё за несколько вёрст выехал им навстречу, а старший, Онлох, «принял усердно меня и всех, кто был со мной, и приехал попутно: накормил их, наделил на дорогу, и за всё это отнюдь не требовал платы, и едва взял следующее ему за прогоны. Гостеприимство у них – первая добродетель»⁸⁶.

От юрты Онлоха путники отправились уже на оленях, четыре ночи провели под открытым небом и 14 февраля добрались до первого селения оседлых коряков-каменцев. Тут застала их страшная пурга, бушевавшая несколько дней.

«Каменцы так же, как и олюторцы, – рассказывал Камчатский епископ, – живут не в домах, а в юртах, в коих вместо окон, дверей и дымной трубы находится одно отверстие сверху; к нему отвесно ставится доска с выделанными на ней дырами, служащими вместо ступеней; по ней входят и выходят из юрты. Под самой лестницей вышиной от 2 до 2,5 сажень раскладывается огонь... Как ни трудно было лазить по сей лестнице, узкой и грязной, а иногда и сквозь дым, но погода заставила и меня жить в юрте вместе с коряками»⁸⁷.

О каменцах он слышал самые худшие отзывы, но за те пять дней, что путники провели у них в гостях, никто не видел никакой обиды.

«Мы добры к тем, кто к нам добр и справедлив», – сказали на прощание коряки.

Так же гостеприимно встретили их и в селении паренцев. Епископа особенно удивило, что здешние жители оказались хорошими кузнецами и даже слесарями.

Но в обоих селениях не было ни одного крещёного. Когда заходил разговор об этом, коряки обычно говорили, что не хотят переменить веры своих отцов, не хотят оставить путь, который те им проложили. К тому же они боялись, что, если окрестятся и примут новую веру, у них в морях исчезнут рыба и киты.

«Они, кажется, думают, что креститься – значит получить право жить худо», – писал Иннокентий.

Сам он в числе причин этого видел сильное влияние шаманов, а также то, что русские своими делами показывали пример далеко не христианской жизни.

В Гижигу путники прибыли 22 февраля вечером. Это было самое крупное поселение на Охотском побережье, основанное ещё в 1752 году. Его украшала высокая стройная церковь во имя Всемилостивого Спаса недавней постройки.

Здешний приход был одним из самых крупных в епархии и по пространству, и по числу прихожан. Он растянулся на 1.400 вёрст, самое дальнее селение находилось на реке Анадырь за 750 вёрст от Гижиги. Среди прихожан было 996 тунгусов, 318 коряков, 21 чукча, 330 казаков и 79 разночинцев (а всего 1.744 человека). Кроме того, в границах прихода жило более полутора тысяч некрещёных коряков и чукчей.

Приход большой, очень сложный – по нравственным качествам русских прихожан Иннокентий считал его худшим в епархии. Но подлинной радостью стали встречи с тунгусами. Этот народ он знал ещё с детства: тунгусы жили и на его родной реке Лене.

Доброе сердце – самый короткий путь к чувству Бога, а сердце у них золотое было:

«Любовь семейная и братская у них... верна, крепка и действенна. Тунгус голодный и усталый за 200 вёрст, если потребует нужда, пойдёт помочь своему семейству. Он не даст умереть с голоду своему собрату, несмотря на то, что сам бы имел одного только оленя», – рассказывал Иннокентий⁸⁸.

Описанию этого народа он посвятил многие самые тёплые строки своего путевого журнала.

Духовная история тунгусов была в чём-то схожа с историей алеутов. Приняв крещение ещё в середине XVIII века, они в дальнейшем были предоставлены «собственному водительству», но при этом не утратили веры. При своей кочевой жизни, они не расставались с иконами, которые перевозили за собой на особом олене, в чумах перед образами зажигали свечи, знали и отмечали главные православные праздники, любили храм (та же церковь в Гижиге была выстроена в основном за счёт их пожертвований).

Коряки

«Тунгус всегда молится, тунгус знает, что всё Бог даёт. Убью ли я хоть куропатку? – это Бог мне дал, и я молюсь и благодарю Его», – рассказывал один из них епископу в Гижиге.

«Не могу без умиления ни сказать, ни вспомнить сих простых, но заключающих в себе почти всю сущность христианства слов, и от человека, которого премудрые и разумные мира сего едва удостаивают названия человека, – писал в путевом журнале Иннокентий. – Могу ли я после этого жаловаться на какие-то труды путешествия?»⁸⁹.

Но беспокоило то, что тунгусы оставались почти без всякого назидания и вероучения, «ибо священники не имеют ни времени, ни языка, ни места учить их...». Из 3.200 тунгусов Охотской области в 1842 году были у причастия только шесть человек. Святитель Иннокентий решил открыть для них новый приход в Ямском селении и дал позволение строить по всему Охотскому побережью часовни, где священники могли бы совершать литургии на подвижных антиминсах.

7 марта путники отправились из Гижиги, через пятьсот вёрст добрались до местечка Туману, ещё через двести с лишним – до Ямского селения, откуда выехали вечером 21 марта. Уже наступила весна. Её приход на Севере приметен не теплом (до тепла ещё далеко), а ослепительным солнечным светом, отражавшимся, будто в зеркале, в бескрайних снегах.

Приближался праздник Благовещения. В этот день епископу хотелось если не отслужить, то хотя бы прослушать литургию в церкви. Но до ближайшего селения с храмом оставалось ещё далеко; дорогу можно было сократить, проехав по крайне опасному месту, и путники решились на это...

«При переезде из Ольского селения к Арманскому, – рассказывал Иннокентий, – на расстоянии полутора вёрст мы проехали по самому опаснейшему месту: подле высокого отвесного утёса по тропинке шириной от 3 до 1 аршина, которая образовалась от примёрзшего к утёсу морского льда (такие места здесь называют припайками). С одной стороны был утёс неприступный, а с другой – открытое море... Которое иногда было совершенно под нами. Вышина от поверхности моря до тропинки была не менее двух сажень, а в одном месте тропинка была так узка, что повозки спускали на ремнях... Последние повозки наши должны были проезжать это место уже в полночь и совершенно ощупью, но, слава Богу! – все проехали благополучно и без малейшего приключения. В последнем селении, ближайшем к Тауйску, в полночь читали всенощную, не имея при себе ни книг, ни одежды, которые оставались ещё позади»⁹⁰.

Встретить светлый Благовещенский праздник в храме путникам удалось. Рано утром 25 марта они прибыли в Тауйск, где в храме во имя Покрова Божией Матери святитель Иннокентий отслужил литургию и благодарственный молебен Господу Богу, хранившему их во всех путях.

Храмовая икона – образ Покрова Божией Матери древней и прочной живописи – высоко чтилась всеми жителями села. По преданию, этот старинный образ был найден здесь в давние времена. В память этого в 1820 году в Тауйске построили часовню, которую позже за счёт небольшой пристройки обратили в храм.

Ещё в 1835 году жители села решили построить новую церковь, но дело остановилось за отсутствием мастера. Мастер мог бы приехать из Охотска, но ему нужно было платить 500 рублей в год, а таких денег у тауйских прихожан не было. Вникнув во все обстоятельства, епископ решил, что дело поправимо и выход можно найти. Он благословил прихожан сделать сбор на церковь от жителей Охотской области, руководить же её строительством поручил церковному старосте Л. Крымскому, который и сам был неплохим плотником. Прежний фасад и план церкви, данный ещё из Иркутской епархии, епископ признал неудачным, слишком простым (на обычной двухскатной крыше – только небольшой крест), поэтому сам разработал новый фасад. «Также очень простой, но более похожий на церковь», – писал епископ.

К приходу Тауйской церкви относилось 1.635 человек, в основном тунгусов. Священником служил опытный пастырь Стефан Попов, который впоследствии станет известен как первый переводчик Евангелия на тунгусский язык.

От Петропавловска до Охотска святитель Иннокентии проехал более пяти тысяч вёрст. Вечером 3 апреля, в Лазареву субботу, он прибыл в Охотск – давно и хорошо знакомый город у моря.

Старейший город в епархии, Охотск к тому времени имел большую и интересную церковную историю. Она начиналась с часовни во имя Всемилостивого Спаса, построенной в XVII веке. Одним из первых священников в Охотске стал иеромонах Дамаскин (из экспедиции Витуса Беринга), который положил начало христианскому просвещению охотских тунгусов. В 1742 году в городе был построен деревянный храм во имя Преображения Господня, который через два года сгорел. В это время в Охотске находился архимандрит Иосаф (Хотунцевский), следовавший на Камчатку. Он сразу заложил новую церковь и уже 23 октября 1744 года освятил её. В том же году архимандрит Иосаф построил на реке Ине первую часовню для тунгусов.

«Вениаминов не боялся брать на себя самую тяжёлую,

самую ответственную работу, даже если она никак не вязалась

с представлениями о его сане. В самых трудных ситуациях ему

никогда не изменяло чувство реальности, и казалось,

что в мире нет дела, которое было бы ему не по плечу».

А.П. Окладников, академик

Много лет в Охотске прослужила церковная династия Громовых из Иркутска: с 1761 по 1771 год здесь служил священник Гавриил Громов, а позднее его сыновья Иоанн и Александр. При А. Громове были крещены все тунгусы Охотской области. Свой след в истории города оставила и династия священников Протопоповых. В 1812 году в Охотске заново отстроили Преображенский храм, но постройка оказалась непрочной. «Новая церковь Преображения Господня с двумя зимними придельными храмами во имя Покрова Пресвятой Богородицы и святителя Мирликийского Николая, – писал церковный историк П.В. Громов, – выстроена и освящена в 1828 году и стоит поныне, оглашаемая прибоем волн Охотского моря»⁹¹.

К 1843 году приход Охотского Спасо-Преображенского собора по числу прихожан был самый обширный – 2.490 человек, в том числе около 1.200 тунгусов и 260 якутов (а всего к Камчатской епархии тогда принадлежало до 450 якутов). Причт собора состоял из протоиерея, двух священников, дьякона, причётников. Один из священников – Евсевий Протопопов – служил здесь с 1822 года. Ещё в 1841 году, когда Камчатский епископ возвращался из Петербурга в Ново-Архангельск и останавливался в Охотске, Протопопов показал ему переведённое им на якутский язык Послание апостола Павла к римлянам.

«Видя в нём доброе расположение и желание быть полезным, я поручил ему перевести Катехизис и Евангелие от Матфея. По прибытию моему в Охотск, – рассказывал в путевом дневнике Иннокентий, – он, к духовному порадованию моему, представил мне переведённые им пространный Катехизис, Евангелие от Матфея и Деяния апостольские... Один грамотный якут списал у него несколько стихов из переведённого им Евангелия и находит утешение читать их»⁹².

Евсевия Протопопова в награду за сделанные им переводы и доброе усердие епископ произвёл в протоиереи. Число якутов в Камчатской епархии было невелико, к Иркутской же епархии принадлежала огромная Якутская область, где якутский язык был основным, однако переводов священных книг на него почти не было:

«...Α потому я передаю дело о переводах сих в полное усмотрение и распоряжение (Иркутского) архиепископа Нила»⁹³.

Святитель Иннокентий составил целую программу по подготовке якутских переводов к печати, в частности, предложил владыке Нилу создать в Якутске комиссию для проверки переводов, сделанных Е. Протопоповым, командировать туда и самого автора, который занимался также составлением якутского букваря. Но подобные планы сбудутся под руководством самого Иннокентия уже спустя десять лет, когда Якутия войдёт в состав Камчатской епархии.

Охотском закончился осмотр епархии. Подводя его итоги, Иннокентий писал:

«Паства Камчатской епархии состоит из 14 разных народов, имеющих почти столько же языков... Общее число душ, просвещённых христианской верой, в Камчатке – 5.298, в Охотской области и Курильском отделе – 6.153, в Америке – до 6.600. Число же не просвещённых ещё христианством будет не менее числа просвещённых»⁹⁴.

В своей книге «Указание пути...» святитель сравнил христианскую веру с огромным зданием, которое построено на земле и касается неба. В здании множество лестниц (для каждого человека – своя), но все они так тесны, узки и слабо освещены, что без посторонней помощи нельзя сделать и шагу.

«Труден восход на небо, но зато он ведёт прямо туда, куда должны стремиться все люди, – писал он. – Внутри этого здания ты встретишь и спутников, с которыми пойдёшь рука об руку, и врачей, если случится упасть и ушибиться», и путеводителей, и наставников...

Таким надёжным спутником, опытным путеводителем и духовным наставником для всех этих народов стал теперь и сам Камчатский архиерей. Те «дети природы», среди которых Иннокентий провёл почти всю жизнь, которых учил христианству, могли не понимать каких-то догматов веры. Но в нём самом они видели живое воплощение любви, милосердия, великодушия, и это действовало лучше любых слов.

Он умел замечать и ценить всё лучшее в этих людях с их по-детски чистыми душами. Многие природные качества северян – скромность и миролюбие, честность и сострадательность... – стали той доброй почвой, на которой Слово Божье приносило свой плод.

«Здесь нет ни одного, обладающего собственностью, и кто может продать имение и раздать нищим, – писал Иннокентий. – Но здесь много таких среди коренных жителей, которые в случае нужды не пожалеют для соседа последнего оленя и поделятся последней рыбой, и примут любого странника. Туземцы не только не делают преступлений и не только имеют естественные добродетели, но в них проявляются и дух молитвы, и дух христианской любви, и христианской преданности Богу, и терпение о Господе»⁹⁵.

«Я всё ещё путешествую: на месте, в Ситхе, я прожил постоянно только 4,5 месяца, а остальное время, с 19 февраля 1842 года, всё путешествую, – писал Иннокентий из Охотска 8 июля 1843 года. – Был на островах Алеутских, посетил прежних своих прихожан алеутов, порадовался и утешился ими, а они мною; проехал по всей Камчатке и Охотской области и вот с 3 апреля сижу в Охотске у моря и жду погоды»⁹⁶.

В Охотске святитель Иннокентий остановился у своего давнего знакомого – начальника Охотской фактории Василия Степановича Завойко. Этого человека он глубоко уважал за справедливость, заботу о простых людях, неутомимую деятельность и умение честно выполнять свой долг на любом месте. Многие годы Камчатского архиерея и Завойко связывали тёплая дружба и совместные заботы, труды по обустройству края.

Они познакомились ещё в 1835 году на Ситхе во время первого кругосветного путешествия Завойко, потом вместе шли на судне «Николай» в Петербург. Здесь в жизни Завойко произошла решительная перемена: он перешёл на службу в Российско-американскую компанию и в 1840 году был назначен начальником Охотской фактории.

Охотский порт с самого основания был признан неудачным, за сто с лишним лет возникало множество проектов по его переносу, но дальше разговоров дело не шло. Возглавив факторию, Завойко энергично взялся за решение проблемы, поиск места для нового порта. Дело осложнялось тем, что побережье Охотского моря почти не имеет безопасных бухт. В 1841 году по совету Камчатского епископа, который в то время возвращался через Охотск на Ситху, Завойко направил служащего Компании Д.И. Орлова обследовать и устье Амура.

«И.Е. Вениаминов оказал сильнейшее нравственное влияние на В.С. Завойко: он стал для него образцом честного служения долгу, преданности высшим интересам, – писали составители книги „Русская Америка. Поличным впечатлениям миссионеров, землепроходцев, моряков, исследователей и других очевидцев“. – Завойко не без влияния Вениаминова решил посвятить себя дальнейшим исследованиям в Тихом океане в интересах Российско-американской компании. Именно Вениаминов увлёк Завойко идеей скорейшего возвращения России реки Амур. К сожалению, мало кому известно, что В.С. Завойко вместе со своим помощником Д.И. Орловым ещё с 1841 года (на восемь лет раньше Г.И. Невельского!) начал собирать сведения о Нижнем Амуре и о районе амурского устья»⁹⁷.

Дмитрий Иванович Орлов, человек сложной личной судьбы, был в то время одним из самых незаменимых и неутомимых тружеников края.

«...Нельзя не отдать полной справедливости тому редкому самоотвержению, с которым Орлов действовал при всех случаях», – писал о нём Завойко.

Но первые сведения, полученные Орловым во время обследования Амура на обычной гиляцкой лодке, были неутешительными: глубина реки недостаточна для захода судов.

Одновременно в 1841–1842 годах Орлов и Завойко обследовали все бухты Охотского моря и убедились, что наиболее подходящая для нового порта Аянская («аян» на тунгусском языке означает «залив»). Достаточно глубоководная, защищённая с трёх сторон от ветров, она находилась на расстоянии трёхсот вёрст к юго-западу от Охотска.

...Остановившись у Завойко, святитель Иннокентий спросил: «А вы всё ещё здесь, в Охотске? А я чаял гостить у вас на Аяне, а то, пожалуй, и на Амуре».

– Экспедиция Орлова принесла неутешительные новости: для порта удобного места у Амура не отыскивается, а дальше производить осмотр на туземной лодке невозможно, – ответил Завойко. – Приходится переселяться в Аян, теперь мне нужно лично съездить туда, а сделать этого я не могу: бухгалтер выехал, магазинер и конторщик – пьяница, оставить имущество Компании не на кого.

– И только-то препятствий? – удивился епископ. – Так это ещё слава Богу, я вам пособлю: и службу бухгалтера справлю, буду кассиром, магазинером, и какие работы закажете, справлю с матросами, а вас благословляю в путь для исполнения важного для России дела.

Вскоре Завойко отправился в Аянский залив. Но в назначенный срок он не вернулся; между тем штормовым ветром нанесло льдины, море стало затирать льдами. Иннокентий начал тревожиться. Дни и ночи он проводил на плацу с подзорной трубой, наконец, первый заметил Завойко на льдине и, распоряжаясь матросами, спас потерпевшего.

«Теперь я пойду помолюсь Богу, – сказал он. – А как вы переоденетесь, прошу на общий молебен, потом вы – в баню, а я – спать: я уже несколько ночей не спал на карауле и сокрушался».

Поездка Завойко принесла свои результаты: по его представлению уже к декабрю 1843 года правление Российско-американской компании выделило средства на строительство Аянской фактории. В следующем году на пустынном берегу залива появились первые здания, в июле 1844 года Охотская фактория переместилась в Аян, получивший статус порта Российско-американской компании. Возглавил его В.С. Завойко. Аян стал одним из главных тихоокеанских портов: через него шло снабжение Камчатки, российских владений в Америке, а впоследствии и Амурской экспедиции Г.И. Невельского.

Одновременно со строительством порта началась прокладка нового Аянского тракта. Он оказался не короче Охотского (1.200 вёрст), но удобнее. Маршрут в основном пролегал по рекам Мае, Алдану, Лене и лишь 200 вёрст приходилось преодолевать по горной тропе через Джугджур-ский хребет.

Впервые Иннокентий побывал в Аяне в 1846 году, прибыв сюда из Ново-Архангельска 25 июня. Первая встреча с новым русским поселением оставила у него самое лучшее впечатление. Он отметил хорошие перспективы развития порта:

«Залив Аян очень удобен для гавани, в нём могут стоять до 5 судов, но если употребить несколько искусства, то залив будет весьма хорошей гаванью для 20 и более судов»⁹⁸.

В самом посёлке уже было десять деревянных домов «отличной постройки», магазин и несколько юрт. Но особенно порадовала строящаяся церковь.

«Создание этой церкви почти беспримерно», – считал Иннокентий.

Её заложили 2 сентября 1845 года. И сам начальник порта, и служащие Компании ещё ютились в наспех построенном временном жилье, но храм возводили, не жалея ни сил, ни средств. Строился он за счёт Российско-американской компании; при этом Завойко с супругой пожертвовали на его украшение 1.200 рублей серебром.

К приезду Иннокентия в Аян были выведены стены церкви, поставлены стропила и покрыт железом купол, хотя не было ещё ни крыши, ни потолков, ни полов, ни дверей и окон. Но все дружно взялись за дело и под руководством епископа, который сам наравне с другими плотничал и столярничал, меньше чем за месяц церковь достроили и подготовили к освящению. Было устроено буквально всё (кроме главного потолка, который на первое время обтянули парусиной), а в алтаре даже успели оклеить обоями стены и выкрасить масляной краской пол.

Так в новорождённом Аяне появилась «церковь деревянная, греческой архитектуры, отличной постройки, с иконостасом и иконами в серебряных ризах, утварью и ризницей, стоящими более 5.000 рублей серебром»⁹⁹. 21 июля 1846 года Камчатский епископ освятил её во имя Казанской иконы Божией Матери.

Запомнился момент, когда в небольшом поселении, где слышался только шум моря, впервые раздался благовест:

«Первый звук десятипудового колокола в таком месте, как Аян, где за три года перед этим не было, можно сказать, и следа человеческого, сильнее потряс душу мою, чем звук тысячепудовых колоколов в древних городах наших»¹⁰⁰.

Аянский порт. Художник Ф.Ф. Баганц

Схожие святые чувства испытали в тот день все, кто был в Аяне. «Посреди селения Аян стоит Божий Храм, с довольно высокою колокольнею, – писал А.Н. Марков. – Я был свидетелем умилительного зрелища, глубоко потрясшего душу посреди этих безмолвных пустынь далёкого Севера. При мне происходило освящение храма, при мне в первый раз дикие берега Аяна огласились звоном колокола, сзывавшего христиан на молитву в то место, где ещё недавно возвышался дремучий бор. Гул его разнёсся по далёким окрестностям и пробудил кочевых тунгусов, носивших имя Христиан. Началась служба, которую совершал преосвященнейший Иннокентий с прочим духовенством; в воздухе разносилось громкое пение, ещё неслыханное в тех местах, и вокруг церкви понесли хоругви, на которых ярко отражались солнечные лучи. Множество тунгусов, не смея по природной своей робости войти в самый храм, с умилением стояли неподалёку от него; у каждого из них виден был на груди медный крест, данный при крещении»¹⁰¹.

Место здесь живописное: горы и море, луга и тайга с мягким кедровым стлаником. Климат довольно тёплый. «В Аяне ныне лето наступило рано; 21 мая начали садить в огородах, а к Троице были ранние цветы в поле. Священник здешний уехал по епархии, и я теперь остался исправляющим должность приходского священника», – сообщал в одном из писем 1851 года Камчатский архиерей¹⁰².

С Аяном были связаны многие страницы его жизни. Долгие годы этот порт был главной точкой на «карте» путешествий Иннокентия, а в 1851–1852 годах здесь временно располагалась и кафедра Камчатской епархии.

Первое путешествие по азиатской части епархии продолжалось 16 месяцев. 6 сентября 1843 года святитель Иннокентий вернулся после объезда епархии в Ново-Архангельск. Пока он путешествовал, Компания построила архиерейское подворье. Оно встало в тихом, спокойном месте, неподалёку от леса с высокими елями, соснами, лиственницами...

Дом был просторный, в два этажа. На первом разместились духовное училище и духовное правление, на втором – покои епископа. 15 декабря 1843 года он освятил домовую церковь во имя Благовещения: «Этот день для меня был истинным торжеством, так что до сих пор не могу нарадоваться – иметь в своём доме Дом Божий!»

Спустя много лет, вспоминая первое время управления епархией, святитель Иннокентий заметил: «Признаться, с первого раза я тоже хватался за мелочи, и хотя не строго, но держался формалистики, пока не всмотрелся хорошенько»¹⁰³. Это очень важное замечание для понимания личности Камчатского архиерея с его умением глубоко вникнуть, «всмотреться» в своеобразные местные обстоятельства края, гибко учитывать все их особенности.

Специфика края с его разноплемённой паствой, огромными расстояниями, кочевым образом жизни многих прихожан требовала нестандартных подходов и неформальных решений. Ещё в 1842 году в Петропавловске епископ отменил для коренных северян практику их венчания только в церкви, которую ввёл П. Громов.

«Вы стеснили камчадалов, – сказал он протоиерею Громову, – так как многим из них, вследствие вашего распоряжения, чтобы обвенчаться, доводилось ехать к церкви вёрст за сто и более, что крайне неудобно и обременительно».

Епископ дал разрешение во всех камчатских и охотских сёлах строить часовни (снабдив их подвижными антиминсами) и в них совершать венчание. При этом он настойчиво советовал священникам учитывать все особенности заключения браков у северян. В отсутствие священника богослужения в часовнях совершали специально назначенные чтецы; при необходимости они же крестили новорождённых по чину, установленному для мирян. В 1845 году Иннокентии написал наставление для священников об употреблении подвижных антиминсов, «дабы каждый православный житель имел возможность безотлагательно причаститься Святых Тайн».

Архиерейский дом святителя Иннокентия на острове Ситха

Как ни малы были средства епархии, но особое внимание он уделял благоустройству, украшению храмов и самому богослужению. Надо было учитывать и особенности восприятия веры людьми, для которых ещё так важна была её внешняя сторона. «Поскольку Камчатская епархия почти вся состоит из народов или ещё непросвещённых светом истинной веры, или сущих младенцев в вере, которые смотрят только на наружность, не умея отличить сущность веры от обрядов, – писал Иннокентий, – благочинным предписано передать причтам составленные мною подробные правила, как они должны вести себя в церкви, особенно при литургии»¹⁰⁴.

К особым местным обстоятельствам можно было отнести крайнюю бедность духовенства, особенно на Камчатке. В отдалённых приходах, помимо мизерного жалованья, добавлялась проблема плохого снабжения.

«Вот положение, в каком я нашёл священника Дранкинского, – писал Иннокентий во время первого путешествия по Камчатке. – У него нет нисколько ни чаю, ни сахару, ни круп...»¹⁰⁵. Не было совсем и муки, кроме трёх пудов, присланных в церковь на просфоры. Причту храма угрожал настоящий голод.

«Чтобы сколько возможно помочь причту в сем затруднительном и даже опасном положении, – писал Иннокентий, – мы, сколько только могли, уделили им из своих запасов, а кроме того, в случае крайности, позволено им употребить для себя муку, присланную на просфоры, и дано разрешение отлучаться от прихода... для приискания пищи себе и семействам»¹⁰⁶.

Проезжая камчатские приходы, епископ помогал им из своих личных средств или запасов продуктов, а впоследствии настойчиво добивался от Синода увеличения жалованья духовенству. Много было сделано им и для решения проблемы снабжения отдалённых приходов: по его просьбе Начальник Камчатки организовал их регулярное снабжение продовольствием.

Заботой о духовенстве проникнуто создание первых благотворительных учреждений епархии. Ещё в 1841 году Иннокентий создал в Ново-Архангельске попечительство о бедных духовного звания, в фонд которого духовенство перечисляло по копейке с рубля жалованья. В 1842 году такое же попечительство открылось и в Петропавловске. Они оказывали помощь заштатному духовенству, вдовам, сиротам, судьбу которых епископ принимал особенно близко к сердцу.

«Нужды мои или – что я говорю – нужды церквей здешних неисчислимы, – писал он с Ситхи. – Везде нужны деньги, а их нет».

Средства на американские церкви выделяла Российско-американская компания (около 33 тысяч рублей ассигнациями в год), но их хватало лишь на самое необходимое. Епископом был создан особый капитал американских церквей, проценты с которого шли в основном на создание и развитие миссий.

Несмотря на массу проблем, неизбежных для молодой епархии, открытой на необжитой северной земле, в основу корабля Камчатской церкви Иннокентий положил прежде всего просветительскую работу в самом широком смысле этого слова. Организация миссионерских станов, развитие духовного и школьного образования, переводы церковных книг на языки и наречия своей паствы, строительство храмов и расширение церковных приходов... – это было то прочное основание, на котором росла православная церковь на Аляске и Дальнем Востоке.

Одной из главных забот епископа стало развитие духовного образования, подготовка образованного духовенства. Священнослужителей он решил готовить в Америке, чтобы духовенство пополнялось за счёт людей, выросших в здешних краях. В 1843 году епископ направил в Синод предложение об открытии в епархии семинарии. Предложение сочли полезным, 2 апреля 1844 года император дал разрешение на создание семинарии.

1 декабря 1845 года на базе Ново-Архангельского и Камчатского духовных училищ открылась Ново-Архангельская семинария. Это было крупным событием не только в жизни епархии, но и всего края. Семинария стала первым учебным заведением повышенного типа на Крайнем Северо-Востоке России, которое давало среднее образование (все имевшиеся тогда в Русской Америке и на Дальнем Востоке школы были начальными).

В указе Синода говорилось: «Открыть в Ново-Архангельске семинарию, применяясь к устройству оной к общим основаниям отечественных духовно-учебных заведений, но с приспособлением к особенным обстоятельствам и существенным потребностям Камчатской паствы».

Важной особенностью этой самой дальней в России семинарии стал её внесословный характер, например, в 1856 году здесь обучался 81 человек, из них 35 – дети духовенства, остальные – дети разночинцев, креолов и коренных северян. Специальным постановлением Синода епископу разрешалось «принимать в сие заведение детей туземцев, не принадлежащих к духовному званию, с назначением казённого содержания тем из них, которые могут поступать в священно-церковнослужители Камчатской епархии».

К 1846 году построили здание семинарии по проекту самого Камчатского епископа. Средства на её содержание (семь тысяч рублей в год) выделял Синод. Часть забот по «пропитанию» пришлось взять на себя: семинаристы сами заготавливали рыбу, развели огород, где выращивали картофель и овощи. В среднем более половины семинаристов обучалось на казённом или половинном казённом содержании.

Хотя Ново-Архангельская семинария устраивалась на положениях, общих с Иркутской, но с учётом специфики здешнего края имела ярко выраженную миссионерскую направленность. Например, помимо латинского и греческого, в ней изучали и язык колошей. В учебную программу входили Священная история, церковный устав, история Русской церкви, русская история, богословие, риторика, поэзия, география, физика и другие дисциплины. Правда, курс риторики оказался камнем преткновения для семинаристов из числа коренных северян.

Учёба проходила в два этапа. На первом, подготовительном, ученики осваивали программу, соответствующую духовному училищу, на что уходило четыре года (два первых класса). В третьем и четвёртом классах (по три года каждый) изучалась программа собственно семинарии.

Должность ректора успешно выполнял протоиерей Пётр Литвинцев, затем его сменил архимандрит Пётр (Екатериновский). Это был хорошо образованный человек с большим педагогическим опытом. Уроженец Саратовской губернии, он окончил Саратовскую семинарию и Московскую духовную академию, трудился преподавателем, инспектором, ректором Иркутской семинарии, а в 1857 году возглавил Ново-Архангельскую.

Но семинария была любимым детищем и самого святителя Иннокентия. Личность каждого человека накладывает свой, неповторимый отпечаток на его дело, и личность Камчатского архиерея с его бережным отношением к своеобразию своей паствы отразилась и в устройстве семинарии. Для него всегда было важным сохранение языка, традиционного уклада жизни, лучших душевных свойств жителей Севера, а всё это живёт и развивается лишь на родной земле, в родной стихии и может легко потеряться в чужой среде.

Со временем Иннокентий пришёл к выводу, что обучение необходимо строить иначе: первоначальную подготовку дети коренных народов Севера должны проходить на родине, в школах при миссии или церкви, а в семинарию поступать лишь на два-три года для прохождения специального курса. Очень интересно его объяснение этого: для того, чтобы северяне не забывали родной язык, «а главное – чтобы не могли совсем потерять простоты своих нравов и принять обычаи и привычки, чуждые им и вредные их краю»¹⁰⁷.

Святитель Иннокентий был сторонником так называемых сельских семинарий и сельских батюшек с их близостью к пастве. Священник, а тем более миссионер, считал он, должен уметь соединять своё высокое служение с вполне земной заботой о людях, с простыми трудами в самом прямом смысле этого слова. Поэтому помимо обычного курса с 1847 года в семинарии начали изучать медицину и ремесла.

«А работа и ремесла, как уже известно всем, кроме нравственной и экономической пользы и других выгод, – писал Иннокентий в Синод, – укрепляют телесные силы и здоровье, а это для здешних воспитанников особенно необходимо».

Семинаристы осваивали иконописное, переплётное, сапожное ремёсла, а также столярное, которое Иннокентии (сам отличный столяр) считал «самым лучшим, здоровым и для нашего звания полезным и приличным». Один из обучавшихся иконописи (Г. Петухов) оказался одарённым живописцем, по окончании курса он сам преподавал семинаристам иконопись и создавал образа для камчатских и охотских церквей.

На медицину отводилось четыре часа в неделю, преподавали её врачи Ново-Архангельской больницы. Выпускники семинарии, писал Камчатский архиерей, «медицину знают так, как, полагаю, ни в одной семинарии не знают... Они в здешних местах весьма могут заменить посредственных лекарей». Это особенно важно, если учесть, что служить им приходилось в тех местах, где не было медиков. Их заменяли шаманы, и потому врачебное искусство для священников было просто необходимо.

«Из выпускников нашей семинарии, – писал Иннокентий уже в 1859 году, – почти все до одного знают сапожное ремесло, а некоторые кроме того – столярное или портняжное; двое умеют порядочно писать иконы, а из учившихся медицине бо́льшая часть умеют подавать помощь больным в простых болезнях...»¹⁰⁸.

Пётр (Екатериновский), ректор Ново-Архангельской семинарии, с 1859 года епископ Новоархангельский, викарий Камчатской епархии

Первый выпуск состоялся 10 мая 1853 года. Число выпускников было пока невелико – шесть человек, но на экзаменах они показали прочные знания. Трое из них окончили семинарию по первому разряду и остались в ней преподавателями, двое впоследствии стали священниками. Один из выпускников – Иван Надеждин – оказался хорошим переводчиком, он основательно знал колошский язык и, ещё учась в семинарии, по поручению Иннокентия переводил Евангелие от Матфея, а затем и другие священные тексты.

У семинарии был главный недостаток – удалённость от азиатской части епархии. К тому же её содержание в Ново-Архангельске обходилось крайне дорого. Руководство Российско-американской компании не слишком благоволило к трудам миссионеров, это сказывалось и на семинарии, которой всё – от нитки до куска рыбы – приходилось покупать по высокой цене и не лучшего качества.

В 1853 году Иннокентий перенёс кафедру Камчатской епархии в Якутск; по указу Синода Ново-Архангельскую семинарию тоже перевели в Якутск (в 1858 году). Её ректором стал лучший ученик и сподвижник святителя Иннокентия протоиерей Димитрий Хитров. С этого времени в жизни семинарии начинается новый этап: увеличивается число учащихся, вводится изучение якутского языка...

«Теперь все заботы, попечения и мысли должны быть Направлены к тому, чтобы при благоустройстве внешней обстановки воспитанники Ваши были истинно духовными, благонравными и благочестивыми, – наставлял Хитрова Камчатский архиерей. –

Первые воспитанники Ваши, надобно сказать по всей справедливости, не худы, а сравнительно с другими даже очень хороши. Но сравнение – не оправдание перед Богом и совестью. Желательно, чтобы вторые вышли хорошими, а третьи отличными, или, что то же, примерными христианами и служителями церкви»¹⁰⁹.

Духовная семинария в Якутске

Святитель Иннокентий отдавал приоритет не столько «учёности», сколько духовно-нравственным качествам будущих пастырей. Особенно он ценил в них деятельность и благочестие. «Деятельный при самых слабых способностях своих, – считал он, – полезнее многоучёного лежаки, потому что он много переделает дела и, следовательно, сделает добра... Итак, по-моему, в первом разряде учеников должны быть не звездохваты только, но деятельные и благочестивые»¹¹⁰. Для него добрый пастырь был прежде всего молитвенником за свою паству, и этому, считал святитель, нужно учить с семинарской скамьи.

«Имея молитвенный дух, они будут назидательны и без слов; молитвою же и смирением они могут достигнуть духа любви, а с любовью чего они не сделают и чего не перенесут?» – писал он.

Трудно переоценить роль этой семинарии в становлении Камчатской епархии. Из её стен вышло немало священников, которые оставили заметный след в духовной истории Дальнего Востока. Один из них – Иоанн Стефанович Гомзяков. Он родился в 1833 году на Аляске, в 1857-м окончил семинарию на Ситхе и более полувека прослужил на новых приамурских землях: в Благовещенске, Николаевске, во Владивостоке, в Хабаровске... Как истинный питомец Ново-Архангельской семинарии, отец Иоанн был хорошим иконописцем, столяром и даже часовым мастером; во многих церквах, где он служил, сам писал образа, делал иконостасы тонкой художественной работы.

В ту пору в Приамурье все было впервые, и Гомзяков стал первопроходцем на ниве просвещения. Он был первым учителем в народной школе, открытой в 1865 году в Благовещенске, и первым законоучителем первой школы, открытой в 1873 году в Хабаровске. Несколько лет протоиерей Гомзяков служил настоятелем Владивостокского кафедрального собора, а с 1899 по 1912 год – настоятелем Хабаровского Успенского собора. Он пользовался в городе большим авторитетом, на заре XX столетия избирался депутатом в Хабаровскую городскую думу, был награждён орденом Святой Анны. Умер он в 1923 году, оставив о себе добрую память, которая жива и сейчас.

Сердце человека – как поле: если не сеять на нём добрых растений, обязательно вырастут худые, считал святитель Иннокентий. Через всю жизнь – от приходского священника Иркутской Благовещенской церкви до митрополита Московского – пронёс он свою заветную мысль:

«Мы, как пастыри, как учителя, как преемники апостолов, непременно должны вполне соответствовать своему званию, то есть мы должны учить»¹¹¹.

Неся свет христианства людям Крайнего Севера, Камчатский архиерей столкнулся с одной большой и больной проблемой.

«Три раза проехал я через коряков, – писал он в 1851 году генерал-губернатору Восточной Сибири Н.Н. Муравьёву, – и, конечно, не менее сего числа говорил с ними о принятии христианства и каждый раз слышал от них: „Зачем нам креститься? Разве для того, чтобы сделаться такими же, как русские, то есть обманщиками, развратными и проч.“. Да – хотя больно и стыдно, но святая истина требует сказать, что нынешние русские православные сами служат препятствием к распространению и утверждению христианства»¹¹².

Известно: насколько привлекает к вере добрая христианская жизнь, настолько и отталкивает греховная. «В русском народе, – писал святитель Иннокентий, – есть столько добрых качеств и столько прекрасных элементов, что из него поистине можно сделать первый народ, а в уважении к религии едва ли кто и теперь сравняется с ним. Но в народе, остающемся без нравственного учения, так или иначе, разврат и нравственная грубость увеличиваются более и более, а с ними и преступления; и если кое-где являются грамотеи и кажется, что менее виден разврат, но это не просвещение, a утончённость. Грамотность без нравственности – что нож в руках у своевольного ребёнка»¹¹³.

В разные годы святитель Иннокентий написал несколько статей, где выразил свои заветные мысли о педагогике сердца, которая должна лежать в основе всякого воспитания и образования. Он очень скептически смотрел на попытки воспитать нравственного человека через интеллект, образование ума:

«Не только у светских, но и у духовных господствует мнение: нравственные недостатки, происходящие от испорченного сердца, приписывать единственно недоученности. И потому, вместо того чтобы исправлять сердца, исправляют книги и программы наук».

«Доброе сердце в тысячу раз лучше способностей ума», – считал Иннокентий.

Эти взгляды нашли своё отражение и при создании церковных школ в Камчатской епархии. Ко времени её образования школьное дело довольно успешно развивалось лишь в Северной Америке, на Камчатке же и в Охотской области после прекращения деятельности миссии Хотунцевского оно пришло в упадок. Школьным образованием занималось в основном духовное ведомство, а в 1842 году вышел новый устав для инородческих училищ, по которому обучение коренных северян возлагалось только на церковь: совмещать обучение с христианским просвещением было наиболее целесообразным.

В первый же год создания епархии епископ разработал особые инструкции для духовенства, предлагая во всех приходах создавать воскресные школы, при личных встречах наставлял каждого священника. Сохранилось интересное свидетельство атхинского священника Иакова Нецветова о том, как начинались воскресные уроки в его приходе. В своём дневнике за 1842 год он писал:

«25 октября 1842 года. Архипастырь наш сам лично изъяснил мне, как желательно было бы ему, чтобы подведомственные ему пастыри-священники старались воспитывать детей своих прихожан в страхе Божием, образуя их ум и сердце и раскрывая им, сообразно с их возрастом, христианские обязанности. Решаясь выполнить по возможности такую мудрую волю начальника в моём приходе, я в прошедший воскресный день (18 дня сего месяца), после литургии, объявил всем родителям, что со следующей недели буду призывать детей их в церковь для обучения Закону Божиему по воскресным праздничным дням пред литургией, а иногда и в другое время, и что для этого будет делаться особенный благовест... Таким образом, в нынешний воскресный день перед литургией собрались в первый раз дети обоего пола. Отслужив Господу Богу молебствие, да отверзет Он слух и сердца детей к принятию полезных наставлений, я начал беседовать о молитве, как первом условии успехов во всяком благом деле; изложил, чего должно просить у Бога в молитве и чего не должно, показал образец, как надобно молиться, и велел ничего важного не начинать без молитвы».

Такие обязательные воскресные беседы для детей и желающих взрослых стали простой и доступной формой христианского просвещения и русских, и коренных северян.

«...Всех детей, собирающихся в церковь для слушания, по епархии можно считать до 400, кроме обучающихся в училищах и школах, – писал в 1844 году Иннокентий митрополиту Филарету, – а с ними число сие будет простираться более, нежели до 600, что составит 35-ю часть всего народонаселения»¹¹⁴.

«В каждом человеке он прозревал образ

и подобие Божие и всё делал для того,

чтобы у них состоялась встреча

со своим Творцом».

Епископ Якутский и Ленский

Роман (Лукин)

Священники не только вели воскресные беседы в храме, но и создавали училища, школы, занятия в которых обычно проходили дома у приходского батюшки. В Петропавловске после закрытия там духовного училища священник Георгий Логинов создал небольшое «домашнее училище», где учил детей чтению, письму, грамматике. Священной истории и Катехизису. Подобные школы открылись при Ключевской, Ичинской, Тигильской, Мильковской, Лесновской, Ямской, Тауйской и других церквах.

Самыми крупными были школы на Командорских и Алеутских островах: Медном, Беринга, Уналашка, Святого Павла, Амле, Атха.

«...Β настоящее время есть места (например, на острове Святого Павла), – писал Иннокентий в 1852 году, – где, можно сказать, все, кроме младенцев, более или менее умеют читать».

Причиной этого было, конечно, то, что благодаря своему первому просветителю алеуты имели собственную письменность, книги и учебники на родном языке. По числу умеющих читать (в среднем на душу населения) Алеутские острова были тогда одним из самых грамотных уголков России.

Заботясь о христианском воспитании и образовании детей, святитель Иннокентий сам подавал в этом пример. В своём архиерейском доме на Ситхе он создал школу, где обучалось до 150 человек. Педагог по призванию, он был против зубрёжки, излишней строгости, лучшей считал ту свободную форму обучения, при которой легко и естественно развивались и ум, и сердце детей, все их природные задатки.

Более 2/3 населения Камчатской епархии не знало русского языка. Развивая школьное дело в столь сложных условиях Севера, святитель Иннокентий по-прежнему уделял особое внимание созданию письменности, переводу священных книг на местные языки и наречия.

«Нет сомнения, что мало-помалу распространится грамотность и в Камчатке через церковные школы, потому что камчадалы почти уже все говорят русским языком, – писал он в 1850 году. – Но гораздо труднее распространить это в Охотской области, где самую большую часть жителей составляют тунгусы, из коих весьма немногие могут говорить по-русски. Иное дело, если бы и на их языке были книги»¹¹⁵.

Перевести Евангелие на тунгусский язык он поручил протоиерею Охотского Спасо-Преображенского собора Стефану Константиновичу Попову. До Охотска тот много лет служил священником в Тауйске, Аяне и хорошо изучил этот язык.

К 1854 году Попов перевёл на тунгусский язык Евангелие от Матфея и краткий Катехизис с молитвами. Для этого он создал для тунгусов алфавит, затем грамматику, словарь и букварь. Позднее С.К. Попов служил в Якутске, где работал вместе с Комитетом по переводу богослужебных книг, созданным Камчатским архиереем.

В 1857 году святителя Иннокентия вызвали в Петербург на заседание Синода. С собой он повёз грамматику, букварь, словарь тунгусского языка и 20 сентября того же года представил их в Синод с просьбой напечатать: «В 1855 году протоиерей Попов представил мне краткий Катехизис с молитвами, Евангелие от Матфея, переведённые им на тунгусский язык, и грамматику со словарём того же языка, а ныне он представил мне ещё и букварь. Относительно Евангелия и Катехизиса с молитвами я предписал переводчику снять с них пять верных списков и, скрепив своей подписью, послать их в те церкви, где в числе прихожан есть тунгусы, для чтения желающим и священнослужения с тем, чтобы священники собирали замечания о переводах. Представляя букварь тунгусского языка, а также грамматику со словарём, я имею честь покорнейше просить Св. Синод явить свою милость – дозволить напечатать их за счёт казны для раздачи тунгусам безвозмездно: быть может, они, увидев на своём языке книги, возымеют желание учиться читать»¹¹⁶.

Тунгусский букварь, составленный протоиереем С.К. Поповым

Букварь и словарь были изданы в 1858 году в Московской синодальной типографии. Евангелие – в 1881 году в Казани. Книги поступили в Охотскую, Аянскую, Тауйскую, Ямскую, Гижигинскую и другие церкви (в том числе Якутской области), прихожанами которой были тунгусы. Эта работа камчатского духовенства вызвала интерес и в научном мире: в 1859 году академик А. Шифнер на основе материалов Попова издал очерк о тунгусском (эвенском) языке.

Появлялись переводы священных книг и на языках североамериканских народов. Ещё в 1842 году святитель Иннокентий поручил Илье Тыжкову (выпускнику Иркутской семинарии) заняться основательно кадьякским языком. К 1846 году Тыжков составил грамматику кадьякского языка со словарём, перевёл Евангелие от Матфея, краткий Катехизис. Через два года книги были отпечатаны в Петербурге (под присмотром того же Тыжкова) и поступили в Камчатскую епархию.

26 апреля 1849 года Камчатский архиерей освятил специально построенную в Ново-Архангельске церковь для колошей, где они могли бы слышать евангельское слово на родном языке: без этого крещение не даст добрых плодов, считал он. К этому времени он сам перевёл на колошский язык воскресные чтения из Евангелия, некоторые чтения из Апостола, Символ веры, главные молитвы. К 1855 году выпускник Ново-Архангельской семинарии Иван Надеждин завершил полный перевод Евангелия от Матфея.

«С первого дня освящения церкви, – рассказывал Иннокентий, – Евангелия и Апостол читаются на их языке, а также Символ веры и молитва Господня, а за каждой литургией на их языке говорится поучение».

Переводы главных молитв на языки своей паствы вели и все миссионеры епархии.

Ново-Архангельск той поры был похож на обычный губернский город России. Здесь работали промышленные Предприятия и порт, функционировали мореходная школа, несколько училищ, больница, обсерватория, театр, музей, крупная библиотека, магазины...

Город украшал новый кафедральный собор во имя Архангела Михаила, он был построен по проекту Иннокентия и освящён им в 1848 году. На колокольне собора своими руками епископ устроил большие башенные часы с боем. Красивый двуглавый собор встал в центре города; его тонкий шпиль над колокольней и сияющий крест были видны с моря. Для жителей далёкого края он стал своеобразным маяком, духовным и морским ориентиром.

Почта из Петербурга приходила в Ново-Архангельск раз в год. Иногда она терялась. На пакетах, что присылали Иннокентию из Синода, адрес часто значился так: «В Камчатку на острове Ситха». Полуостров Камчатка и остров Ситха расположены на разных континентах, но тут оставалось лишь сетовать на незнание в столице русской географии.

Правда, застать епископа на Ситхе было трудно. Он был не кабинетный архиерей и большую часть времени проводил в путешествиях по своей необъятной епархии. То под парусами, то в лодке, то верхом на лошадях, то в собачьей упряжке святитель преодолевал многие тысячи вёрст, и ни дальность расстояния, ни бездорожье, ни суровый мороз не были ему помехой. Выносливость и неприхотливость, умение терпеть лишения и мужество, а главное – упование на Бога были постоянными личными «спутниками» епископа в этих трудных дорогах.

«9 мая (1846 года) в семь часов вечера я отправился из гавани Ново-Архангельска на корабле „Наследник“ – одном из лучших судов Компании. Противные ветры держали нас в океане до 13 июня, а в Охотском море сначала штиль, а потом льды не допускали нас долго до гавани Аянской, и только 24 июня утром мы могли войти в залив и положить якорь...»¹¹⁷.

Так начиналось второе путешествие епископа по азиатской части епархии.

В Аяне он провёл больше месяца, достроил и освятил церковь во имя Казанской иконы Божией Матери (о чём выше рассказывалось). К новому Аянскому приходу, кроме 130 жителей самого порта, епископ причислил более 400 кочевых тунгусов. Первым священником Аянской церкви стал Стефан Попов, впоследствии здесь много лет прослужил зять святителя Иннокентия Илья Петелин.

«Деятельный при самых слабых способностях своих

полезнее многоучёного лежаки,

потому что он много переделает дела и,

следовательно, сделает добра...

Итак, по-моему, в первом разряде учеников

должны быть не звездохваты только,

но деятельные и благочестивые».

И.Е. Вениаминов

13 августа Иннокентий прибыл в Петропавловск. Весь сентябрь он путешествовал на казённом боте по реке Камчатке; побывал в Нижнекамчатском, Ключевском, Щапинском, Мильковском и других сёлах. Встречи жителей полуострова со своим архипастырем уже входили в традицию. Сам Иннокентий очень дорожил этими встречами, возможностью поговорить с людьми, обратиться к ним со своим словом.

Кафедральный собор на острове Ситха

Облик подлинного христианина для него был связан с трудолюбием, терпением, смирением и бескорыстной деятельной любовью к людям:

«...Мы для доставления добра людям не должны жалеть ни трудов своих, ни здоровья, для спасения и защиты Отечества не должны щадить даже самой жизни своей».

В своих беседах Иннокентий всегда подчёркивал мысль, что истинный христианин будет и любящим отцом семейства, и хорошим тружеником, и верным своему Отечеству.

...К ноябрю на Камчатке установилась снежная дорога, и с этого времени началось очередное зимнее путешествие епископа. Он вновь объехал весь полуостров и Охотское побережье, отмечая перемены в церковной жизни далёкого края, а их было немало. За прошедшие четыре года в азиатской части епархии построили 9 новых богослужебных зданий: 4 часовни и 5 церквей (в Аяне, Палане, Ямском, Тауйском и Удском селениях). Радовало, что их появление стало возможным в основном благодаря усердию самих прихожан. Все эти церкви, кроме Паланской, Иннокентий освятил во время своего путешествия. Иные из них, как отмечал он, по своему благолепию не уступали лучшим храмам епархии.

В духовном состоянии жителей края тоже были заметны добрые перемены. «Паства камчатских и охотских церквей, говоря вообще, в духовном отношении много улучшилась в сравнении с тем состоянием, в каком она была за 4 года, – отметил епископ. – Уклоняющихся от исполнения христианских обязанностей стало очень немного; сделанное мною распоряжение – явных грешников не приобщать – имело большое влияние... Тунгусы так же добры и кротки, как были, а ныне, имея возможность видеть служение Божественной литургии и приобщаться Святых Тайн (чего они прежде были лишены), сделались, можно сказать, ещё усерднее к церкви, исполнительнее в своих христианских обязанностях и, оставляя шаманство, становятся твёрже в вере»¹¹⁸.

12 марта 1847 года святитель Иннокентий прибыл в Охотск. Позади остались четыре месяца трудной зимней дороги с её ночёвками под открытым небом, метелями и морозами, но путешествие на этом не закончилось. Суда Российско-американской компании теперь приходили только в Аянский порт, поэтому из Охотска епископ вновь отправился в Аян. Для этого пришлось проехать ещё 2.200 вёрст всеми видами «транспорта»: на собаках, оленях и лошадях, а в одном месте кладь везли на быках.

По Охотскому тракту путники добрались до станции Чурапча (она находилась всего в 140 вёрстах от Якутска), затем в село Амга, оттуда повернули на новый Аянский тракт. В ту пору он лишь обустраивался Российско-американской компанией. Последнюю сотню с лишним вёрст до Нелькана путникам пришлось пройти «по отлогим горам, покрытым лесом, частью несколько прорубленным, по дороге, едва проложенной и покрытой на вершинах гор глубоким снегом...»¹¹⁹.

Тракт лишь создавался, и всё же Иннокентий сразу оценил преимущества новой дороги, которая, как писал он, «со временем гораздо будет лучше, чем Охотская. О летней же дороге из Аяна в Якутск и говорить нечего; вместо 30 или 35 дней верховой езды, как это было из Охотска, ныне из Аяна надобно проехать только 250 вёрст... и потом сесть в лодку и плыть до самого Якутска»¹²⁰.

В Нелькане Иннокентия встретил В.С. Завойко. Вместе с ним 1 мая, в день Вознесения, они переправились через реку Маю и спустя пять дней – где на оленях, где на собаках – прибыли в Аян.

Одним из самых интересных эпизодов путешествия 1847 года стала поездка Иннокентия в Удский край. Она во многом предваряла его будущие труды на Амуре.

В 1845 году Камчатская епархия расширилась: к ней присоединили приход села Удского (отчисленного от Иркутской епархии). Для Камчатского епископа это было первое знакомство с новым краем, затерявшимся в глухой таёжное глубинке. Там пролегал только «путь волков и тунгусов» – так с чьей-то лёгкой руки называли эти места.

6 июня Иннокентий со свитой отправился из Аяна на байдаре Компании, которая доставляла в Удское груз. В Охотском море льды держатся до середины лета, а в районе Шантарских островов, где и проходила байдара, их можно встретить даже в августе. В одном месте льды задержали путников на четверо суток; 16 июня течение изменилось, льды раздвинулись, и через день байдара вошла в устье реки Уды. Она впадает в Охотское море между портом Охотск и Амуром. Отсюда на вёсельных лодках дошли за два дня до Удского. В своём путевом журнале Иннокентий оставил подробное описание этого старинного села, его необычной истории, нравов и занятий обитателей, многие детали их жизни. Живописный портрет таёжного Удского края остался как замечательный пример внимания епископа ко всем сторонам жизни своей паствы.

«Выросший и подвизавшийся до семидесяти лет среди природы

безыскусственной, простой и среди таких же простых детей природы,

он и сам был прост и доступен, ласков и приветлив, прям и беспристрастен,

не любил ни в чём искусственной нарядности, не любил

выставлять напоказ ни свои знания, ни заслуги,

а всегда держал себя просто и смиренно».

И.П. Барсуков, историк, археограф

Здесь он услышал предание, уходяще корнями в далёкий XVII век, ко времени древнего Албазина – первого русского поселения на Амуре. Жители рассказали, что Удское основали албазинские казаки, покинувшие крепость после её разорения китайцами.

«...Предание говорит, – писал Иннокентий, – что выходцы из Албазина, идя оттуда на север с намерением найти новое место для поселения, дорогой кидали жребий на всех местах, которые представлялись им удобными к тому, и жребий пал на нынешнем месте»¹²¹.

Стоит заметить, что, по некоторым историческим данным, село было основано в 1679 году, и лишь спустя десять лет, в 1689 году, сюда пришла часть казаков из Албазина. Но в старой удской церкви, построенной в 1794 году, действительно хранились три древние иконы в ветхих серебряных ризах, которые когда-то принадлежали албазинским казакам.

По распоряжению Иркутского владыки Нила 16 июля 1845 года в Удском заложили новую церковь. К приезду Иннокентия она была почти готова к освящению. Построена «очень чисто и прочно, только фасад слишком прост, так что похож более на костёл или на кирху, чем на русскую церковь», – отметил он. Иконы из старой Никольской церкви перенесли в новый храм, и 22 июня Иннокентий освятил его во имя Всемилостивого Спаса и святого Николая. Изменение названия храма он объяснил так:

«...Предание говорит, что находившиеся в старой церкви три иконы – Нерукотворного Спаса, Знамения Богородицы и святого Николая – принесены из уничтоженного города Албазина, который некогда был построен русскими на Амуре, выходцами оттуда. И так как в числе сих образов главный и больший из всех – Всемилостивого Спаса, а старая церковь была во имя св. Николая, то я, согласно желанию причта и некоторых прихожан, наименовал её Спасо-Николаевской»¹²².

После литургии епископ, как обычно, обратился к прихожанам с пастырским словом. Говорить пришлось через переводчика-якута: большинство собравшихся, включая русских, не знали русского языка. Духовную и бытовую сторону жизни по селян он нашёл неутешительной: «Скотоводством здесь занимаются только священник и двое казаков. Огородничество самое плохое, а хлебопашества нет и быть не может по причине неспособности почвы»¹²³.

Село Удское

В селе жило 68 человек, стояли 4 юрты и 5 ветхих домов, в одном из которых разместился никогда не пустовавший кабак. Склонность поселян к пьянству была поразительной. Ещё при подготовке церкви к освящению епископ сам, как обычно, помогал работникам достраивать храм, но из жителей села в этой работе никто не участвовал.

«Напротив того, получив от меня прогонные деньги, с особенным моим увещеванием употребить их в пользу свою и в особенности на пропитание своих голодающих семейств, – писал он, – многие из них, лишь только дошли до кабака, употребили их на пьянство...»¹²⁴.

Ему пришлось даже попросить владельца кабака не отпускать спиртное в день освящения церкви. Позднее Иннокентий обратился в Кабинет· министров с просьбой ограничить продажу спиртного в Удском крае, что и было сделано в 1848 году.

В Удском селе Иннокентий провёл десять дней. Он внимательно изучал все детали жизни огромного прихода, раскинувшегося на две с лишним тысячи вёрст. О близости к Амуру говорило не только старое народное предание, но и сам состав Удского прихода. В нём было 511 человек, в том числе 348 тунгусов, 73 якута и 25 негидальцев, кочующих низовьях Амура.

Древняя Албазинская крепость – первое русское поселение на Амуре

Оседло здесь жили только крестьяне и казаки, остальные прихожане вели «кочевую бродячую жизнь, удаляясь на большое расстояние от церкви... и за самый Амур». Раз в год они собирались на торговые ярмарки. Ярмарок было две – одна в урочище Бурукан у реки Тугур (от Удского около 500 вёрст), другая на притоке Амура реке Бурее: «от Удского на расстоянии около 750 вёрст... а от Амура не более 10 дней оленной езды...» Сами ярмарки Иннокентий описывал так: «...Сюда китайцы, или так называемые маньчжуры, не приезжают, а собираются одни только наши тунгусы, якуты и якутские купцы. Изредка бывают на ярмарке даурцы, от 2 до 3 человек, из числа живущих на левом берегу Амура... На Буракане живут постоянно 4 семейства негидальцев, они были окрещены ещё до 1833 года»¹²⁵.

Впервые крещением негидальцев, живущих в низовьях Амура, на реке Амгуни, занялся ещё в конце 1820-х годов удский священник Гермоген Дьячковский. Его сменил священник Николай Логинов. По отзыву Камчатского епископа, он был «хотя не из учёных, но набожен, исполнителен, деятелен и не оставляет голодающих без помощи, и потому благонадёжен»¹²⁶. Примечателен сам критерий оценки: деятельную заботу и помощь людям Иннокентий всегда считал свойством истинного пастыря.

Священник Логинов сам ежегодно посещал своих прихожан-тунгусов, обитавших в бассейнах рек Бурей, Тырмы, Селемджи и других. На ярмарку в Бурукан, где была построена часовня, приезжали и негидальцы, живущие на земле, лежащей за границей Камчатской епархии. Народ тунгусского происхождения, негидальцы оказались чутки к слову Божьему. Многие охотно принимали православие: в 1845–1846 годах Логинов окрестил 12 человек. Он рассказал Камчатскому епископу об одном негидальце по Имени Нерсобо (в крещении Афанасий), который два месяца вместе с семьёй добирался по тайге и горным рекам до Бурукана, лишь бы только найти священника и принять крещение.

Так святитель Иннокентий впервые встретился с народом, «забредшим» в его епархию с берегов Амура.

«Негидальцы, – писал он в путевом журнале, – живут опрятно, гостеприимно и любят помогать нуждающимся более чем тунгусы; имея лучшее хозяйство и потому более средств к пропитанию своему, они помогают нашим тунгусам во время голодовок»¹²⁷. Этих людей он называл милосердными самарянами.

Священнику Логинову епископ поручил посещать негидальцев не только на ярмарках, но и в местах их кочевий. Пройдёт ещё несколько лет, и коренные амурские народы уже официально войдут в состав Камчатской епархии.

Завершив осмотр Удского прихода, святитель Иннокентий вернулся в Аян. 14 июля он отправил из Аяна письмо А.Н. Муравьёву, где, описав своё очередное путешествие, добавил такие строки: «...Но что пользы в нём? И даже есть ли какая польза? Право, не знаю. Мне часто приходило на мысль, и я себя спрашивал; зачем я мучу людей и себя? – Но Бог знает»¹²⁸.

Путешествие 1846–1847 годов оказалось самым длительным; Камчатскому архиерею пришлось преодолеть – морем, реками и сушей – в общей сложности 22,5 тысячи вёрст. Но тому же А.Н. Муравьёву весной 1848 года он писал из Ново-Архангельска:

«Второе путешествие моё по Азии, слава Богу, кончилось 23 августа 1847 года и уже давно-давно забыты все трудности и неприятности пути. Через 2 недели собираюсь идти по колониям; в Уналашку, в Михайловский редут, или к квихпакскому миссионеру, и в Кадьяк»¹²⁹.

На всю Камчатскую епархию можно было смотреть как на одну большую миссию в обширном значении этого слова. В 1848 году её паства насчитывала 23 тысячи человек, из них 17.300 человек (более 70 процентов) были коренными северянами, недавно принявшими православие, не утвердившимися в вере. Посвятив свою жизнь апостольской проповеди, святитель Иннокентий настойчиво призывал к этому всё духовенство епархии. Здесь каждый священник нёс и миссионерское служение. Духовенство изучало языки этих народов, посещало самые отдалённые селения, совершая литургии на переносных антиминсах, учило взрослых и детей основам православия.

Негидальцы – коренные жители Нижнего Амура

Но в самых дальних уголках Аляски, Камчатки, Охотского края жили народы, ещё не просвещённые светом Евангелия. Поэтому одной из основных задач Камчатского архиерея стала организация специальных духовных миссий. Создавались они в невероятно трудных условиях: огромные расстояния, труднодоступные места, суровый, почти полярный климат, а главное – нехватка средств и самих благовестников.

В те годы в Северной Америке, на границе с Камчатской епархией, служили миссионеры католических и протестантских миссий, особенной активностью отличались английские проповедники. В 1849 году святитель Иннокентий получил письмо из Лондона от знакомого священника Е.И. Попова. Содержание письма он с тревогой сообщал А.Н. Муравьёву:

«...Тамошние раскольники желали бы, чтобы поле наше (т. е. вверенное моему недостоинству здесь в Америке) засеяно было чистым протестантизмом (по крайней мере, американские миссионеры не раз замечали это в разных журналах) и что они, как говорит пишущий мне, следят за моими движениями, сколько он может видеть из газет. Знают ли об этом наши? Я полагаю, что не знают, иначе на требование моё делателей и средств к их существованию отвечали бы что-нибудь»¹³⁰.

Организация миссий требовала больших затрат, особенно в труднодоступных местах Аляски. Русские активно осваивали бассейны рек Юкон, Нушегак, Кускоквим, создавались новые поселения, торговые посты, где надо было строить часовни, церкви, открывать школы. При этом сама Российско-американская компания, которую возглавляли в основном лютеране (Ф.П. Врангель, Э.К. Этолин и другие), почти не оказывала поддержку православным миссиям епархии.

Близко к сердцу принимал миссионерские заботы святителя Иннокентия Московский митрополит Филарет. Он помогал церковной утварью, снабжал Камчатскую епархию крестиками для новообращённых, духовной литературой, отыскивал в России людей, готовых послужить миссионерами в далёком краю. В 1852 году в Японию была направлена дипломатическая миссия адмирала Е.В. Путятина. На его фрегате «Паллада» отправлялась и церковная утварь, собранная при помощи владыки Филарета для передачи Камчатскому архиерею. Он же прислал на строительство храма в Квихпакской миссии 1.000 рублей серебром.

Но такие случаи были единичны, в целом миссионерству в России тогда уделяли не много внимания.

«Где, говорю, взять денег, и спрашиваю вас, и жду на это вашего ответа, – писал святитель Иннокентий в 1848 году А.С. Норову. – Просить правительство? Если бы это было возможно, то наверно давно было уже сделано. Как не позавидовать в этом случае Английскому миссионерскому обществу, имеющему в руках своих миллионы – именно на предмет распространения христианства. О, если бы кому-либо из наших магнатов и сильных земли пришла мысль завести и у нас в России такое общество для распространения и утверждения христианства! Мы остаёмся равнодушны, не хотим подать помощь братьям нашим, требующим от нас познания веры, не хотим на это уделить и копейки, уделяя десятки, сотни Бог знает на что...

И мне пришло в голову, что это общество, оказывается, уже у нас есть, и вот уже множество членов в нём – только ещё нет моего имени. И потому, когда вы будете в собрании этого общества, скажите его председателю, что преосвященный Иннокентий Камчатский жертвует в это общество 25-ю часть всех своих окладов, а когда дочери его выйдут в замужество, то 10-ю часть. Но не мечты ли это только?»¹³¹.

Мечты эти осуществились спустя много лет: Православное миссионерское общество в России было создано в 1870 году самим святителем Иннокентием – в ту пору митрополитом Московским. А пока приходилось самим готовить благовестников и изыскивать средства для содержания миссий. Из отчислений от общего капитала Американской церкви святитель Иннокентий создал специальный миссионерский фонд, на содержание Кенайской миссии средства выделял Синод, бывали и пожертвования частных лиц.

Ещё в первые годы становления Камчатской епархии святитель Иннокентий создал шесть духовных миссий (три в Америке и три в Азии). Первая из них возникла в 1842 году. Она располагалась на берегу Берингова моря, в селении Нушегак. Это было то дальнее селение, где ещё в 1829 году побывал священник Вениаминов, чтобы сделать (как он писал) «опыт в сиянии слова Божьего». Опыт оказался успешным, несколько человек охотно приняли крещение. «И потому проповедники, которые явятся здесь, хотя и встретят физические трудности, – и трудности поистине немалые, ибо им надо будет путешествовать и пешком, и на байдарках, и на собаках, зимою по снегам, а летом по болотам, но их должно утешать то, что их труды не будут напрасны... разумеется, если проповедники будут действовать в духе апостольском, – писал он в том же 1829 году. – Здесь особенно жатвы много и поле добро, только нет делателей...»¹³².

«Многогранная жизнь его отмечена многими блестящими талантами – благовестника и архипастыря, яркого проповедника и духовного писателя,

исследователя и просветителя. Однако при всём многообразии его

плодотворных трудов явственно и величественно выступает

главное дело его жизни – святое апостольское служение».

Патриарх Московский и всея Руси Алексий II.

Миссионером в Нущегак святитель Иннокентий назначил священника из Иркутска Илью Ивановича Петелина – мужа своей старшей дочери Екатерины.

«Миссионер тамошний, хотя и не из учёных, но действует со всем своим усердием и не без умения, только средства его очень ограничены. А всего для меня утешительнее, что он и его подруга все трудности и недостатки от местности переносят с благодушием и с готовностью переносить и впредь», – писал о них святитель.

Уже в 1845 году в Нушегаке была построена и освящена церковь во имя святых апостолов Петра и Павла.

«Она была выстроена из старой небольшой часовни с пристройкой новой», – писал Иннокентий в рапорте в Синод.

При миссии Илья Петелин открыл школу, в которой охотно учились и взрослые, а за четыре года увеличил число своих прихожан до 925 человек.

С 1854 года здесь служил иеромонах Феофил, присланный из Троице-Сергиевой лавры. Он совершал поездки в самые дальние селения, вёл борьбу с шаманизмом, убеждал свою паству крестить младенцев, совершать церковные браки и, конечно, особое внимание обращал на духовный рост прихожан.

«Между тем приближался Великий пост, в который из разных ближних селений туземцы приходят в Одиночку для говения, – писал он в своём дневнике за 1862 год. – Это время у меня бывает самое лучшее для проповедования слова Божия, и я каждый год заранее приготовляюсь, читаю, обдумываю, пишу поучения. Из ближних селений туземцы почти на каждой неделе поста приходят в Одиночку небольшими партиями – для более удобного размещения их по разным землянкам. 20 февраля ещё 16 кускоквимцев из дальних селений пришли, просили поучить и окрестить их. С этими пришельцами ежедневно занимался особо в своей квартире, объяснял им главные истины веры и правила жизни христианской»¹³³.

Внутреннее призвание – качество, которое святитель Иннокентий ценил в благовестнике превыше всего. Миссионером должен быть человек «не властью только назначенный, но внутренне призванный», – считал он. Таким внутренне, духовно призванным к своему служению, был квихпакский миссионер Иаков Нецветов.

Креол, уроженец Русской Америки, он стал первым священником на Аляске из числа коренных народов. Учился Нецветов в Иркутской духовной семинарии, окончив которую вернулся на родину и с 1825 года служил приходским священником на острове Атха. В его огромный приход входили также Командорские и Курильские острова, которые он не раз посещал. Святитель Иннокентий был знако́м с ним с той поры, когда сам служил на Уналашке: Нецветов помогал ему в переводах Евангелия на атхинский диалект.

«Ревностен и деятелен до истощения сил, жизни строгой и благочестивой, скромен, добр и благотворителен» – так отзывался о нём Иннокентий¹³⁴.

Квихпакская миссия открылась в 1844 году на самом краю Аляски, в селении Икогмюте. Это почти у Полярного круга – 62 градуса северной широты.

«Если иногда удивляются водворению миссионеров (западных) в благословенных климатах и при всех средствах и пособиях, то, конечно, стоит замечания водворение Квихпакской миссии в такой широте, – писал Иннокентий. – Миссия сия основана совершенно среди туземцев необращённых, вдали от русских и своими средствами, без всякого пособия от Компании. Первую зиму миссионер с причётниками своими провёл в самой тесной и холодной юрточке. К следующей зиме они втроём и с некоторой помощью туземцев, а главнейшее – при помощи Божьей построили себе довольно просторное жилище, на удивление не только туземцам, но и русским. Можно сказать, что миссия существует своими средствами»¹³⁵.

Иаков (Нецветов) – просветитель народов Аляски. Икона Американской православной церкви

В первые годы Нецветов прошёл всю реку Квихпак (Юкон) и побережье Берингова моря: летом на байдарках, а зимой пешком по горам. Местные жители относились к русским и к самому миссионеру с недоверием, настороженно. Но богатый опыт, знание характера северян и умение подойти к каждому человеку с любовью, по-доброму помогли миссионеру сгладить недоверие. Подлинная проповедь – это не столько умение рассказывать о христианстве, сколько на собственном примере являть его: в этом Нецветов стал самым достойным учеником и последователем святителя Иннокентия.

Уже за первые два года он сумел присоединить к православной церкви 437 человек, а к 1852 году квихпакская паства насчитывала более 1.700 человек. При своей миссии Нецветов построил храм, часовню, создал школу. «Многие дети стали приходить без всякого зова и произносить на своём языке спасительные истины (для них переведены „Отче наш“ и несколько молитв). Особенно мне приятно, что они, не имея прежде обычая мыть руки и лицо, ныне приходят с чистыми лицами и руками».

«Для человека, одушевлённого истинною любовью,

нет ничего трудного, страшного и невозможного».

И.Е. Вениаминов

Трудился он с полным самоотречением.

«Этот миссионер действует, можно сказать, истинно по-апостольски: неутомимо, с терпением, совершенно бескорыстно, с благоразумием и кротостью, писал о Нецветове святитель Иннокентий. Несмотря на свои немощи, путешествует зимой пешком, так что я, читая журнал его, в одном месте, видя невыносимые труды его... невольно сказал: и чтём болезнь, и труды твои, имиже трудился еси во благовестии Христове»¹³⁶.

Но при жизни миссионер не был достойно вознаграждён. Он много пережил скорбей, людских наветов и, наконец, прослужив почти двадцать лет в миссии, потерял здоровье, зрение и вышел на покой. Долго добивался Камчатский архиерей, чтобы протоиерею Нецветову назначили пенсию.

«...А ныне я получил достоверное сведение, что он скончался, не будучи утешен, как я сказал, последним вниманием Святейшего Синода и, разумеется, не уплатив состоявшего на нём долга в общий капитал американских церквей, – писал Иннокентий в 1865 году обер-прокурору Синода графу Д.А. Толстому. – Конечно, покойный теперь не требует и не имеет никакой нужды ни в пенсии, ни в пособиях, и общий капитал церквей не обеднеет от неуплаты им долга, но он был у нас одним из ревностнейших и деятельнейших миссионеров и более всех принёс пользы Церкви и самому краю, где он подвизался, и при всём том он ни пенсии, ни единовременного пособия от казны не получил, пропитываясь последнее время подаянием из попечительства о бедных духовного звания. Это моё последнее слово о покойном достоуважаемом нашем миссионере, каких у нас и в целой России очень мало...»¹³⁷.

Земные награды обошли Нецветова, но знал он в своей жизни другое. «Иногда в утешение всех моих скорбей и печалей, писал он Иннокентию, во мне рождается чувство великой благодарности к Богу за всё, за всё...» В 1994 году Иаков Нецветов причислен к лику святых Американской православной церковью.

В 1845 году открылась Кенайская миссия, которая духовно опекала жителей Кенайского, Чугачского заливов и реки Медной. Возглавил её иеромонах Николай, прибывший в епархию из Спасо-Вифанского монастыря. Кенайцы принимали христианство охотно: уже в первые два года миссионер посетил все селения местных жителей, расположенные на берегах обоих заливов, окрестив свыше 400 человек.

В 1849 году с помощью дьячка и человека от Компании отец Николай построил в миссии церковь, которую освятил 8 сентября 1849 года.

«Этот день я провёл в духовной радости, – писал он Камчатскому архиерею. – После освящения всех участников угостил по приличию, дабы памятно им было наше торжество».

К 1850 году кенайская паства состояла уже из полутора тысяч человек.

Святитель Иннокентий высоко ценил иеромонаха Николая, замечая, что в нём «кроме примерного поведения видно расположение к духовным подвигам»¹³⁸. Вместе с тем он советовал ему требования, предъявляемые к себе, соизмерять с духовным состоянием «младенцев в вере» и быть разумно снисходительнее к ним.

«Этот миссионер действует в прежнем духе нашего духовенства, то есть старается приучать прихожан своих... к обычаям христианским: служить молебны, поминать родителей и прочее, – писал в 1848 году о кенайском миссионере Иннокентий. – И само собой разумеется, без всякой корысти. И очень радуется, что кенайцы начинают привыкать к этому. Будучи сам жизни воздержанной и строгой к своей плоти, поступает довольно строго с падающими в явные прегрешения и уверяет меня, что это необходимо, но несмотря на то, я, разумеется, советовал ему быть снисходительнее»¹³⁹.

«Отличительной чертой миссионерского служения святителя Иннокентия

была его искренняя христианская любовь к туземным народам...»

Митрополит Калужский и Боровский

Климент (Капалин)

Камчатский архиерей сам посещал все миссии, наставлял и поправлял благовестников, анализируя их достижения и неудачи, помогая приобретать опыт.

Чукчи

Чукотские лучники в броне из костяных пластинок

Верный своему призванию, иеромонах Николай прослужил в Кенайской миссии до конца своей жизни (умер он в 1867 году). Трудными были его доро́ги.

«22 числа мая, помолившись Богу, я, дьячок и толмач отправились в верховье Кенайского залива, чтобы оттуда через хребты перейти на Нучекскую сторону, – писал он об одном из своих путешествий. – ...Пошли мы по знакомым нам этим великанам-хребтам, покрытым вечным льдом. Ранним утром лучше проходить горы, а когда солнце высоко поднимется и снег разрыхлеет, то по рыхлому снегу и при сильном отражении от него солнечных лучей почти невозможно идти. На половине дороги отдохнули и пошли дальше, а с нас, можно сказать, не пот, а кровь льётся, потому что путь идёт всё в гору, и гору высокую.

Стали спускаться на морскую сторону по крутому спуску. Я, будучи без ноши, пошёл вперёд и стал делать в снегу ступеньки для идущих за мной с ношей. Но ноги мои поскользнулись, и я покатился вниз, а ухватиться не за что. К счастью, у меня в руках была палка, которую я воткнул глубоко в снег, и поправился, а иначе бы, если покатился с высокого хребта донизу, где лежали большие камни, то все кости мои рассыпались бы. Но Господь спас меня от явной смерти. Когда я катился, то, кажется, был вне себя и не чувствовал ничего, а когда спустился с горы, взглянул на свою дорогу и при мысли, что было бы со мною, волосы у меня на голове стали дыбом, и я не мог стоять от сильного трепетания сердца...»¹⁴⁰.

Даже далёкие от миссионерских забот люди отмечали неимоверно трудные условия, в которых жили и служили американские благовестники. Один из государственных чиновников – С.А. Костливцев, который в начале 1860-х годов инспектировал Российско-американскую компанию, писал:

«Миссионеры вынуждены бывают делать большие переходы пешком по горам, тундрам и лесам; проводники их, проходя эти волоки, носят на себе байдарки, съестные припасы и другие путевые вещи с большими затруднениями; терпят часто голод и холод, долгое время проводят под дождём без всякого приюта и прикрываются лишь полотняными палатками. Устранить все эти неудобства, по безлюдности страны и сурового климата, невозможно».

Случалось американским благовестникам встречаться и с открытой враждой, упорным нежеланием ни слушать их, ни принимать крещение, отпадением принявших крещение от веры... И всё же труды их постепенно приносили свои плоды.

«При поступлении моём на службу в Кенай, – писал в 1863 году тот же иеромонах Николай, – везде была страшная дичь, жалкое невежество, мрачное суеверие, а теперь во всех ближних и дальних селениях кенайских, где только возможно мне бывать, все уже окрещены, знают и почитают истинного Бога, больше мягкости в характере; остаётся только уяснять им небесные истины и утверждать в правилах христианской жизни».

Первую миссию в азиатской части Иннокентий создал ещё в 1843 году, во время первого объезда епархии. Тогда он узнал, что чукчи, кочующие по Камчатке, начали принимать крещение: в 1839–1842 годах несколько семей крестили священники Стефан Вениаминов, Алексей Кокшарский и Роман Верещагин. «Крещение чукчей в Камчатской области есть дело совершенно небывалое, – отметил Иннокентий, – и потому оно подаёт надежду, что и прочие чукчи, если только обратить внимание на них, не будут глухи к слову Божию».

К приходу Гижигинской церкви относилось селение Майнское (или промысловая артель купца Баранова) в бассейне реки Анадырь. В это селение Иннокентий направил гижигинского священника Романа Верещагина: «Время для опыта расположения чукчей к христианству (ему) назначено три года». Миссию он снарядил на свои средства; впоследствии она содержалась за счёт церковных сумм Ямского и Тауйского храмов.

В Анадырской миссии (или Гижигинской походной Благовещенской церкви) кроме священника служили дьячок И. Трифонов, переводчик и казак из Охотска. В 1846 году анадырский миссионер присоединил к православию 100 человек, к 1847 году его паства насчитывала более 150 человек.

«...Β Анадырске он большей частью своими руками построил часовню и во время голодовки живущих подле Анадырска юкагир, принадлежащих Колымскому ведомству... деятельно помогал им сколько уделением своих запасов безвозмездно, сколько и тем, что достал и сам привёз им хлеб из Гижиги», – рассказывал Иннокентий¹⁴¹.

Поздне́е миссию перевели в посёлок Марково (ставший впоследствии центром Чукотского округа). В 1862 году там был построен храм, настоятелем которого много лет прослужил священник Митрофан Шипицын.

Издавна коренные жители Камчатки верили в языческого бога Кухту. В 1847 году по полуострову неожиданно разнёсся слух, что Кухта идёт из глубины Севера и щедро раздаёт людям всё новое (оленей лучшей породы, нарты, сети, посуду), а там, где проходит он, тает снег и появляются цветы. Многие поверили слуху, стали бросать свои вещи и забивать оленей, надеясь получить от Кухты новых и лучшей породы, так что скоро лишились едва не половины своих стад.

«К счастью их и самого края, прибытие Кухты назначалось в марте 1848 года, – рассказывал Иннокентий, – и когда март прошёл, то первые образумились олюторцы, а потом и прочие. Первые слухи об этом... хранились в секрете, и оттого священники узнали об этом не скоро, и, разумеется, что, узнав, старались разуверить – и не без успеха. Так, например, один олюторец, имевший до трёх тысяч оленей, обращённый в христианство священником Л. Поповым, послушался его и без нужды оленей не убивал; он теперь очень доволен тем, что послушался священника»¹⁴².

С этого памятного случая Лев Попов – священник Дранкинской церкви – начал своё служение среди олюторцев, в среде которых ещё сильно было язычество.

«Службою, усердием и жизненным поведением его все не могут нахвалиться», – писал о нём Камчатский архиерей.

В 1850 году святитель Иннокентий проехал третий раз всю Камчатку:

«...И здесь я не мог не заметить, что с 1843 года олюторцы очень много изменились на лучшее. Так, например, крещёных в этом селении (Култушном) тогда было немного, а теперь почти половина. Все вообще они стали кротче, приветливее и усерднее. Нельзя не отдать справедливость, да и сами олюторцы свидетельствуют, что такой перемене более всего содействовал священник Лев Попов, которого они полюбили (полюбил и он их), и потому я поручил ему продолжать посещать олюторцев по-прежнему»¹⁴³.

В 1851 году Иннокентий назначил Льва Попова миссионером в Гижигу с поручением проповедовать Евангелие каменцам и паренцам. Священника они называли апапел, что значит отец, относились к нему дружелюбно, но крещение принимали по-прежнему редко, ссылаясь на заветы отцов, на веру предков. Ещё в годы жизни на Уналащке святитель Иннокентий выработал принцип:

«Не желающих принять Святого Крещения даже и после нескольких убеждений не огорчать чем-либо и особенно не принуждать к принятию Крещения. Это будет лучшим доказательством того, что ты желаешь им истинного блага».

Этому принципу следовал и Лев Попов. Он прослужил в корякской миссии до конца своих дней (умер в октябре 1858 года), затем его труды продолжил священник Иоанн Невский.

Ещё в 1747 году руководитель Камчатской миссии архимандрит Иосаф (Хотунцевский) направил на Курилы для христианского просвещения айнов (или курильцев, как их тогда называли) постоянного священника Филиппа Волкова, а через два года открыл здесь первую школу. С 1828 года Российско-американская компания учредила на островах Курильский отдел, и остров Шумщу, где находилась её контора, стал центром миссионерства на Курилах. В то время Курильские острова относились к приходу Атхинской церкви в Северной Америке, их посещал атхинский священник Иаков Нецветов. Его трудами к 1840 году на Шумщу была построена первая часовня.

В 1842 году святитель Иннокентий вновь направил Нецветова на Курильские острова.

«Посещавший курильцев священник, – сообщал он в Синод, – доносит мне:

1) часовня очень прочна и внутри украшена прилично и благолепно; с восточной стороны к ней приделывается алтарь;

2) курильцы все до одного исполнили долг очищения совести с полною охотою, поучения его слушают с особенным вниманием и благодарностью;

3) курильцы изъявили желание иметь у себя церковь и священника, на содержание которого соглашаются вносить ежегодно по несколько звериных шкур. По свидетельству атхинского священника, в добрых качествах (курильцы) нисколько не уступают атхинским алеутам»¹⁴⁴.

В первые годы создания епархии острова по-прежнему посещали атхинские священники, а с 1849 года святитель Иннокентий учредил на Шумшу самостоятельную миссию. Просвещением курильцев сначала занимался священник Никита Омофорский, затем иеромонах Сергий (Никифоров). Зиму они обычно проводили на Шумшу, с приходом лета путешествовали на байдарках по островам.

«О курильцах иеромонах отзывается, что они усердны к молитве, нравственность их не худа, – писал Иннокентий. – Охотно и со вниманием слушали книги, которые иеромонах читал им по вечерам...»

С 1854 года на островах служил иеромонах Орефа, прибывший из Троице-Сергиевой лавры. Он оставил обширное и очень интересное описание жителей Курил, их образа жизни, характера и отношения к православию.

«Летний домашний быт курильцев в переходных палатках и шатрах, под открытым небом, среди свежей зелени, вблизи моря, доставляющего им пропитание, довольно беспечен; во многих прибрежных местах жить им привольно и хорошо под заботою и убранством доброй природы и при обильных пособиях родного моря, – писал миссионер. – Но зимний быт их совсем иной и достоин иногда всякого сожаления.

По природе своей все курильские островитяне кроткие. Послушные и вообще добрые люди. Отрадно сказать в похвалу, что они к службе церковной усердны, сколько можно было судить по наружности, а сердца видит и ведает Один Всеведущий. В продолжение службы они стояли смиренно, без разговора... слово Божие и христианские поучения слушали со вниманием, хотя, быть могло, некоторые и мало понимали по плохому разумению русского языка. Но я всегда старался выбирать поучения самые простые и понятные»¹⁴⁵.

Время, когда святитель Иннокентий служил на Дальнем Востоке, было необычным в истории этого края. Оно составило целую эпоху – эпоху русских кругосветных путешествий и Великих географических открытий, присоединения к России приамурских земель, их изучения и освоения... Камчатский архиерей стал не только очевидцем всех этих событий, но и прямым их участником. Через его «труды и дни» прошла вся история огромного края со всеми своими невзгодами, проблемами и достижениями.

«Ни одно событие из совершившихся в тех краях, – писал В.С. Завойко, – не обошлось без горячего содействия преосвященного Иннокентия: живым его словом, сердечным ободрением к делу, его заступничеством за справедливость»¹⁴⁶.

В 1849 году Камчатский епископ снова побывал в Петропавловске. На этот раз поездка была недолгой, но очень важной по значению:

«Причина, заставившая меня предпринять путешествие, была главная: видеться лично с генерал-губернатором, который писал ко мне и желал того».

Это был новый генерал-губернатор Восточной Сибири Николай Николаевич Муравьёв, «человек с государственным смыслом», как называли его. В ту пору ему было сорок лет. Он родился в 1809 году в старинной дворянской семье, окончил Пажеский корпус, был участником нескольких крупных военных кампаний, за что получил немало боевых наград и чин генерал-майора. С 1846 года Муравьёв служил тульским гражданским губернатором, с 1847-го – генерал-губернатором Восточной Сибири. Одним из главных его дел на этом посту стало возвращение Приамурья России.

«Он был очень умён, очень деятелен, обаятелен как личность, – писал уже в 1862 году о Муравьёве князь П.А. Кропоткин. – Всё необъятное левое побережье Амура и берег Тихого океана, вплоть до залива Петра Великого, были присоединены графом Муравьёвым почти против воли петербургских властей и уже, во всяком случае, без какой-либо значительной помощи с их стороны».

Η.Η. Муравьёв (с 1858 года – граф Муравьёв-Амурский), генерал-губернатор Восточной Сибири, выдающийся государственный деятель XIX века, инициатор и организатор возвращения Приамурья России.

С портрета художника К.Е. Маковского

В характере Муравьёва была одна замечательная черта: он не предпринимал никакого дела без Божьего благословения, веря, что нет тех препятствий, которые бы он не преодолел, если будет на то воля Божья. И, конечно, знакомясь со своим новым обширным краем, генерал-губернатор хотел встретиться со знаменитым Камчатским архиереем, о котором был много наслышан.

26 июня 1849 года Иннокентий прибыл из Ново-Архангельска в Аян, но Муравьёва здесь не застал: он проследовал на Камчатку через Охотск.

«Я приехал в Аян с тем, чтобы узнать о решении перенесения кафедры в Аян и видеться с господином генерал-губернатором, который просил меня об этом, – сообщал Иннокентий в письме Н.Е. Лажечникову, – но ни того, ни другого не вижу и потому на днях отправляюсь в Америку и по пути зайду в Камчатку, где, быть может, увижусь с господином губернатором»¹⁴⁷.

В Петропавловске они встретились. Муравьёв провёл здесь неделю и каждый вечер вёл с Камчатским епископом «продолжительные беседы и совещания» (как вспоминал сотрудник генерал-губернатора Б.В. Струве). Сам генерал-губернатор в рапорте на имя императора отметил:

«В Камчатке я имел счастье встретить епископа Камчатского и Американского преосвященного Иннокентия; поучительные беседы его со мной ознакомили меня с этими отдалёнными странами».

К тому времени Андрей Николаевич Муравьёв (родственник генерал-губернатора) уже познакомил их заочно.

«...Вы желали бы, чтобы мы с Вашим племянником, Николаем Николаевичем, сошлись, – писал ему после этой встречи, в октябре 1849 года, Иннокентий. – Желание Ваше исполнилось вполне. Мы расстались с ним как нельзя лучше, по крайней мере, моё сердце было и есть пред ним открыто совершенно. Я даже высказал ему и такие мысли, которые немногим можно открывать, и в отношении к нему я и тени сомнения не имею насчёт чистоты его действий и его расположения ко мне»¹⁴⁸.

Это была счастливая встреча людей, сумевших сразу оценить масштаб дел и личности друг друга. Много общего у них было: привычка к походной жизни, неприхотливость в быту, энергия, сила воли... Но прежде всего объединила их та дорогая обоим черта, которую сам Иннокентий называл «ревностью к благу Отечества». Служа небесному Отечеству, он никогда не забывал и о земном.

С первой встречи Н.Н. Муравьёв и святитель Иннокентий стали опорой друг другу в их совместных трудах на Амуре. Но немало было сделано ими и для Камчатки. В ту пору это был совершенно заброшенный край с массой проблем, которые Камчатский архиерей, немало поездивший по этой земле, знал изнутри. Человек с государственным складом мышления, он никогда не замыкался лишь на церковных делах, его волновали многие стороны здешней жизни.

Прежде всего, конечно, положение северных народов: «прямо скажем, бедственное». Одной из причин этого был произвол торговцев, о чём Иннокентий часто писал:

«Торгующие мелкие приказчики, разъезжающие по Камчатке,...делают немало вреда в нравственном отношении и даже в самом быту камчадалов»¹⁴⁹. Торговля на Камчатке носила меновый характер; коряки, камчадалы, тунгусы не знали ни реальной цены своей пушнины, ни стоимости товаров, которые им за неё давали, и потому становились жертвами торговых людей, не слишком обременённых понятиями о честности. Епископ не раз отмечал, что на Камчатке «почти нет ни одного жителя, который не имел бы на себе долгов».

«Люди богатеют всегда за счёт ближних своих, – считал Иннокентий, – так что, чем более единицы богатеют, тем беднее делаются многие сотни и даже тысячи»¹⁵⁰.

Известно, что после этой поездки в Петропавловск Н.Н. Муравьёв уделил особое внимание положению северян и принял все возможные меры для их защиты. Говоря о Камчатке, генерал-губернатор писал:

«Жители этой страны охотно обращаются в купеческих приказчиков и подторговцев для коммерческого преследования несчастных тунгусов, у которых они за бесценок выменивают дорогие звериные шкуры, развращая их и сами себя, оставляют бо́льшую часть из них в нищете, в долгах купцам и в недоимке казне. К возможному прекращению этого зла генерал-губернатором приняты все меры, которые только дозволены законом»¹⁵¹. Безусловно, немалую роль в этом сыграли и встреча с Камчатским архиереем, его рассказы о реальном положении северян (многие письма, рапорты, страницы путевых журналов Иннокентия говорят о его неизменной тревоге за свою бедствующую паству).

Сразу после встречи с Муравьёвым, в сентябре 1849 года. Камчатский архиерей составил для него записку об улучшении торговли в Северо-Восточной Сибири, в том числе среди коренных северян.

«Подобное дело совсем не моё, – писал он генерал-губернатору. – Но я русский и притом, смею похвалиться, не последний по любви к Отечеству, считаю за грех не высказать того, что может послужить к пользе его. В этих мыслях не ищите порядка и большой основательности... Это дело того, кто будет составлять проект, а я только хотел указать на те предметы, которые немногим известны и которые, по мнению моему, необходимы. Я не ищу славы себе, а пользы края»¹⁵².

Для пользы Камчатки епископ предлагал вплотную заняться и сельским хозяйством. Знание края и крестьянский опыт подсказывали, что здесь можно завести хлебопашество, скотоводство, «а последнее даже в огромном размере».

«Вообще характер почвы Камчатки совсем не тот, что в Охотске, Якутске или в Америке, – писал Иннокентий. – На пути из Петропавловска до Милькова около 300 вёрст, можно сказать, нет ни гор, ни болот, ни непроходимых лесов, а повсюду трава; скот можно перегонять по всей Камчатке»¹⁵³.

Святитель Иннокентий составил для генерал-губернатора проект развития скотоводства на Камчатке. «Совершенно согласен с мнением Вашего Высокопреосвященства о необходимости разведения скотоводства и лошадей в Камчатке и даже транспорт большого размера прошу у правительства, особенно для перевозки скота и лошадей», – писал ему на это Н.Н. Муравьёв в феврале 1851 года¹⁵⁴.

С возникновением Аяна Охотский порт всё больше терял своё значение. О необходимости переноса главного тихоокеанского порта в Петропавловск и других изменениях в транспортной схеме на северо-востоке страны Камчатский епископ ещё в мае 1848 года писал так:

«К устройству Аяна необходимо Охотскую дорогу закрыть и почтовые станции перенести на Аянскую дорогу, а в Аяне устроить казённые складочные магазины и почтовую контору, порт и город Охотск перенести в Петропавловск – и тогда пойдёт как нельзя лучше»¹⁵⁵.

Как справедливо заметил один из дореволюционных исследователей жизни Камчатского архиерея А.П. Сильницкий:

«...Если дать себе труд проследить мысли, высказанные Иннокентием в его путевых журналах и множестве представлений Святейшему Синоду, и административные распоряжения Муравьёва, то можно прийти к убеждению, что Муравьёв, в его административной деятельности и частью политической, в значительной степени был вдохновляем мыслями Иннокентия»¹⁵⁶.

Камчатка давно ждала людей, способных вдохнуть жизнь в эту богатую, но забытую землю. В планах Н.Н. Муравьёва, которые во многом составлялись по предложениям Иннокентия, было развитие на Камчатке сельского хозяйства и ремёсел, создание собственного китобойного промысла и защита морей от иностранных китобоев, прокладка грунтовых дорог, организация регулярного пароходного сообщения с материком, перенос главного порта в Петропавловск и многое другое.

Нужен был честный, деятельный человек, сумевший бы воплотить эти замыслы. И такого человека генерал-губернатору тоже подсказал Иннокентий. В Петропавловске Н.Н. Муравьёв долго колебался в выборе военного губернатора Камчатки между командиром Охотского порта И.В. Вонлярлярским и начальником Аянского порта В.С. Завойко. Иннокентий, неохотно дававший советы в подобных случаях, неожиданно так горячо и искренне сказал:

«За Лярского я и руки не подставлю, а за Завойко я постою обеими руками, всем телом и всей душою», что выбор был сделан. В 1850 году была образована Камчатская область, военным губернатором которой стал Василий Степанович Завойко.

12 июля 1850 года в Аян прибыл новый начальник порта А.Ф. Кашеваров. На другой день Иннокентий и Завойко вместе отправились из Аяна в Петропавловск: архиерей в очередную поездку по Камчатке, а Завойко – к месту своего нового служения. Они прибыли туда глубокой ночью 30 июля, и с 1 августа Завойко вступил в должность губернатора. 6 августа Иннокентий отслужил в Петропавловском храме литургию, после которой благословил первого губернатора Камчатки на добрую службу ради блага людей и края...

Весь август Иннокентий путешествовал по реке Камчатке, после него по тому же маршруту отправился Завойко в свою первую инспекторскую поездку.

«Тот, кто идёт к людям со словом Истины, должен сам

служить для них нравственным авторитетом: „кого

не уважают, того и не слушают“».

И.Е. Вениаминов

«Василий Степанович ездил один, даже без казака; загонщиков не посылал и оттого видел житьё-бытьё камчадалов во всесущей красоте и наготе, – рассказывал Иннокентий в одном из частных писем. – Не ожидая его, камчадалики, да и крестьяне поживали, как бывало прежде, и оттого случалось, что их Василий Степанович заставал ещё почивающими, хотя время было не очень-то рано, например, часов 11 или 10. Его поездка много сделала пользы; камчадалы трусливы и, надо отдать справедливость, к начальству послушны и стараются угодить. Теперь знают, что Василий Степанович может приехать к ним вдруг и неизвестно, с какой стороны, и любит деятельных...

Словом сказать, по всем частям в Камчатке началась деятельность и вместе с тем справедливость строгая. Команда и матросы не верят глазам, чтобы об них так стали стараться. Купцы сначала не понимали и думали, что стесняют их, когда прекратили им средства к непохвальным барышам; но когда увидели, что Василий Степанович дал строгий выговор городовому старосте за то, что он дозволяет заниматься торговлей в Петропавловске чиновникам и прочим, не имеющим на то права, они увидели, что, видно, пришло время справедливости. Дай Бог здоровья Василию Степановичу, он много добра сделает для Камчатки»¹⁵⁷.

Святитель Иннокентий не ошибся. За четыре года на посту губернатора В.С. Завойко проявил себя как незаурядный администратор, при самых ограниченных средствах он сумел во многом изменить лицо Камчатки. При нём вырос и похорошел сам Петропавловск, были построены новые жилые и административные здания, казармы, склады, торговые лавки. Изменился и характер торговли: она была поставлена под надзор особого чиновника, который сообщал местным жителям цену добытых ими мехов и стоимость приобретаемых товаров.

Стало развиваться сельское хозяйство, на полуостров завезли 300 коров для раздачи местным жителям и создания первой скотоводческой фермы. Особое внимание Завойко уделял земледелию и каждой осенью проводил в Петропавловске сельскохозяйственные выставки. Важным итогом его трудов стали перенос Охотского порта в Петропавловск и укрепление обороноспособности города.

Но в 1854 году в жизнь Камчатки и её губернатора вмешались события Крымской войны, которые остались одной из самых героических страниц в истории Дальнего Востока и вместе с тем вновь надолго остановили развитие полуострова.

«Обстоятельства Аяно-Камчатского края так быстро меняются, что я, живя вдали, едва успеваю следить за ними», – писал святитель Иннокентий 4 июля 1850 года.

«Все начинания Н.Н. Муравьёва, направленные на борьбу с коррупцией,

защиту простого народа, присоединение и освоение Амура, неизменно

встречали благословение, одобрение и помощь со стороны Иннокентия.

Их сотрудничество было основано не только на личной симпатии,

но и на близости взглядов по многим важным вопросам».

Н.П. Матханова, историк

Да, начало 1850-х годов было отмечено множеством важных событий, больших перемен в жизни края, епархии и, как всегда, долгими путешествиями.

Весной 1850 года Иннокентий отправился в очередную поездку по азиатской части епархии.

«...21 мая перешёл я на кругосветный корабль „Атха“ и того же дня снялись с якоря и пошли прямо в Аян, – писал он в путевом журнале. – 13 июня прошли Курильские острова, а 20 июня утром положили якорь в гавани Аянской»¹⁵⁸.

Здесь Камчатского архиерея ждали важные известия об открытиях Г.И. Невельского и первая встреча с коренными жителями Амура – гиляками.

«2 июля пришло в Аян казённое судно „Байкал“ и на нём – двое из почётных жителей близ устья р. Амур, называемых гиляками, – отметил он в путевом журнале. – После представления их к назначенному исправляющим должность военного губернатора Камчатки (Завойко) они были и у меня»¹⁵⁹.

С этого времени начались его труды на Амуре (что составит в книге отдельный рассказ).

Из Аяна святитель Иннокентий отправился на Камчатку, куда прибыл 30 июля. В августе он путешествовал по рекам Камчатке и Аваче – где верхом на лошадях, где на утлых речных батах, побывал в сёлах Шеромском, Малкинском, Мильково, Ключевском и других. Ещё во время второго путешествия по Камчатке святитель Иннокентий дал себе обещание: во все новые часовни, построенные в камчатских и охотских селениях, дарить по иконе. В этой поездке с ним было 26 икон Спасителя, и первая из них поступила в новую часовню Малкинского села. Она стала наградой и благословением архиерея всем жителям села за их усердие в возведении часовни. С этого времени в традицию Камчатского архиерея вошло благословлять своими дарственными иконами все новые часовни и храмы епархии.

28 августа Иннокентий вернулся в Петропавловск. 24 сентября сюда пришло судно из Аяна, доставившее и свежую почту. В письме, которое святитель получил из Иркутска от П.В. Громова, была копия Высочайшего указа. Он извещал, что 21 апреля 1850 года Камчатский епископ Иннокентий возведён в сан архиепископа «за плодотворную миссионерскую деятельность». Сам же указ пересылался из одной почтовой конторы в другую, пока окончательно не затерялся.

14 ноября святитель Иннокентий отправился в очередное зимнее путешествие по Камчатке и Охотской области. Самым памятным событием этого путешествия для него стало освящение в Дранкинском селении нового храма во имя Иннокентия Иркутского. Он освятил его 15 декабря в день, когда исполнилось 10 лет его архиерейского служения. К этому празднику съехались все окрестные жители и даже старосты олюторских селений, которые, по дальности расстояния, редко бывали в церкви и ещё никогда не видели архиерейского служения.

Из Дранкинского селения святитель Иннокентий выехал 28 декабря, в пути встретил новый, 1851 год и 25 февраля прибыл в Охотск.

«Во всех церквах, мною посещённых, я отправлял литургии, а в часовнях – молебны, и после них предлагал поучения, а также ни одного селения, через которые я проезжал, не оставил без того, чтобы не напомнить о главной цели существования нашего на земле», – так кратко писал он митрополиту Филарету об этом путешествии¹⁶⁰.

Из Охотска Камчатский архиерей отправился по нехоженым тропам, по местам, практически неизвестным русскому человеку.

«По Мае ещё никто не езжал, я проехал, можно сказать, первый и тем сократил путь мой до 1.000 вёрст», – сообщал Иннокентий в одном из частных писем.

В своём путевом журнале он оставил подробное описание нового маршрута, который сам и проложил в глухой тайге, через горные перевалы и реки:

«Сколько для сокращения пути от Охотска до Аяна, столько же и для того, чтобы ехать по местам, принадлежащим к Камчатской епархии, я ныне решился ехать не тем путём, каким проехал в 1847 году... а путём, можно сказать, совсем новым, по реке Мае, где кочуют тунгусы, принадлежащие к Охотской церкви.

Гольды – коренные жители Амура

8 марта выехали мы из Охотска сначала до первой станции (Меты) по обыкновенной дороге, ведущей в Якутск, потом поворотили совсем на юг и, выехав на реку Урак, по которой от половины до вершины лежит летний тракт, ехали по нему, следуя всем его изгибам; на третий день проехали вершину Урака, а на четвёртый приехали на летнюю станцию (Крестовскую), находящуюся на реке Юдоме. До сего места мы ехали на собаках, а отсюда до самого Аяна на оленях. Путь наш сначала был несколько по реке Юдоме вниз, потом круто повернули на юго-восток и, проехав вёрст около 70 сначала по реке Ягодной, а потом по лесу, выехали на вершину реки Маи и ехали по ней до самого Нелькана, следуя всем её изгибам, иногда очень крутым и длинным... Главное направление по Мае будет между югом и юго-западом. 28 марта приехали в урочище Нелькан, проехав от вершины Маи более 500 вёрст и от Охотска около 840 вёрст»¹⁶¹.

Места оказались почти безлюдными. За всё время пути встретилось всего два стойбища тунгусов (одно на правом, другое на левом берегу Маи). Кроме того, кое-где встречались следы тунгусов, кочующих во время промысла рыбы. В этих стойбищах архиепископ служил молебны с водосвятием, говорил поучения, и было заметно, что слушают его со вниманием и духовной радостью. В самом Нелькане тогда собралось много кочевых тунгусов и якутов; для них он отслужил молебен Спасителю «и после него поучал их, объясняя главную цель нашего существования на земле и главные средства для её достижения...»¹⁶².

Из Нелькана по вьючной тропе через Джугджурский хребет святитель Иннокентий отправился в Аян, куда и прибыл 3 апреля. Хотя за счёт нового маршрута он сократил свой путь на тысячу вёрст, и всё же в этом путешествии ему пришлось преодолеть по суше 6.616 вёрст. А морской путь (из Ситхи до Аяна и от Аяна до Петропавловска) составил ещё 7.387 вёрст. В целом всё путешествие (до вторичного прибытия в Аян) заняло почти год.

Пока он путешествовал, в Аяне снова накопилось много важных известий и добрых перемен. Если в 1850 году они были связаны с началом работы Амурской экспедиции Г.И. Невельского, то на этот раз Иннокентий застал здесь ещё одну экспедицию:

«В Аяне ныне был полковник Ахте, который уехал в Удское отыскивать золото, и с ним целая экспедиция; он уехал 29 мая»¹⁶³.

Это была Забайкальская экспедиция под руководством подполковника Генерального штаба Н.Х. Агте (Ахте) – «человека благонамеренного», как кратко характеризовал его Иннокентий в одном из своих писем. За несколько лет работы (1849–1853 гг.) экспедиция, в состав которой входили топографы, горные инженеры и другие специалисты, обследовала огромную территорию в Забайкалье, северную часть бассейна Амура, долины рек Уды, Амгуни, Зеи, Гилюя, составила карту этих земель и внесла крупный вклад в присоединение левобережья Амура к России.

Другое важное событие в жизни края было связано с Аянским трактом. В 1851 году по инициативе Н.Н. Муравьёва правительство решило преобразовать этот тракт в казённый почтовый. Теперь в Аяне святитель Иннокентий встретил Михаила Семёновича Корсакова (служившего тогда чиновником по особым поручениям при генерал-губернаторе), с которым близко познакомился и подружился. Корсаков выбирал места для будущих почтовых станций на тракте. Впоследствии на Аянский тракт переселилось 100 крестьянских семей и вдоль него на расстоянии 20–30 вёрст были образованы почтовые станции. На самом трудном участке, проходившем от Аяна до Нелькана через горный хребет, тоже заложили четыре станции: Алдомскую, Джугджурскую, Челаскинскую и Маильскую.

Обустройству Аянского тракта святитель Иннокентий придавал огромное значение и сам, как опытный путешественник, много раз по нему проходивший, внёс серьёзный вклад в развитие тракта. В его письмах к сотрудникам генерал-губернатора М.С. Корсакову, Б.В. Струве, якутскому губернатору К.Н. Григорьеву осталось немало конкретных предложений по обустройству и освоению этой важнейшей транспортной артерии Севера.

Крупные перемены предстояли и в жизни самой Камчатской епархии. В 1850 году ей исполнилось десять лет. К этому времени паства Камчатской епархии насчитывала свыше 23 тысяч человек, из них большая часть жила в Америке. В епархии было 24 храма (восемь из них построено за последние десять лет), 37 часовен и 19 строилось. Духовенство представляли 5 протоиереев, 22 священника, 2 иеромонаха, 5 дьяконов и 55 причётников. Была своя семинария, два духовных правления (на Ситхе и в Петропавловске), два попечительства о бедных духовного звания, 14 приходских школ и шесть духовных миссий.

Μ.С. Корсаков, участник первых амурских сплавов, военный губернатор Забайкальской области, с 1862 по 1871 год – генерал-губернатор Восточной Сибири

За десять лет епархия выросла, окрепла и получила хорошую основу для своего расширения и развития. Встал вопрос о присоединении к ней огромной Якутской области с населением свыше 200 тысяч человек. Но дело затягивалось. 19 июля 1851 года в Аян прибыл из Петербурга сын святителя Гавриил Вениаминов. Он привёз ему из столицы письмо от Н.Н. Муравьёва, где тот сообщал, что ничего нового о причислении Якутии к Камчатской епархии пока нет.

Надо было снова отправляться на Ситху. Короткое северное лето шло на исход, но в Аянском порту не оказалось ни одного судна.

«Судов нет ещё ни одного и по сие число, – писал Иннокентий 20 августа. – На высоких горах показался уже снег. Гуси летят на юг, всё предвещает зиму, а мы ещё в Аяне. Что-то будет? Но что бы ни было, во всём да будет воля Божия»¹⁶⁴.

Уйти на Ситху в тот год так и не удалось. Дорожа временем, Иннокентий решил побывать в Якутске неофициально, чтобы на месте предварительно познакомиться с положением церковных дел в области. 27 декабря, накануне нового, 1852 года, он отправился в Якутск по Аянскому тракту.

Дорога была привычна и в то же время неизвестна даже тунгусам. От Нелькана Камчатский архиерей вновь отправился по маршруту, которым ещё никто не ходил: по реке Мае, закованной во льды.

«...Чтобы испытать, удобно ли будет ездить зимою по льду, и скажу, что езда по льду будет очень удобна, покойна и гораздо лучше, чем горою, – рассказывал он в письме Н.Н. Муравьёву. – О подробностях сего пути я писал Михаилу Семёновичу (Корсакову) и здесь скажу только, что с Нелькана до Хандыка я ехал только 60 часов на одних и тех же оленях, без дороги и без проводников (тунгусы, бывшие со мной, не езжали зимою)...»¹⁶⁵.

Якутия ещё числилась за Иркутской епархией, поэтому в Якутск Иннокентий приехал пока только гостем. Он прожил здесь четыре месяца, «правда, не совсем даром и без дела»... Это было время напряжённой работы, итогом которой стала обстоятельная записка об якутских церквах, причтах и пастве со многими предложениями Камчатского архиерея. В ней он впервые высказал свои планы о переводе на якутский язык Священного Писания.

Покидая город, Иннокентий оставил пакет с письмом на имя благочинного градо-якутских церквей, который можно было вскрыть только после получения официального указа Синода о присоединении Якутской области к Камчатской епархии. В письме, в частности, говорилось: «Одним из первых действий благочинных – привести в исполнение моё желание, касательно переводов священных книг на якутский язык...»

«29 мая (1852 года) выехал я из Якутска, – рассказывал Иннокентий в письме А.Н. Муравьёву, – и проехал около 200 вёрст на тарантасах, около того же... на верховых лошадях, потом более 250 вёрст шёл вверх по Мае в берестяных маленьких лодочках, далее – в почтовых лодках до Нелькана вёрст около 300 и, наконец, с Нелькана до Аяна 200 вёрст ехал на верховых»¹⁶⁶.

Из Аяна он отправился в Ново-Архангельск, куда прибыл 20 октября 1852 года. Это была его последняя личная встреча с Северной Америкой, которой святитель отдал уже тридцать лет своих трудов.

Вопрос о переносе епархиального центра и семинарии на азиатский материк (в Аян) он ставил ещё с 1847 года. К тому времени главная цель учреждения архиерейской кафедры в Америке была достигнута: основаны три духовные миссии, увеличилось число храмов, приходов – церковную жизнь на американском континенте можно было считать налаженной. «...Да и само пребывание архиерея в Ново-Архангельске скорее можно считать временным, чем постоянным, – писал Иннокентий в июле 1847 года, – потому что из 72 месяцев я в Ситхе прожил только 30, а остальное время находился в отсутствии; в Ново-Архангельске более 8 месяцев сряду мне жить не удавалось, а в отсутствии я двукратно находился по 16 месяцев сряду»¹⁶⁷. Путешествовать же по епархии морем из Аяна было намного удобнее.

Сама Российско-американская компания уже давно считала, что на Ситхе – избыток духовенства. Принятые ею обязательства по содержанию американских церквей лучше выглядели на бумаге, чем на деле. Духовенству Ново-Архангельска не полностью выплачивалось жалованье, вместо пяти квартир была предоставлена только одна, так что священники со своими семьями жили и в семинарии, и в архиерейском доме. Правление Компании не раз обращалось в Синод с просьбой уменьшить число духовенства на Ситхе и против переноса архиерейского центра не возражало.

«Не знаю, какого Вы мнения о преосвященном Иннокентии, – писал в 1852 году Н.Н. Муравьёву председатель правления Компании генерал-лейтенант В.Г. Политковский (внук Г.И. Шелихова), – но по делам нашим он, при натуральном уме и большой привычке к краю, увлекается часто ложными понятиями о своих обязанностях и притом весьма упорно иногда защищает интересы свои и своих подчинённых. К тому же мне очень хорошо известно, что он очень не любит Компанию и позволяет себе о ней весьма неправильные и резкие суждения. Душевно был бы я рад, если бы архиерейскую кафедру перенесли из колоний куда угодно. Компания избавилась бы от многих неприятностей и столкновений, которые встречаются теперь от противодействия духовной власти, весьма расширившей своё влияние. Для колоний достаточно иметь благочинного, а архиерея нам совсем не нужно: чем он умнее, тем труднее ему уживаться с главными правителями и быть некоторым образом в подчинённости местной власти»¹⁶⁸.

Со временем святитель Иннокентий добился открытия на Ситхе викариатства Камчатской епархии. Он предложил на выбор обер-прокурору Синода три кандидатуры будущего Ново-Архангельского викария, в том числе известного востоковеда и учёного архимандрита Аввакума (Д.С. Честного), служившего переводчиком в дипломатической миссии Е.В. Путятина. «Впрочем, тот или другой, или третий, или кто иной будет избран в викарии – для меня совершенно всё равно, ибо я как это, так и всё своё дело вполне предаю Господу», – добавил святитель¹⁶⁹. Викарием стал Пётр (Екатериновский), возглавлявший до этого Ново-Архангельскую семинарию. Его хиротония во епископа Ново-Архангельского была совершена при участии святителя Иннокентия 29 марта 1859 года в Иркутске.

...Из Ново-Архангельска в Аян Иннокентий вернулся в июне 1853 года. Уже были получены указы Синода о присоединении Якутской области к Камчатской епархии и о переводе архиерейской кафедры в Якутск. 18 августа он выехал из Аяна в Якутск.

С присоединением Якутской области паства Камчатской епархии стала насчитывать 228 тысяч христиан. А всего в пределах епархии жили 250 тысяч человек (из них лишь 12 тысяч русских). Вся территория, занимаемая епархией, протянулась с запада на восток на 9 тысяч вёрст, с юга на север – на 3 тысячи вёрст, а её общая площадь составила 20 миллионов квадратных вёрст, включая сушу и море.

11 сентября 1853 года Иннокентий прибыл в Якутск. Поместился он в древнем Спасском монастыре, настоятелем которого теперь был. Монастырь стоял на окраине города, на красивом холме возле речной протоки. Службы велись по строгому уставу, особенно хорошо было пение: тихое, протяжное, на старинный лад, который Иннокентий всегда ценил.

Фрегат «Паллада»

Со времени своего основания Якутск был тем центром, из которого расходились все пути сибирских землепроходцев. Спустя два с лишним века он по-прежнему оставался оживлённым перекрёстком всех дорог, который не мог миновать ни один путешественник этого края. Осенью 1854 года сюда прибыл известный писатель Иван Александрович Гончаров. В 1852 году для заключения дипломатических отношений между Россией и Японией в эту далёкую страну отправилась миссия адмирала Е.В. Путятина, литературным секретарём которого стал Гончаров. Обратно в Россию писатель возвращался сухопутным путём – через Аян. Уже доро́гой он много наслышался о Камчатском архиерее, а в Якутске познакомился лично.

И.А. Гончаров, писатель

«Ненадёжно для нас догадками проникать в души святых, которые далеко выше нашего созерцания, – писал митрополит Московский Филарет, – надёжнее следовать простым и верным сказаниям очевидцев...»

Такие простые и верные сказания оставил о святителе Иннокентии Гончаров. Искренне и тепло рассказал он о своих встречах с одним из тех русских людей, которые во все времена помогали обустраивать, преображать жизнь в самых дальних краях России.

«Личное моё впечатление было самое счастливое, – рассказывал Гончаров о том дне, когда якутский губернатор К.Н. Григорьев повёз его знакомиться с архиепископом. – Вот природный сибиряк. Самим Господом Богом для Сибири ниспосланный апостол-миссионер!

– А что за душа! Что за характер! – хвалил его губернатор, когда мы ехали к нему. – Вы только представьте себе, что он сотворил в наших американских колониях – именно „сотворил“, – повторил он с ударением. – А нашу Якутскую область он, представьте, искрестил вдоль и поперёк. Где только он не был!.. Он верхом первый открыл вместо Охотска Аян, более удобный пункт для переезда через прежнее Семигорье...

Мы в это время подъехали к архиерейскому дому.

Я слышал и читал много и сам о преосвященном: как он претворял диких инородцев в людей, как разделял их жизнь и прочее. Я всё-таки представлял себе владыку сибирской паствы подобным зауральским иерархам: важным, серьёзным, смиренного вида.

Доложили архиерею о нас. Он вышел к нам навстречу. Да, действительно, это апостол, это миссионер!.. Каким маленьким, дрябленьким старичком показался мне любезный, приятный, вежливый маркиз-губернатор пред мощною фигурой, в синевато-серебристых сединах, с нависшими бровями и светящимися из-под них умными ласковыми глазами и доброй улыбкой.

Он осенил меня широким крестом и обнял»¹⁷⁰.

Ожидая зимнего пути, Гончаров провёл здесь больше двух месяцев, зорко вглядываясь в жизнь небольшого северного города, его историю и современность, характеры людей.

«Здесь есть величавые колоссальные патриоты, – писал он в письмах друзьям. – В Якутске, например, преосвященный Иннокентий: как бы хотелось мне познакомить Вас с ним. Тут бы увидели русские черты лица, русский склад ума и русскую коренную, но живую речь. Он очень умён, знает много и не подавлен схоластикою, как многие наши духовные, а всё потому, что кончил ученье не в Академии, а в Иркутске и потом прямо пошёл учить и религии, и жизни алеутов, колош, а теперь учит якутов. Вот он-то патриот»¹⁷¹.

Чем дальше писатель знакомился с Якутском, тем отчётливее понимал, что жизнь в нём «нисколько не похожа на обыкновенную провинциальную жизнь, что в сумме здешней деятельности таится масса подвигов, о которых громко кричали и печатали бы в других местах, а у нас, из скромности, молчат».

В массе этих подвигов он особо выделил труды миссионеров. На его глазах они составляли грамматики, словари, переводили Евангелие и другие священные книги на якутский, тунгусский языки. Гончаров стал очевидцем того большого труда, в который святитель Иннокентий вложил так много души и искренней веры в будущее якутского народа.

«Есть книга, – писал Пушкин незадолго до смерти, – коей каждое слово истолковано, объяснено, проповедовано во всех концах земли, применено ко всевозможным обстоятельствам жизни. Сия книга называется Евангелием...»

Свету этой книги святитель Иннокентий посвятил всю свою жизнь. Он истолковывал её на Аляске, объяснял на Камчатке и теперь проповедовал в Якутии.

Якутская область состояла из Якутского, Вилюйского, Олекминского, Верхоянского и Колымского округов. Кроме якутов здесь жили русские, тунгусы, юкагиры, чуванцы, чукчи и другие народы. Хотя по пространству Якутская область равнялась нескольким российским епархиям, вместе взятым, на неё смотрели как на обычную сибирскую губернию.

«...Тогда как она составляет, можно сказать, свой отдельный мир, со своим бытом, своими обычаями, нисколько не похожими на соседние», – считал святитель Иннокентий. Он всегда подчёркивал своеобразие, уникальность этой земли, её истории, жизненного уклада якутов: «все они рассеяны как звёзды небесные по области».

Но общий, усреднённый подход давал и соответствующие результаты. Со времени начала христианской проповеди среди якутов прошло уже двести лет, но многие из них приняли веру только формально.

«...Можно ли удивляться, слыша о якутах неблагоприятные отзывы, например, что они не ходят в церковь, не усердны к вере? – писал Иннокентий. – Напротив, надобно удивляться и благодарить Бога, что они ещё не хуже того, особливо если принять во внимание то, как многие из них были обращены в христианство. Многие из якутов не только не слыхали от священников слова душеспасительного, но даже не видели их в глаза»¹⁷².

Во всей Якутской области было всего 33 церкви, включая шесть городских и две походных. При этом церкви (часть из которых находилась за Полярным кругом) иногда отстояли друг от друга на 600 и более вёрст. Не хватало священников: по штату их полагалась 56, а фактически было 39, так что на одного священника приходилось более пяти тысяч прихожан.

Как ни важны были эти причины. Камчатский архиепископ выделил ещё одну, которую считал главной:

«Мы забываем, что только в слове Божьем находится сила, действующая на сердце человека».

Но это слово людям было непонятно: жители области не знали русского языка, тем более церковнославянского, на котором шло богослужение.

Ещё в 1852 году, накануне присоединения Якутии к Камчатской епархии, святитель Иннокентий составил обстоятельный план по переводу священных книг на якутский язык: «Доказывать здесь необходимость этого нет никакой надобности, скажу только, что алеуты, составляющие почти сотую часть в сравнении с говорящими якутским языком, имеют на своём родном языке слово Божье писанное, и в церкви многое читается на их языке, не говоря уже о поучениях... Лишь только алеуты увидели книги на своём родном языке, в них возбудилось такое желание учиться читать, что не только взрослые мужчины и женщины стали учиться тому, но даже седые старики.

Возродится ли подобная охота к обучению грамоте в якутах, если бы они увидели и услышали книги на своём родном языке, утвердительно сказать нельзя. Но если бы, паче всякого чаяния, этого и не случилось, то нет ни малейшего сомнения, что это более или менее будет привлекать их в церковь и действовать на их воображение и ум, а при содействии благодати Божьей и на само их сердце»¹⁷³.

Так святитель Иннокентий встал у истоков одного из важнейших дел для просвещения якутского народа – перевода Священного Писания на якутский язык. Создание переводов – большой коллективный труд, объединивший лучшие силы якутского духовенства. Работа началась ещё до переезда Иннокентия в Якутск, и к 1853 году были переведены почти весь Новый Завет и несколько богослужебных книг.

В октябре 1854 года святитель учредил Комитет по переводу богослужебных книг. В него вошли лучшие знатоки языка – протоиереи Димитрий Хитров, Никита Запольский, Евсевий Попов, священники Михаил Ощепков, Пётр Попов, Димитриан Попов и другие. Одновременно переводились священные книги и на тунгусский язык. Возглавил Комитет лучший ученик и сподвижник святителя Иннокентия Димитрий Хитров. По поручению святителя Хитров составил «Краткую грамматику якутского языка» и якутско-русский букварь.

3 ноября 1854 года Иннокентий писал А.Н. Муравьёву: «С прошедшего месяца начались в моих кельях заседания для пересмотра якутских переводов. Но дело идёт очень не быстро; едва одну главу успевают просмотреть; впрочем, это оттого, что много бывает толков в каждом слове, не вполне выражающих русский текст».

Переводчики столкнулись со многими трудностями. «Когда я был в Комитете, там занимались окончательным пересмотром Евангелия от Матфея, – писал И.А. Гончаров. – Сличались греческий, славянский и русский тексты с переводом на якутский язык. Каждое слово и выражение строго взвешивалось и проверялось всеми членами. Почтенных отцов нередко затруднял недостаток слов в якутском языке для выражения многих не только нравственных, но и вещественных понятий... Например, у якутов нет слова „плод“, потому что не существует понятия. Под здешним небом не родится ни одного плода, даже дикого яблока...»¹⁷⁴.

Живя в Якутске (а провёл он в нём семь лет), Иннокентий часто отлучался в поездки по епархии. Но где бы ни был, душой и мыслями возвращался в Якутск, туда, где сейчас совершалось дело великой важности и значения.

«Что-то поделывает наш Комитет? – писал он Хитрову 25 февраля 1856 года. – Часто, очень часто я вспоминаю об этом. Потому что его деятельность и успехи доставят мне величайшее утешение...»¹⁷⁵.

В декабре 1856 года Иннокентий вернулся в Якутск из своего путешествия на Амур, которое длилось почти год. К этому времени Комитет закончил проверку переводов на якутский язык. 20 декабря в домовую церковь архиепископа были приглашены и члены Комитета, и все лучшие в городе знатоки якутского языка, включая самих якутов. Началась первая, «опытная» служба на якутском языке: «...Были читаны (по пропетии священниками „Царю Небесный“ по-якутски) великая ектенья с пением „Ай Тоенъ Абра“ („Господи, помилуй“) и некоторые главы Евангелия от Матфея». После этого ещё раз (большинством голосов собравшихся) утвердили некоторые спорные слова.

Оценивая значение проделанной работы, святитель Иннокентий писал в донесении в Синод (в 1857 году):

«...Я в то же время уверен и вполне убеждён, что переводы сии, при всём их несовершенстве, при содействии всемогущей благодати Божией, могут принести неисчислимую пользу, и потому они в настоящее время совершенно необходимы для якутов: сколько (и главное) для научения их истинам христианской веры, столько же и для введения между ними собственной грамотности и письменности... Нет сомнения, что появление книг на якутском языке возбудит в якутах (доселе крайне мало учащихся русской грамоте) охоту учиться читать и затем писать на своём родном языке...»

Первые страницы Евангелия на якутском языке

Евангелие на якутском языке

К печати были подготовлены переводы всех книг Нового Завета (кроме Апокалипсиса), Бытие, Псалтырь, несколько богослужебных книг (служебник, требник, канонник, часослов), несколько поучений, в том числе книга самого святителя Иннокентия «Указание пути в Царствие Небесное». В январе 1857 года Иннокентий отправил Д.В. Хитрова в Петербург и Москву в качестве корректора.

«Посылаемого мною для корректуры протоиерея Димитрия Хитрова, – писал он директору хозяйственного управления Синода К.С. Сербиновичу, – честь имею рекомендовать Вашему превосходительству как хорошего знатока якутского языка и составителя грамматики якутской и вместе с тем как доброго, деятельного и усердного слугу Церкви...»¹⁷⁶.

Книги на якутском языке издавались в Московской синодальной типографии; текст печатался славянскими буквами, недостающие буквы заменялись русскими с присоединением к ним особых знаков. Понимая всю важность этих первых книг в истории якутского народа, Иннокентий хлопотал и о качестве их издания.

«Озаботьтесь, чтобы все книги были переплетены не по-французски, а по-старому, т. е. с верёвочками на корешке, – наставлял он Хитрова. – Апостолов и Псалтырей переплести в кожу...»

К лету 1859 года были изданы все переводы. Началась подготовка к первому богослужению на якутском языке. Предстоящее событие сам Иннокентий оценивал так: «...Нынешний год для Якутского края будет весьма замечателен и в истории якутов должен составить целую эпоху»¹⁷⁷.

19 июля 1859 года жители древнего Якутска впервые услышали звуки Евангелия на родном языке.

«С раннего утра толпы народа спешили к соборной церкви, которая едва ли когда вмещала столько молящихся, как в тот день, – писал один из очевидцев. – Тут были и якуты, были русские, большая часть которых знает якутский язык не хуже туземцев. Обедне предшествовал благодарственный Господу Богу молебен, отправленный Его Высокопреосвященством архиепископом Иннокентием, который сам читал и Евангелие на якутском языке... По окончании молебна обратился с краткою речью к якутам. Затем служащие приняли от архипастыря благословение, и началась литургия. Первые звуки якутского языка, на котором отправлялось всё богослужение, казались удивительными для самих якутов»¹⁷⁸.

В духовной истории якутского народа это событие осталось одним из самых памятных. Оно так тронуло якутскую паству, что было предложено 19 июля навсегда сделать праздничным днём.

Якутский кафедральный собор, где впервые было совершено богослужение на якутском языке

«Вы рассказываете, что живете неразлучно со своими скорбями. Значит, Вы на настоящем пути. Дай, Господи, только Вам терпения», – писал Иннокентий протоиерею Димитрию Хитрову.

Это был человек, близкий ему по духу и призванию. Иннокентий сам подчёркивал удивительное созвучие, схожесть их жизненного пути и трудов: «В действиях наших с ним весьма много сходства: он миссионер, и я был тоже. Он трудился в переводе св. книг на туземный язык, и я тоже. Он составил грамматику на языке, не имеющем ещё грамоты, и я тоже».

Роднило их и то, что оба вышли из среды беднейшего духовенства, рано осиротели, учились на скудный казённый счёт...

Димитрий Васильевич Хитров родился в 1818 году в Рязанской губернии, учился в Рязанской духовной семинарии, по окончании которой был направлен служить в Якутскую область. В 1841 году в Иркутске он встретился с Камчатским епископом Иннокентием, который тогда же рукоположил его в дьяконы, а затем в священники. В молодом выпускнике семинарии Иннокентий разглядел сильную, незаурядную личность с большим духовным потенциалом.

«Заклинаю тебя Богом употребить все твои силы и старания на перевод священных книг на местном языке», – сказал он ему при первой встрече. «Но как могу приняться за такое дело, к исполнению которого не имею ни сил, ни способностей, ни знаний?» – ответил Хитров. «Молись Богу. Его сила в немощи совершается», – напомнил святитель.

Становление миссионера и бо́льшая часть его жизни прошли на глазах святителя Иннокентия. В 1844 году Хитров возглавил Николаевскую походную церковь, которая обслуживала приходы Верхоянского и Колымского округов. За год ему приходилось преодолевать путь в 10 тысяч вёрст, чтобы побывать во всех селениях «подполюсного люда» (как называл Иннокентий якутскую паству).

«По несколько месяцев кряду мы ночевали на снегу под открытым небом при трескучих полярных морозах, – вспоминал Хитров, – отчего некоторые из нас – священников – преждевременно сходили в могилу, другие, страдая несколько лет от цинги, до конца расстроили своё здоровье».

Нелёгкая жизнь этого человека была во многом освещена и согрета дружбой со святителем Иннокентием, его тёплым участием и поддержкой.

«Ваши письма я читаю первыми», – писал он Хитрову уже из Благовещенска.

И точно так же первому отвечал. Письма Иннокентия к Хитрову – это искренний отклик на все его дела и заботы; это множество духовных и жизненных советов, проникнутых самой сердечной заботой. От них веет мудростью много пожившего, много потрудившегося на своём веку человека, умеющего замечать и поддерживать всё доброе в жизни и в людях. Перечитаем некоторые строки, которые лучше всего передают облик и самого Камчатского архиерея.

Доверие – та главная основа, на которой Иннокентий строил отношения с людьми. В ответ на опасения Хитрова не справиться в отсутствие архиерея с порученным делом Иннокентий писал:

«...Я уверен, что Вы с делом сладите, а если где и надаёте махов – поправим помаленьку. Плохо и тяжко поправлять злоупотребления и тому подобное, а ошибки! Бог поможет»¹⁷⁹.

Такой подход архиерея к подчинённым всегда давал простор их творческой инициативе и самостоятельности.

В жизни Хитрову выпало много и личных бед, и служебных. Чуткий к душевной скорби другого, Иннокентий писал ему:

«Что это сделалось с Вами, вот уже, кажется, десятая или двадцатая почта – и от Вас ни словечка? Аль руки замёрзли от наставших морозов, аль на сердце что-нибудь скребёт? Знаю, брат, знаю, что оно редко бывает у тебя не сжато, а Бог знает, что было бы с Вами, если бы у Вас дела было меньше или само дело меньшей важности. Да укрепит тебя Господь»¹⁸⁰.

Выбор людей на служение зависит от воли Божией, считал святитель Иннокентий.

Как-то раз он написал Хитрову: «Не мастер Вы выбирать людей».

В следующем письме святитель заметил:

«А Вас, как видно, кольнуло немножко в самолюбие. Это так и следует, ведь Вы не бесплотный. А что Вы не мастер выбирать людей, это правда сущая, потому что никто из людей не мастер, т. е. не сердцеведец. Бог посылает деятелей. Вы просите меня научить Вас, как выбирать людей. А я вот как делаю: когда представляются мне два или три лица, могущие быть где-либо и о которых я не знаю ничего худого, то я кладу жребий с посильною молитвою Господу и в то же время с полной преданностью воли, и что выйдет, то и делаю, хотя бы то было и против моего желания. И благодарю Господа, не раскаивался»¹⁸¹.

Епископ Якутский и Вилюйский Дионисий (Хитров), выдающийся миссионер, создатель якутской письменности, сподвижник святителя Иннокентия

Одним из самых тяжёлых грехов Иннокентий считал злопамятность и неумение прощать. Об иноке Спасского монастыря, страдавшем этой страстью, он писал Хитрову:

«Как мне неприятно и больно, что благочестивый старец так злопамятен и чёрств душой. Обрати его. Господи, и дай терпение обидимым им! Кто у благочестивого духовник? Пусть бы он сказал ему: пора, наконец, примириться со всеми по-христиански, иначе нет надежды на спасение»¹⁸².

Насколько больно было видеть пороки души, настолько радовало любое проявление человеческой доброты, милосердия, и святитель Иннокентий умел ненавязчиво обратить внимание своих сослуживцев на это:

«Я ныне посылаю к владыке (Якутскому викарию Павлу) один экземпляр из трёх книг, присланных мне от сочинителя при письме, – „Богослужения, праздники и обряды нынешних евреев“. Выпишите, пожалуйста, несколько экземпляров, чем окажете ему, лежащему на одре и лишённому всех средств к пропитанию, большое благодеяние, а между тем книга очень любопытная» (5 октября 1863 г.)¹⁸³.

«Не раскаивайтесь, делая доброе дело. Тем более что Вас влечёт Ваше сердце; мне кажется, не исполнить того (например, из скупости), к чему влечёт сердце или врождённое чувство, – значит поступать противоестественно, против законов Творца, а если так, то нелегко будет нарушителям этого закона» (20 января 1864 г.)¹⁸⁴.

А это – о якутском священнике, попавшем в сложную семейную ситуацию:

«Что же касается до бедного о. Афанасия, то его не за что высылать из Якутска, и выслать его – значит, поставить на прямой путь к погибели. В Якутске Вы всегда его и утешите, и поддержите, и наставите; в другом же месте ему не найти такого человека, как Вы, и один он, пожалуй, сопьётся, и значит – погас. Нет! Будьте ему друг и отец...» (4 февраля 1864 г.)¹⁸⁵.

Умевший взять на себя часть чужой горькой ноши, святитель Иннокентий очень ценил это качество и в Хитрове. После смерти якутского миссионера Никиты Запольского он писал ему:

«Ах, как жаль семейство о. Никиты! Как они, бедные, будут жить, как и чем им помочь? Вы не пишете, а я не помню, следует ли пенсия покойного на его жену? Напишите поскорее».

Димитрий Хитров взял на себя все заботы о семье покойного и даже стал опекуном его детей.

«Спасибо Вам за Ваши труды и хлопоты о семействе о. Никиты, – писал ему Иннокентий. – Вы теперь ясно доказываете, что Вы были и есть верный и добрый друг его. Слава Богу за Вас!» (5 марта 1864 г.)¹⁸⁶.

Эту небольшую подборку можно закончить строчками из письма, которые не требуют никаких пояснений; стоит лишь напомнить, что это письмо архиерея своему подчинённому:

«Вы просите прощения в оскорблении меня Вашими выражениями; со всею искренностью и любовью прощаю и взаимно прошу простить и меня: и я не прав перед Вами» (21 сентября 1867 г.)¹⁸⁷.

Труды святителя Иннокентия и Димитрия (в монашестве Дионисия) Хитрова легли в историю Якутии одной из самых памятных страниц. Оба они жили единой любовью к Богу и людям, к этой далёкой северной земле, которая в ту пору только озарялась светом христианства. Их дружба осталась замечательным примером подлинных человеческих отношений, основанных на духовном родстве, единстве трудов и взглядов.

«Скоро ли я дождусь радостного известия об открытии Якутской епархии? Праздник сделаю», – писал в 1866 году Иннокентий¹⁸⁸.

Основу для этого праздника он тщательно готовил в течение многих лет.

С якутами святитель Иннокентий был знаком давно, ещё с детских лет в Анге, и глубоко понимал все особенности, условия жизни этого народа. «Отличные плотники и лучшие скотоводы», как называл он якутов, жили обычно небольшими селениями в две-три юрты. Церковные приходы были растянуты на многие сотни вёрст, к иному из них могло относиться до 10 тысяч прихожан, но при церкви жили лишь несколько человек.

«Спрашивается; есть ли какая-нибудь возможность не только назидать и поучать прихожан, но даже исповедовать как следует, когда священники по приходу своему могут ездить только весной и осенью, в течение 4–5 месяцев? – писал Иннокентий А.Н. Муравьёву ещё в июне 1852 года. – И можно ли после сего удивляться, что многие якуты отроду не бывали на исповеди и некоторые даже не видели священника ни в ризе, ни в рясе и даже в глаза?»¹⁸⁹.

Прежде всего, архиепископ позаботился об увеличении числа священников (до 82 человек). Одновременно он решил строить в области как можно больше часовен:

«Заменить постоянные церкви походными решительно невозможно по причине жестоких морозов, а летом нельзя ездить по улусам, и потому предполагается дозволять строить часовни, где только можно и кто какую сможет – от простой бревенчатой юрты до похожей на церковь – и в них отправлять литургии и все прочие службы и таинства».

«Отличные плотники», а также искусные столяры и резчики по дереву, якуты строили часовни в самых отдалённых местах. Многие из них устраивались наподобие церквей и освящались. Так одновременно с переводом священных книг на якутский язык увеличивалось число храмовых зданий, причта – создавалась вся необходимая база для того, чтобы повсюду в области вводить богослужение на родном, понятном пастве языке. Святитель сам подготовил духовенству области инструкцию о дальнейших переводах церковных книг и введении богослужения на якутском языке.

Впервые вопрос о создании самостоятельной Якутской епархии он поставил ещё в 1854 году, но его решение из года в год затягивалось. 11 января 1858 года вышел указ Синода об открытии в Камчатской епархии двух викариатств: в Якутске и Ново-Архангельске. Спустя почти два года (14 декабря 1859 года) по указу Синода епископом Якутским – викарием Камчатского архиерея был утверждён протоиерей из Красноярска П.Е. Попов.

Павел (Попов), епископ Якутский викарий Камчатской епархии

Он родился в 1813 году в Енисейской губернии, окончил Иркутскую духовную семинарию, своё служение начал священником при Нерчинском заводе, затем долгие годы служил в кафедральном соборе Красноярска. Ещё в 1857 году, проездом в Петербург, Иннокентий сам заметил и выделил этого человека, «высокоуважаемого за христианские и пастырские добродетели». В марте 1860 года в Иркутске Пётр Попов был пострижен в монашество с именем Павел, а 6 марта Иннокентий совершил его хиротонию во епископа.

Сам святитель Иннокентий стал переселяться на Амур. Но и живя в Благовещенске, за пять с лишним тысяч вёрст от Якутска, по-прежнему вникал во все обстоятельства жизни далёкого края, закладывал основы национальной Якутской церкви с богослужением и письменностью на родном языке.

«...У нас в Якутске идёт дело, слава Богу, хорошо, – сообщал Иннокентий А.Н. Муравьёву 19 января 1863 года. – Служба по-якутски распространяется и утверждается. Якутов к службам собирается много. Переводы на якутском языке разрешено печатать в Якутске с моего разрешения. Число причтов там увеличено до той цифры, которую я предполагал. Преосвященный викарий со всем усердием и неусыпно бдит о своей пастве. Сам Бог послал в Якутск такого архипастыря»¹⁹⁰.

В 1864 году Иннокентий решил вновь побывать в Якутске.

«...Быть в Якутске страшно хочется: так бы и улетел! Сплю и вижу – желание это во мне пока твёрдо», – писал он Хитрову о своём решении добиться создания Якутской епархии¹⁹¹.

Церковь в Среднеколымске

К тому времени в области было 235 тысяч православных жителей, 85 церквей и 80 часовен, а собственная семинария (переведённая с Ситхи) готовила пастырей со знанием местного языка. Это был итог большой многолетней работы, которую архиепископу хотелось увенчать своим давним желанием.

9 февраля 1865 года, уже из Якутска, он направил в Синод «Представление об учреждении особой епархии в Якутской области», а в личном письме обер-прокурору А.П. Ахматову писал:

«Якутская область, более 125 лет бывшая в составе Иркутской епархии, была неведома епархиальному начальству. Её обыкновенно принимали как Иркутскую или другие сибирские губернии, тогда как она составляет, можно сказать, свой отдельный мир, со своим бытом, со своими обычаями, нисколько не похожими на соседние. Иначе и быть не могло. Потому что она отделяется от соседних губерний и областей огромными пространствами, почти необитаемыми... Мне первому из архиереев пришлось ознакомиться с сим краем. Но, наконец, пора сказать об этом крае и последнее моё слово, и вот оно: Якутская область должна быть самостоятельною епархией, и (прибавлю моё желание) как можно скорее... Никакая земная награда не будет для меня так дорога, как осуществление этого моего представления»¹⁹².

В 1866 году викарный епископ Павел был переведён в Ново-Архангельск, на его место назначен (в июле 1867 года) овдовевший протоиерей Д.В. Хитров. Иннокентий сам его рекомендовал (и не раз) как человека поистине жертвенного служения Богу и людям. В феврале 1868 года Хитров приехал в Благовещенск, где состоялись его пострижение в монашество с именем Дионисий и хиротония во епископа Якутского.

Годы, связанные с Якутией, остались одним из самых значительных периодов в жизни святителя Иннокентия – и по важности совершенной работы, и по тёплой памяти сердца.

«Вы пишете, что где бы я ни был, Вы будете докучать мне письмами, – писал он Хитрову, уже уезжая в Москву, – а я скажу, где бы я ни был, не забуду края, где я служил...»

Край этот он действительно не забывал: и в сане Московского митрополита приложил много сил для открытия в Якутии своей епархии. Наконец, в июле 1869 года вышел указ Синода о создании Якутской епархии. 29 марта 1870 года состоялось торжественное открытие Якутской епархии, возглавил которую епископ Дионисий (Хитров). К этому празднику, который святитель Иннокентий так долго готовил и ждал, он прислал в Якутск икону Живоначальной Троицы с надписью: «Благословение граду Якутску и новоучреждённой епархии Якутской».