Великий Оптинский старец иеросхимонах о. Амвросий

Память 10-го октября

Старец иеросхимонах Амвросий родился 23-го ноября 1812 года, в селе Большой Липовице, Тамбовской губернии и того же уезда от пономаря Михаила Феодоровича и жены его Марфы Николаевны Гренковых. Новорождённого назвали во св. крещении Александром, в честь Благоверного Великого князя Александра Невского, память которого пришлась в самый день рождения младенца.

Был в старину среди духовенства такой обычай: во многих приходах все члены причта церковного, или почти все, были ближайшие родственники. Так было в свое время и в Большой Липовице. Дед Александра Михайловича о. Феодор Гренков был священником, проходя вместе с тем и должность благочинного; а сын его Михаил причетником, и со всем своим семейством жил в доме отца. Пред рождением Александра Михайловича, по случаю вышеупомянутого празднества, к священнику о. Феодору съехалось очень много гостей. Потому готовившейся быть матерью младенца неудобно было оставаться в доме, и она переведена была в баню, где и разрешилась от бремени.

У причетника Михаила Феодоровича всех детей было восемь человек: четыре сына и четыре дочери. По времени рождения Александр Михайлович был шестой.

В детстве Александр был очень бойкий, веселый и смышленый мальчик. Он предан был детским забавам всем своим существом. Ими постоянно наполнялось его живое детское воображение, и потому в доме ему не сиделось. Поручала ему иногда мать покачать колыбель одного из младших детей своих. Мальчик обыкновенно садился на скучную для него работу, но лишь до тех пор, пока мать, занятая домашними делами, не упускала его из виду. Тогда осторожно пробирался он к окну, также осторожно открывал его и мгновенно исчезал из виду недовольной матери, чтобы порезвиться со своими сверстниками. Понятно, что за подобные поступки Александр нелюбим был в семье. К нему не имели особенного расположения ни дед, ни бабка, ни даже родная мать, которая более любила старшего своего сына Николая и младшего Петра.

По временам ему досадно было, что его младший братишка пользуется, сравнительно с ним, особенною все семейною любовью. «Однажды, – так впоследствии передавал сам старец Амвросий, – очень раздосадованный этим, я решился отомстить брату. Зная, что дед мой не любит шума, и что если мы, дети, бывало расшумимся, то он всех нас без разбора, и правого, и виновного, отдерет за чуб, я, чтобы подвести своего братишку под тяжелую руку деда, раздразнил его. Тот закричал, и выведенный из терпения дед отодрал и меня, и его. А последнее-то мне и нужно было. Впрочем, мне и помимо деда, досталось за это порядком и от матери, и от бабки». Вообще за излишнюю резвость часто журили Александра и дед, и бабка, и мать.

Рожденный и воспитанный в строго благочестивой семье, где на все детские, даже невинные, резвости Александра смотрели, как на весьма значительные преступления, и часто даже журили его за них, мальчик очень далек был от всего, растлевающего нравственность. Напротив, он воспитывался в строго религиозном направлении. Например, чтению его первоначально обучали в доме по славянскому букварю, часослову и псалтыри. Каждый праздник отец брал его с собою в церковь, где он вместе с родителем на клиросе читал и пел. А дома у него всегда были пред глазами эти скромные, иногда благоговейные, или по крайней мере серьёзные лица близких родных, от которых он никогда ничего худого не мог не только видеть, но даже и слышать. О матери своей старец даже всегда говорил, что она была святой жизни. Самые забавы мальчика Александра с такими же простодушными детьми, как и он сам был, приносили ему не вред, а пользу, потому что избавляли его от уныния, от мрачной замкнутости в себе, которая могла привиться к нему вследствие постоянного пребывания среди тихо-серьезной семьи.

Время текло своей обычно-неудержимой чредой, и уже давно настала пора родителям Александра позаботиться о его школьном образовании, которое почему-то несколько оттянулось. Мальчику минуло уже лет 12, когда родитель его определил в первый класс Тамбовского духовного училища. Бедность и неприглядность старой духовной школы, равно как и недостаточность в приёмах преподавателей и в преподаваемых науках, не мешали даровитому мальчику хорошо заниматься своим делом. По-прежнему он всегда был весел и любил детские игры, без опущения, впрочем, заданных ему уроков. Последнее еще объясняется и тем, что в те былые времена наставники духовных училищ обращались с воспитанниками очень строго.

Из училищной жизни Александра ничего особенно замечательного неизвестно. Передавал только старец по временам один рассказ о каком-то училищном портном, делавшем для мальчиков платье, что ласковое обращение последнего очень было ему по сердцу. «Когда я был мальчиком, – так говорил он, – был у нас общий портной. Я был высоконький, и он меня все Сашей звал; других же моих товарищей так ласково не называл. Признаюсь, меня это очень трогало». Случай в сущности почти не имеющий значения, но для Саши, проведшего все время юности среди не очень расположенной к нему семьи, и эта ласка портного была очень приятна. Не поэтому ли отчасти поводу у старца сложилось что-то вроде поговорки: «от ласки у людей бывают совсем иные глазки».

В июле 1830 года Александр Гренков, как один из лучших учеников, назначен был к поступлению в Тамбовскую духовную семинарию. В семинарии, как и в училище, благодаря своим богатым способностям, он учился очень хорошо. Наука давалась ему легко. Имея в своем распоряжении много свободного времени и обладая от природы веселым и живым нравом, он и в семинарии склонен был к увеселениям. Любимым развлечением Александра Михайловича было поговорить с товарищами, пошутить, посмеяться, так что он всегда был душою весёлого общества молодых людей.

Иеросхимонах о. Амвросий

Трудно при этом себе представить, чтобы стремление молодого юноши к увеселениям, как и всей вообще семинарской молодежи, сдерживалось в пределах умеренности, если бы не было обуздываемо строгостью тогдашнего семинарского начальства.

Александр Михайлович Гренков в июле 1836 года счастливо окончил курс семинарских наук, со степенью студента, под №7, при очень добром поведении, как значилось в его семинарском аттестате. В семинарии любимым его занятием было изучение св. Писания, богословских, исторических и словесных наук.

Александру Михайловичу, как молодому, общительному весельчаку, никогда и в голову не приходила мысль о монастыре. Так передавал о сем сам старец: «в монастырь я не думал никогда идти; впрочем, другие – я и не знаю, почему – предрекали мне, что я буду в монастыре».

Продолжая повествование о себе, старец говорил: «Но вот раз я сделался сильно болен. Надежды на выздоровление было очень мало. Почти все отчаялись в моем выздоровлении; мало надеялся на него и сам я. Послали за духовником. Он долго не ехал. Я сказал: прощай Божий свет! И тут же дал обещание Господу, что если Он меня воздвигнет здравым от одра болезни, то я непременно пойду в монастырь».

Иоанно-Предтеченский скит. Келлия старца Амвросия

Это было за год до окончания им семинарского курса: всего же от окончания им курса до поступления в монастырь (от 1836 г. до 1839 г.) прошло три года. Он скоро выздоровел. Целый год семинарской жизни, проведенный им в кругу весёлого общества молодых товарищей, не мог не ослабить его ревности к монашеству, так что и по окончании семинарского курса он не сразу решился поступить в монастырь.

Пред Александром Михайловичем – молодым студентом, только что вышедшим из семинарии, открывалось несколько жизненных дорог. Ему были открыты и двери высшей духовной школы-академии, мог бы он отдаться и пастырской деятельности, в должности приходского священника. Но, связанный обетом, он уже не мог теперь вязать себя чем-либо иным. За лучшее он решился избрать для себя такое место, которое не могло бы стеснять его в случае его полной решимости оставить мирскую жизнь. Потому прежде всего он, по окончании курса семинарских наук, поступил в дом к одному помещику домашним учителем его детей. При воспоминании об этом, старец между прочим высказывался, с какою благоразумною осторожностью относился он к своим хозяевам. «Бывало, говорил он, размолвят муж с женою, и оба обращаются ко мне с жалобами друг на друга. Думаю себе – как тут быть? Они хоть и поразмолвили, а через час или два опять помирятся. А мне, если хоть раз принять одну чью-либо сторону, нужно чрез это вооружить против себя другую. Так, бывало, слушаю только их жалобы, а сам посматриваю на них, да молча улыбаюсь. Вскорости конечно хозяева мои примирялись, и я был к обоим им в хороших отношениях». В молодости, где бы он ни жил, всегда все, находившиеся в ссорах, искали его совета и просили быть их примирителем.

Полтора года пробыл Александр Михайлович преподавателем частных уроков в помещичьем доме. Но вот открылось свободное место наставника духовного училища в г. Липецке, и он, по определению семинарского начальства от 7 марта 1838 года, утвержден был в должности учителя первого класса училища, и вскоре явился к месту своего назначения. Затем, вследствие выбывших один за другим двух наставников, переведен был во второй и наконец – в низший, т. е. 3-й класс преподавателем греческого языка, вместе с соединенными с ним предметами.

К приезду Александра Михайловича в Липецк учителя духовного училища имели казённые квартиры. Имея от природы живой и веселый характер, Александр Михайлович очень увлекался мирскими увеселениями; любил пение и музыку, и даже некоторое время, как впоследствии признавался, имел мысль поступить в военную службу. По своей врожденной способности любил он и поговорить, и пошутить. Но так как шутливость эта нередко переходила границы, то, при воспоминании о данном им обете идти в монастырь, он всегда чувствовал угрызение совести, которая не давала ему покоя. А шутить и говорить приходилось часто: и с товарищами наставниками, и в домах знакомых людей, приглашавших наставников в гости.

Так рисует сам старец свое тогдашнее положение: «после выздоровления я целых четыре года все жался, не решался сразу покончить с миром, а продолжал по-прежнему посещать знакомых, и не оставлял своей словоохотливости. Бывало, думаешь про себя: ну вот, отныне буду молчать, не буду рассеиваться. А тут глядишь – зазовет кто-нибудь к себе; ну, разумеется не выдержу и увлекусь разговорами. Но придешь домой, – на душе непокойно; и подумаешь: ну, теперь уже все кончено навсегда, совсем перестану болтать. Смотришь, опять позвали в гости, и опять наболтаешь. И так вот я мучился целых четыре года».

Для облегчения этого мучения, происходившего от упрёков совести, для успокоения этого неумолимого судии, Александр Михайлович стал прибегать к усердной молитве. В ночное время, когда его товарищи-наставники покоились уже на ложах своих, он становился пред иконою Царицы Небесной, именуемой «Тамбовской» – его родительским благословением, и долго-долго незримо и неслышимо для людей, молитвенные вопли его сокрушённого сердца возносились к Пречистой и Преблагословенной Утешительнице скорбящих. Но исконный враг рода человеческого не дремал. Молитвенный подвиг Александра Михайловича не мог надолго оставаться незамеченным молодыми его товарищами. И вот, как всегда бывает, под влиянием вражьим, молодежь и вовремя, и не вовремя, и у места, и не у места, стала осыпать его разными колкими насмешками. Чтобы избежать насмешек своих товарищей-наставников, он стал для молитвы уходить на чердак, но и об этом узнали. Тогда ему нужно было изыскивать для сего более удобные места и времена, но теперь укрыться где-либо уже было трудно.

Вблизи г. Липецка, по ту сторону реки Воронежа, был казенный лес. Туда нередко, в свободное от занятия время, любил Александр Михайлович уходить для уединённой прогулки и вероятно для богомыслия. Раз в такую прогулку он случайно подошел к протекавшему ручейку и стал прислушиваться к его журчанию. «Хвалите Бога! Храните Бога!» – ясно слышались ему слова, как будто выговаривающего ручейка. «Долго стоял я, говорил, при воспоминании о сем, старец Амвросий, слушал этот таинственный голос природы и очень удивлялся сему».

Так проводил Александр Михайлович свою жизнь в Липецке, живя вместе с другими наставниками. Отношения же его к детям школьникам не представляют ничего особенного. По рассказам жившего с ним в то время товарища, Павла Степановича Покровского, он как сам всю свою молодость провел под строгостью, так и с детьми обращался строго, и не любил потакать ленивым и шалунам.

Проходило лето 1839 года. Была половина июля. Экзамены в духовном училище кончились, и школьники-мальчики разбрелись по своим родительским домам для летнего отдохновения, которое в прежние времена продолжалось полтора месяца. Два молодых наставника: Александр Михайлович и Павел Степанович, как свободные от обязанности училищной службы, согласились проехаться в это время в село Сланское, Лебедянского уезда, к родителям последнего. Цель их была та, чтобы из Сланского побывать у Троекуровского затворника о. Илариона – испросить у него совета и благословения на дальнейшее свое жительство, так как Троекурово от Сланского находится всего в 30-ти верстах. Приехали. Добрейший и любвеобильнейший родитель Павла Степановича, священник о. Стефан Федотович принял Александра Михайловича с тою же родительскою любовью и радостью, как и родного своего сына Павла Степановича. Отдохнувши здесь немного, молодые люди решились совершить прогулку в Троекурово пешком, тем более, что пора была рабочая, и потому очень трудно было достать где-либо лошадь с кучером. Путь их пролегал чрез село Сезеново (в 7-ми верстах от Сланского), где в то время подвизался в затворе другой угодник Божий Иван Иванович Сезеновский. Прибывши в это село, наши путешественники пожелали было увидеть сего затворника, однако им не удалось видеть сего святого мужа.

Продолжая путь чрез город Лебедянь, Александр Михайлович с Павлом Степановичем добрались, наконец, и до Троекурова. Здесь оба они отечески приняты были о. Иларионом, который после обычных для него, вместе с посетителями трех великих поклонов пред святыми иконами, тихо обратился к ним с кроткою улыбкой, желая узнать о цели их посещения. Когда же путники объяснились, старец ответил каждому из них, сообразуясь с их сердечным расположением. Александру Михайловичу положительно сказал: «Иди в Оптину», прибавив к сему знаменательные слова: «Ты там нужен». А Павел Степанович, как еще не имевший особенного предрасположения идти в монастырь, сам высказался пред старцем: «А мне было еще не хотелось, батюшка, идти в монастырь». О. Иларион отечески снисходительно ответил ему: «Ну, что ж, Павел, ну, поживи еще в миру», давая сим разуметь, что Всеблагий Промысел Божий и ему указывает тот же путь иноческой жизни, как и Александру Михайловичу, только не в одно с ним время.

Исполнив таким образом свое заветное, сердечное желание побывать у старца Илариона, наши путешественники вернулись в Сланское. И так как времени до первого учебного месяца сентября было еще много, то они вздумали проехаться в Троицко-Сергиеву лавру для поклонения мощам преп. Сергия, Радонежского чудотворца. Эту поездку они совершили вполне удачно.

По возвращении они опять отдались своему наставническому делу. В конце сентября кто-то из близких к Александру Михайловичу знакомых граждан г. Липецка пригласил его с другими наставниками училища на вечер. Пришли. За скромным угощением начались по обычаю разговоры. Александр Михайлович увлекся. Он так был весел и так смешил всех: и гостей, и хозяев, как едва ли когда-либо прежде. Вечер кончился. Все были веселы и довольны. Гости, распростившись с хозяевами, ушли восвояси на покой.

На другой же день, при первом свидании с Покровским, Александр Михайлович в секретном с ним разговоре сказал: «Уеду в Оптину». Тот стал было его уговаривать: как же ты поедешь? Ведь только начались уроки – не отпустят. «Ну, что делать? – продолжал Александр Михайлович, не могу больше жить в миру, уеду тайно, только ты об этом никому не говори». И вот вскоре в Липецком духовном училище случилось весьма странное событие, наделавшее в свое время много шума: наставник Гренков пропал. А он без паспорта, с одним семинарским аттестатом, на простой деревенской тележке, тем временем поспешал к тихому пристанищу, в Козельскую Введенскую Оптину пустынь в Калужской епархии.

8 октября 1839 года был день воскресный. В Оптиной пустыни отправлялась поздняя Божественная Литургия. По Белевской песчаной дороге, пролегающей среди вековых сосен и елей, далеко раскинувших свои могучие зелёные ветви, медленно подвигалась, по направлению к Оптиной пустыни, тележка с Александром Михайловичем. Густой бор долго заслонял от очей его предмет сердечных его желаний и исканий, так что только уже подъехавши к самому монастырю, он мог увидеть его. Он въехал на гостиный двор и остановился в гостинице.

Когда старец Иларион благословлял Александра Михайловича поступить в Оптину пустынь, то советовал ему предварительно сходить или съездить туда, чтобы ознакомиться с этою обителью, и потому Александр Михайлович имел в мысли съездить туда дня на два. «Но, приехавши, так впоследствии рассказывал старец Амвросий, я ничего не мог в два дня узнать и понять. Пришел к старцу Льву. Вижу, сидит он на кровати, сам тучный, и все шутит и смеётся с окружающим его народом. Мне это на первый раз не понравилось. Потом пошел я к отцу игумену Моисею. Он спросил меня – понравился ли мне старец. Я сказал, что народу около него много, а что старец не понравился – это скрыл. В другой раз вижу я, идет к старцу Льву скитский иеросхимонах о. Иоанн в схиме. Его только что постригли в схиму. Лицо у него ангелоподобное. Он очень мне понравился, и я пошел за ним. Пришедши к старцу, схимник поклонился ему в ноги. Я смотрю, о. Иоанн начал говорить: «Вот, батюшка, я сшил себе новый подрясник, – благословите его носить?» Старец Лев отвечал: «Разве так делают? Прежде благословляются сшить, а потом носить. Теперь же, когда сшил, так уж и носи – не рубить же его». Тут я понял, продолжал старец Амвросий, в чем дело (т.е. что монашество состоит главным образом в отсечении своей воли).

С тех пор я полюбил старца Льва. Объяснив ему обстоятельства своей жизни и теперешнее свое положение, Александр Михайлович изъявил ему желание вступить в число братства Оптиной пустыни. С истинно христианскою любовью принял старец Лев нового пришельца, одобряя и благословляя его доброе намерение служить Господу в лике иноков, и ободряя дух его надеждою на помощь и милосердие Божие в деле сем. По его благословению, Александр Михайлович отпустил своего кучера в обратный путь и остался навсегда в Оптиной. Но предварительно ему благословлено было, пока устроятся его обстоятельства, погостить на монастырском гостином дворе. Для сего он занял небольшой номерок во втором этаже одной из монастырских гостиниц. Корпус на север от монастыря, при въезде в ворота, с левой стороны по счету второй, а в то время был первый и двухэтажный.

Расположившись в этом, более чем скромном, помещении, Александр Михайлович ходил к службам Божиим, ежедневно посещал старца Льва, по его благословенно, для откровения помыслов, и присматривался к монастырской жизни. А для келейного занятия, чтобы не было скучно, ему поручено было и приличное келейное занятие – переписывать рукопись под названием: «Грешных спасение.» (Άμαρτολών σωτηρία) – перевод с новогреческого. Общее содержание ее: о борьбе со страстями. Переписывание этой рукописи, служа для него трудом телесным и развлечением, не могло в то же время не доставлять ему и пользы душевной; ибо знакомило его с превосходной наукой духовной жизни, по выражению св. Симеона, Нового Богослова, с наукой наук и искусством искусств.

Когда в Липецке узнали о месте пребывания учителя Гренкова и получили его прошение, его вскоре же уволили от службы для поступления в Оптину пустынь, и Александр Михайлович, поживши еще несколько времени на гостинице, по благословению старца Льва, перешел в монастырь, не одеваясь в монашеское платье. Это было в первых числах января 1840 года.

Всё-таки переписка об Александре Михайловиче тянулась долго. От прибытия его в Оптину до окончательной развязки дела прошло, без нескольких дней, полгода, и только 2-го апреля 1840 года последовал указ Калужской духовной консистории об определении его в число братства, и застал его еще неодетым в монашеский подрясник.

По получении указа из Калужской духовной консистории об определении Александра Михайловича Гренкова в число братства Оптиной пустыни, он вскоре затем одет был в монашеское платье.

В монастыре он был некоторое время келейником старца Льва и чтецом (т.е. вычитывал в положенное время для старца молитвенные правила, так как старец, по слабости сил телесных, не мог ходить в храм Божий). Затем он был в хлебне, варил хмелины (дрожжи), пек булки, и был здоров.

Отношения его к старцу Льву были самые искренние. Почему и старец со своей стороны относился к Александру Михайловичу с особенною нежно-отеческою любовью, называя его Сашей. Так проводил поначалу Александр Михайлович в Оптиной пустыни дни свои.

Недолго, впрочем, пришлось ему пожить в монастыре. В скитской летописи сказано, что послушник Александр Гренков в ноябре 1840 года переведен из монастыря в скит. Здесь он был под ближайшим руководством старца Макария. Но и после перехода в скит, новоначальный послушник Александр не переставал ходить к старцу Льву в монастырь для пользования душевного.

Первое послушание в скиту, назначенное старцами Александру Михайловичу, было трудиться в кухне помощником повара. И молодой послушник, уже понявший цену беспрекословного послушания старцам, не стал рассуждать, что послушание не по нему, не по его силам, и проч. Ничего такого он не сказал, а принял это назначение старцев со смирением, как из уст Самого Господа.

Главным поваром в скиту был в то время простодушный молодой послушник, из крестьян Тверской губернии Герасим (впоследствии схимник Геннадий) Иванович Туманов, который по летам был на год моложе Александра Михайловича, а поступлением в скит годом старше его. Оба они характера были весёлого и любили поговорить. Только поначалу Александр Михайлович воздерживался от разговоров, как сам о себе сказывал: «в кухне я больше все прималчивал, с людьми боялся близко сходиться. «Спросят если что у меня бывало – скажу, а сам не заговорю первый». Прималчивание это, или воздержание от излишних разговоров, молодого послушника отчасти понятно будет, если вспомним, среди каких старцев-подвижников он жил. По окончании же трапезы, когда все братия расходились по своим кельям, и повар с помощником оставались наедине, они давали свободу своей откровенной речи.

Простодушного брата Герасима Александр Михайлович уже не стеснялся. Заведет сам о чем-нибудь разговор, а повар тому и очень рад. Нужно мыть посуду, а он подойдет к своему помощнику, любезно и с улыбающимся лицом, потрепав его по плечу (привычка эта осталась у него на всю жизнь), скажет (говорил на О): «ну, вот что: пока вода-то горяча, давай-ко сядем, да поговорим». Молодые послушники садились обыкновенно на прилавок, и дружеская, непринужденная речь лилась из уст обоих, как быстро бегущая вода журчащего ручейка. Так бывало время незаметно и протечет. «Однако, скажет повар, пора и посуду мыть». Попробует воду, а она уже давно холодная. Начнут очаг разводить, снова – здорово воду подогревать. Хлопот сколько! Но уже среди удовольствия, получавшегося от обоюдных толков молодыми послушниками, и труды забывались. И жили таким образом скитские повара во взаимной любви о Господе. В свое время они, вместе с братьями молились, в свое время на кухне трудились, и в досужее короткое время наслаждались дружескою беседою, что было для них некоторого рода развлечением среди уединенной однообразной, трудовой жизни.

Но вот случилось препинание. В начале 1841 года Герасиму нужно было отлучиться на родину в свой губернский город Тверь, дабы получить из Казенной палаты засвидетельствованный увольнительный свой приговор от общества, который почему-то очень долго задержан был в Палате. Исполнивши свое дело, он возвратился в скит. В отсутствие его главенствовал в поварне уже Александр Михайлович. И вот возвратившемуся с родины, бывшему главному повару, Герасиму, сверх его чаяния и ожидания, благословлено было старцами быть у него помощником. Заговорило самолюбие Герасима. Проходит день-другой, Герасим хмурится: придет на кухню, сядет на прилавке, болтает ногами, и ничего не делает.

– «Что-ж ты ничего не делаешь?» – спрашивает Александр Михайлович. – «Я не мирен», отвечает смущенный Герасим.

По времени он, однако объяснил свое смущение старцу о. Макарию, бывшему в то время скитоначальником и братским духовником, и вскоре по-прежнему стал весел, покоен, доволен своею должностью помощника повара, и покорен новому повару, бывшему его помощником.

На кухонном послушании в скиту Александр Михайлович провел целый год. Будучи уже старцем и вспоминая свое прошлое, он обыкновенно говаривал: «Я прекрасно стряпал в кухне. Я тогда и хлеб, и просфоры научился печь. Я, помню, учил просфорников, как узнавать, готовы ли агнчии просфоры, а то у них все сырые выходили. Надо воткнуть лучинку в просфору, и если к лучинке тесто не пристает, то значит просфоры готовы; а если пристает, то сырые. Просфорником Александр Михайлович может быть и не был, однако так хорошо ознакомился с этим делом, что и других мог учить. Узнал прекрасно и печное мастерство, так что своим знанием и указаниями удивлял искусных печных мастеров.

Проходя в скиту поварское послушание, Александр Михайлович имел возможность очень часто посещать старца о. Макария, к которому теперь привязался он всей своей любящей душей. К старцу приходилось по послушанию ходить каждый день, да и в день-то побывать не один раз: то сходить (как к начальнику скита) благословиться насчёт кушаний, то ударять к трапезе. А при этих посещениях Александр Михайлович имел возможность говорить старцу и о своем душевном устроении, и получать от него мудрые советы, как поступать в искусительных случаях.

Упомянуто было выше, что новоначальный послушник Александр, имея своим ближайшим наставником и руководителем духовным старца о. Макария, не переставал в то же время, при удобных случаях, ходить из скита в монастырь и к старцу о. Льву, к которому также питал глубочайшую преданность и благоговел перед его святынею. Мудрый же старец, усматривая в преданном ему ученике искреннее желание спасения и его разумный взгляд ни дело сие, не любил давать пищи его самолюбию и тщеславию, а, напротив, своим, иногда даже суровым, обращением старался смирять молодого послушника. Временем он даже не удостаивал его названия по имени, как сказывал о сем сам старец Амвросий, а называл Химерою. Или вспоминал старец о. Амвросий такой случай: «стояла раз у батюшки о. Льва какая-то Севская монахиня, имени ее не припомню. Ведь у него, кстати пояснял рассказчик, – просто было: и мужчины, и женщины, и монахи, и миряне – все за одно бывали. Старец снял с ее головы шапку, да на меня и надел».

В 1841 году его товарищ Покровский в июле или августе решился навестить его в скиту. Александр Михайлович в это время уже был пострижен в рясофор и занимал маленькую келейку на скитской пасеке, проходя в то же время послушание повара. Войдя в эту келейку, Павел Степанович прежде всего поражён был ее крайней нищетой. В святом углу виднелась маленькая икона Богоматери – родительское благословение Александра Михайловича. На койке валялось что-то вроде истёртого ветхого полушубка, который служил и постилкой, и изголовьем, а покрывался он, вероятно, подрясником, который носил на себе. Затем еще ветхая ряса с клобуком. Больше он ничего не заметил. «Припоминая прежнюю жизнь своего товарища, когда он был наставником училища, как он чисто одевался, и сравнивая с теперешнею его нищетой, рассказывал Покровский, мне так было горько, что я не мог удержаться от слез».

На закате дней своей труднической Богоугодной жизни старец о. Лев, прозревая в своем любимом молодом послушнике о. Александре будущего преемника по старчеству, поручил его особенному попечению своего сотрудника старца о. Макария. Так вспоминал о сем сам о. Амвросий: «Покойный старец (о. Лев) тогда призвал к себе батюшку о. Макария и говорит ему: вот человек больно ютится к нам старцам. Я теперь уж очень стал слаб. Так вот я и передаю тебе его из полы в полу, владей им, как знаешь». Говорят еще, чему можно верить без сомнения, что старец Лев, указывая некогда на Александра Михайловича, сказал о. Макарию: «Он будет тебе полезен».

11-го октября 1841 года преставился ко Господу, положивший в Оптиной пустыни начало старчества, великий старец о. Лев. Вскоре после кончины блаженной памяти старца о. Льва, послушание о. Александра в поварне заменено было другим послушанием – он стал келейником старца о. Макария. Послушание это он проходил четыре года (с осени 1841 г. до 2-го января 1846 г.).

В следующем 1842 году в жизни о. Александра совершилось весьма важное событие. Он, по представлению своего начальства, и согласно разрешению Св. Синода, 29 ноября был пострижен в мантию и наречен Амвросием, во имя св. Амвросия, епископа Медиоланского, память которого 7 декабря. Заметить при сем должно, что сам он по смирению не желал монашеского пострижения, как и прежде сего, пострига в рясофор, и был пострижен, повинуясь только воле старца своего, иеросхимонаха Макария.

Вскоре после пострижения в мантию, по благословению старца о. Макария, и к великому его утешению, любимый его ученик о. Амвросий, как достойный, представлен был к посвящению в иеродиакона. Воспитанный уже старцами в смиренном о себе мнении и считая себя недостойным предстоять престолу Господню в алтаре святом, он вместе с другим иноком, скитским иеродиаконом Пафнутием, представленным одновременно к иеромонашеству, пошел к старцу Макарию отказываться. «Входим к нему в келью, рассказывал о. Амвросий, а он и начинает нам говорить сам:

– Ну, вас назначили, – Назначили. Это хорошо, хорошо.

А мы мнемся, и ничего не можем ему на это ответить. Но товарищ мой был посмелее и заговорил первый:

– Вот об этом-то мы и пришли поговорить с вами, батюшка. Ведь мы недостойны священного сана.

– Так и думайте, так и думайте всегда, что вы недостойные, – перебил его старец. Ну, а я после этого, разумеется, и рта не мог открыть», – прибавил рассказчик.

Так успокоенный старцем, молодой инок и был рукоположен в иеродиакона 2 февраля 1843 г. Как смотрел вновь рукоположенный иеродиакон на свое служение? Положительно на это ответить ничего нельзя; можно только гадать и умозаключать. Будучи впоследствии старцем, одному немощному иеродиакону, тяготившемуся отправлением чреды священнослужения, он сказал:

– Брат! не понимаешь дела, – ведь жизни причащаешься.

Последние слова произнесены были им с особенною выразительностью. Современник его игумен Феодосий, как очевидец, говорил, что в сане иеродиакона старец Амвросий служил всегда с великим благоговением.

Пробывши почти три года иеродиаконом, о. Амвросий в конце 1845 года представлен был к посвящению в иеромонаха. С смиренным о. Амвросием повторилась та же история, как и пред посвящением его в сан иеродиакона: то же сознание пред старцем своего недостоинства, и подобный прежнему мудрый и властительный ответ старца. 7 декабря он, вместе с другим ставленником, монахом Гавриилом (после схимником Белокопытовским), представленным к посвящению в сан иеродиакона, отправился в дорогу. Был сильный холод. Не привыкший к дальним зимним переездам, слабый здоровьем о. Амвросий, довольно изнуривший себя постничеством, захватил в это время сильную простуду. «Помню я, рассказывал сам старец, что как еще только привезли меня на первую станцию, я почувствовал сильную боль в желудке». Это должно быть и было началом тех почти беспрерывных тяжких болезней, которые сопровождали его во всю жизнь до самого гроба, в продолжение почти полустолетия.

Приехавши в Калугу, он вместе с о. Гавриилом представился преосвященному Николаю, который принял их очень ласково и милостиво. Поговоривши с ставленниками, Преосвященный велел им готовиться к рукоположению, которое и совершено было 9 декабря. А 10-го к вечеру новопосвященные иеромонах Амвросий с иеродиаконом Гавриилом возвратились в Оптину пустынь. Погода все это время продолжалась холодная и бурная.

Несмотря на слабость своего здоровья, молодой иеромонах Амвросий понуждался, наряду с прочими иеромонахами, хотя может быть и не всегда, отправлять в монастыре чреду священнослужения. Но он уже так был слаб, что, как сам после вспоминал, не мог долго держать потир одной рукой.

Вследствие болезненности, отчасти же и по сану, иеромонах Амвросий теперь уже должен был оставить послушание келейника у старца Макария. А потому 2 января 1846 года он переведен был в другую келью, которая находится в северо-западной части корпуса, от Скитской церкви на север.

Здоровье иеромонаха Амвросия время от времени все более и более ослабевало, но он все еще был на ногах и не переставал, хотя изредка, служить. 19-го августа 1846 года, в понедельник, в шесть часов пополудни посетил Оптину пустынь Калужский преосвященный Николай, который, проведши два дня в занятии делами, 22 числа служил в Козельске литургию, а 23 вечером был и в скиту. Из монастыря шел он в сопровождении игумена о. Моисея. По назначению Владыки, в Скитской церкви началось немедленно всенощное бдение св. Петру митрополиту, Московскому чудотворцу. Служил иеромонах Амвросий с иеродиаконом Гавриилом, а пономарил рясофорный монах Василий. Все трое, живущие в скиту, окончившие курс наук в семинарии. На обоих клиросах пели скитские братия. Тут же в церкви стояли и певчие архиерейские. Бдение кончилось в десятом часу. По окончании оной, благословив братию и прочих богомольцев, Владыка заметил своим певчим: «вот так учитесь петь, как здесь пели монахи, тихо, скромно». Все скитские братия провожали Преосвященного до святых скитских ворот.

Чудная была ночь. Повсюду царила глубокая тишина; а в лазури небесной приветливо глядела полная луна, обливая тихим серебристым светом безмолвный скит и окружающий его гигантский лес. Архипастырь остановился и с отеческою любовью произнес к братиям следующие слова: «Спасайтесь, отцы и братия. Имейте мир и любовь между собою. Начальникам повинуйтесь». Обратившись же к стоявшему тут же иеромонаху Амвросию, он сказал: «А ты, о. Амвросий, помогай о. Макарию в духовничестве. Он уже стар становится. Ведь это тоже наука, только не семинарская, а монашеская». Сказаны были Преосвященным эти слова иеромонаху Амвросию, потому что о. игумен Моисей и духовник иеромонах Макарий предварительно просили его о сем. Затем, осенив всех Архипастырским благословением, Владыка удалился из скита в монастырь, где на следующий день отслужил литургию и отбыл в Калугу.

Иеромонаху Амвросию было всего только около 34 лет, когда, вследствие ходатайства о. игумена Моисея и старца Макария, он уже получил от своего Архипастыря назначение помогать старцу Макарию в духовничестве.

Первую половину сентября иеромонах Амвросий был еще в силах. В скитской летописи сказано, что 16 сентябри 1846 года он, по распоряжению монастырского начальства, отправлен был на станцию, по Белёвской дороге, за 18 верст от Оптиной пустыни просить посетить обитель проезжавшего в то время из Курска в С-Петербург Высокопреосвященного Илиодора, архиепископа Курского и Белградского, которого и дождался уже 18 числа в полдень. В тот же день высокий гость и прибыл в Оптину.

Вскоре затем иеромонах Амвросий серьезно заболел и слег в постель, так что его, как пришедшего в крайнее изнеможение, 26 октября во время утрени особоровали и приобщили Св. Христовы Таин. С тех пор болезнь его стала все более и более усиливаться. Лечение не помогало. И потому он вынужден был в декабре 1847 года дать подписку в том, что желает быть оставленным в обители за штатом.

По указу Калужской духовной консистории, последовавшему 29 марта 1848 года в ответ на это прошение, приглашены были в скит Козельской уездный врач Г. Субботин с присутствующим в Козельском духовном правлении, Вознесенским протоиереем о. Андреем Виноградовым. По освидетельствовании больного, врач так определил его болезнь: «Отец иеромонах Амвросий имеет болезненный желтый цвет лица, с болезненно-блестящими глазами, всеобщую худобу тела; при высоком своем росте и узкой грудной клетке – сильный, больше сухой кашель, с болью при нем в груди, боль в подреберных сторонах, преимущественно в правой; нытье под ложкой и давящую боль в стороне желудка; совершенное расстройство пищеварения, упорные постоянные запоры и частую рвоту не только слизями и желчью, но и принятою пищей; бессонницу и, наконец, повременный озноб, к вечеру сменяющийся лёгким жаром. Припадки эти означают медленную изнурительную лихорадку, происшедшую вследствие затвердения брюшных внутренностей, преимущественно же желудка». Вследствие, по этому случаю монастырского рапорта, определено было епархиальным начальством иеромонаха Амвросия как неспособного ни к каким монастырским послушаниям, исключить из штата братии Оптиной пустыни и оставить его на пропитании и призрении оной пустыни.

«Тогда Господь начинает являть Свою силу, говаривал старец Амвросий, когда увидит, что все человеческие средства к поданию помощи нуждающимся в ней человеку истощены». К великому удивлению всех, знавших приговорённого уже к смерти иеромонаха Амвросия, здоровье его стало понемногу поправляться.

В летнюю пору 1848 года, выздоравливающий начал выходить на воздух. «Помню, сказывал сам старец, в летний ясный, тихий день вышел я в первый раз из кельи и побрел, опираясь на палку, едва передвигая ноги, по дорожке за сажелкой. (Это самая уединенная дорожка внутри скита, вдоль восточной стены). Первый навстречу мне попался игумен Варлаам. «Ну что, спрашивает, поправляешься»? – «Да вот, отвечаю, слава милосердому Господу, – оставил на покаяние». – О. игумен остановился и, глядя на меня, начал говорить смиряющим тоном: «а что-ж ты думаешь, лучше что ли будешь? Нет, не будешь лучше; хуже, хуже будешь». – Так Оптинские подвижники имели обыкновение при случае смирять друг друга. И сам старец Амвросий, впоследствии вспоминая о сем, приговаривал: «вот теперь и сам вижу, что стал хуже».

Почувствовав облегчение своей долговременной и тяжкой болезни, он возымел было желание поехать в Киев для поклонения святым мощам угодников Божиих и для свидания со старшим братом. «Пять лет, так рассказывал сам старец, собирался я ехать в Киев, с намерением кстати заехать и на родину для того, чтобы постричь мать свою старушку тайно в мантию, но никак не пришлось поехать».

Старец Амвросий, во все время жительства своего в монастыре, по причине болезненности, никуда далеко из него не ездил. Был только раз в Белеве (в 40 верстах от Оптиной), и то за послушание, по поручению старца Макария.

С течением времени здоровье о. Амвросия хотя несколько и поправилось, но совершенно не восстановилось, и разные его недуги более или менее давали себя чувствовать уже во всю последующую его жизнь до самой кончины. То усиливался у него катар желудка и кишок, открывалась рвота, то ощущалась нервная боль, то простуда с лихорадочным ознобом, и просто жестокая лихорадка. К тому же еще стали появляться геморроидальные кровотечения, которые по временам до того измождали страдальца, что он лежал в постели точно мертвый. Несмотря на это, он не только никогда не скорбел о своих болезнях, но даже считал их необходимыми для своего духовного преуспеяния. Веруя вполне и уразумевая собственным опытом, что аще, и внешний наш человек тлеет, обаче внутренний обновляется по вся дни, он никогда и не желал себе совершенного оздоровления. И другим потому всегда говаривал: «монаху не следует серьезно лечиться, а только подлечиваться», для того, конечно, чтобы не лежать в постели и не быть в тягость другим. Так и сам он постоянно подлечивался. На столе у него потому всегда стояло много пузырьков с разными лекарствами. Доктор же приглашался только в крайних случаях, когда уже очень усиливалась болезнь. Зная же из учения отцов подвижников, что телесная болезнь выше и крепче поста, трудов и подвигов телесных, он в напоминание себе и в назидание и утешение своим ученикам недужным имел обыкновение говорить: «Бог не требует от больного подвигов телесных, а только терпения со смирением и благодарения».

Выше мы видели, что после тяжкой и продолжительной болезни, он довольно поздоровел. Каково же было теперь его жительство в период времени до осени 1860 года, именно до кончины старца о. Макария, когда после него он сам сделался главным старцем? Те же добродетели, в которых упражнялся он прежде, видны в нем и теперь. Так, он был крайне нестяжателен. В келье его по-прежнему царила полная нищета. В келье батюшки о. Амвросия было весьма просто. В переднем углу стояло несколько икон. Около двери висели ряса и подрясник с мантией. Затем кровать с постланным на ней холщовым, побитым соломой, тюфяком и такой же подушкой. Вот и все было ее убранство.

В употреблении пищи о. Амвросий, как и прежде, соблюдал крайнее воздержание. Несмотря на болезненное состояние желудка, он продолжал, по временам, довольствоваться и трапезною пищей. Нужно при сем заметить, что в Оптинском скиту, хотя готовят довольно вкусно, но пища круглый год, исключая шесть сплошных седмиц, готовится с постным маслом, а в посты, в положенные св. Церковью дни, даже и вовсе без масла. И для людей со здоровыми желудками бывает иногда ощутительна недостаточность питания такою пищей, для о. Амвросия же с испорченным болезненным желудком это было тем паче. Однако он не переставал, когда имел возможность, вместе с братиями ходить в трапезу. И так как он еще, при болезненности желудка, не в старых летах лишился зубов и верхней челюсти, то и стеснительно было для него кушать с братиями из одного блюда. А потому, по благословению старца о. Макария, когда братия садились в трапезе за стол, о. Амвросий шел в кухню, куда вела дверь из трапезы, и там в особой маленькой комнатке, где хранилась скитская посуда и резался хлеб, в одно время с братиями садился кушать. Для смягчения же довольно грубой постной пищи, он имел продырявленный, наподобие терки, ковш, сквозь который предварительно и протирал подаваемую в блюде пищу, например, щи или горох. Иногда же, по крайней нужде, готовил у себя в келье картофельный суп. Чай пил каждый день. Впоследствии, будучи главным старцем, он нередко говаривал: «счастлив тот монах, который может довольствоваться трапезною пищей». Это, конечно, потому, что у монаха, готовящего для себя отдельно пищу, пропадает очень много времени, которое он мог бы употреблять с пользою для своей души.

Послушание его к своему старцу, батюшке о. Макарию, как и всегда, было беспрекословное. В отношении же общих скитских послушаний, теперь старцем Макарием поручались иеромонаху Амвросию, сообразно с его саном и возрастом духовным, приличные занятия. Пребывая в отдельном от старца Макария корпусе, он ежедневно ходил к нему, когда дозволяло здоровье, и здесь, во-первых, усердно помогал старцу в обширной переписке с искавшими от и последнего пользы духовной, а во-вторых, вместе с другими, занимался приготовлением к изданию святоотеческих и других душеполезных книг, каковых до кончины старца Макария было шестнадцать изданий. В особенности он деятельно помогал старцу в переложении Лествицы с древнеславянского, во многих местах тёмного наречия, на упрощенный, удобопонятный новославянский язык.

Избавившись от смертельной болезни, о. Амвросий, по слабости здоровья, более уже не отправлял церковных Богослужений, но в храм Божий еще ходил, где и приобщался Пречистых Таин Христовых, вероятно по-схимнически – раз в месяц, как делал это и старец его о Макарий. В это время о. Амвросий, вследствие болезненности, лето и зиму носил фланелевые рубашки и шерстяные чулки, и часто, по причине испарины, то и другое переменял. Келейные же правила вычитывал для него ежедневно живший рядом с ним в особой келье брат, назначенный ему для послужения.

Несмотря, однако, на то, что теперь о. Амвросий взошел уже на высокую степень духовного совершенствования, старец Макарий подвергал его иногда весьма тяжким испытаниям и лишениям, воспитывая в нем строгого подвижника нищеты, смирения, терпения и других иноческих добродетелей. Лишь только заметит, бывало, старец возлюбленного ученика своего без дела, может быть, вследствие болезненности или крайнего переутомления, как тотчас же строго и зашумит на него: «Амвросий, Амвросий! что ничего не делаешь? что ничего не делаешь?» Принимая близкое участие в своем друге и товарище, Павел Степанович Покровский, поступивший в обитель в 1849 г., нарочно придет, бывало, к старцу и станет защищать его: «батюшка! ведь он человек больной». – «А я разве хуже тебя знаю», – скажет старец – «ведь выговоры и замечания монаху – это щеточки, которыми стирается греховная пыль с его души, а без сего монах заржавеет». Умел, говорят, старец Макарий при случае пробирать и подобно старцу Льву. Так однажды бесцеремонно выгнал о. Амвросия вон из кельи за одну немилосердную барыню, которую и сам долгое время не принимал.

А утешения вещественные каковы были у старца Макария? – «Иду однажды по скиту, рассказывал сам о. Амвросий, вдруг мне навстречу батюшка, где-то он взял крошечную баночку варенья, – вышиной не больше вершка, и, подавая мне ее, говорит: на-ко, на-ко тебе для услаждения гортани от горести, ею же сопротивник напои. – Подарок по-видимому маловажный, если не сказать более, но как высоко ценились подобные дары всеми любимого и любвеобильного старца, который вместе с тем самым делом обучал своих учеников, чтобы они не были притязательны, и за малые дары были благодарны к своим благодетелям».

8 мая 1852 года, на праздник Вознесения Господня, старец Макарий по случаю своего близкого отъезда в Москву вследствие приглашения его митрополитом Московским Филаретом, пригласил всех скитских братий к себе на чай, причем объявил, что в отсутствие свое поручает смотрение за порядком иеромонаху Пафнутию, а назидание духовное иеромонаху Амвросию.

«О. Амвросий, говорил один его ученик, жил в это время в полном безмолвии. Ходил я к нему почти ежедневно для откровения помыслов, и всегда почти заставал его за чтением свято-отеческих книг; если же не заставал его в келии, то это значило, что он находится у старца Макария, которому помогал в переписке с относившимися к старцу за духовными советами, или трудился в переводах свято-отеческих книг. Иногда же я заставал его лежащим на кровати и слезящим, но всегда сдержанно и едва приметно. Видя такую сосредоточенность своего старца, я в присутствии его всегда был в трепетном благоговении. Да иначе мне и нельзя было быть. Ставшему мне, по обыкновению, пред ним на колена и получившему благословение, он, бывало, весьма тихо сделает вопрос: «что скажешь, брат, хорошенького?» Озадаченный его сосредоточенностью и благоумилением, я, бывало, скажу: «простите Господа ради, батюшка, может быть я не вовремя пришел». – «Нет, скажет старец, говори нужное, но вкратце». И, выслушав меня со вниманием, преподаст полезное наставление с благословением, и отпустит с любовью. Наставления же он преподавал не от своего мудрования и рассуждения, хотя и богат был духовным разумом. Если он учил духовно относившихся к нему, то в чине учащегося, и предлагал не свои советы, а непременно деятельное учение св. отцов. Для сего, бывало, раскроет книгу того или другого отца, найдет, сообразно с устроением пришедшего брата, главу писания, велит прочитать и затем спросит, как брат понимает ее. Если кто не понимал прочитанного, то старец разъяснял содержание святоотеческого учения весьма толково. И все это делалось с безграничною отеческою любовью и благопожеланием. Случалось же иногда и так, что, неистово воспламенившись гневом на ближнего за какое-либо личное оскорбление моего самолюбия, приду, бывало, к нему на откровение, еще не успокоившись, и стану высказывать свою безрассудную печаль и огорчение, без самоукорения, вопреки учению св. отцов подвижников, а напротив с обвинением ближнего, и даже по причине засевшего в душе неприязненного чувства, с таким желанием, чтобы старец сейчас же строго вразумил огорчившего меня брата. Выслушав все со свойственным ему невозмутимым спокойствием и сочувствием моему горю, болезненный старец, бывало, скажет плачевным тоном: «Брате, брате! я человек умирающий». Или: «я сегодня–завтра умру. Что я сделаю с этим братом? Ведь я не настоятель. Надобно укорять себя, смиряться пред братом – и успокоишься». Выслушав такой жалобно произносимый ответ, оцепенеешь. Вместе с тем, глубоко сознав свою виновность, смиренно падешь в ноги старцу, прося прощения, и, получив от него разрешение и благословение, пойдешь успокоенным и утешенным, как на крыльях полетишь. Случалось мне приходить к старцу весьма рано: часов в пять утра. По обычной молитве, получив позволение войти в келью, я всегда находил его трезвенным и бодрым, как бы совершенно не спавшим, и отечески любезным сверх моего чаяния, неудовольствия же за ранние мои посещения у него почти не проявлялось. Кто был внимателен к себе и помнил его назидательные слова или наставления старца Макария, таковым братом о. Амвросий оставался всегда весьма доволен, оказывал к нему внимание и даже приближал к себе. К согрешающим, но чистосердечно кающимся и исправляющимся был снисходителен и милостив паче меры. Он не различал богатого от убогого, достойного от недостойного, по примеру Господа, евшего и пившего с мытарями и блудницами, лишь бы заблудших возвратить на путь истины и привлечь к страху Божию. Никогда не порицал он чужих согрешений и не терпел он клеветы на ближнего, строго относясь к клеветникам, не разбирая лиц».

Поручая духовному окормлению о. Амвросия некоторых из братий, старец Макарий в то же время знакомил его с некоторыми боголюбивыми посетителями обители, искавшими духовного окормления. По его благословению и указанию, иеромонах Амвросий часто вел душеполезные беседы и в хибарке, примыкавшей к келии старца со вне ограды скитской, где принимался женский пол, ибо вход в скит женщинам возбранен. Но так как о. Амвросий, несмотря на слабое свое здоровье, вследствие молодости, обладал бодростью духа, имел особенную способность говорить с людьми, что в свое время служило для него даже некоторого рода удовольствием, притом же беседовал он, по указанию старца Макария, только с некоторыми посетителями, а все бремя старчествования лежало на приутружденном летами и болезнью старце Макарии, то беседы эти не были для него утомительны. Он с ревностью и любовью занимался этим, назначенным ему от старца послушанием, имея в то же время возможность на всякое недоумение получить вскорости обстоятельный ответ из уст самого старца Макария. А потому старец Макарий, видя своего преданнейшего ученика и сына духовного, своего будущего заместителя по старчеству, без отягощения беседующим с посетителями на пользу душевную, проходя мимо, шутя погрозится на него, бывало, палкой и скажет: «смотри, помянешь ты это времечко». Или иногда, указывая на него, окружённого толпой, шутливо промолвит: «посмотрите-ка, посмотрите! Амвросий-то у меня хлеб отнимает, хлеб отнимает».

По поручению старца Макария, о. Амвросий ходил, как и сам старец Макарий, для беседы с посетителями и на гостиницу. Мешок с рубашками и чулками был обыкновенно неизменным его спутником. Как только нужно бывало на гостиницу идти, взвалит себе его на плечо и пойдет.

В это время духовному окормлению о. Амвросия уже поручены были относившиеся к Оптинским старцам монахини Борисовской пустыни, Курской губернии. И потому, когда они приезжали в Оптину, он по обязанности немедленно отправлялся к ним на гостиницу.

Ходил он, по благословению о. Макария, и к мирским посетителям. Послал однажды старец о. Амвросия на гостиницу к какой-то приезжей богатой госпоже, которая готовилась к причащению Св. Таин. Наслышавшись об о. Амвросии много хорошего, она стала говорить ему о своих каких-то неудачах, вызывавших в ней чувство огорчения, в надежде услышать от него сочувствие к себе. Но он, выслушав ее речь, спокойно сказал: «по делам вору и мука». Не понравились эти слова госпоже, и она прекратила с о. Амвросием разговор; а он немедленно удалился в свою келью. На следующий день после обедни, старец Макарий пошел в гостиницу поздравить оную госпожу с принятием Св. Таин, взяв с собою и о. Амвросия. Увидев его, она сказала: «ну, уж, батюшка, повозилась я с вашим словечком, – чуть-чуть причастия не отложила, – всю вечерню об этом продумала и утреню, пришла к обедне, а сама все никак не успокоюсь; только уже во время Херувимской согласилась, что вы правду сказали». Прямое правдивое слово возымело свое действие, и богатая знатная госпожа, хотя с трудом, но согласилась, что достойно терпит неудачи, и от простых слов о. Амвросия получила великую душевную пользу.

В пятидесятых годах приехало в Оптину богатое семейство господ Ключаревых – отец и мать с малолетним сыном, и бабушка последнего. Цель их была та, чтобы поступить в монашество, – отцу в Оптину пустынь, а матери с малюткой и старушкой жить или тут же при обители, или в Белёвском женском монастыре. Но так как развязка таких лиц с миром была для них очень тяжела, и потому преимущественно на первых порах требовали они особенного участия старца Макария, то, вероятнее всего, по этим причинам старец поручил их попечению о. Амвросия, как более человека свободного. Вследствие этого он и посещал их едва ли не каждый день, на гостином дворе, где они занимали особый небольшой корпус. Господа Ключаревы, видя, с каким усердием посещает их добрый о. Амвросий, и с какою заботливостью входит в их положение, и зная его слабенькое здоровье, для облегчения его стали посылать за ним лошадку. Запрягут, бывало, в барский экипаж одну лошаденку и посылают в скит за о. Амвросием. Понятно, одна лошадь не могла быстро везти такую тяжесть. И вот случалось иногда, пока о. Амвросий доедет до назначенного места, старец Макарий успеет придти туда пешком. Увидит о. Амвросия и опять шутливо скажет: «Амвросий, Амвросий! Хлеб у меня отнимает, хлеб у меня отнимает». А иногда среди разговора с близкими, к случаю скажет: «о. Амвросий вас не бросит».

Но вот об этой езде о. Амвросия на гостиницу в экипаже узнал смиренный настоятель подвижник, о. архимандрит Моисей. Не в монашеском духе показался ему этот поступок о. Амвросия. Нужно заметить, что мудрый настоятель имел обыкновение обличать отцов и братий в чем-либо неблаговидном или монашески неприличном большею частью тонкими намеками. На этот раз в то самое гремя, как ехать о. Амвросию на гостиницу, он вышел на ту самую дорогу, пролегающую среди леса, и стал в стороне задом к дороге. Показался экипаж. Старец настоятель, как стоял задом к дороге, так и оставался в этом положении, пока проехал мимо его о. Амвросий, как будто ничего не видал и все что-то копался палочкой в кустах. Совесть подсказала о. Амвросию, что настоятель находит поступок его неблагоприличным, и с тех пор он стал ходить на гостиницу по-прежнему пешком, с обычным своим мешком на плечах.

О. Макарий скончался 7 сентября 1860 г. и его заместил о. Амвросий. По прошествии двенадцати лет старчествования его, в зависимости от старца Макария, он уже настолько был подготовлен к сему великому служению, что вполне мог быть и заместителем своего предшественника, что и было на самом деле. И вот теперь исполнились слова Троекуровского старца о. Илариона, двадцать один год тому назад сказанные им молодому человеку Александру Михайловичу Гренкову: «иди в Оптину, ты там нужен». Действительно, он теперь в Оптиной крайне был нужен, ибо никто, кроме него, из монашествующих во всей обители не мог занять место старца Макария, дабы проходить сие великое служение с такою честью и славою, и притом так продолжительно, как судил Господь болезненному старцу Амвросию.

По прошествии сорока дней поминовения новопреставленного старца Макария, в скиту последовала передвижка старших братий. Скитоначальник иеромонах Пафнутий перешёл из соборной келии в келью почившего старца Макария, а в соборную перебрался иеромонах Иларион, бывший у старца Макария келейником. Равным образом, и старец иеромонах Амвросий, будучи уже схимником, теперь оставил свои затворнические правила, а с ними и свою тесную келью, свидетельницу молитвенных его подвигов, и перешел в другой корпус, вблизи скитской ограды, с правой стороны колокольни, и до отъезда своего в Шамординскую женскую общину, почти целых тридцать лет бодренно стоял на Божественной страже, всею своею любящей душей предавшись служению ближним, входя во все человеческие скорби, печали и немощи, помогая словом, делом и дарованиями духовными. Конечно, не без трений и прискорбностей со стороны некоторых братий пришлось начать о. Амвросию подвиг самостоятельного старчествования, но он все это бодро перенес, покрывая любовью немощи недовольных. На западной стороне означенного корпуса, между ним и оградой, вскоре, по указанию нового старца, устроено было теплое помещение, называемое «хибаркой», для приёма женского пола, как и при корпусе с левой стороны скитских ворот, где жил и скончался старец о. Макарий.

Сам старец Амвросий имел своим духовным отцом смиренного подвижника, бывшего учеником старцев Леонида и Макария, монастырского иеромонаха Пимена, который исповедовался у скитоначальника о. Илариона, а о. Иларион – у старца Амвросия. 16 июня 1862 г. скончался о. арх. Моисей. Новый строитель о. Исаакий также имел своим духовным отцом старца Амвросия. Монашествующие из разных женских обителей давно уже осаждали старца. Время от времени и число мирских посетителей стало увеличиваться. Хотя формально настоятельствовал в Оптиной пустыни строитель Исаакий, но духовно главенствовал над всеми и над самим настоятелем старец Амвросий, без воли и совета которого ничего важного в обители не предпринималось, и тем паче не совершалось. И благо было смиренному настоятелю, добровольно предавшему себя в послушание мудрому старцу. Впоследствии, когда старец этот скончался, о. Исаакий, будучи уже в сане архимандрита, с сердечною скорбью говорил: «двадцать девять лет провёл я настоятелем при старце и скорбей не видал. Теперь же должно быть угодно Господу посетить меня грешного скорбями». Старец относился к настоятелю с глубоким уважением, смиренно испрашивая у него же благословение на более важные дела. Он только подавал настоятелю мудрые советы, что и привлекло сего последнего добровольно подчиниться воле старца. Такие истинно монашеские отношения между старцем и настоятелем имели неотразимо благотворное влияние и на все Оптинское братство. Повсюду между братиями царили любовь и согласие.

Поначалу, как только о. Амвросий сделался самостоятельным старцем, он имел при себе одного только келейника. Но когда число посетителей и получаемых писем стало увеличиваться, тогда потребовались старцу и лишние помощники, каковых Господь и не преминул послать ему. В конце 1862 или в начале 1863 года приехал в Оптину пустынь известный ученому миру, некто Константин Карлович Зедергольм, впоследствии иеромонах Климент, окончивший курс в Московском Университете, магистр греческой словесности, служивший некоторое время чиновником особых поручений при обер-прокуроре Св. Синода графе Александре Петровиче Толстом. Взамен одного келейника, не отличавшегося особенным здоровьем, явились в скит почти одновременно два молодых человека, с двух противоположных концов России: из Москвы – Максим, впоследствии иеромонах Михаил, и из Малороссии – Иоанн.

В 1862 году болезненного старца Амвросия постигла новая болезнь. В конце сего года в зимнее время он поехал из скита в монастырь для того, чтобы навестить новопостриженных монахов, которые им, как духовным отцом, приняты были от Евангелия. В числе постриженных в это время был и монах Анатолий, из окончивших курс Калужской духовной семинарии, впоследствии скитоначальник, старец. Во время этой поездки о. Амвросий какими-то судьбами вывалился из саней и получил вывих руки. При неудачном лечении, он долго и сильно страдал. Здоровье его, и без того слабое, теперь еще более ослабело, так что с сего времени он уже не мог ходить в храм Божий на церковные богослужения, даже и приобщался Св. Таин Христовых в келии, и до самой кончины своей, в зимнее время не мог выходить на воздух.

В 1865 году простился старец Амвросий с последним Оптинским великим духовным мужем о. игуменом Антонием, бывшим (вместе с родным братом своим о. архимандритом Моисеем) основателем и устроителем Оптинского скита. Он скончался в этом году 7-го августа. Обращавшиеся к нему за духовными советами, монахи и миряне, теперь также стали обращаться к старцу Амвросию. Таким образом, чем более старец Амвросий жил, тем более умножалось число его посетителей, а вместе и получаемых им писем. К нему шли и писали люди разных званий и состояний, пола и возраста. Слава теперь о нем уже далеко стала распространяться. Он стал известен и великому святителю Московскому митрополиту Филарету, который в том же 1865 году, с одним бывшим в Москве Оптинским монахом, прислал старцу в благословение образок Спаса Нерукотворного.

В летнее время и прежде старец Амвросий имел обыкновение ездить на несколько дней для отдыха на монастырскую дачу.

В феврале 1871 года старец Амвросий опять заболел своею обычною тяжкою болезнью. Но вот 24 числа сего месяца получена была им с Афона большая (1,5 арш. вышины и 1 арш. ширины) икона св. Великомученика и Целебника Пантелеймона, написанная на кипарисной доске, заказанная для него Белёвскою монахиней Дарьею Петровною Полотновою, вместе с другими Белёвскими монахинями. В тот же день в кельях старца отправлено было Угоднику Божию бдение, а на другой день отслужен ему молебен с акафистом. И с этого дня болезнь старца, беспокоившая его около недели и не уступавшая никаким врачебным средствам, прекратилась.

Летом 1871 г. на даче от непосильных занятий с посетителями старец опять тяжко заболел; 8 августа у кого открылось сильное геморроидальное кровотечение, продолжавшееся целый месяц. В болезни своей батюшка в это время прибегал более к врачевству духовному: к заступлению Царицы Небесной. 17 августа принесена была в его келью, из своего монастыря здешняя Калужская икона Божией Матери, пред которою отслужен был молебен с акафистом, а 18 числа принесена была к старцу из Козельска чудотворная икона Божией Матери Ахтырская, пред которою также отслужили молебен с акафистом. Наконец, 30 августа привезена была из Мещевского Георгиевского монастыря чудотворная икона Божией Матери «Всех скорбящих Радости», и пред сею иконою все окружавшие страдальца, вместе с ним, усердно молились о его выздоровлении. Около 10-го сентября болезнь его прекратилась.

Во весь описанный период старчествования иеросхимонаха Амвросия, скитоначальник о. Иларион был деятельным сотрудником его в деле сем. Но вот 18 сентября 1873 г. этот наставник и врач духовный, после тяжкой и продолжительной болезни, мирно преставился ко Господу. Болезненному старцу Амвросию прибавилось вследствие этого дела и труда.

Внешняя обстановка старца Амвросия была самая скромная. Он занимал небольшой корпусок, как выше упомянуто, с правой стороны, при входе в скитские св. ворота, находящиеся под колокольнею, – корпусок ничем не отличавшийся от прочих домиков, наполняющих скит, даже сравнительно с некоторыми несколько меньше. С парадного крыльца, изнутри скита, дверь в небольшой коридор, по обеим сторонам которого простые низенькие скамьи для приходящих монахов и простых посетителей мужеского пола. Направо первая дверь в небольшую приёмную келью, где старец занимался с почетными лицами. Так и называлась эта келья «почетным местом». Передний угол ее занят был св. иконами. На станах висело несколько картин, между которыми можно было видеть портреты: Государя Императора Александра II; митрополитов Филарета и Иннокентия Московских; Филарета, Арсения и Иоанникия Киевских; Калужских иерархов – Григория II, Владимира и Анастасия; Молдавского старца Паисия Величковского, и других духовных старцев, оптинских и не оптинских. Диван, стулья, стол и этажерка с книгами духовного содержания, дабы посетители, в ожидании старцева приёма, могли на досуге заняться чтением. В келии этой в особенности наблюдалась чистота. Рядом с приёмной маленькая келейка келейника о. Михаила. Против приёмной дверь в келью самого старца Амвросия, которая всегда была на крючке и отпиралась только во время служений келейных бдений и еще в некоторых исключительных случаях. Келья старца была с переднею, в которой висела его простая, иногда даже заплатанная одежда: два подрясника ваточных, два подрясника холодных, балахон, легонькая меховая ряска из малороссийских беленьких смушек. Тут же хранились его мантия и ряска из тонкого мухояра и клобук. На полке над дверью находились богослужебные книги и еще некоторые. Тут же в углу полочка, занятая лекарственными пузырьками. Самая келья старца вся увешана была св. иконами и портретами духовных лиц, большею частью принесенными в дар старцу его почитателями. Между иконами особенное внимание заслуживали: а) маленькая икона (вершка 4 вышины) Божией Матери, именуемая «Тамбовскою» – родительское благословение старца Амвросия. Пред нею теплилась неугасимая лампада, б) Икона Божией Матери «Скоропослушницы» (вершков 12 вышины), присланная в дар старцу из Москвы из Афонской часовни, где она находилась, как о сем говорили в свое время, лет тридцать, если не больше, в) Вышеупомянутая большая икона св. Великомученика и Целебника Пантелеймона, пред которою также горела неугасимая лампада. г) Большая картина на полотне пр. Антония и Феодосия Печерских, в средине которых несколько выше, изображение Божией Матери с распростертыми руками, а пониже церковь. Икона эта стояла над койкой старца Амвросия, в его изголовье (как и теперь стоит на том же месте), д) Икона Нерукотворного Спаса художественной работы.

Между портретами можно было видеть портреты двух Филаретов, митрополитов Московского и Киевского, оба в скуфейках, висевшие над койкой старца, также портреты: Троекуровского затворника Илариона, Вышенского затворника епископа Феофана, протоиерея Феодора Александровича Голубинского, Кронштадтского протоиерея о. Иоанна Ильича Сергиева, Оптинских старцев иеросхимонахов: Льва и Макария, архимандрита Моисея и брата его игумена Антония, и еще много других духовных замечательных лиц. У восточной стены стоял письмоводительский небольшой столик, где писарь обязан был под диктовку старца писать письма. В святом угле аналой в виде шкафчика, с следованною на нем псалтирью и другими потребными книгами для вычитывания положенных правил.

Далее вдоль южной стены другой стол, на котором стояли некоторые иконы, подсвечники с восковыми свечами, и лежало несколько духовных книг. Вдоль западной стены стояла койка, на которой старец Амвросий давал покой своему многострадальному телу. Сзади койки печка, в зимнее время вся заваленная чулками и увешанная фланелевыми рубашками. К северной стороне приставлен был шкаф, весь наполненный отеческими и другими духовно-нравственными книгами. Между шкафом и печкой дверь. Затем табуретки три-четыре и два старинных кресла для почетных посетителей. Рядом с кельею старца келья другого его келейника о. Иосифа (впоследствии старца), тоже вся в иконах и портретах. Далее к этой кельи пристроена была маленькая кухня, для приготовления болезненному старцу незатейливой пищи, где помещался и повар-послушник. Против входных дверей с парадного крыльца, пройдя весь коридор, дверь в хибарку, или пристроенное довольно просторное отделение для женского пола, состоявшее из нескольких комнат и коридора, который вел в заднюю еще хибарку, из которой уже выход на улицу. И здесь было множество икон, между которыми особенно выдающеюся была большая Афонская икона Божией Матери, именуемая «Достойно есть», а также и множество портретов духовных лиц. Тут же около хибарки были чуланы для склада книг и других разных вещей. Такова была внешняя обстановка старца Амвросия.

День будничный у него обыкновенно начинался молитвословием. Келейники в свое время попеременно читали положенные скитские правила; а старец слушал, или стоя близ своей койки, на которой ложился для отдохновения, или, большею частью по немощи, сидя на тут же устроенном для него седалище спиной к печке, к которой примыкала задняя часть его койки. Когда же был болен, во время чтения лежал, а правила все-таки никогда не опускал. Для слушания утреннего правила поначалу он вставал часа в четыре утра, звонил в звонок, на который являлись к нему келейники и прочитывали: утренние молитвы, двенадцать избранных псалмов и первый час. Затем, после краткого отдыха, старец слушал часы – третий и шестой, с изобразительными, и смотря по дню – канон с акафистом, Спасителю или Божией Матери, каковые акафисты он всегда выслушивал стоя. И хотя каноны эти с акафистами, по скитскому уставу, положено было читать в соборной братской кельи во время вечерни; но так как в это время дня у старца был особый наплыв посетителей, и ему уже некогда было отправлять вечерню со своими келейниками, то он всячески старался ежедневно неопустительно выслушивать их утром. Чтение совершалось внятно, отчетливо. По словам самого старца Амвросия, он тогда любил слушать хорошее чтение, и других учил сему. Описанные правила всегда были у старца с более или менее продолжительными остановками. Прослушав, например, половину утреннего правила и чувствуя ослабление сил, он отпускал от себя келейных и, отдохнувши несколько, звал опять и дослушивал правило. Также было и во время часов. Может быть и другие, более важные, причины заставляли старца делать эти перерывы, именно – упражнение наедине в умной молитве, о чем можно предполагать с вероятностью.

Выслушав положенные молитвословия, старец начинал умываться. Кто-нибудь из келейников ставил возле его койки медный таз на табуретку и начинал понемногу лить на руки ему тепловатую воду из большого чайника; а он на коленях, нагнувшись над тазом, умывался всегда без мыла и затем утирался. Во время этого действия, со стороны келейников начинались вопросы. – «Батюшка! вот тот-то в таких-то обстоятельствах находится, – что ему благословите делать? Или, вот та-то просит благословение на такое-то дело, благословите или нет? и проч., и проч. Старец и свое дело делал, и вместе отвечал на вопросы. Кстати, нелишне упомянуть здесь, что он никогда не мылся в бане; а вместо сего, по совету доктора Бабушкина, принимал ванну не более одного раза в год. Изредка еще мыл голову теплою водою. После умыванья старец подкреплялся чаем, среди которого диктовал письма, и затем выходил к посетителям на дело и на делание свое даже до вечера.

Впрочем, так было до семидесятых годов, когда силы старца были покрепче; а после сего, при умножавшемся год от году числе посетителей, вследствие крайнего переутомления, он и на правило утреннее вставал позже, часов в пять, и по выслушивании часов, с каноном и акафистом, нередко ложился на койку для кратковременного отдыха. Случалось иногда и так, что келейники будили болезненного старца и против воли подымали его. Вставая, он, бывало, промолвит: «Ох! все больно». В зимнее время он весьма часто простужался. Встанет с опухшим лицом, с лихорадочным ознобом, или ревматическими болями в теле, умоется, начнет растираться спиртом или какою-либо мазью. Келейники же все-таки задают вопросы, а старец едва слышным голосом отвечает.

За умываньем следовало чаепитие. Старец, как не слезая с койки умывался, так тут же садился и для чаепития, спиной к подушкам, поджавши ноги по восточному. Келейник подавал ему на подносе предварительно маленькую чашечку какао и тоненький ломтик французской булки, – здоровому человеку раз в рот положить. Впоследствии какао заменено было чашкою кофе без молока. Старец брал поднос к себе на колени и начинал кушать. В это время, неподалеку от него, обязан был сидеть за письменным столом кто-либо из его «писарей». Когда жив был о. Климент Зедергольм, он за этим делом был почти бессменно. Старец и кушал, и в то же время диктовал кому-нибудь нужное письмо. После какао ему подавали еще две таких же маленьких чашечки некрепкого чаю. Несмотря на свою болезненность, старец не имел обыкновения пить чай внакладку, а только немного подслащенный. При сем, на особом хрустальном блюдечке, подавались ему мелко-мелко наколотые кусочки сахару, которыми он и восполнял недостающую сладость. Нужно заметить, что в Оптинском скиту, вследствие старческого предания, установился обычай для всех скитских пить чай утром и вечером не более как по три чашки. Старец Амвросий строго держался этого правила. Но вот иногда за диктованием письма он забудет, сколько выпил чашек, а может быть только покажет вид, что забыл. Спросит у подходящего келейника: «сколько я выпил?» Ответит: три – «Врешь, – две». – Заспорит старец с келейником. – «Ну, тогда я еще налью, – скажет келейник. «Ну, бери, ну тебя совсем», – заключит старец.

После утреннего чая у старца, вследствие болезненности его желудка, начиналась отрыжка, вместе с принятою пищей, наподобие легкой рвоты, так что почти все, что выпивалось и съедалось, вскоре извергалось вон.

Пока старец диктовал письмо, мало-по-малу подходили к его жилью посетители, – с одной стороны изнутри скита мужчины, а со вне женский пол. Не успел он еще, окончить нужное письмо, а уж народ начал и в дверь стучаться, и звонить в проведенный снаружи к его келье колокольчик. Выйдет келейник. Просят доложить. Тот обыкновенно отвечает: «старец занят». Вскоре опять со стороны нетерпеливых посетителей стук и звон; опять та же просьба, и опять тот же ответ. Но чем дальше, тем все более и более нетерпение посетителей увеличивалось, и уже доходило до ропота. Стук и звон все чаще и чаще повторялся. Выходившему келейнику уже бесцеремонно говорили: «что же вы не докладываете?» или: «вы не хотите доложить», и подобное.

В хибарке набьются, вместе с мирскими, монахини из разных монастырей. Кто говорит: «я вот уже живу здесь и хожу к старцу целую неделю, и никак не могу до него дойти»; а иная говорит: «а я – две». Лишь только выйдет к ним келейник, как в сотню голосов к нему: «доложите, доложите». Желая хоть сколько-нибудь успокоить посетительниц, он спросит: «как о вас доложить?» Каждая, конечно, сказывает, откуда прибыла. Но где же ему в такой суматохе всех упомнить? Своеобразно докладывал о них о. Михаил. Придет к старцу и скажет: «В хибарке вас, батюшка, ждут». – «Кто там?» – спросит старец. – «Московские, Вяземские, Тульские, Белёвские, Каширские и прочие народы». – «Скажи, чтобы подождали». Выйдет опять. «Ну что, спросят, докладывали?» – «Докладывал». – «Что же?» – «Велит подождать». – «Да вы должно быть не докладываете». – Так часто некоторые малодушествовали и роптали даже на самого старца за то, что очень долго приходилось им ждать отдельного занятия с ним, думая, что он не хочет их принять, и что они понапрасну теряют время в ожидании.

Между тем болезненный старец, подготовляясь выходить к посетителям, переменялся, переодевался, переобувался, занимаясь вместе с тем с кем-либо из братий, с одним, или вдруг с несколькими, когда велся какой-либо общий разговор. Слушая назидательную речь старца, присутствовавшие в то же время помогали ему в переодевании и переобувании: снимали сапоги и отсыревшие чулки, подавали сухие, и проч. Так всегда бывало. Наконец, может быть, уже около часов десяти утра, если не позже, выходил он и к давно ожидавшим его посетителям. Пройдется по коридору, где бывали мужчины, кого на ходу благословит, кому скажет несколько слов; с особенными же нуждами принимал отдельно в зальчике, и занимался по нескольку времени. Потом проходил в хибарку, и там уже оставался надолго. Заметить при сем надобно, что не все приходили к болезненному старцу за делом, а некоторые только отнимали у него время и тем в особенности отягощали его. Вспоминал он часто посему слова покойного о. игумена Антония, который говаривал, что «признак учеников Христовых есть тот, – аще любовь имут между собою, а признак моих учениц, – аще вражду и несогласие имут между собою». И прибавлял: «вот приезжали ко мне дочки с великими скорбями, а все эти скорби стоят того, чтобы наплевать да ногой растереть». Иногда он встречал скорбных шутливо-приветливыми словами: «Терпел Елисей, терпел Моисей, терпел Илья, так потерплю ж и я».

Но вот настал полдень; уже двенадцать или более часов – время обедать. Не отпуская посетителей, он шел в смежную, со своею кельей, – вышеупомянутую келью о. Иосифа, своего келейника; и там, полулежа около стола от утомления, вкушал пищу, которая состояла из двух блюд: ухи из свежей рыбы, не очень жирной (стерляжью уху, напр., не мог кушать), и кисель из картофельной муки с клюквенным морсом. К сему подавался белый или ситный хлеб. Самую рыбу по болезненности желудка никогда не ел, ни свежую, ни соленую (исключая нескольких кусочков голландских сельдей), ни вареную, ни жареную. В употреблении пищи он старался, сколько доставало у него сил и возможности, следовать указаниям церковного устава, и потому в постные дни, когда не полагалась рыба, ему, вместо ухи, готовили похлебку или картофельный суп, к которому он подмешивал несколько особо приготовленной гречневой кашицы. Все это заправлено было подсолнечным маслом. Без сомнения, кушал бы старец в положенные св. Церковью дни и без елея, если бы не страдал болезнью внутренностей.

Как-то пришла ему мысль обойтись без масла, и, чтобы постная пища была не очень сурова, велел заправить ее толчеными грецкими орехами. Случилась тут какая-то знакомая старцу игуменья, которую он и вздумал попотчивать этим снадобьем. – «Да это что же у вас такое, батюшка? – сказала она, – это рвотное».

Но в начале шестидесятых годов старец-подвижник, при всей своей слабости телесной, понуждался употреблять еще трапезную пищу с конопляным маслом. Потом, когда желудок его стал отказываться от этой пищи, стали готовить ему келейники вышеупомянутый суп, и сперва заправляли его подсолнечным маслом пополам с конопляным, и наконец уже, вследствие усилившейся болезненности его желудка, с одним подсолнечным. А затем внутренности старца в такое пришли состояние, что по временам он никакой не мог выбрать себе пищи.

Пищи съедалось старцем не более, как сколько может съесть трёхлетний малютка. Обед его длился десять или пятнадцать минут, в продолжение которых опять-таки келейники задавали ему о разных лицах вопросы, и получали от него ответы. Но иногда, чтобы хоть сколько-нибудь разнообразить время и тем облегчить отуманенную голову, старец приказывал кому-нибудь из близких, во время своего обеда, что-нибудь легкое почитать. Любил иногда прослушать, например, одну или две басни Крылова. Книга эта всегда почти лежала при нем на столе в келейной. Доставил ему однажды кто-то сочинение какого-то господина о русских монастырях, в которых, к сожалению, почтенный сочинитель, кроме грязи, ничего не заметил. Старец прослушал эту книгу с грустно-серьезным выражением лица, и никакого своего мнения не высказал о ней.

По окончании обеда, старец, если был слаб, тут же, лежа на койке, принимал кого понужнее, или вдруг принимал всех на общее благословение, сначала мужеский пол, а после и женский. Набьется полная келья. На этих общих приёмах старец вразумлял нуждающихся метким словом, нередко пословицами, понятными тому, к кому они относились. Или рассказывал что-нибудь такое, что служило ответом на сокровенную мысль кого-либо из присутствовавших. Иногда заставлял кого-нибудь из посетительниц прочитать более подходящую к делу, басню Крылова; затем скажет несколько назидательных слов в шутливом тоне; и, наконец, преподав каждой благословение, направится к своей келье. За ним во сто голосов: «Батюшка! батюшка! мне словечко сказать, мне пару слов». Но усталый болезненный старец кое-как, при помощи келейников, протискивался сквозь толпу, ухолил в свою келью и запирался изнутри на крючок, чтобы и туда народ не нахлынул. А келейники уже выводили всех вон поневоле.

Если же старец после обеда имел довольно сил, то он выходил преподать общее благословение в хибарку. Предварительно появлялся келейник и закрывал все окна, чтобы не было сквозного ветра. Все сидящие поднимались со своих мест, становились по обеим сторонам, оставляя небольшой проход для батюшки. Наконец, дверь отворялась, и на пороге появлялся старец в белом балахоне, сверху которого всегда и зимою, и летом носил легонькую меховую ряску, и в ваточной шапке на голове. Выйдя из двери и остановившись на ступеньке, он всегда молился пред поставленною здесь иконою Божией Матери «Достойно есть», и проходил далее, внимательно вглядываясь в просивших у него благословения и осеняя их крестным знаменем. Из толпы слышались вопросы, на которые он давал простые, но мудрые ответы. Иногда старец садился, и тогда все присутствовавшие становились вокруг него на колени, с глубоким вниманием слушая его беседу, смысл которой всегда заключал в себе полезное нравоучение, или обличение чьих-либо недостатков.

Чаще всего предлагал он советы о терпении, снисхождении к немощам ближнего и понуждении себя к добру, говоря, что Царстве Божие нудится, что многими скорбями подобает нам внити в Царствие Божие и: претерпевый до конца, той спасен будет. Иногда эти поучительные беседы или общие благословения застигал час отдыха, и келейник напоминал ему об этом. Тогда батюшка снимал шапочку, раскланивался и говорил по обычаю в шутливом тоне: «очень признателен вам за посещение; отец N. говорит, что пора...» В иной же раз келейник скажет: «Батюшка, уж два часа»; а батюшка ответит: «ты переведи их назад, и будет час». Это значило, что старец намеревался сказать еще что-либо на пользу.

Летом в теплые дни выходил он благословлять на воздух, и появление его было истинною радостью для всех, томившихся ожиданием. От самого крыльца хибарки устроены были на столбиках жерди, по одну сторону которых стоял народ, а по другую сторону шел согбенный старец, преподавая всем по ряду благословение, и, временем останавливаясь, давал по вопросам ответы. За оградку к старцу, без его позволения и благословения, зайти никто не смел; а если бы кто отважился на это, должен был, по назначению старца, положить несколько поклонов.

Не всегда, впрочем, так свободно и без отягощения обращался и беседовал старец с посетителями. Часто, и едва ли не чаще, он не только утомлялся, но и переутомлялся, особенно если, как нередко случалось, с утра чувствовал себя нехорошо. Преподав через силу благословение, старец направлялся к себе для отдохновения. Народ по обычаю толпился около него; подымался шум и суматоха; некоторые хватались за края его одежды, чтобы сказать «словечко». Старец едва выбирался из толпы, нередко оставляя в руках народа и верхнюю свою меховую ряску, которую уже после келейники приносили ему в келью. А тут еще бывали иногда самолюбивцы, которые всячески домогались, чтобы старец выделял их из других, оказывал бы им особенное внимание; в противном же случае очень оскорблялись на него. Так однажды истомленный старец, с потупленным взором, едва бредет среди толпы народной, а вслед его слышится чей-то голос: «Этакая злоба! прошел и не взглянул».

Бывали, хотя весьма редко, и такие дни, в которые старец после обеда вовсе не отдыхал, может быть, потому, что чувствовал в себе довольно сил обойтись без отдыха; или просто так не спалось. Тогда он звал к себе писаря и диктовал кому-нибудь письмо. Таким образом, у него минуты одной не проходило в праздности. Во время отдыха старца уже никто не беспокоил. Народ уходил на гостиницу. Двери кругом запирались: и в хибарке, и в скиту на парадном крыльце. Тут еще продевался засов, с надписью келейника о. Михаила: «просим шламбом не вынимать». После краткого полуденного отдыха, часа в три старец был опять на ногах и, если чувствовал здоровье свое порядочным, опять шел к посетителям толковать. Если же был слаб, принимал народ в кельи о. Иосифа, лежа на его койке. Тут он среди толков с народом и чай пил часов в пять вечера. И опять, и опять принимал и толковал, толковал и принимал. Так как в продолжение дня в кельях старца постоянно толпился народ, и многие приходили к нему с грязными ногами, то столько нанашивали ему в келью грязи, что на другой день младший келейник долго, долго, бывало, трудится над очищением ее.

Часов в восемь старец ужинал, подавалось на стол то же, что и в обед. И среди ужина келейники кое-ο чем спрашивали старца, а он не переставал отвечать. Или же опять заставлял почитать что-нибудь. Вскоре после ужина, если силы старца окончательно изнемогали, он ограничивался преподанием всем общего благословения. Если же силы еще не совсем оставляли его, то опять начинались обычные приём и толки, которые и продолжались иногда часов до одиннадцати ночи. Поспешно выходя для этой цели в хибарку или возвращаясь оттуда чрез коридор, где в это время сидели на скамьях братия монахи, в ожидании также старцева приёма, и разговаривали между собою о нужном и ненужном, старец мимоходом скажет: «народ! не разевай рот», давая тем разуметь, чтобы не празднословили и не праздно мыслили. Наедине же с кем-либо из праздно мысливших заметит иногда: «а ты бы, чем так-то сидеть, прошел бы четочку с молитвою Иисусовою». Если же старец замечал монахов, сидевших в бесполезной задумчивости, то останавливался по недосугу на краткое время, и рассказывал какой-либо смешной анекдот, чтобы разогнать мрак уныния, в роде следующего: жил какой-то в монастыре иеромонах, который подписывал свое имя так: напишет сначала букву ъ, и затем добавит – монах, и выходило ъмонах. Или: какой-то настоятель поручил монаху одного мальчика, чтобы смотреть за его поведением. Заметив, что мальчик опускает утренние службы, монах однажды спросил его: «ты, когда приходишь к утрени, что там поют? – «Да там поют, – ответил мальчик, – Боже мой! ах, Боже мой!» – А в церкви, по случаю великопостного времени, пелось: «Заутра услышь глас мой, Царю мой и Боже мой». Или расскажет известный анекдот о том, как мужик рассыпал меру гороха, а собрал две, и проч. Рассказанный старцем лёгонький анекдотец заставлял конечно всех, любивших батюшку, улыбнуться и встрепенуться. Ходили братия к старцу и во всякое время дня, когда кому бывало нужно, но большею частью после вечернего правила, когда были свободны от послушаний.

Среди толков с народом в зимнее время, не выходя из келии, старец, как выше упомянуто, часто получал сильную простуду от холодного воздуха, если посетители, не обогревшись, входили к нему прямо с улицы. И хотя келейники, по приказанию старца, заботились о том, чтобы приходившие предварительно обогревались в теплом коридоре, но за всеми уследить было нельзя. Истомленный целодневным напряженным трудом, старец, захвативший иногда простуду, чувствовал по временам, вечером дурноту в голове, иногда с позывом на рвоту. Но тут опять было горе, – тошнило, томило, а рвоты не было, так как желудок был пуст. Хорошо было, если удавалось старцу вызвать как-нибудь маленькую рвоту, тогда он чувствовал облегчение. В противном же случае томление продолжалось.

Несмотря на крайнее обессиление и болезненность старца, день всегда заключался вечерним молитвенным правилом, состоявшим из малого повечерия, канона Ангелу-Хранителю и вечерних молитв. От целодневных почти беспрерывных докладов, келейники, то и дело притом приводившие к старцу и выводившие посетителей, едва стояли на ногах; однако попеременно читали означенные молитвословия. Часто, несмотря на усиленное напряжение, глаза слипались, уста смыкались, и чтец от налегавшей дремоты то и дело спотыкался в чтении; а сам старец временем лежал на койке почти без чувств. По окончании правила, он по обычаю у предстоящих испрашивал прощение, елика согреши делом, словом и помышлением. В заключение келейники принимали от старца благословение и направлялись к выходу. Зазвонят иногда часы. Слабым, едва слышным, голосом спросит старец: «сколько это?» ответят – двенадцать. – «Опоздали», скажет.

Спать ложился батюшка всегда одетым, летом в балахон, а зимой в ватный подрясник, опоясанный непременно кожаным поясом. На голове имел всегда шапку монашескую, а в руках четки. Снимал только сапоги, оставаясь в одних чулках. Богу известно, как проводил старец ночные часы. Только, по приходе к нему на утреннее правило, келейники замечали, что во время ночи он переменил несколько фланелевых рубашек; из чего можно видеть, что непрерывного сна не имел. Тем заканчивались суточные труды старца.

Накануне каждого воскресного и праздничного дня старец о. Амвросий выслушивал у себя в келии бдение. Поначалу, в шестидесятых годах, служил всегда эти бдения преданный духовный сын его, иеросхимонах Гавриил. Тут же около двери стояли человека два-три певчих. Скитоначальник о. Анатолий, бывший в то время простым монахом, пел басом. Келейники были в качестве чтецов, а писарь о. Климент – канонархом. По времени обстоятельства изменялись. Так как общее положение в скиту – отправлять церковную службу только дважды в неделю: в субботу и в воскресенье, и еще в некоторые дни, по какому-либо случаю установленные, то нездоровые и немощные скитяне, вместо того, чтобы идти слушать бдение в монастырь, испрашивали у старца благословение быть на его келейном бдении, – и старец, конечно, благословлял.

Умножилось таким образом число молящихся, среди которых были и певцы. Потому, чтобы в келии старца не было тесно и душно, певчим велено было стоять в передней, а наконец и в коридоре, куда во время службы растворялись двери старцевой келии. В самой келии старца оставался один служащий иеромонах, да еще может быть кто-либо из близких к нему. Впоследствии и в хибарке оставались некоторые по благословению старца, послушать сквозь дверь его келейное бдение и помолиться.

В летнее время неоднократно приезжал в Оптину пустынь граф Александр Петрович Толстой, бывший Обер-Прокурор Св. Синода, и всегда любил присутствовать на келейном бдении у старца. Бывали и другие, подобные графу, богомольцы. Сам же старец и среди бдений никогда почти не оставался без обычного своего дела. Во время чтения паремий, кафизм и канона он или кого-либо исповедовал в келии о. Иосифа, или принимал посетителей, кого не успел принять днем, или же, наконец, подкреплялся вечернею трапезою. Всегда только он выслушивал шестопсалмие и величание праздничное с чтением Евангелия, стоя близ своей койки, как можно было заметить, с глубоким вниманием. Величание подпевал.

Голос у него, несмотря на старость, был светлый и приятый тенорок. Пел он всегда от души, и по слову Св. Писания, разумно. Если же посетителей и исповедников, у старца во время его келейного бдения не было, то большую часть службы он слушал, сидя в самоуглублении, а иногда от утомления и лежа. Нередко можно было в это время видеть на лице его слезы. Если старец со своими делами не успел управиться, а бдение до шестопсалмия уже отслужили, в таком случае служба на несколько минут прерывалась, и старца дожидались. По окончании келейного бдения, которое, с промежутками и пожданием продолжалось часа три, и отходило почти вместе с бдением, отправлявшимся в храме, усталые келейники для усталого старца прочитывали конец вечерних молитв, начиная с молитвы «Владыко Человеколюбче»; и, получив благословение, отходили на отдых.

Утром, если в скиту была своя литургия, которая обыкновенно начиналась всегда не раньше шести часов, старец с келейниками вставал за полчаса или за час перед службою, прослушивал часы с изобразительными, и отпускал келейников в церковь, а сам оставался один с Единым Богом. Только это короткое время и было единственным временем, когда он мог побыть в безмолвии. Как он проводил это время, уже никому неизвестно. А приходившие из церкви келейники, вместе с писарем, заставали его всегда почти сидевшим на своей койке, с поджатыми ногами, за чтением книги: или Посланий Апостольских, или Псалтири, или Добротолюбия, или пр. Максима Исповедника, или, наконец, Исаака Сирина. Все эти книги он читал непременно на славянском наречии, потому что, как выше замечено, очень любил славянский язык. На книгах он иногда делал собственноручные заметки. Возвратившиеся из церкви писарь и келейники предварительно входили с молитвой к старцу и получали от него благословение; а старец, сидя за книгой, тут же укажет кому-нибудь из них особенно назидательную в книге коротенькую статейку, и даст прочитать; потом отпускал всех их подкрепиться чаем, и сам подкреплялся. Скоро затем писарь возвращался к старцу, и начиналась обычная диктовка писем, а там подходили посетители и посетительницы; начинались по-прежнему стук, звон, шум, ропот. И так уже до глубокого вечера опять все по-будничному. Иногда же от большого в праздничный день прилива посетителей старец утруждался больше, чем в будни. Если же в скиту своей службы не было, то старец оставлял при себе одного келейника для прочтения часов, а прочих отпускал в монастырь к ранней обедне, которая всегда по праздникам начинается там в пять часов.

С некоторою особенностью встречались и проводились старцем великие праздники – Рождества Христова и св. Пасхи. Недели за две до праздника старец продиктовывал так называемое «общее поздравление», которое и переписывалось в немалом количестве экземпляров.

Но вот наставал канун праздника. Келейники заботились о возможной чистоте старцевых келий. Число посторонних посетителей сравнительно уменьшалось, так как каждый заботился встретить праздник у себя дома. Старец в это время больше занят бывал исповедниками, и причем из своих братий. Иногда неспешно переходил он по какой-либо нужде из келии в келью. Лицо такое светлое, святолепное. Видно было, что благодатный мир и невозмутимая тишина наполняли его чистую душу. Любящее сердце его отверсто было ко всем. Отечески-ласковое слово, взгляд или прикосновение рукой вызывали иногда у окружавших его слезы умиления.

Несколько раньше обычного старец ложился для краткого отдыха, а в самую полночь, когда в монастыре ударяли к утрени, вставал. Служащий иеромонах и певчие были наготове. Из двух, имевшихся для келейного служения, риз ради праздника подавалась получше. Зажигались пред св. иконами свечи, и начиналась утреня, которая отходила несколько раньше монастырской. Затем болезненный старец ложился опять для отдыха, который, впрочем, скоро прерывался, потому что монастырские певчие, тотчас по окончании утрени, приходили в скит поздравлять старца с праздником, а за ними и все скитские братия. В праздник Рождества Христова славили Христа, а на Пасху пели девятую песнь пасхального канона, с возглашением заздравной ектении о старце.

После чего старец со всеми пришедшими к нему, сидя на своей койке, христосовался и оделял красными яйцами. Пред литургией старец по обычаю прослушивал праздничные часы и отпускал всех своих келейников в монастырь к обедне, которая начиналась порану. В скиту в первые дни этих праздников своей службы не бывает. По окончании литургии, хотя посетителей с обычными нуждами и скорбями почти не было, зато много было поздравляющих с праздником, а среди поздравителей замешивались иногда и толкуны. Потому старец и в эти великие праздники был в непрестанной молве. На другой день праздников – Рождества Христова и св. Пасхи в скиту всегда служил литургию настоятель монастыря о. архимандрит Исаакий соборне, а после, вместе с сослужащими иеромонахами и иеродиаконом, шел к старцу поздравлять его с праздником. Старец с любовью принимал дорогих гостей, и сам, усевшись на своей постельке, с поджатыми ногами, кушал с гостями чай. Лёгкий разговор о чем-либо с близкими, в особенности со старшими братиями, был для него некоторого рода развлечением. Любил он послушать новости – церковные и общественные, и сам порасскажет, бывало, что-либо. Откушав чаю, о. архимандрит в первые дни помянутых великих праздников всегда обедал в скитской трапезе; а старец принимал у себя поздравителей и простых посетителей.

Среди обычного течения жизни бывали изредка особенные случаи, которые несколько разнообразили жизнь старца. Так, например, получались им по почте замечательные иконы. Первая такая икона была святителя Амвросия Медиоланского, около аршина вышины, и затем в особом ковчежце часть мощей сего Угодника Божия. А потом Афонцы в разное время прислали несколько икон: вышеупомянутую св. великомученика Пантелеймона и Божией Матери «Достойно есть», обе больших размеров и замечательно искусного писания, к еще из Московской Афонской часовни икону «Скоропослушницы». Все это принимал старец, как великую милость Божию, как проявление особенного благоволения к нему Матери Божией и святых. Непременно в первый же вечер, по получении иконы, служилось келейное бдение Божией Матери или тому угоднику Божию, в честь которого получались икона, пред которою старец и молился с особенным благоговением и умилением, лобызая оную. Временем, как упомянуто было, из с. Калуженки привозили в Оптину пустынь, особенно чтимую всеми благочестивыми жителями Калужской епархии, чудотворную икону Божией Матери, именуемую Калуженскою. Слушая бдение или молебен пред нею, старец едва сдерживал слезы, которые иногда и против его воли буквально текли ручьями, по свидетельству очевидца протоиерея с. Калуженки о. Александра Соколова, всегда сопровождавшего в Оптину св. икону. Что-то трогательно-праздничное ощущалось в это время и в душах тех окружавших старца-молитвенника; живее верилось в ходатайство пред Богом Матери Божией и святых за людей православных.

Но особенною торжественностью и великолепием отличался день Ангела старца Амвросия, седьмое декабря, празднование памяти святителя Амвросия Медиоланского. Старец глубоко чтил своего духовного покровителя. С вечера как в монастыре, так и в скиту, и особо в келии старца отправлялось бдение святителю Амвросию. Кажется, в начале семидесятых годов одним скитским иеромонахом Антонием составлена была особая полная служба с акафистом св. Амвросию Медиоланскому, и старец с того времени у себя в келии всегда выслушивал эту службу с акафистом. В самый день батюшкина Ангела в монастыре и в скиту отправлялись соборные литургии, с молебнами св. Амвросию, и с возглашением старцу Амвросию многолетия. В скиту служил и сам настоятель о. игумен Исаакий. После молитвы о здравии старца, предварительно все скитские братия, как самые близкие к старцу сожители его, во главе с о. игуменом и скитоначальником, являлись к нему в келью, пели тропарь и кондак Святому. Диакон возглашал ектенью и многолетие старцу, и затем почтительно приносили поздравление с днем Ангела. Болезненный старец, по обычаю, в своем простом, иногда заплатанном подряснике, сидел с поджатыми ногами на своей койке; а все братия, не исключая даже скитоначальника, кроме конечно, о. игумена, подходя к нему, кланялись ему в ноги. С иеромонахами старец целовался рука в руку, прочим всем преподавал благословение. Затем все скитяне, по приглашению любвеобильного старца, размещались в разных уголках его келии: о. игумен и скитоначальник с иеромонахами оставались в старцевой келии с самим старцем; прочие – кто в залике, кто в кельях старцевых келейников, а кто и в хибарке, в которую в это время еще не впускали женский пол. Поили всех сладким чаем, с прекрасной мягкой, сдобной булкой.

После скитских братий приходили к старцу монастырские певчие, тоже с поздравлением, которое совершалось таким же порядком. В трапезе скитской и монастырской было велие утешение. Но в то время, как братия должны были трапезовать, старшие из них иеромонахи и иеродиаконы, во главе с о. игуменом и некоторые из почетных посторонних гостей собирались в келии старца на закуску. Вслед за первым столом набирался другой стол, несколько меньший численностью, для менее почетных лиц. Затем набиралась полная хибарка монахинь, и даже мирских особ, приезжавших с разных сторон поздравить дорогого батюшку со днем Ангела. В послеобеденное время, все монастырские братия, числом до 300 человек, попеременно приходили поздравить старца со днем Ангела, а затем отправлялись в скитскую трапезу, где их поили чаем с белым хлебом и подносили пившим по стакану пива.

Все издержки на эти угощения ежегодно принимала на себя одна из самых преданных старцу духовных его дочерей, богатая помещица Александра Николаевна Ключарева, которая из особенного расположения и уважения к старцу Амвросию, приняла, при постриге в мантию, и имя Амвросии. В заключение, сама матушка Амвросия готовила у себя в этот день ужин, кстати и по случаю своих именин, на который приглашалось также немало разного рода гостей. Таким образом, в день Ангела старца Амвросия, никто из близких к нему, по возможности, не был забыт.

Старца порою посещали: архиепископ Григорий Калужский, В. Кн. Константин Константинович, митр. Иоанникий Киевский и др. лица. Разнообразилась несколько жизнь старца еще посещением духовных старцев монахов. Один из таковых был в свое время благочинный Калужских монастырей, настоятель Тихоновой пустыни, почтенный архимандрит Моисей, почти одновременно со старцем Амвросием поступивший в число братства Оптиной пустыни, и вместе с ним живший немалое время, хотя один в монастыре, а другой в скиту. Побеседовать с этим настоятелем старец считал за удовольствие. Вдвоём с ним запрется в своей келии часа на два, и уже в это время отнюдь никого не принимал: ни из своих, ни из посторонних.

Любил также старец побеседовать и с мирскими благочестивыми, в особенности образованными, людьми, каковых бывало у него немало. Посещали старца и светские писатели, как, например, Достоевский и В. С. Соловьев. О первом из них старец, со свойственною ему проницательностью отозвался: «это кающийся»; а о втором дал неодобрительный отзыв. Были у старца Амвросия: известный Μ. П. Погодин и Юркевич, профессор Московского университета. При старце проживал немалое время К. Н. Леонтьев. Нередко бывали у него: графиня Протасова, Императорская фрейлина, и семейство князей О. К нему приезжали и инородцы, например, с графом Александром Петровичем Толстым приезжали погостить в Оптиной греки, получавшие воспитание в России на счет графа, черкесы, обратившиеся в православие; гостили некоторое время в скиту двое датчан, из которых один принял православие; приезжала Абиссинская царевна, и другие подобные. Всех их принимал старец, как близких родных, и участливо относился к их положению, не упуская также из внимания чего-либо замечательного из их народной жизни. Вследствие общей любви и уважения к старцу, немало приезжало в Оптину лиц католического и других неправославных вероисповеданий, которые, по его благословению, принимали тут же православие.

У старца Амвросия был и граф Л. И. Толстой. Пришел он в Оптину, кажется, в конце семидесятых годов пешком, в крестьянской одежде, в лаптях и с котомкой за плечами. Скоро, впрочем, открылось его графское достоинство. Пришел он купить что-то в монастырскую лавку и начал при всех раскрывать свой туго набитый деньгами портмоне, и потому скоро узнали, кто он таков. Как по виду крестьянин, он приютился в простонародной гостинице. Одного бедного дьячка спросил старец Амвросий, где остановился. «Да там, отвечал тот, с графом в простонародной». Этот, представлявший из себя какого-то особенного человека, лично был у старца, и сказал ему, указав на свою одежду, как он живет. – «Да что-ж из этого?» – воскликнул старец, с улыбкой поглядывая на него. Неизвестен подлинный ответ старца графу, но смысл его таков: одна внешность без внутреннего содержания, что тело без души. Все труды и подвиги телесные и даже самоумерщвления, если они не направлены к исполнению заповедей Евангельских, к приобретению добродетелей, и в особенности смирения, не только не приносят пользы душе человека, но, наоборот, приносят ей величайший вред, – совершенно ее погубляют.

Наконец, особенным днем в году для старца было 7-е сентября, день кончины его старца, батюшки о. Макария, к которому, как выше замечено, всегда питал он беззаветную любовь. Так как в этот день, со времени кончины старца Макария, дозволено было пускать в скит женский пол, то к этому числу ежегодно собиралось многое множество монахинь и мирянок почтить его память молитвенным поминовением, а кстати и осмотреть сокровенный для них скит. 7-го сентября потому в особенности старец Амвросий был в совершенной осаде от женщин, которые целый день окружали его корпус со всех сторон.

Так, среди непрестанных трудов и ежедневной суеты, среди многоразличных скорбей, напастей и болезней – этих волн и волнений моря житейского, плыла к тихой пристани ладья старца Амвросия. Но окриляемый живою верою в Промысл Божий и непостыдною надеждою, он своим любящим сердцем так был прикован к неизреченной красоте горнего града Иерусалима небесного, что, как казалось окружавшим его, или почти, или совсем их не замечал.

Советы и наставления свои, которыми старец Амвросий пользовал души приходивших к нему с верою, преподавал он или часто в уединенной беседе, или вообще всем окружавшим его, в форме самой простой, отрывочной и нередко шутливой. Вообще нужно заметить, что шутливый тон назидательной речи старца был его характерной чертой.

«Как жить?» – слышался старцем со всех сторон общий и весьма важный вопрос. По своему обыкновению он отвечал в шутливом тоне: «жить – не тужить, никого не осуждать, никому не досаждать, и всем мое почтение». – Такой тон старцевой речи вызывал часто улыбку на устах легкомысленных слушателей. Но если посерьёзнее вникнуть в это наставление, то каждый увидит в нем глубокий смысл.

На предлагавшийся старцу общий вопрос: «как жить?» – иногда отвечал он и несколько иначе: «нужно жить нелицемерно, и вести себя примерно; тогда наше дело будет верно, а иначе выйдет скверно». Или так: «жить можно и в миру, только не на юру, а жить тихо». – Но и эти наставления старца клонились также к приобретению смирения.

«Мы должны, еще говорил старец, жить на земле так, как колесо вертится, – чуть только одной точкой касается земли, а остальными непременно стремится вверх; а мы как заляжем на землю, так и встать не можем».

О смирении: «чтобы жить в монастыре, надо терпения не воз, а целый обоз». И еще: «чтобы быть монахиней, надо быть либо железной, либо золотой». – Батюшка пояснял это так: железной – значит иметь большое терпение, а золотой – большое смирение».

«Если кто тебя обидит, не рассказывай никому, кроме старца, и будешь мирна. Кланяйся всем, не обращая внимания, отвечают ли тебе на поклон, или нет. Смиряться нужно пред всеми и считать себя хуже всех. Если мы не совершили преступлений, какие совершили другие, то это может быть потому, что не имели к тому случая, обстановка и обстоятельства были другие. Во всяком человеке есть что-нибудь хорошее и доброе; мы же обыкновенно видим в людях только пороки, а хорошего ничего не видим».

О том, что без смирения невозможно спастись, старец рассказывал пример: «Одна г-жа видела во сне Господа, Иисуса Христа и пред Ним толпу народа. На Его зов первою подошла к Нему девушка крестьянка, а потом мужик в лаптях, и еще все люди крестьянского сословия. – Госпожа подумала, что и ее за доброту и вообще за все ее добродетели Он также возьмет. Каково же было ее удивление, когда она увидела, что Господь перестал уже и звать! Она решилась было сама напомнить о себе Господу, но Он совсем отвратился от неё. Тогда она упала на землю и начала смиренно сознаваться, что она действительно хуже всех, и недостойна быть в Царствии небесном». – Батюшка затем прибавил: «а вот такие-то и годятся; таких-то там и надо».

На слова одной, стоявшей около старца: «гордость мешает во всем», он ответил: «а ты закутайся в смирение; тогда если и небо к земле прильнет, не страшно будет». На вопрос: «как это праведники, зная, что они хорошо живут по заповедям Божиим, не возносятся своею праведностью?» – Старец ответил: «они не знают, каков ожидает их конец». – «Потому», прибавлял он: «спасение наше должно содеваться между страхом и надеждою. Никому ни в каком случае не должно предаваться отчаянию, но не следует и надеяться чрезмерно».

Вопрос: «можно ли желать совершенствования в жизни духовной?» – Ответ старца: «не только можно желать, но и должно стараться совершенствоваться в смирении, т. е. в том, чтобы считать себя в чувстве сердца хуже и ниже всех людей, и всякой твари».

Человек как жук. Когда теплый день и играет солнце, летит он, гордится собою и жужжит: все мои леса, все мои луга! все мои луга, все мои леса! – А как солнце скроется, дохнет холодом и загуляет ветер, забудет жук свою удаль, прижмется к листку, и только пищит: не спихни».

Или еще рассказывал старец, как иногда нечаянно обстоятельства смиряют человека: «Раз кто-то устроил у себя обед и разослал своих слуг приглашать гостей. Один из приглашаемых и спрашивает присланного к нему неаккуратного слугу: неужели у твоего господина получше тебя никого не нашлось послать ко мне? На это посланный отвечал: хороших-то по хорошим разослали, а меня послали к вашей милости».

«Лишь только смирится человек, говаривал старец, как тотчас же смирение поставляет его в преддверии царства небесного», которое, прибавим к сему Апостольские слова, несть брашно и питие, но правда и мир, и радость о Дусе Святе.

«Царствие Божие, говорил еще старец, не в словах, а в силе; нужно меньше толковать, больше молчать, никого не осуждать, и всем мое почтение».

О терпении: «Когда тебе досаждают, никогда не спрашивай, зачем и почему. В Писании этого нигде нет. Там, напротив, сказано: если кто ударит тебя в десную ланиту, обрати ему и другую. – В десную ланиту на самом деле ударить неудобно; а это разуметь нужно так: если кто будет на тебя клеветать или безвинно чем-нибудь досаждать, – это будет означать ударение в десную ланиту. Не ропщи, а перенеси удар этот терпеливо, подставив при сем левую ланиту, т.е. вспомнив свои неправые дела. И если может быть ты теперь невинен, но прежде много грешил; и там убедишься, что достоин наказания».

Если кто-либо из братии, по малодушию и нетерпеливости, скорбел о том, что его нескоро представляют к мантии, или к иеродиаконству и иеромонашеству, старец имел обыкновение так говорить в назидание: «это, брат, все придет в свое время, – все дадут; добрых дел никто не даст».

О монашеском послушании: «Отчего это, батюшка, спросила одна особа, игумении дано право распоряжаться монахинями, как крепостными?» – Старец ответил: «Более, чем крепостными. Крепостные могли хоть за глаза поворчать на своих господ и побранить их; а у монахинь и это право отнято, – монахиня сама добровольно отдает себя в крепостное право».

О раздражительности: «Никто не должен оправдывать свою раздражительность какою-нибудь болезнью, – это происходит от гордости. А гнев мужа, по слову св. апостола Иакова, правды Божия не соделывает. Чтобы не предаваться раздражительности и гневу, не должно торопиться».

Беседуя о зависти и памятозлобии, старец сказал: «нужно наставлять себя, хотя и против воли, делать какое-нибудь добро врагам своим; а главное – не мстить им, и быть осторожным, чтобы как-нибудь не обидеть их видом презрения и уничижения».

Одна особа спросила: «мне непонятно, батюшка, как это вы не только не гневаетесь на тех, кто о вас нехорошо говорит, но и продолжаете любить их». – Старец много этому смеялся и сказал: «У тебя был маленький сын; сердилась ли ты на него, если он что и не так делал, и говорил? Не старалась ли напротив как-нибудь покрывать его недостатки?»

О любви: «Любовь, говорил старец словами Апостола, все прощает, долготерпит, не осуждает, ничего чужого не желает, не завидует». «Любовь покрывает все. И если кто делает ближним добро по влечению сердца, а не движимый только долгом; то таковому диавол мешать не может; а где – только по долгу, там он все-таки старается помешать тем или другим».

«Трудящемуся Бог посылает милость, а любящему утешение». «Кто имеет дурное сердце, не должен отчаиваться, потому что с помощью Божьею человек может исправить свое сердце. Нужно только внимательно следить за собою и не упускать случая быть полезным ближним, часто открываться старцу и творить посильную милостыню. Этого конечно нельзя сделать вдруг, но Господь долготерпит. Он тогда только прекращает жизнь человека, когда видит его готовым к переходу в вечность, или же когда не видит никакой надежды на его исправление».

«Если будешь принимать людей Бога ради, то, поверь, все будут к тебе хороши».

На вопрос – как понимать слова Писания: «будите мудри яко змея», – старец объяснил: «Змея, когда нужно ей переменить старую свою кожу на новую, проходит чрез очень тесное, узкое место, и таким образом ей удобно бывает оставить свою прежнюю кожу; так и человек, желая совлечь свою ветхость, должен идти узким путем исполнения Евангельских заповедей. При всяком нападении змея старается оберегать свою голову. Человек должен более всего беречь свою веру. Пока вера сохранена, можно еще все исправить».

О нечувствие и бесстрашии говаривал: «если на одном конце деревни будут вешать, на другом конце не перестанут грешить, говоря: до нас еще не скоро дойдут».

Чтобы дать надлежащее понятие о силы и важности покаяния, старец раздавал брошюры: «О покаянии» пр. Марка Подвижника. Между прочим говорил: «Какое ныне настало время! Бывало, если кто искренно раскается в грехах, то уже и переменяет свою греховною жизнь на добрую; а теперь часто бывает так: человек и расскажет на исповеди все свои грехи в подробности, но затем опять за свое принимается».

Передавал еще старец назидательный рассказ: «Сидел бес в образе человека и болтал ногами. Видевший это духовными очами спросил его: что же ты ничего не делаешь? – Бес отвечал: да мне ничего не остается делать, как только ногами болтать – люди все делают лучше меня».

О силу покаяния рассказывал следующее: «Один все грешил и каялся, и так всю жизнь. Наконец, покаялся и умер. Злой дух пришел за его душой и говорит: он мой. Господь же говорит: нет, он каялся. – Да ведь хоть каялся, и опять согрешал, – продолжал диавол. Тогда Господь ему сказал: если ты, будучи зол, принимал его опять к себе после того, как он Мне каялся; то как же Мне не принять его после того, как он, согрешив, опять обращался ко Мне с покаянием? Ты забываешь, что ты зол, а Я благ».

«Грехи как грецкие орехи – скорлупу расколешь, а зерно выковырять трудно».

«Хотя Господь и прощает грехи кающимся, но всякий грех требует очистительного наказания. Например, благоразумному разбойнику Сам Господь сказал: днесь со Мною будешь в раю; а между тем после этих слов перебили ему голени; а каково было еще на одних руках, с перебитыми голенями, повисеть на кресте часа три? Значит, ему нужно было страдание очистительное. Для грешников, которые умирают тотчас после покаяния, очищением служат молитвы Церкви и молящихся за них; а те, которые еще живы, сами должны очищаться исправлением жизни и милостынею, покрывающею грехи».

«Креста для человека (т. е. очистительных страданий душевных и телесных) Бог не творит. И как ни тяжек бывает у иного человека крест, который несет он в жизни; а все же дерево, из которого он сделан, всегда вырастает на почве его сердца». Указывая себе на сердце, батюшка прибавлял: «древо при исходищах вод, – бурлят там воды» (страсти).

«Когда человек, говорил еще старец, идет прямым путем, для него и креста нет. Но когда отступит от него, и начнет бросаться то в ту, то в другую сторону; вот тогда являются разные обстоятельства, которые и толкают его опять на прямой путь. Эти толчки и составляют для человека крест. Они бывают, конечно, разные, кому какие нужны». «Иди, куда поведут; смотри – что покажут, и все говори: да будет воля Твоя!»

Многим заповедовал старец Амвросий и письменно, и устно, молиться краткою молитвою Иисусовою: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного».

Старец говорил: «Да и чем, в самом деле, человеку тут возноситься? Оборванный, ощипанный просит милостыни: помилуй, помилуй! – а подастся ли милость, это еще кто знает».

Говорил еще старец: «Один брат спросил другого: кто тебя обучил молитве Иисусовой? – А тот отвечает: бесы. – Да как же так? – Да так, они беспокоят меня помыслами греховными, а я все творил, да творил молитву, так и привык».

«А когда тебя начнет копать (т. е. когда во время молитвы станет беспокоить раздражительность на кого-либо) молись так: Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас грешных!» Для руководства к разумному молению молитвою Иисусовою старец раздавал брошюры под заглавием: «Толкование на Господи помилуй».

Дабы подвигнуть ленивых и унылых к упражнению в этой молитве, батюшка передавал следующий рассказ о силе имени Иисусова: «У одного боголюбца был обученный говорить скворец, который, постоянно слыша произносимую хозяином молитву: Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного, – и сам навык ее повторять. Раз летом вылетел он в растворенное окно на улицу, а тут и налетел было на него ястреб; но скворец, по привычке в испуге проговорил Иисусову молитву, и тотчас ястреб отскочил от него. Так, даже бессмысленно произносимая молитва послужила во спасение от угрожавшей беды».

Чтобы люди не оставались в беспечности и не возлагали всю свою надежду на постороннюю молитвенную помощь, старец повторял обычную народную поговорку: «Боже-то поможи, да и сам мужик не лежи».

Что Бог главнее всего смотрит на внутреннее молитвенное настроение души человека, старец говорил: «Пришел как-то к упомянутому выше о. игумену Антонию один больной ногами и говорит: батюшка, у меня ноги болят, не могу класть поклоны, и это меня смущает. О. Антоний ответил ему: да уж в Писании сказано: сыне, даждь ми сердце, а не ноги».

О силу крестного знамения передавал старец такой рассказ: «Любил один лишнее выпивать. В таком виде он где-то заблудился, и ему представилось, что кто-то подходит к нему, наливает из графина стакан водки, и предлагает выпить. Но вот заблудившийся, предварительно, по своей привычке, осенил себя крестным знамением, и вдруг все исчезло, а вдали послышался лай собаки. Пришедши в себя, он увидел, что забрёл в какое-то болото и находится в весьма опасном месте; и если бы не лай собаки, не выбраться бы ему оттуда».

О поживших во смирении и простоте: «Пришел один молодой человек в какой-то Московский монастырь, и стал просить настоятеля принять его в число братии. Настоятель же, смотря на его кротость, посоветовал ему лучше поступить в Оптину пустынь. Молодой человек послушался, прибыл в Оптину, и немедленно принят был о. архимандритом Моисеем, который сказал о нем старцу о. Макарию. Поместили его отдельно в письмоводительской. Послушник этот всегда держал себя как старец: в церкви стоял тихо, опустивши глаза, и со строгим благоговением и смирением, без благословения настоятеля из церкви не уходил. И вот, когда он умирал, все улыбался». Тут батюшка еще прибавил: «вероятно ему было видение, и умер тихо. Избранники Божии всегда так, им особенно покровительствует Бог. Кто дает себя Промыслу Божию, о том бывает особенное попечение Божие».

При разговоре о Дарьюшке страннице старец, вздохнув, сказал: «Да, Господь почивает в простых сердцах. Золото везде видно и везде проглянет, несмотря даже на угловатость, а другой как ни кудрявься, все золотом не будет». На замечание, что Дарьюшка хорошо умерла, батюшка сказал: «оттого и кончина была хорошая, что жила хорошо. Как поживешь, так и умрешь».

О сетях дьявольских: «Паук ленивый сидит на одном месте, выпустит ниточку и ждет: как только попадется муха, сейчас и голову ей долой; а муха-то жужжит». При этом батюшка многозначительно прибавил: «Зажужжим! – Так и враг всегда протягивает сети; как кто попадется, сейчас ему и голову долой». Затем старец обратился к кому-то и говорит: «смотри, не будь мухой, а то также зажужжишь».

Когда окружавшее о. Амвросия монахи, по какому-либо случаю, заводили иногда речь о великих подвигах св. отцов, он всегда имел обыкновение говорить: «нам уже не жить так, как они жили». Однако, всматриваясь ближе в светлую личность описываемого старца, с удивлением можно сказать: каких только заповедей не был он исполнителем, каких добродетелей, так сказать, не воплотил в себе!

Нищета духовная, или смирение, было основою всей подвижнической жизни старца Амвросия. Преподавая мудрые советы, старец в то же время и сам искал совета у других, не полагаясь на свой разум и при богатстве рассуждения. По кончине своего старца Макария, не имея к кому бы обратиться за советом в своей обители, так как сам соделался главным старцем, он обращался сначала к своему архипастырю Григорию. А по времени, узнавши чрез достоверных людей об одном сокровенном странствующем, духовном старце, тотчас постарался с ним сблизиться, и уже постоянно писал к нему секретные письма собственно для того, чтобы все делать с советом другого, в чем видел выражение воли Божией, боясь поступать по своей воле.

Смирение же заставляло старца все свои труды и подвиги, сколько было возможно, укрывать от любопытных, или самоукорением, или шутливою речью, или иногда даже не совсем благовидными поступками, или просто молчанием и сдержанностью; так что и самые близкие к нему люди временем смотрели на него, как на человека самого обыкновенного. Во все время дня и ночи келейные входили к нему по звонку, и не иначе, как с молитвой; и потому никогда не могли заметить в нем каких-либо выдающихся особенностей.

Вот еще примеры старцева смиренномудрая. Однажды рассматривали портрет подвижника Василиска, приложенный к его житию. Кто-то и сказал, что вот-де у него уста уж очень как-то светлы; вероятно это потому, что он умер с молитвою Иисусовою на устах. – «Да, это очень может быть, сказал батюшка. А вот в Глинской пустыни умер один старец, – так у него часа три после смерти рука все перебирала четки. А я вот грешный и не знаю, когда только их перебирал, добавил батюшка со вздохом и печально махнул рукой. Я даже и в монастыре-то, пожалуй, всего только один год прожил. Как только взяли к батюшке о. Макарию в келейники, так с тех пор все и живу на базаре». – Ну, уж у вас, батюшка не на руках, а вот там, в сердце молитва-то безостановочно перебирается, сказал кто-то. – «Ну, нет, – на базаре не переберешь», ответил старец и быстро перешёл к беседе о другом предмете.

Живя сам в смирении, без которого, как выше говорено было, невозможно спасение, старец и в относившихся к нему всегда желал видеть эту необходимейшую добродетель; и к смиренным относился весьма благосклонно, как наоборот терпеть не мог горделивых; так что иных довольно ощутительно бил, кого палкой, кого кулаком, или осыпал бесчестиями.

При глубоком же смирении, несмотря на свой веселый характер, и несмотря на свою сдержанность или спрятанность, старец Амвросий нередко и против своей воли проливал слезы. Он плакал, как выше было упомянуто, среди служб и молитвословий, отправлявшихся по какому-либо случаю в его келии; в особенности, если бывало по желанию просителей, отправлялся молебен с акафистом пред особенно чтимою им келейною иконою Царицы Небесной «Достойно есть». Во время чтения акафиста, он стоял около двери, неподалеку от св. иконы, и умиленно взирал на благодатный лик Всепетой Богоматери. Всем и каждому можно было видеть, как слезы струились по его исхудалым ланитам. Он всегда скорбел и болезновал, иногда до пролития слез, о некоторых из духовных чад своих, недуговавших душевными недугами. Плакал о себе, плакал о частных лицах; скорбел и болезновал душою и о всем дорогом ему отечестве, и о благочестивых царях русских.

Появлялись у старца в свое время и слезы радости духовной. В особенности можно это было видеть при слушании им стройного нотного пения некоторых церковных песнопений. Тут он не мог сдерживаться, между тем как неземная радость светилась в лице его.

Но находя скорбение о своей греховности необходимым и для всякого человека грешника, старец, если видел в ком-либо из относившихся к нему рассеянность и невнимательность к себе, ткнет, бывало, ему в лицо пальцем и промолвит: «у, безболезненное сердце!» Повторял также иногда для назидания учеников своих слова препод. Ефрема Сирина: боли болезнь болезненне, да мимотечеши суетных болезней болезни.

Сколько ни приходилось ему испытывать разного рода скорбей, напастей и болезней, но ничто не могло сильно расстроить его, он всегда был весел и покоен. Лежа на одре болезни, он временем по обычаю своему шутил с окружавшими его монахами; сам пребывая в крайнем изнеможении, утешал малодушных или чрез силу претворенным словом, или отечески-ласковым взглядом, или прикосновением ослабевшей руки. Так как старец часто сильно недуговал, а совершенно здоровым и никогда не был, то между близкими к нему, на вопрос – «как здоровье батюшки?» сложился даже общий ответ: «он весёленький». Старец Амвросий ясно видел все малейшие греховные пятна души своей, омывая их водою слез своих и отирая лентием покаяния. Ясно видимы были им, прибавим к сему, пятна греховные и в душах всех, приходивших к нему. А потому не менее алкал он и жаждал правды, или праведности пред Господом, и в душах ближних, как и в своей. Со скорбью, и даже с некоторым праведным негодованием смотрел он на тех из относившихся к нему, которые по неразумию и нерадению своему, нечисто или и совсем не открывали ему своих помыслов греховных, чем легко врачуются души от сих, свойственных им, недугов. «Враг наш невидимый, говорил к таковым старец, сам же вложит мысль греховную в душу человека, да тут же и запишет ее как его собственную, дабы впоследствии на страшном суде Божием обвинить человека».

Приводя, при случае, к назиданию некоторых из учеников своих, слова Псалмопевца: все пути Господни милость и истина, старец Амвросий так их протолковывал: «к ближним мы должны оказывать всякую милость, всякую снисходительность; а от себя истязывать всякую истину, всякую правду». Касательно и внешних отношений к братиям и посетителям, старец строго держался правдивости или беспристрастия ко всем, и никому не давал воли или потачки, и не оказывал незаслуженного предпочтения. Говорил он как-то с одною духовною своею дочерью. Приехала в это время почетная женщина, о которой сочли нужным немедленно доложить ему. – «У меня все равны, – сказал старец, –·мышка и маленькая, да пойди, поймай ее». Некоторые осуждали его, что он принимал все богатых, а бедным отказывал. Да, он принимал скорее богатых, но только не деньгами, а смирением. Потому нередко и случалось так, что смиренные богачи недолго ожидали приёма батюшки, а бедные роптуны по неделе и больше ходили к нему, да и то иные не могли совсем попасть. А кроме сего старец еще так рассуждал: «бедняку, привыкшему к терпению, легче подождать лишнее время, нежели человеку высокопоставленному». При всем том смиренное расположение посетителей всегда брало перевес.

О милостивости старца Амвросия нужно ли говорить? Старец, опытом дознавший цену милосердия и сострадательности к ближним, поощрял и детей своих духовных к этой добродетели, обнадеживая их в получении милости от Милостивого Бога за милость, оказываемую ими ближним. К монахине, заведовавшей детским приютом и всей погруженной в заботы о детях, приехала родственница и очень много говорила о Боге и о душевном спасении. Монахиня же, опомнившись, как за своими хлопотами о детях, она мало думает о душе, со скорбью сказала старцу: «вот, батюшка, мирская приехала, да все о душе говорит и думает; а у меня все Таньки да Машки из головы не выходят». В успокоение ее старец, усмехнувшись, ответил: «ну, мы с тобой, видно, и на том свете с Машками да Таньками покажемся», – обнадеживая ее тем, что дела милости, по слову Писания, сильны избавить от вечной смерти.

Старец, несмотря на свою болезненность и постоянные труды, всегда готовился к принятию Св. Таин постом и молитвою. Выше мы видели, что и во все время своего монашествования он был строгим постником и неустанным молитвенником. Но в это время он старался, сколько дозволял ему слабый его организм, усугублять пост и молитву. Причащался же старец Святых и Животворящих Таин Христовых часто, – недели через три, через две, а то и чрез неделю, если был очень слаб, и каждый раз непременно исповедовался. В назначенный день, большею частью воскресный, в конце литургии приносил в келью старца в дароносице часть Св. Даров иеромонах, большею частью близкий к старцу, и поставлял сосудец на особо приготовленном для сего столике. Старец всегда в это время бывал в соседней келии о. Иосифа. Чрез несколько минут он являлся в свою келью, облаченный в схиму, и полагал земной поклон пред Пречистыми Тайнами. Затем, прослушавши от иеромонаха положенные в требнике молитвы на случай, когда нужно скоро причастить трудного больного, старец в епитрахили и поручах испрашивал прощение у всех отсутствовавших отцов и братий, сам, сложивши крестообразно руки, читал обычные молитвы: Верую, Господи, и исповедую... и с величайшим благоговением приобщался Пречистых Таин Христовых. Заканчивалось все это слушанием обычных благодарственных молитв.

«Батюшка! – спрашивали некоторые, – отчего это мира нет в душе?» Старец отвечал на это псаломскими словами: Мир много любящим закон Твой. Он говорил это по собственному опыту. Старец всеми силами старался водворять мир между враждующими. И чего, чего ни делал он в этих случаях? То отечески убеждал, говоря, что враждующие оскорбляют Бога – благодетеля, оскорбляют своих Ангелов-Хранителей, радуют только диавола враждотворца. То угрожал праведным судом Божиим и вечными муками; то обетованием грядущих благ вечных старался растеплить холодное сердце человеконенавистника. И как рад бывал старец, когда удавалось ему привлечь враждующих к миру! Раз как-то, по козням вражьим, два из старших иеромонахов завраждовали друг на друга. После долгих усилий и, без сомнения, усердной молитвы к Господу, ему наконец удалось примирить их. Со светящимся на лице восторгом старец повторял всем и каждому: «ну, слава Богу! хоть как-нибудь, да помирились. Худой мир лучше хорошей войны».

Можно назвать старца Амвросия и гонимым правды ради. Терпел он и поношение, и оглаголание, и ложную клевету. Ибо, как выше было сказано, ежедневно терпеливо переносил от малодушных посетителей ропот и осуждение, а иногда и грубости, даже и от своих келейных, с которых никогда не взыскивал за свои личные обиды. Нашелся однажды даже и такой человек, который с револьвером в руке среди дня пришел в скит и сел у старца на крыльце, в ожидании его выхода, с намерением застрелить его; и только, благодаря ловкости одного монастырского кузнеца, был обезоружен. Но старец никогда не оскорблялся на своих недоброжелателей, а, напротив, относился к ним с сердечным участием. Много досаждала старцу одна особа, а он все терпел. Спросили его, – как он ее терпит? Старец отвечал: «если здесь, где я стараюсь ее успокоить, ей все-таки так тяжело; каково же ей будет там, где все ей будут противоречить? Как же ее не терпеть?»

А частые жестокие недуги телесные не были ли для старца тяжелее всяких гонений? Старец старался всемерно по возможности удовлетворять нужды всех просителей, с какими бы кто ни обращался к нему. К этому были направлены: а) все вещественные приношения, которые Господь посылал ему чрез благотворителей, б) свое опытное знание и в) духовные дарования, которыми ущедрил его Бог. Таким образом, старец помогал нуждающимся: а) деньгами и вещами, б) советами и наставлениями устными и письменными и, наконец, в) своею действенною, приятною Богу, молитвою. Но о сем последнем предмете будет сказано особо.

Вещественная помощь старца у всех была на виду. Приносимые ему вещи он раздавал чрез келейников по потребности монашествующим; присылаемые же деньги делил на три части: одну часть отсылал скитоначальнику на нужды скита и на помин благодетелей; другую часть определял на бедных и, наконец, третью, самую малую чисть, отделял на лампадное масло и восковые свечи для отправления своих келейных бдений и других молитвословий. Милостыня всем, ежедневно приходившим к нему, бедным подавалась им также чрез келейных. В иных же исключительных случаях подавал старец и сам. «Раз как-то он поспешно выходит из хибарки в свою келью, и тут же мимоходом обращается к своему писарю: «вот там», – говорит, – пришла вдова с сиротами, – мал-мала-меньше. Всех сирот человек пять, а есть нечего. Сама горько плачет и просит о помощи. А самый маленький ничего не говорит, а только смотрит мне в глаза, подняв ручки грабельками. О-о! да как же не дать-то ему!» Старец тотчас же полез за деньгами. Руки от волнения трясутся, лице подергивается, слезы и против воли просятся из глаз, между тем как сладостная улыбка царит на его устах от радости, что Всеблагий Господь сподобил его отереть слезы несчастных.

Но, помогая людям, старец Амвросий старался по возможности доставлять им то, что они потеряли, и хорошо понимал, что если нищему нужен кусок хлеба, человеку, жившему в довольстве и всего лишившемуся, требуется большая помощь. И помогал порою крупно. Например, зажился в Оптиной барин, добрый душой, со старинными привычками. У него были определённые и немалые доходы, но сбережений не было. Старец находит, что ему нужно вернуться в мир к его прежней полезной деятельности, и спрашивает вдруг: «Ну, а когда же вы едете?» Барин принимает слова старца за прямое указание, что ему пора ехать. – «Но вы знаете, батюшка, отвечает он, что мне подняться дорого стоит, а лишних денег у меня нет». Батюшка, будто не замечая ответа, переходит к другому разговору. – Чрез несколько дней к барину приходит доверенное батюшки лицо и говорит: «я слышал, что вы желали бы достать денег, – я могу предложить вам взаймы». Барин едва может настоять на том, чтобы взяли от него расписку.

Помогая бедным лично и через келейных, старец не забывал и относившихся к нему за помощью письменно. Ежегодно к великим праздникам Рождества Христова и св. Пасхи рассылалось им по нескольку десятков денежных писем в разные места к не могущим явиться к нему за милостынею лично. Посылалось рубля по три, по пяти и более. К концу жизни старца таких, рассылавшихся к великим праздникам, денежных писем возросло до двухсот. Но уже в это время и при таком количестве старец не мог рассылать денег помногу, а посылал в каждом конверте и без письма только по одному рублю. Бывали, хотя редко, случаи, когда он посылал одному лицу рублей по сто и более. Некоторые бедные монахини почти, можно сказать, содержались на его счет.

Старец Амвросий верил всякому несчастью, и когда у него просили, не начинал допытываться, нет ли обмана. В Козельске в его время много было бедных оборванных молодых бобылей, которые часто ходили к старцу, и все просили у него на паспорт. Один из них даже смеялся и прямо говорил: «мы все о. Амвросия обманываем: скажем, что на паспорт надо; он по рублю нас оделит, и мы возьмем, да пропьем». Слышавшие замечали им: «не проведете, дураки, батюшку. Он все знает; а только что он жалеючи подает вам, чтобы не пошли вы на большую дорогу». И таких людей он старался ободрять верою во всесильную помощь Божию и вселять в них надежду, что и они могут стать на новый путь.

Наконец, многолюдная Шамординская обитель, куда старец принимал, как выше замечено, множество бедных и больных, не служит ли наглядным доказательством его любви и милосердия к ближним. Много произведено было по его планам и указаниям построек в скиту, на монастырских дачах, и в особенности в упоминаемой Шамординской женской общине, и все эти постройки всегда оказывались годными и удобными. Так что в этих случаях ошибок у старца не бывало.

Многим мирским людям в их хозяйственных делах старец давал замечательные практические советы. Случаи прозорливости батюшки о. Амвросия были многочисленные и нередко поразительные.

Рассказывал, например, бывшей благочинный Оптиной пустыни иеросхимонах Иларион. «Живя в миру, я ежегодно ездил в Оптину пустынь, где в числе братства находился мой брат иеродиакон Пафнутий. В каждый из таких приездов я считал долгом быть у батюшки о. Амвросия и принять от него благословение. Однажды старец и говорит мне: «Пора к нам». Отвечаю ему: «узы держат, батюшка, – я женат». На это старец сказал: «Еще не дозрел!» В тот же год померла моя мать; а чрез два года я поступил в Оптину. Так исполнилось приглашение старца: «пора к нам». Вместе со мною прибыла и жена моя, и жила почти 13 лет на скотном дворе монастыря. Скончалась в 1882 году, приняв келейно постриг в схиму».

Скитский иеромонах Нектарий рассказывал следующее. «В скит я поступил в 1876 году. Чрез год после сего батюшка о. Амвросий благословил меня обращаться, как к духовному отцу, к начальнику скита иеромонаху Анатолию, что и продолжалось до самой кончины сего последнего в 1894 г. К старцу же Амвросию я обращался лишь в редких и исключительных случаях. При всем этом я питал к нему великую любовь и веру. Бывало, придешь к нему, и он после нескольких слов моих обнаружит всю мою сердечную глубину, разрешит все недоумения, умиротворит и утешит. Попечительность и любовь ко мне, недостойному, со стороны старца нередко изумляли меня, ибо я сознавал, что их недостоин. На вопрос мой об этом, духовный отец мой иеромонах Анатолий отвечал, что причиной сему – моя вера и любовь к старцу; и что если он относится к другим не с такою любовью, как ко мне, то это происходит от недостатка в них веры и любви к старцу, и что таков общий закон: как кто относится к старцу, так точно и старец относится к нему.

Помню, что года через два, по поступлении моем в скит, вышло распоряжение начальства о высылке из обители всех неуказных послушников, подлежавших военному призыву. И мне, вместе с другими, монастырский письмоводитель уже объявил о высылке меня из скита. Но, к счастью моему, по св. молитвам старца, опасность эта миновала. Письмоводитель вскоре вновь объявил мне, что я отошел от воинской повинности только на двадцать пять дней. Прихожу к батюшке и благодарю его за его молитвенную помощь, а он мне сказал: «Если будешь жить по-монашески, то и на будущее время никто тебя не потревожит, и ты останешься в обители навсегда». Слова старца оправдались. По милости Божией я доселе живу в скиту.

Как-то по внушению вражью я начал колебаться помыслом, сомневаясь в даре прозорливости батюшки о. Амвросия, и в великом значении старчества в деле руководствования братии в духовной жизни. Мысль эту я затаил в себе и не открывал никому. Сомнение начало разрастаться во мне и колебать веру в старца. Но Господь чудным образом вразумил меня. В наш скит ходил один из жителей г. Козельска по имени Капитон. Рассказал он мне, как старец, по своей прозорливости, советовал ему послать своего сына в Курск для приискания какого-либо дела, но за непослушание оба – отец и сын были наказаны. Этому случаю я весьма удивился и вразумился, что великая благодатная сила обитает в старце.

К сожалению, были среди братства некоторые, порицавшие старца. Приходилось мне иногда выслушивать дерзкие, бессмысленные речи таких людей, хотя я всячески старался защищать старца. Помню, что после одного из подобных разговоров, явился мне во сне духовный отец мой иеромонах Анатолий и грозно сказал: «никто не имеет права обсуждать поступки старца, руководясь своим недомыслием и дерзостью; старец за свои действия даст отчет Богу, значения их мы не постигаем».

Или еще случай: был в скиту уставщик иеромонах о. Палладий. Отслужил он однажды в скитской церкви в воскресный день литургию, чувствуя себя здоровым. Но вот батюшка в тот же день присылает к нему келейника и велит ему немедленно особороваться и постричься в схиму. О. Палладий был очень этим удивлен и сказал келейнику, что он здоров. Батюшка еще в другой и третий раз присылает к нему келейника с тем же предложением, но тот продолжал отказываться. Наступил понедельник. Утром в этот день батюшка в четвертый и последний раз присылает к о. Палладию келейника опять с тем же предложением. Но пока он делал приготовления к соборованию, с ним сделался удар. Впрочем, хотя отнялся у него язык, однако он был в памяти. Его успели особоровать и причастить Св. Христовых Таин. Вечером в тот же день он и скончался».

Одна монахиня, которой старец советовал перейти в Шамордино, но которая опасалась, что по смерти старца будет ей тут без него тяжело, долго носила в себе эту мысль, не высказывая батюшке. Вот он, в ее присутствии, и говорит на общем благословении: «Знаете ли вы, что старцы при жизни своей никогда своей обители не оставляют, неужели же отступятся от нее после кончины? Нет, все будет с ней, как и прежде».

Некоторым монахиням, никогда не бывши в их кельях, старец в подробности рассказывал, где что у них стоит, и где что лежит, – словом, всю их келейную обстановку.

Мелочей для старца не существовало. Он знал, что все в жизни имеет свою цену и свои последствия; и потому не было вопроса, на который бы он не отвечал с участием и желанием добра. Однажды остановила старца женщина, которая была нанята помещицей ходить за индюшками; но индюшки почему-то у нее колели, и хозяйка хотела ее расчесть. – «Батюшка! – обратилась она к нему со слезами, – помоги; сил моих нет; сама над ними не доедаю, пуще глаз берегу, а колеют. Согнать меня барыня хочет. Пожалей меня, родимый». Присутствующие смеялись над бабой. А старец с участием расспросил ее, как они их кормит, и дал совет, как их содержать иначе, благословил ее и отпустил. Тем же, которые смеялись над ней, он заметил, что в этих индюшках вся ее жизнь. После сделалось известным, что индейки у бабы уже не колели.

Но, преподавая советы, старец не имел обыкновения настойчиво требовать, чтобы они непременно исполнялись, и никогда не связывал относящихся к нему каким-либо запрещением. И если видел, что совет кому-либо не по сердцу, всегда прибавлял, как при личных разговорах, так и в письмах: «впрочем, смотрите сами, и как найдете для себя более удобным, так и поступите».

Так всегда снисходительно относился старец и к немощам человеческим. Однако, иногда прибавлял в назидание просившим у него советов: «когда говорю, надобно слушать с первого слова; тогда будет послушание по воле Божией. Я мягкого характера, уступлю, но не будет пользы для души». Но так как, по пословице, – «своя воля царя более», и для всех она одинаково дорога, то старцу, понятно, часто приходилось уступать. В таком случае он творил: «как хочешь» или «можешь так поступить», но никогда не давал на дело благословения. Находились же такие люди, которые и дела желали вести по своей воле, и вместе просили на это у старца благословения, и все приставали: «как же вы мне, батюшка, благословите? Что же вы мне скажете?» Старец с огорчением в шутливом тоне отвечал иногда так: «что реку человеку чудаку, или что возглаголю творящему свою волю?» Такими и подобными шуточными ответами он кое-как отделывался от настойчивых, неуместных требований от него благословения. А иному настойчивому своевольнику скажет: «так-то, брат, обычай-то у нас бычий, а ум-то телячий». Тут он и сам посмеётся, и посетитель вместе с ним, может быть, даже не замечая того, что получил от старца и выговор, и наставление; и только уже после поймет старческие слова и не оскорбится на старца.

К сему присовокупить здесь можно, что просившие от старца и получавшие в делах своих советы, за неисполнение их, нередко терпели несчастия.

Теща, – бывшего в миру женатым, одного Оптинского монаха Гавриила, приехала к старцу о. Амвросию со своею дочерью девушкой, для которой имелся в виду жених, за которого она и намеревалась выдать ее замуж. Батюшка благословил этой девушке идти в монастырь. Но по приезде домой, девица, вопреки благословению старца, все-таки вышла замуж за означенного жениха. Только жизнь их семейная оказалась неудачною. Муж стал пить, а оттого в доме расстройство и нищета.

Приведем еще рассказ о вышеупомянутом жителе г. Козельска Капитоне. У него был единственный сын, взрослый юноша, ловкий, красивый. Отец решился отдать его в люди и привел его к старцу, чтобы получить от него благословение на задуманное дело. Сидят оба в коридоре, и около них несколько монахов. Выходит к ним старец. Капитон, получивши с сыном благословение, объясняет, что хочет сына отдать в люди. Старец одобряет намерение и советует отправляться сыну в Курск. Капитон начинает старца оспаривать: «в Курске, говорит, у нас нет знакомых, а благословите, батюшка, в Москву». Старец в шутливом тоне отвечает: «Москва бьет с носка и колотит досками; пусть едет в Курск». Но Капитон все-таки не послушал старца и отправил сына в Москву, где тот вскоре поступил на хорошее место. У хозяина строилось в это время какое-то здание, где находился только что нанявшийся к нему юноша. Вдруг упало сверху несколько досок, которые и раздробили ему обе ноги. Тотчас же телеграммой уведомлен был о сем отец. С горькими слезами пришёл он к старцу поведать о своем горе. Но горю этому помочь уже нельзя было. Больного сына привезли из Москвы. Долго он хворал, и, хотя раны закрылись, но он уже остался на весь век калекой, неспособным ни к какой работе.

К некоторым посетителям старец обращался с обличениями. Подошел как-то к нему молодой человек из мещан, с рукой на перевязи, и стал жаловаться, что никак не может ее вылечить. При старце в это время был один монах и несколько мирян. Не успел тот договорить: «все болит и шибко болит»; как батюшка его перебил: «и будет болеть, – зачем мать обидел?» Но, вероятно заметив смущение и смирение в обличаемом, изменил тон речи: «ты ведешь-то себя хорошо ли? Хороший ли ты сын? Не обидел ли?» Нужно заметить, что в подобных случаях старец не спешил подавать помощь, считая болезнь достойным в сей жизни возмездием человеку, ниспосланным правосудием небесным, дабы временным наказанием избавить его от наказания вечного.

Кроме словесных, лично преподаваемых старцем Амвросием, советов, множество рассылалось им писем к тем людям, которые по обстоятельствам не всегда имели возможность прийти или приехать к нему сами. По различию лиц, их положений и душевных расположений, содержание старцевых писем самое разнообразное. Общее содержание писем к монашествующим: безропотность, смирение, самоукорение, терпение находящих скорбей и предание себя на волю Божию. В письмах же к мирским особам или разрешаются некоторые недоумения касательно вероучения православного, или делаются указания, как поступать в житейских делах, истолковываются некоторые знаменательные сны, и проч., и проч. О достоинстве этих писем излишне и говорить. Оно давно признано всеми благомыслящими искателями пользы душевной.

По благословению старца, заботившегося о духовной пользе ищущих спасения православных христиан, и под его непосредственным руководством, некоторые Оптинские монахи занимались переводом отеческих книг с греческого и латинского языка на русский и составлением душеполезных книг. Так, в его время переведены были книги: 1) двенадцать слов пр. Симеона, Нового Богослова, 2) девяносто пять слов с завещанием преп. Феодора Студита, 3) последовало 2-е исправленное издание Лествицы на русском языке. Изданы: 4) жизнеописание Оптинского старца иеромонаха Леонида (в схиме Льва), 5) жизнеописание настоятеля Малоярославецкого монастыря игумена Антония (бывшего начальником Оптинского скита и скончавшегося на покое в Оптиной пустыни), 6) письма того же игумена Антония к разным лицам, 7) царский путь Креста Господня и 8) последовало 2-е исправленное и дополненное издание исторического описания Оптиной пустыни. Все эти книги, как и прежние Оптинские издания, напр., поучения преп. Аввы Дорофея, Лествица и др. – всегда имелись у старца Амвросия в достаточном количестве. Ими дарил он, по усмотрению, более почетных посетителей.

А сверх того, у него никогда не переводились мелкие брошюры для раздачи прочим посетителям. Из них особенно замечательны были: 1) советы ума своей душе пр. Марка Подвижника, 2) о вещах, возбраняющих ко спасению, с душеполезными беседами старца Зосимы и 3) толкование на «Господи помилуй».

Кроме этих брошюр, старец во множестве раздавал: 1) вышеупомянутое «слово преп. Марка Подвижника о покаянии», и вновь переведённые на русский язык и изданные 2) «пр. Иоанна Дамаскина слово о страстях и добродетелях» и 3) «беседу на шестой псалом св. Анастасия Синаита».

Многие обращались к старцу Амвросию с прошением его святых молитв об исцелении от тяжких болезней, и большею частью в крайних случаях, когда врачебное искусство оказывалось бессильным. В таких случаях чаще всего старец советовал воспользоваться таинством елеосвящения, чрез которое болящие нередко исцелялись. Во всех же вообще болезнях старец назначал служить молебны пред местными чудотворными иконами или посылал в Тихонову пустынь (верстах в 18 от Калуги) помолиться угоднику Божию Тихону Калужскому, и покупаться в его целебном колодце, и случаи исцелений, по святым молитвам угодника Божия, были многочисленны.

Впрочем, не всегда так прикровенно действовал старец Амвросий. По данной ему благодати Божией, исцелял он и непосредственно, и таких примеров, можно сказать, было безчисленные множество.

Напр., государственная крестьянка с. Манаенок, Лебедянского уезда, Тамбовской губ., Анисья Ф. Монаенкова имела такую сильную боль в пояснице и нижней части живота, что не могла ни ходить, ни лежать. Медицинские средства не помогали. На освидетельствовании больной акушерками, признано было, что у нее внутри язва. Почему и советовали ей ехать в Москву для операции, если только она желает остаться в живых. Но она предварительно приехала к старцу Амвросию, чтобы получить от него благословение на эту поездку, и скоро была им принята. – «Дурка! – сказал старец, зачем в Москву? Я травки дам». Вскоре выслал он ей с одним монахом травы. Стала она пить ее, и болезнь прекратилась.

Однажды летом, рассказывал Оптинский монах о. Памво, пришлось мне быть в Калуге. На возвратном пути в Оптину пустынь догнал меня священник с женою и мальчиком лет 11-ти.

Разговорившись про батюшку о. Амвросия, священник о Иоанн сказал, что приход его недалеко от станции Подборок, в селе Алопове, и что мальчик этот – его сын, рожден по св. молитвам старца о. Амвросия. Жена священника подтвердила слова мужа. «Истинная правда, сказала она мне. У нас деток не было. Мы скучали и часто приезжали к батюшке, который нас утешал, говоря, что он молится за нас Господу Богу. У нас и родился вот этот самый мальчик. Кроме него у нас детей нет». Священник рассказал при этом следующее: «В одно время заболел у нашего сына глаз. Поехали мы с женой и с ним в Козельск к доктору, но предварительно заехали в Оптину и пришли к о. Амвросию. Старец, благословив мальчика, начал слегка ударять по больному глазу. У меня волос дыбом встал из опасения, что старец повредит мальчику глаз. Мать заплакала. И что же оказалось? Приходим мы от старца в гостиницу, и мальчик заявляет нам, что глазу его лучше, и боль в нем утишилась, а затем и совсем прошла. Поблагодарив батюшку, мы возвратились домой, славя и благодаря Бога».

Монахиня Шамординской общины Агриппина рассказывала: «Весною 1882 года на Пасху заболело у меня горло, образовалась в нем рана, и я не могла ни есть, ни пить. Доктор объявил, что у меня, горловая чахотка, и я должна ожидать смерти. Отправилась я к батюшке. Он и говорит мне: «из колодезя, что за скитом, бери в рот воды, и ежедневно полощи горло до трех раз». Через три дня он сам позвал меня к себе. Достав из-под подушки три яйца и, скушав желтки, вложил белки один в другой. Потом благословил о. Иосифу, бывшему келейнику, принести воды из колодезя. Благословив воду, он велел ею растереться мне в келии, а яичные белки съесть. По приходе в келью, меня растерли водой и дали мне яичные белки, которые я проглотила без боли. После этого я спала целые сутки и, проснувшись, почувствовала, что болезнь моя прошла, и я совершенно выздоровела. Немедля я отправилась к старцу. Монахини меня не узнали, подумав, что это не я, а родная моя сестра. Батюшка же встретил меня и благословил, сказав при этом, что исцелил меня св. Тихон Калужский. С тех пор я не страдала горлом. Когда я объявила доктору о своем исцелении, он сказал, что это совершилось надо мною чудо, и что болезнь моя естественными средствами не могла быть излечена».

Иногда старец Амвросий, во избежание людской славы, по примеру своего предшественника старца Льва, придерживался несколько как бы полуюродства. Если кому что предсказывал, то нередко, как выше было упомянуто, в шутливом тоне, так что слушатели смеялись. Если хотел подать помощь кому-либо в болезни, ударял, как по больному глазу мальчика, рукою, или иногда палкой по больному месту, и болезнь проходила. Пришел, например, к старцу один монах с ужасною зубною болью. Проходя мимо него, старец ударил его изо всей силы кулаком в зубы, и еще весело спросил: «ловко?» – «Ловко, батюшка, отвечал монах при общем смехе, да уж больно очень». Но, выходя от старца, он ощутил, что боль его прошла, да и после уже не возвращалась.

Таких примеров было множество, так что крестьянки, страдавшие головными болями, узнавши о подобных действиях старца, сами нередко подклоняли ему свои головы и говорили: «батюшка «Абросим», побей меня, – у меня голова болит». Были еще более удивительные случаи. Не выезжая никуда по болезненности из обители, старец Амвросий в тоже время являлся за сотни верст людям, которые никогда его не видали и даже не слыхали о нем. Он или предостерегал от какой-либо опасности, или давал больным наставление, как избавиться от болезни, или тут же исцелял. Так рассказывала монахиня Белёвского монастыря, Варвара Николаевна Тереховская.

«В 1883 г. приехала к батюшке о. Амвросию жена одного сельского священника и спрашивает сестер-монахинь, сидевших в хибарке в ожидании его благословения: «где тут найти мне благодетеля моего, монаха Амвросия, который спас мужа моего от смерти? Я приехала целовать его ножки». – Что такое случилось у вас? каким образом спас? когда? как? раздались вопросы со всех сторон, – пожалуйста расскажите. Батюшка о. Амвросий прилег отдохнуть, не примет вас сейчас, а вы пока своим рассказом займите нас всех, с вами находящихся. – «Едва и теперь могу я опомниться от ужаса злодейского покушения. Муж мой, священник села N, готовился служить Божественную литургию, и накануне спал в своем маленьком кабинете, а я у себя в спальне крепко заснула. Но вдруг чувствую, что кто-то меня будит. Слышу голос: «вставай скорее, а то мужа убьют». Я открыла глаза; вижу стоит монах» – Тьфу, – какая бредня! – Бес искушает», – проговорила я; перекрестилась и отвернулась. Но не успела я заснуть, как во второй раз толкает меня кто-то, не дает мне спать и повторяет те же слова: «вставай, а то убьют мужа». Смотрю – тот же монах. Я опять отвернулась, перекрестилась, и хочу опять заснуть. Но монах опять дёргает меня за одеяло и говорит: «скорей, как можно скорей беги, вот сейчас убьют». Я вскочила с постели, побежала в зал, который отделял кабинет мужа от моей спальни, и что же вижу? Кухарка моя идет с огромным ножом в кабинет моего мужа, и уже она в дверях его. Подбежала я, вырвала сзади с плеча ее огромный нож и спрашиваю: «что это такое значит?» – «Да я хотела, отвечает, мужа твоего убить за то, что он немилосердный поп, людей не жалеет твой батька. Я ему покаялась в грехе своем, а он наложил на меня много поклонов на каждый день; я просила его помиловать меня, убавить поклоны, так нет, не хочет. Он меня не милует, и я его не помилую». Тогда я, под видом отнести нож, распорядилась послать за урядником, и вскоре виновную отвезли в полицию. А муж мой священник, ничего не зная о случившемся, отслужил обедню, и мы затем поехали с ним к моей замужней сестре, бывшей также за священником соседнего села. Там я рассказала ей, кто спас моего мужа. Сестра повела меня в свою спальню, и я вдруг увидела на стене фотографию того монаха, который являлся мне. Спрашиваю: «откуда это у тебя?» – «Из Оптиной». – «Какая Оптина? Что это такое? Скажи скорей, где живет этот монах, ангел Божий, посланный с неба спасать от убийства». Схватила карточку его, целовала, прикладывала к голове себе и мужу, и решилась непременно лично благодарить его и расцеловать его ручки и ножки. И вот теперь я, слава Богу, здесь, у спасителя моего мужа!»

Еще рассказ той же монахини Тереховской. «В 1881 г. генеральша Соколова, приехавши на станцию г. Мценска, и не заставши поезда, слышит всхлипы и рыдания, а затем и видит Орловскую даму, богато одетую, заливающуюся слезами. – «Не могу ли я облегчить ваше горе?» – спросила Соколова. – «Я никого не знаю в этом г. Мценске, а дело у меня очень важное. Дочь моя, говорила плачущая дама, лежит три года больная. Доктора не в состоянии помочь ей. Явился ей монах, не во сне, а наяву, и сказал: «Ты обманула угодника Божия Николая Чудотворца; обещала съездить к нему, помолиться, и не исполнила, вот и лежишь теперь. Сними мерку с твоего роста; попроси, кто бы за тебя поставил ему свечу, заказанную в твой рост; когда сгорит эта свеча, тогда и ты выздоровеешь. – Вот я, мать ее, для того и приехала сюда, в г. Мценск». Генеральша Соколова отвезла эту даму в Никольский собор в своем экипаже, заказала в рост ее дочери огромную толстую свечу, которую потом вставили в железо и прибили к полу. Свеча сгорела, и больная барышня, по проречению монаха, выздоровела. По времени генеральша Соколова, при свидании с упомянутою дамою и выздоровевшею дочерью, показала им фотографию батюшки о. Амвросия., и выздоровевшая девица и мать ее заявили, что никто иной избавил страдавшую от болезни, как этот монах, на карточке изображенный, который назвал себя Амвросием.

По молитвам старца Амвросия прилагались людям лета жизни и разрешалось неплодство матерей. Рассказывал иеромонах Оптинской пустыни Леонтий – ризничий следующее: «Ливенский купец Сергей Мартинович Абрашин, проживающий в селе Плохове, Калужской губернии Жиздринского уезда, женат был вторым браком. От второй жены у него было десять человек детей, но все они умирали в младенческом возрасте. Некоторые только доживали до году, а остальные умирали, проживши несколько месяцев. Со скорбью своею жена Абрашина (моя родная сестра) Марья ездила к батюшке о. Амвросию. Однажды как-то старец призвал меня к себе и говорит: «вот сестра твоя все скорбит, что у нее дети умирают. На вот, тебе икону, пошли ей». Это было 5 февраля, года в точности не упомню. На иконе было изображение Божией Матери «Взыскание погибших». (Празднуется 5 февраля). Поблагодаривши батюшку, я взял подаренную им икону и послал сестре, описавши, по какому случаю посылается ей эта икона. У сестры вскоре затем родилась дочь, которую она назвала Пелагеею.

Проникнутый любовью к страждущему человечеству, ущедренный от Господа многоразличными дарованиями благодати Божией, старец Амвросий своими св. молитвами избавлял некоторых и от разных худых и пагубных привычек.

Монах Оптиной пустыни Порфирий рассказывал: «однажды приехал к старцу крестьянин Тульской губернии, который страдал от пьянства, и так как не мог отстать от этой пагубной привычки, то хотел несколько раз наложить на себя руки. Пришел он к батюшке, а говорить ничего не может. Но старец сам в обличение сказал ему, что он страдает от винопития за то, что, еще будучи мальчиком, крал деньги у дедушки, который был церковным старостою, и на эти деньги покупал вино. Дал ему травки, чтобы пил дома. Крестьянина этого я знаю; он от запойства избавился, и до сих пор жив и здоров».

В Борисовской женской пустыни, Курской губернии, в числе сестер обители находилась одна молодая послушница, которая так пристрастилась к одному мирскому семейству, что часто, несмотря на запрещение М. игумении, посещала его, притом даже против своего желания. По совету некоторых сестер, она письменно обратилась к батюшке о. Амвросию, открыв свою немощь, и просила его св. молитв. Батюшка явился ей во сне: будто какой-то благолепный старец привел ее к иконе Божией Матери и сказал: «Помолимся Царице Небесной!» С этими словами старца послушница проснулась и рассказала сестрам видение. Ей объяснили, что это являлся ей старец Амвросий, которого она до того времени никогда не видала. Вскоре затем она получила ответ от батюшки на свое письмо, который весьма ее успокоил. Когда ей после сего опять приходило желание пойти для свидания с упомянутым семейством, она всегда прочитывала старческое письмо, и желание ее проходило. Впоследствии она совершенно освободилась от этой привычки и начала жить по-монашески.

О. Амвросий избавлял людей и от вражеских искушений. Вот, например, что рассказывал иеромонах Дорофей. «По поступлении моем в 1874 году в Оптину пустынь, мне поручено было поварское послушание. Прошло полгода, и вот в келии моей начались по ночам вражеские страхования. Представлялось мне, будто ко мне приходит какой-то старик, который невнятно произносит молитву; посуда в келии гремела без всякой причины, кровать моя тряслась, и на меня наваливался враг. А когда, бывало, при этом от страха я закричу или вздохну, то слышу явственно голос и слова: «уж хуже этого нет, – ох!» Пошел я сначала к о. Анатолию и рассказал ему о вражеских страхованиях, но тот послал меня к батюшке о. Амвросию. Старец, выслушав меня, сказал, что бояться я не должен; а для отгнания вражеского страха должен произносить молитву Иисусову. После сего все страхования прекратились, и я всегда спокойно оставался в келии.

До знакомства со старцем Амвросием, некоторые относились к нему подозрительно. Иным даже казалось странным, когда им советовали поехать в Оптину. – «Что у нас с ним может быть общего? Наверное, какой-нибудь лицемер, который ищет славы. Знакомая удочка; да только попадут на нее одни простецы». Так некоторые рассуждали и не хотели ехать в Оптину; а для успокоения своей совести старались не верить тому, что рассказывали о старце. Кто же из таковых по любопытству заезжал в Оптину, начинал большею частью с осуждения. В Оптиной принято между монахами ради смирения становиться пред старцем на колени. По доброй воле поступали так и некоторые миряне. Сам же старец незнакомых, из высшего круга, мирских посетителей всегда приглашал садиться против него на стул; иногда даже упрашивал не стоять пред ним на коленях. А сколько насчет этого бывало нехороших речей! – «С какой стати мне пред всяким монахом на колени становиться! Вот где их смирение». Точно кому-то было досадно, что люди идут к старцу, и кто-то старался сеять смуту. И когда приходила минута первого свидания, некоторые смотрели на него с недовольным сердцем и с желанием разоблачить старого монаха. Но иногда это недоверие разом рассеивалось и уступало место самому теплому чувству.

У старца в летней день множество народу. Например, одна сестра из большой помещичьей семьи, часто бывавшая у старца, долго умоляла свою любимую сестру с очень живым и нетерпеливым характером поехать вместе с ней в Оптину. Та, наконец, соглашается, чтобы доставить удовольствие сестре, но всю дорогу громко ворчит, а пришедши к старцу и сидя в приёмной, чем-то возмущается: «я не стану на колени, к чему это унижение?» Она быстро ходит по комнате из угла в угол. Отворяется дверь, так что ее совсем закрывает в ее углу. Все опускаются на колени. Старец подходит прямо к двери, откидывает ее и весело спрашивает: «что это за великан тут стоит?» И затем шёпотом говорит молодой девушке: «это Вера пришла смотреть лицемера». Знакомство сделано. Вера выходит замуж, вдовеет и возвращается под крылышко батюшки в Шамордино. Он часто напоминал ей, как Вера пришла к лицемеру, и еще другую ее мысль в первые дни их знакомства, именно: бывши тогда молодою девушкой, она зашла в монастырскую лавку купить портрет старца. Ей сказали, что можно купить за 20 копеек. – «Боже мой, подумала она, как мало! Я бы и много рублей дала. Какой батюшка дешевый!» – В тот же день, на общем благословении, старец, проходя мимо нее, ласково взглянул, погладил по голове и тихонько промолвил: «так батюшка дешевый, дешевый!»

С людьми, более образованными и тонкими, старцу было больше хлопот.

Говоря о силе слова старца Амвросия, не неуместно сказать здесь несколько слов и вообще о его обращении с многочисленными и разнообразными посетителями, а кстати и о его внешнем виде. Наружное обращение его с ними вполне соответствовало его внутреннему благодатному любвеобильному настроению души. Он всем желал добра и пользы душевной, но подавал каждому то и столько, что и сколько каждый мог вместить по своему душевному устроению. Люди, которые не нуждались в его духовных советах, а должны были видеть его по какому-либо делу, все отзывались о нем: «очень умный человек»! Старец мог говорить о всяком вопросе, поддерживал беседу столько времени, сколько требовало приличие, и расставался с такими посетителями. Тут он был очень выдержан, в высшей степени вежлив – и только, стараясь притом не выказывать тех внутренних сторон, до которых этим людям не было никакого дела. Зато с преданными ему людьми батюшка был совершенно другой. Он всегда оставался добрым и ласковым, но в такие отношения влагал самую искреннюю задушевность. Впрочем, и здесь, смотря по людям, было у него большое различие. С людьми высокородными в обращении он соблюдал крайнее приличие, с простыми же обращался попросту, называя нередко, как выше мы видели, кого дурой, кого дураком. Названиями же этими близкие к старцу лица не только не обижались, но даже принимали их как похвалу, временем расстрогиваясь до слез; ибо сердца таковых ощущали, что они исходили из доброжелательного, любящего, облагодатствованного сердца.

Стяжав от Господа дар прозорливости, старец не имел обыкновения прямо и резко обличать кого-либо пред людьми, но так искусно обличал, что обличение его, несмотря на присутствие множества народа, понятно было только одному тому, к кому оно относилось. До конца старец сохранил свою природную живость, которая была выражением разносторонности, доброты и заботливости его характера.

По виду батюшка о. Амвросий был благообразный старец, немного выше среднего роста и несколько от старости сутуловат. Будучи смолоду очень красивым, как передавали о сем знавшие его в то время лично, он и в старости не потерял приятности в своем лице, несмотря на его бледность и худобу На голове спереди имел небольшую лысину, которая, впрочем, нисколько его не безобразила, и даже как будто шла к его лицу, а назади несколько прядей коротких темно-русых с проседью волос; на лбу две-три морщины, которые при случае совершенно сглаживались; глаза светло карие, живые, проницательные, видящие душу насквозь; губы обыкновенные; борода довольно длинная, редкая, седая, в конце раздвоенная.

Батюшку нельзя себе представить без участливой улыбки, от которой вдруг становилось как-то весело и тепло, без заботливого взора, который говорил, что вот-вот он сейчас для вас придумает и скажет что-нибудь очень полезное; и без того оживления во всем: в движениях, в горящих глазах, с которым он вас выслушивает, и по которому вы хорошо понимаете, что в эту минуту он весь вами живет, и что вы ему ближе, чем сами себе.

От живости батюшки выражение его лица постоянно менялось: то он с лаской глядел на вас; то смеялся с вами одушевленным молодым смехом; то радостно сочувствовал, если вы были довольны; то тихо склонял голову, если вы рассказывали что-нибудь печальное; то на минуту погружался в размышление, когда вы хотели, чтобы он сказал вам, как поступить в каком-либо деле; то решительно принимался качать головой, когда отсоветовал какую-нибудь вещь; то разумно и подробно, глядя на вас, все ли вы понимаете, начинал объяснять, как надо устроить ваше дело.

Иногда на лице батюшки являлось беспокойное выражение. Ему хотелось вам что-то сказать, но он не желал обнаружить, что знает это, и старался, чтобы вы сами спросили у него.

Иногда же это доброе, ласковое, приятное лицо старца Амвросия как-то особенно преображалось, озаряясь благодатным светом. И бывало так большею частью или во время, или после молитвы, преимущественно в утренние часы. Однажды старец с вечера назначил придти к себе двум супругам, имевшим до него важное дело, в тот час утра, когда он не начинал еще приёма. Они вошли к нему в келью. Старец сидел на постели в белом монашеском балахоне и в шапочке. В руках у него были четки. Лицо его преобразилось. Оно особенно как-то просветлело, и все в келии его приняло вид какой-то торжественности. Пришедшие почувствовали трепет, и вместе с тем их охватило невыразимое счастье. Они не могли промолвить слова, и долго стояли в забытьи, созерцая лик старца. Вокруг было тихо, и батюшка молчал. Они подошли под благословение. Он безмолвно осенил их крестным знамением. Они еще раз окинули взором эту картину, чтобы навсегда сохранить ее в сердце. Старец все с тем же преображённым ликом был погружен в созерцание. Так они и вышли от него, не сказав ему ни слова.

Со всех концов России прибегали к старцу Амвросию за советами письменно и словесно, монашествующие и миряне, по всевозможным делам. Кто искал духовного утешения, кто просил разрешения сомнений в вере, кто наставления, как вести жизнь. Желающие посвятить себя иноческой жизни просили у старца благословения, в какую обитель поступить, и как там жить, как относиться к родным, и как устроить домашние дела свои. Но в особенности много было забот у старца о женщинах – вдовах, бедных девицах и детях-сиротах. Ибо очень-очень много было таких женщин и девиц, которые, проводя благочестивую жизнь, не имели средств поступить в женскую обитель, и не знали, где главу приклонить.

Здоровым нетрудно бывало устроиться в монастырях. Иное дело – женщина с плохим здоровьем. Ее нигде в женском монастыре не примут, даже если бы она и средства небольшие имела, из опасения, что в случае продолжительной болезни и неспособности к трудам, она может обременить монастырь. Вот таких-то бедных и обездоленных старец всегда старался пристроить к какому-либо месту.

По возможности он склонял некоторых благочестивых состоятельных людей к устроению женских общин, и сам, сколько мог, содействовал сему. Его попечением устроена женская община в г. Кромах Орловской губернии. Особенно много забот он употреблял на устройство Гусевской женской общины в Саратовской губернии. По его же благословению устроились благотворителями Козельщанская община в Полтавской губернии и Пятницкая в Воронежской. Старцу приходилось не только рассматривать планы, давать советы и благословлять людей на дело, но и защищать как благотворителей, так и насельниц общин от различных злоключений и препинаний со стороны некоторых недоброжелательных мирян. По этому случаю входил он иногда даже в переписку с епархиальными архиереями и членами Св. Синода.

Последняя женская обитель, над которою старец Амвросий особенно потрудился, была Шамординская Казанская Горская община. Положено было основание этой общине как будто случайно. Многие из усердных почитателей старца Амвросия, дабы иметь возможность почаще видеть дорогого батюшку, выражали ему свое желание жить к нему поближе. Нашелся даже один богатый Московский господин, который просил старца купить для него неподалеку от Оптиной пустыни небольшую дачку, за которую, конечно, обещался заплатить деньги, чтобы ему можно было там проживать со своим семейством. Старец, любивший всех искреннею любовью, старался по возможности удовлетворять благочестивые желания относившихся к нему. Принял участие и в этом господине.

Верстах в 12 от Оптиной, по большой Калужской дороге, несколько влево стоит деревня Шамордино, Перемышльского уезда. Еще несколько дальше, может быть, с версту, жил старичок, бедный помещик, Василий Полиектович Калыгин вдвоем со своею супругою старушкою. При личном свидании с этим помещиком, посещавшим иногда Оптинский скит, старец Амвросий среди разговора полюбопытствовал, не согласится ли он продать свое имение. Калыгин согласился с тем условием, чтобы ему со старушкой дано было место в Оптинской монастырской гостинице дожить последние свои дни. Вскоре имение Калыгина и было куплено. Деньги за него, по благословению старца, были уплачены известною бывшею помещицею, монахиней Амвросией Ключаревой.

Покупка Калыгинского имения совершена была в осеннее время 1871 года. Замечательно, что за год до продажи имения, старику Калыгину было особенное видение, – ему представлялась в его имении церковь в облаках. На святках старец Амвросий посылал своего келейника о. Михаила освидетельствовать купленное имение. Кроме 200 десятин земли, ценного в этом имении ничего не оказалось. Крыша на доме соломенная, от времени почернела, углы кое-где погнили, а закуты до того обветшали, что в стенах их образовались широкие расщелины. Весь огромный горный скат покрыт густым лиственным лесом. А там глубоко-глубоко у подошвы горы в ложбине, среди изумрудной зелени, серебряной лентой изгибается небольшая речка Серена. За нею луга, а далее вправо к юго-западу – холмистая местность, сливающаяся с голубым небом.

Весною старец опять послал в купленное имение того же своего келейника о. Михаила несколько поисправить обветшавший дом. Поручение старца было по возможности исполнено. Но вот московский господин, для которого батюшка и купил имение, по каким-то своим домашним обстоятельствам, отказался от него, и старец нисколько в этом ему не противоречил. Таким образом, приобретённое покупкой имение оставалось, так сказать, за старцем. Как быть? что делать? – как бы в недоумении рассуждал он. При свидании с м. Амвросией Ключаревой, на деньги которой и куплено было Калыгинское имение, батюшка вдруг обращается к ней с такими словами: «Вот, м. Амвросия, жребий тебе выпадает взять это имение для себя. Будешь жить там, как на даче со своими внучками; а мы – прибавил старец, может быть, в утешение ее, – будем ездить к тебе в гости».

Заметить здесь нужно, что у Ключаревой был единственный сын, который в свое время был женат. Первая жена его, родивши двух дочек-близнецов, сама вскоре скончалась. Отец их женился на другой; а эти полусироты остались на попечении своей бабушки и жили вместе с ней. Крестным отцом их, по желанию Ключаревой, был старец Амвросий, который о них чрезвычайно заботился. В будущее обеспечение этих своих внучек м. Амвросия, по благословению старца, и решилась оставить за собой купленное им имение. Теперь она – вдова и была полновластною распорядительницею всего своего богатого имущества.

Внучки м. Амвросии Ключаревой Вера и Любовь

Опять о. Михаил послан был теперь уже для того, чтобы поправить дом получше. По окончании же дела, в начала лета, м. Амвросия могла уже переехать туда со своими внучками и домашнею женскою прислугою на жительство. В первое же лето покупки имения, т.е. в 1872 году, старец Амвросий приехал навестить Ключареву и посмотреть местность. Тут же он благословил ей построить новый корпус для себя и для сестер-послушниц (бывших ее крепостных), число которых при м. Амвросии было немаленькое; а вместе с тем проговорил: «у нас здесь будет монастырь».

По благословению старца Амвросия, и по его указанию и плану на другой же год, после покупки сего имения (1873 г.), Ключарева начала строить здесь новый деревянный большой одноэтажный, на высоком каменном фундаменте, дом. В этом доме заранее определялась келья и для приёма дорогого гостя – батюшки о. Амвросия, в случае его приезда. А приезжал он сюда со своим келейником (старцем иеромонахом Иосифом) в каждое лето один раз, и гостил здесь сначала суток по двое и по трое, а впоследствии и по неделе.

Новый дом Ключаревой был готов. Замечательно, что в нем большой зал, по указанию старца, занимал восточную часть, а келии для ее внучек приходились на север, несмотря на то, что такое расположение самой Ключаревой и не нравилось. Не раз после батюшка вспоминал, как м. Амвросия (Ключарева) скорбела, что его план не согласен был с ее желанием. «Она строила детям дом, говаривал он, а нам нужна церковь».

В приготовленный таким образом дом Ключарева поместила на жительство своих внучек, а с ними вместе и сестер-послушниц (бывших ее крепостных), которые ей долго служили. К этим женщинам по времени стали присоединяться их родственницы, даже и молодые, искавшие тишины и молитвы, потому что благочестивое настроение м. Амвросии Ключаревой отражалось на всем, что было к ней близко. В новом имении и тогда уже текла жизнь, близкая к монашеской. Сама же Ключарева продолжала жить по-прежнему на гостином дворе при Оптиной пустыни, впрочем так, что со своими внучками она почти была неразлучна, то сама подолгу гостила в имении, то их брала к себе.

Она всячески со своей стороны заботилась о том, чтобы дать им хорошее светское воспитание. Для сего, когда дети стали вырастать, она просила у старца благословение приискать для них француженку, для лучшего обучения их французскому языку, и вместе с тем одевать их получше. Но к великому огорчению Ключаревой старец ей в этом отказал. Ключарева в этом случае не понимала старца; силилась заставить себя исполнять его советы, но это было для нее очень тяжело, и она много страдала.

А девочки уже подвижничали. Свое воздержание они довели до того, что отказывались от мяса и ели его только по убеждению батюшки. Они часто молились; очень любили Оптинские длинные службы, и так твердо знали их порядок, что сами служили всенощные, с иерейскими возгласами. Когда бабушка, по этому случаю, выражала за них старцу опасения, он говорил: «Пусть молятся, они слабого здоровья». Но бабушка не понимала того, что он хотел этим выразить. А другим старец прямо говорил: «ничего, они знают, что готовятся туда».

Ключарева, в заботах о временной будущности своих внучек, вследствие благословения и настойчивых советов старца Амвросия, по близости к Калыгинскому имению, приобрела для них же еще дачу – Рудново, а затем и еще две дачи Преображенское и Акатово, сама, впрочем, не понимая настоящей цели старца, – к чему это он советовал ей со всех сторон новой дачи прикупать леса, –·точно предстояло строить целый город. Определила она также для малюток небольшую часть своего капитала, впрочем, с условием, чтобы, в случае неожиданной кончины ее внучек, в Калыгинском имении, близ д. Шамордина, устроена была женская община; а прочие три приобретённые ею дачи и с капиталом послужили к устроению этой общины. Вероятно эта обмолвка была сделана ею по совету старца, провидевшего близкую кончину детей.

Хорошо было жить сестрам-послушницам на новом месте. Об одном только они скучали и много скорбели, что церковь была далеко от них в селе. И вот м. Амвросия, желая удовлетворить этой их насущной потребности, по благословению старца, стала хлопотать о разрешении выстроить домовую церковь. В 1881 году на эту просьбу уже и последовало было согласие владыки Григория. Но тут случились непредвидимые обстоятельства, и о домовой церкви в новом имении Ключаревой уже и речи не могло быть. По праву наследства, по завещанию покойницы, хозяйками вновь приобретённых Ключаревой имений, с небольшим капиталом, теперь остались две маленькие ее внучки, которым было по десятому году. Они со своими нянями и сестрами-послушницами продолжали по-прежнему жить в означенном новом доме. Распорядительницею по дому и хозяйству, по благословению старца Амвросия, теперь сделалась на некоторое время одна из самых приближенных к покойной Ключаревой, старушка монахиня Алимпия.

Прошло после сего еще с год времени. Девочки по-прежнему жили в простоте. Тихие и кроткие, они нежно любили одна другую и никогда не разлучались. Никогда не шалили, одевались просто, любили выслушивать долгие монастырские богослужения, любили тихую, уединенную жизнь иноческую. Временами делали прогулки со своими добрыми и благочестивыми нянями, которые теперь заменяли им родных матерей, и не столько занимались науками, сколько подготовлялись к будущей жизни. Огонек любви Божией все ярче и ярче разгорался в сердцах батюшкиных крестниц. Им жить оставалось немного, но они не боялись смерти. Не раз они говорили своим няням: «мы не хотим жить дольше 12 лет; что хорошего в этой жизни». Думается, что о своей близкой кончине они предупреждены были старцем, и чрез духовные наставления заранее подготовлены были к сему.

Между тем, такая жизнь девочек не понравилась их родителю. Он вознамерился взять их к себе и определить в пансион. Старец Амвросий, которому молодой Ключарев объяснил свое желание, не противоречил сему. По его благословению и содействию, девочки определены были в Орловский пансион, где начальницею в то время была некая сердобольная, благочестивая и преданная старцу Амвросию особа г-жа Чибисова. Проучившись зиму, они должны были на летние каникулы выбыть из пансиона. Отец намеревался взять их к себе, чтобы начать знакомить их со светскою жизнью, и уже нанял для них дачу. Но все это не по сердцу было благочестиво настроенным малюткам, и они всей душой рвалось в Оптину, под крылышко своего крестного батюшки о, Амвросия, которого любили безграничною любовью. И Всеблагий Господь внял их детским сердечным желаниям, и так устроил, что они, с дозволения своего же родителя, предварительно приехали в Оптину повидаться с батюшкой. Это было весною 1883 года.

Но, прибывши в Оптину, девочки 31-го мая вдруг обе заболели дифтеритом, сначала одна, а потом другая, и чтобы не заражались более одна от другой постигшею их болезнью были разъединены – одна лежала в одной комнате, другая в другой. Обе напутствуемы были исповедью и причастием Св. Христовых Таин, и видимо приближались к концу. Пока были в силах, часто писали к батюшке записочки, в которых просили его св. молитв и благословения. 4-го июня сначала скончалась Вера. Ходившие за обеими больными сестры-послушницы не сказали об этом оставшейся в живых Любови из опасения, как бы не обеспокоить ее, и тем не ускорить часа ее смерти. Но бывшая в дремоте больная, вдруг очнувшись, спросила сидевшую подле нее сестру: «Вера умерла?» Та начала было говорить, что жива, но она быстро возразила: «Как жива? Мне сейчас няня сказала, что умерла». А няни тут вовсе не было. И так она осталась при своем убеждении. 8-го июня и Любовь отрешилась от здешней многоскорбной жизни, соединившись со своею дорогою Верою, дабы, как родились они вместе и росли, так вместе и предстать пред лице возлюбившего их небесного Жениха. За семь лет говорил старец г-же Шишковой о кончине этих детей.

В силу духовного завещания Амвросии Ключаревой, теперь в бывшем Калыгинском имении должна была возникнуть женская обитель. Пред старцем открылось теперь широкое поле для благотворительности. Тотчас по кончине детей-наследниц, еще до открытия общины в их имении, закипела там работа. Строились корпус за корпусом. Но желавших поступить в открывающуюся общину столько вдруг нахлынуло, что едва построят дом, как уже вдвое более ждут нового помещения. А кого старец принимал и помещал в устрояемую им общину? Большею частью находившихся в крайней бедности вдов и сирот, а еще слепых, хромых, болезненных и вообще, самых обездоленных судьбой женщин и девиц. Приходит, например, к батюшке молодая женщина, оставшаяся больною вдовою в чужой семье. Свекровь ее гонит и говорит: «ты бы, горемычная, хоть бы удавилась, тебе не грешно». Старец внимательно выслушивает ее, всматривается и, наконец, говорит: «ступай в Шамордино». Из убогих же девиц и женщин образовалась богадельня человек на пятнадцать. А сколько таких было по кельям, сколько еще по дачам общины! – «Батюшка, у вас именно что монастырь», пробовал иногда пошутить по этому поводу со старцем его духовник, смиренный старичок о. Феодор. – «А что?» – «Да в какую келью ни войдешь, – там слепая, там хромая, а тут и вовсе без ног, – поневоле все уединённые». – «Ладно! уж начнешь», отзывался старец, прекращая шутку. Еще же у старца благодетеля в Козельске нанят был особый дом для призрения тех из женского пола, которые не имели полного рассудка.

Но вот время было начать снова хлопотать о разрешении построить в Ключаревском имении церковь, а кстати и об открытии женской общины. Преемник преосвященного Григория, епископ Владимир, сочувственно отнесся к этому желанию старца Амвросия и всех Шамординских сестер. Вскоре устроена была домовая церковь в новом большом доме покойной владелицы. К большому залу, обращенному на восток, пристроен был только алтарь; а иконостас поновлен был старый из Оптинской, во имя праведной Анны и пр. Марии Египетской, церкви. И домовая церковь была готова.

Незадолго пред тем, именно в 1882 году, приехала к старцу Тульская помещица, вдова средних лет, Софья Михайловна Янькова, урожденная Болотова, которая, вследствие собственного желания, по благословению и указанию старца, вскоре вступила во второй брак с жившим вблизи Оптиной пустыни помещиком пожилых лет, Николаем Ивановичем Астафьевым, тоже вдовцом. Однако новобрачным недолго пришлось вместе жить. Астафьев скоро после брака заболел, а потом через год с двумя месяцами и скончался. А Софья Михайловна после того сделалась самою преданною почитательницею и послушницею старца Амвросия. Когда готовилась к открытию в Ключаревском имении женская община, в которой начальствовала, как выше упомянуто, старица м. Алимпия, болезненная и к управлению малоспособная, а нужно было по делам открывающейся общины часто ездить то в Калугу, то в Москву и в другие места, старец Амвросий всегда посылал с поручениями Софью Михайловну, как женщину умную, способную, благонамеренную и имевшую прекрасный дар слова. Таким образом, к освящению домовой церкви и открытию вместе общины, в лице сей особы, старцем приготовлена была и первая достойная настоятельница, которую он всегда называл своею правою рукой. Освящен был храм преосвященным Владимиром 1 октября 1884 года, на праздник Покрова Божией Матери. В этот праздник батюшка на весь день затворился в своей келии и молился.

Когда еще в начале семидесятых годов, старец в первый раз вошел в новопостроенный Ключаревский дом и увидел в зале большую Казанскую икону Божией Матери, остановился пред нею, долго на нее смотрел и, наконец, сказал: «ваша Казанская икона Божией Матери несомненно чудотворная: молитесь ей и храните ее». Во имя этой-то святой иконы и была освящена первая домовая церковь в новом Ключаревском имении; почему и открытая здесь женская община стала называться Казанскою; по высокой горе, на которой расположена община – Горскою, а по близости д. Шамордина – Шамординской.

Осенью 1884 года уже община была открыта и определена первая начальница, Софья Михайловна Астафьева. Впрочем, недолго пришлось ей начальствовать в этой юной обители, – сего три года с небольшим. Разумная, хорошо понимавшая и жизнь духовную, и дела хозяйственные, всею душою преданная старцу Амвросию, она, под его непосредственным руководством, вступив на путь иноческой жизни и приняв самое тяжелое в обители послушание начальницы, стала подвизаться с великою ревностью. С малолетства жившая всегда в неге и вовсе незнакомая с телесными трудами, она теперь неустанно трудилась и вовсе не жалела себя. В мокрую холодную осеннюю погоду, случалось по целому дню, с утра до вечера, ходила она сама по всей обители, следя за всеми монастырскими работами, и уже к ночи возвращалась в свою келью, вся промокшая и прозябшая. Такая подвижническая жизнь вскоре сломила ее некрепкое здоровье. Она постепенно стала чахнуть и мало-по-малу таяла, как свеча; наконец, 24 января 1888 года уснула вечным сном праведницы, получив от Всещедрого Господа мзду, соответствующую ее великой святой ревности и трудам. После старец Амвросий, при воспоминании о ней, нередко говаривал с особенным чувством умиления: «Ах, мать! Обрела милость у Господа».

Софья Михайловна Астафьева

Шамордино. Храм Казанской иконы Божией Матери

По кончине Софьи Михайловны, по указанию старца Амвросия, приняла начальствование в Шамординской общине монахиня Белёвского Крестовоздвиженского монастыря, м. Ефросиния Розова. Скажем об этой особе несколько слов. По жизни душевной и преданности старцу Амвросию она была достойная преемница Софьи Михайловны. Во все время старчествования батюшки о. Амвросия с 1860 и до последнего 1891 года и дня блаженной его кончины, она была самою преданною и искреннею его ученицею. По близости Белева от Оптиной (40 верст), имела возможность часто лично посещать старца, открывала ему все свои помыслы, получала от него разрешение всех своих недоумений и наставления, – как поступать в том или другом случае, до мельчайших подробностей, стараясь всячески жить в полном отсечении своей воли и во всем поступать единственно по воле, указанию и благословению старца. Слова его были для нее законом. Она даже их записывала, чтобы ничто из сказанного им не изгладилось из памяти. Так как главная причина всех зол и нестроений в человеке есть гордость, то старец всячески старался наклонять свою ученицу к смирению, учил любви к ближним, простоте, страху Божию, откровению помыслов и проч.

Ежегодно только по разу старец Амвросий в летнюю теплую пору имел обыкновение ездить в устрояемую им Шамординскую общину на несколько дней погостить и посмотреть, что в ней есть и чего недостает. Посещения эти, будем говорить словами самих Шамординских сестер, были для них светлым праздником. В назначенный день, с самого утра, в Шамордине все было на ногах. Кто с тщательным усердием приготовлял келью для дорогого гостя, кто хлопотал в церкви, чтобы с подобающею честью встретить своего ненаглядного батюшку; а кто просто ходил в волнении и радостном ожидании. Наконец, служили молебен, и все сестры, с настоятельницею во главе, располагались у крыльца настоятельского корпуса. Вот из-за опушки леса покажется знакомая карета, и у всех радостно забьются сердца. Лошади быстро несутся и останавливаются у подъезда. В окно кареты показывается седенькая бородка старца. И батюшка с отеческою улыбкой весело раскланивается на обе стороны. – «Батюшка дорогой! сокровище наше! ангел наш»! слышатся со всех сторон восторженные приветствия обрадованных сестер. Батюшка выходит из кареты и спешит в приготовленную для него келью, чтобы переодеться и отдохнуть; между тем сестры тотчас же бросаются в карету вынимать батюшкины вещи. Всем хочется захватить какую-нибудь из этих «драгоценностей». А если которой из них это не удастся, она хватается за какой-нибудь конец шарфа или рукав запасного подрясника, и вполне остается счастлива тем, что и ей пришлось что-нибудь понести.

Батюшка же, несколько отдохнув, отправлялся в церковь, где прикладывался к св. иконам, полагая пред каждой по три земных поклона; ходил в алтарь и затем садился на приготовленное для него кресло, и все сестры подходили к нему принимать благословение. В последующие затем дни батюшка ездил по кельям; посещал устроенную им богадельню для разных убогих – калек и слепых, и приют для сирот, которых уже было набрано человек до пятидесяти. Малютки приветствовали своего дорогого посетителя и покровителя пением разных молитв и духовных стишков. Во время переездов старца из одного корпуса в другой, толпа народа сопровождала его. Бежали за экипажем, хватаясь за колеса, чтобы взглянуть на него; а некоторые вскакивали на подножку и успевали спросить что-нибудь.

Пребывание старца в общине каждый раз было непродолжительно: дня два-три и немного более. И если прежде он так заботливо относился к основанной им общине, не пропуская ни одного года, чтобы не побывать в ней, то тем паче нужно было ему теперь посетить обитель, при назначении, по его же указанию, новой начальницы, которая прибыла к своей должности 23 мая 1888 года, дабы на месте вознести тёплые молитвы ко Господу и Его Пречистой Матери, как о новой матери-настоятельнице, так и о вверенных ей духовных чадах.

Каждый раз, как старец посещал в общине приют, дети пели для него особые стихи. Серьезно, задумчиво слушал старец эти детские моления, и часто крупные слезы катились по его впалым щекам. Что думал он в эти минуты, – для всех тайна. Но можно предполагать, что дух его, проникнутый искреннею детскою благодарностью к нему бездомных, беспомощных малюток, возносился молитвой к Царице неба и земли, чтобы Она, и после его смерти, не оставляла их Своим всемощным покровительством.

Отношения же старца к детям вообще были самые нежные, отечески-любезные. А. А. Шишкова говорила следующее: «я была свидетельницею того сострадания и нежной любви батюшки к болящим детям, как он ежедневно, несмотря на свою слабость, ездил в больницу их проведывать; как баловал их, – даст то конфетку, то пряник, приласкает их, пошутит».

Проводы старца из Шамординской общины всегда сопровождались обычной суетой и всегда оставляли в сестрах грустное впечатление. Многие заранее уходили вперед далеко по дороге, где он должен был ехать, чтобы еще раз издали поклониться дорогому батюшке, когда он будет мимо их проезжать.

8-го октября 1889 года старцу Амвросию исполнилось пятьдесят лет со времени прибытия его в Оптину пустынь. И признательные сестры Шамординской общины поднесли ему в этот день большого формата служебное Евангелие, кругом обложенное серебром с позолотою, прекрасной работы.

Старец Амвросий доживал последние годы, изнуренный беспрестанными трудами и болезнями, естественно все более и более ослабевал в силах, доходя по временами, как видели мы выше, до того, что жизнь его, как говорится, висела на волоске. Потому посетителям подолгу приходилось, в ожидании старцева приёма, жить на монастырских гостиницах, где издавна заведено успокоивать их бесплатно. Множество посетителей и своих, и чужих, с самыми разнообразными нуждами, а иногда и неуместными требованиями, со всех сторон осаждали его, не давая ему, и без того обессиленному, ни отдыха, ни покоя.

При таком положении дел в Оптиной пустыни, старца Амвросия еще очень озабочивали дела Шамординские хозяйственные, которые, по кончине первой настоятельницы м. Софии, видимо приходили в упадок. Средств ни в строящейся обители, ни у самого старца, не было никаких! Между тем старец затеял строить в общине огромный каменный храм. Летом 1889 г., когда уже сестры общины сами начали рыть канавы для бута под новую церковь, прежняя деревянная быстро перенесена была на юго-западную сторону обители. Через месяц в ней уже отправлялись служба. Церковь эта поставлена была около монастырского кладбища, и в ней был устроен придел в честь св. иконы Божией Матери, именуемой «Живоносный Источник».

Приступлено было затем и к построению нового храма, по утвержденному плану. Потребовались деньги, а их не было. Сделано было печатное приглашение к пожертвованиям ко всем значительным Московским домовладельцам от имени настоятельницы. Но увы! – сбор оказался так скуден, что едва покрылись расходы на печать и почту. Такие-то крайние обстоятельства и заставили старца Амвросия подумать о перемещении в Шамординскую общину, хотя может быть на время, для личного распоряжения на месте.

Настало лето 1890 года. Июнь. Погода теплая, прекрасная. Старец, по примеру прежних лет, начал собираться в Шамордино. Сборы в этот раз затянулись надолго.

2 июля старец выехал из скита прямо на дачу – Руднево. В этой деревне, верстах в семи от Шамордина еще м. Амвросия Ключарева, по благословению старца Амвросия, приобрела для своих внучат помещичью землю с усадьбою. После того там заведено было хозяйство: убирали сено, обрабатывали землю и пользовались доходами. Больше оно ничего собою не представляло. В 1890 году пришел к батюшке о. Амвросию Рудневский староста с письмом на имя старца. В этом письме говорилось, что много лет тому назад в помещичьем имении, которое теперь принадлежит Шамординской общине, под именем Рудневской дачи, был вырыт какими-то подвижниками колодец, утолявший жажду многих путников, а теперь это место в небрежении. Когда старец чрез письмо осведомился о бывшем там колодце, то в то же лето, отправляясь по обычаю в Шамордино, предварительно вознамерился проехать в Руднево; а затем, во время пребывания своего в Шамордине, уже и часто начал посещать это место. Стал там заводить разные хозяйственные постройки, лично указывал рабочим, где и что нужно строить, приказывая вместе с тем строить поскорее. Между тем старец приступил к отысканию древнего колодца. Летом 1891 года, бывши в Рудневе, старец сам осматривал места. Он предварительно стал на молитву: приказал и всем, бывшим с ним молиться. После чего все, вместе со старцем, начали осматривать места. Но вдруг, тут же находившаяся настоятельница общины стала чувствовать, что почва под нею опускается, и в страхе воскликнула, что она тонет. Стали на этом месте рыть и нашли старый колодец, именно тот, о котором прочитал старец в таинственном к нему письме. К этому колодцу посылал потом батюшка некоторых больных обдаваться из него водою; также раздавал из него воду и глину, которые оказались целебными.

Посетив на короткое время Руднево, старец Амвросий прибыл, наконец, в Шамордино точно таким же образом, как это бывало и в прежние годы. С таким же восторгом радости встретили сестры своего дорогого отца, и так же были счастливы во время его пребывания там.

«В последних числах июля, писала в свое время одна особа, батюшка собрался уезжать в Оптину и распорядился, чтобы в назначенный день с утра все подготовляли к его отъезду. Меня отправил он туда накануне и дал мне работу, которая должна быть готова к его возвращению. Старец обыкновенно выезжал после полуденного отдыха не ранее 4-го часа. И потому с шести часов народ уже собирался около скита; а кто ушел к парому; некоторые же отправились встречать батюшку за реку. Но вот около 8 часов приезжает из Шамордина одна сестра с известием, что батюшка сегодня не приедет, что к отъезду ого уже все было готово, но после отдыха он почувствовал такую слабость, что не только ехать, даже и принимать никого не мог, – остался до завтра. При этом известии, конечно, все приуныли, но потом начали утешать друг друга надеждою, что старец непременно приедет завтра, и в таком ожидании разошлись. На другой день уже с самого утра начали приходить в скит узнавать, нет ли какого слуха из Шамордина. Но к вечеру приехали Шамординские сестры сказать, что батюшка опять утром принимал посетителей, и совсем решился ехать, но в те же часы, как и вчера, почувствовал себя очень нехорошо; и когда приедет – неизвестно.

После праздника Успения Божией Матери, пишет М. Е. С-на, вообще старец редко выходил на воздух, так как погода в это время уже менялась, а он не мог выходить, когда было меньше 15 градусов. Я не могла себе представить, как и что будет. Наконец, я решилась узнать от батюшки, – вероятно он думает остаться ни зиму в Шамордине, потому что ехать ему теперь никак нельзя; а если оставаться, то надо подумать о том, чтобы устроить поудобнее помещение и для него самого, и для келейника, и для приёма посетителей. Батюшка помолчал немного и говорит: «Об этом до времени никому ничего не говори; а то в Оптиной и так волнуются».

Началась пристройка, с западной стороны, к настоятельскому корпусу. Между тем Оптинский настоятель о. архимандрит Исаакий, как и все братия, со дня на день ожидал возвращения старца в скит. Некоторых посетителей обители он всячески отговаривал ехать к нему в Шамордино, в полной уверенности, что вот-вот старец оттуда вернется. Посетители же, поживши день, другой в Оптиной, и не видя возвращения батюшки, уезжали в Шамордино. Не раз настоятель, при личном свидании со старцем, всячески просил его возвратиться в свою обитель; но из неоднократных неудачных попыток вернуться в Оптину батюшка заключал, что есть воля Божия остаться ему в общине, а потому и о. архимандрита убеждал смириться под крепкую руку Божию. Отец же Исаакий, видя, что для старца в Шамордине начали уже подготовлять зимнее помещение, находился по этому случаю в глубокой скорби.

Вскоре уже всем ясно стало, что старец остался зимовать в Шамординской общине.

В Оптиной же смущение доходило до того, что старец, для успокоения смущавшихся и волновавшихся монахов, нашёл нужным послать к ним, от 4 октября 1890 года, собственноручное письмо, которое, по его благословению, и было прочитано в монастырской трапезе, вслух всех братий. Там, между прочим, старец писал: «Я досель задержался в Шамордине, по особенному промышлению Божию; а почему – это должно означиться после».

Но как в Оптиной ощущалась всеобщая скорбь оттого, что старец задержался в Шамордине на неопределённое время; так, напротив, Шамординские сестры были в восторге, когда убедились, что «дорогой батюшка» остался у них на всю зиму.

Оставшись в Шамординской обители на неопределённое время, батюшка о. Амвросий и среди множества дел не оставлял своих келейных правил. Так же, как и в скиту, ежедневно выслушивал положенные молитвословия. Так же под праздники бывали у него в келии всенощные бдения, которые первое время служил он сам, т.е. произносил возгласы, и в свое время читал Евангелие, и сестры пели и читали положенное. Чудные были эти минуты, замечают Шамординские очевидцы, когда на средину комнаты выходил согбенный старец, в коротенькой мантии и епитрахили, с открытой седой головой, и каким-то детски старческим слабым голосом читал внятно слова благовестия Христова, которых сам был ревностным исполнителем и проповедником. С жадностью ловили каждое, произносимое старцем, слово беззаветно преданные ему, находившиеся при нем сестры; а некоторые за невозможностью пробраться в келью, где служилось бдение, залезали на чердак, чтобы хоть оттуда услышать неясно долетавшие до них звуки «дорогого батюшки». Впрочем, так было недолго. Болезненный старец не в силах был сам служить. Для сего большею частью приезжал из скита бывший его письмоводитель, иеромонах о. Венедикт.

Особенное благоговение всегда имел старец Амвросий к Божией Матери, как к Единой Всемощной Предстательнице и Заступнице рода христианского пред Ее Сыном, Царем и Господом. Почему ни одного Богородичного праздника не пропускал он без того, чтобы не отправить пред Ее св. иконою келейного бдения. Конечно, здесь разумеются более нарочитые в св. Церкви празднества.

В 1890 году прислана была ему настоятельницею Волховского женского монастыря, игуменьею Илариею, особенная икона Божией Матери. Царица Небесная представлена сидящею на облаках. Руки ее простерты па благословение. А внизу, среди травы и цветов, стоят и лежат ржаные снопы. Изображение Матери Божией собственно есть снимок с написанного Ее лика на иконе «Всех Святых», находящейся в Волховском женском монастыре; а снопы ржаные написаны по желанию и назначению старца Амвросия, который и дал этой иконе наименование «Спорительницы хлебов». Горячие молитвы возносил старец пред этою иконою; учил и понуждал молиться пред нею и собранных им в общине духовных чад своих. В последний же год своей жизни он делал снимки с этой иконы и раздавал, и рассылал многим и из посторонних своих почитателей. А незадолго до последней своей болезни, в честь этой иконы, он составил особый припев к обычному Богородичному акафисту. Припев этот сестры и пели по благословению старца, когда в келии его читален акафист Божией Матери.

Празднование этой иконе старец заповедал своим чадам духовным 15 октября. И вот первым чудом милости Божией и заступления Царицы Небесной, по молитвам благодатного старца пред этою Ея святою иконою, можно считать то, что, хотя последний год земной жизни его был вообще на Руси голодный, но в пределах Калужской епархии, и в частности около Шамординской общины, хлеб родился. Затем, хотя рожь в это время была дорога, однако старец, еще при жизни своей, успел столько ею запастись, что во весь этот год, и даже следующий за ним, в обители, несмотря на многочисленность ее насельниц, недостатка в хлебе не было. «Спорительница хлебов» помогла. В следующее затем лето, уже по кончине старца Амвросия, послушником Оптиной пустыни, Иваном Федоровичем Ч-м из дворян, написанная им самим икона Божией Матери «Спорительницы хлебов» послана была в Пятницкую женскую общину Воронежской епархии. Там по случаю сильной засухи, грозившей неминуемым голодом, совершено было молебствие пред нею; после чего вскоре пошел дождь, и обитель с окрестностями спасена была от голода. По той же причине много нашлось почитателей старца Амвросия, желавших иметь у себя эту икону.

С неумолкаемою молитвою и молением старец всячески заботился о водворении внутреннего порядка в юной своей обители: о благочинном отправлении служб церковных, о разумном и внятном чтении и пении, о должном отношении сестер к своей начальнице, которая, как особа духовная, помогала ему в духовном окормлении находившихся под ее управлением ревнующих о спасении душ, в особенности новоначальных.

Затем старец входил во все хозяйственные дела. Без его совета и благословения ничто в обители не делалось. Все постройки производились по его плану и указанию. Вызвав из скита некоторых монахов, понимающих строительное дело и вообще хозяйство, болезненный старец чрез них делал свои распоряжения. При этом он часто выказывал удивительный дар прозорливости. Придет к нему, например, главный, заведовавший Шамординскими постройками, монах. – «Ну, о. Иоиль, скажет старец, песку теперь тебе навозили, аршина... (батюшка точно прикидывает в уме) аршина два с половиной глубины будет, или не будет?» – «Не знаю, батюшка, ответит монах, смерить не успел». Еще раза два спрашивает старец о песке, и все не мерили. А как смеряют, непременно окажется так, как он говорил. Или начнет старец прикидывать план какого-либо здания, – скажет «аршин 46 будет?» План этот затем переиначивают, делают длиннее или укорачивают; а как здание будет готово, непременно окажется в нем 46 аршин.

Кроме сего, старец по-прежнему с утра и до вечера принимал народ и занимался перепиской с просившими у него советов и наставлений. В особенности принимал он самое живое участие в ближайших к нему духовных детях, отнюдь при этом не стесняя их свободы, а ожидая собственного их благого произволения в служении Господу. О будущем Шамординской обители старец нередко предсказывал и другим.

В ту же осень 90-го года на долю старца Амвросия выпал особенно замечательный случай, которым он среди своей скорбной и многотрудной жизни немало был утешен. В предшествовавшее этой осени лето на Оптинской монастырской даче такой был удачный лов стерлядей в р. Жиздре, какого никто из старожилов не помнил. Поймано было их не один десяток, величиною около полутора аршина. По желанию старца, несколько самых хороших, отборных стерлядей послано было к Двору Его Величества, Государя Императора, к 17-му октября, памяти избавления от смертной опасности Его и всего Его Августейшего Семейства. Благостнейший Государь так был внимателен к сему Оптинскому приношению, что лично изволил принять двух Оптинских монахов, посланных по сему случаю, подал им для целования Свою царственную руку и сказал им несколько приветливых слов.

Когда же монахи сказали Государю, что Оптинские старец и настоятель кланяются Его Величеству, и сами поклонились ему в ноги; тогда и Государь, по глубочайшему своему христианскому смирению, изволил слегка поклониться в ответ на Оптинское приветствие, и отпустил монахов с миром восвояси.

Между тем, с течением времени, Оптинские братия по необходимости стали мало-по-малу свыкаться со своим нелёгким положением жить и быть без старца. По всей вероятности, они утешали себя в этом случае надеждою, что старец вернется в скит весною будущего года. Волнение несколько поулеглось.

Наступил декабрь месяц. Шамординские сестры с нетерпением ожидали 7-го числа. То был день ангела старца Амвросия – память св. Амвросия, епископа Медиоланского. Накануне этого дня приехало из Оптиной несколько иеромонахов, особенных почитателей старца, во главе которых был скитоначальник иеромонах Анатолий. Отслужили бдение, и на следующий день собором литургию, с молебном святому, с возглашением многолетия имениннику. Затем все служившие пришли поздравить батюшку со днем ангела. Лицо у него в это время казалось очень бледное и истомленное. Принимая с благодарностью поздравления от монахов, он только смиренно все повторял: «уж очень много параду сделали». После братий приходили поздравлять дорогого именинника и все сестры. Каждая из них поднесла ему какой-нибудь подарочек своей работы: кто – четочки, кто носочки, кто фуфаечку сшил, а кто икону написал. Батюшка с веселым лицом принимал от них подарки; благодарил всех, шутил и оделял: кого куском пирога, карамелькой с билетиком, кого пряником; а некоторых мазал по лицу пирожной начинкой, доставляя им чрез это невыразимое удовольствие. Все в этот день были веселы и счастливы.

Так шла и прошла зима 91-го года и настала Св. Пасха. На первый день Праздника, после литургии, настоятельница по обычаю пришла поздравить старца со Светлым праздником; а за нею уже и все сестры, и некоторые миряне приходили «христосоваться» с батюшкой, который всем подавал по красному яйцу и по куску кулича и пасхи. По окончании же седмицы, когда певчие стали благодарить старца за то утешение, какое он им доставил в эту Пасху, он ласково им сказал: «спаси Господи»! А потом прибавил: «будете вы вспоминать эту Святую». Никто не понял и не мог понять тогда этих слов. И никто не подозревал, но на следующий год в пятницу на Светлой неделе, когда бывает празднование Божией Матери «Живоносному Источнику», во имя Которой старцем устроен придел в Шамординской церкви, будет совершаться полугодичная память со дня его кончины.

С наступлением лета батюшка по обычаю возобновил свои прогулки. Он ходил по постройкам и ездил в Руднево, где гостил иногда недели по две. Если случался какой-нибудь праздник, он непременно возвращался в Шамордино, говоря, что в праздники привык всегда быть «дома».

В то же лето, – отметим еще особенность, – прибыл к старцу в Шамордино человек Божий, именем Гаврюша, лет сорока от роду, один из тех, которых Господь уподобил детям, сказав, что таковых есть царствие Божие. Он жил в Ливенском уезде Орловской губ., был расслаблен, трясся всем телом и еле мог говорить и принимать пищу. Ноги его не действовали; он лежал и молился Богу. Примечали, что ему многое открыто. Последнею весною ему явился старец Амвросий и сказал: «приходи ко мне в Шамордино, я тебя успокою». В то же время он встал на ноги и объявил, что идет в Шамордино. Но так как ноги его были весьма слабы, и походка неровная, то мать его хотела везти по железной дороге, но он отказался от этой услуги. Старца он встретил под Шамординым. Тот тихо ехал откуда-то. Вокруг него был народ. «Батюшка! – закричал Гаврюша своим малопонятным языком, – ты меня звал, я пришел». Батюшка тотчас вышел из экипажа, подошел к нему и сказал: «здорово, гость дорогой! Ну, живи тут»! И прибавил окружавшим: «такого у меня еще не было». Батюшка очень ласкал Гаврюшу. Было умилительно смотреть, как батюшка занимался беседой с Гаврюшей, и как они ходили по келии, один ковыляя на кривых ногах, а другой согбенный, опираясь на свою палочку.

При постоянном вокруг старца множестве разного народа, не обходилось и без забавных случаев. Приехала к нему одна очень богатая помещица с трёхлетней дочкой. Пока мать говорила со старцем, умненькая девочка, предоставленная себе, осмотрела батюшкин покойчик, побывала во всех его углах и, наконец, наскучив своим одиночеством, стала среди келии, сложила на груди ручки и, жалостливо глядя на старца, повела такую речь: «бедный старичок! такой он старенький, все на постельке лежит, комнатка у него маленькая, игрушек у него нет, ножки у него болят, бегать не может; у меня игрушки есть; хочешь, старичок, я трусиков привезу поиграть тебе?» На эту наивную детскую речь последовал и сообразный ответ старца: «привези, привези, девочка, сказал он, вот какая ты хорошая; спасибо тебе, что старика пожалела». – Дитя, как видим, говорило по-детски, а старец по-старчески.

В заключение речи о добродетелях старца еще укажем на особенно выдающуюся черту в жизни старца Амвросия – его неограниченную милостивость к нищим и обездоленным людям. Принося в жертву своей общине, так сказать, все – и свое, истощенное болезнями, скорбями и старостью здоровье, и спокойствие и, наконец, достояние, какое только Бог посылал ему чрез усердствующих благотворителей, он никогда не упускал случая помогать и всем, искавшим и ожидавшим от него помощи.

Вот уже осень, последняя в его жизни. Сам старец хорошо это знает, так как давно уже стал намекать о сем окружавшим его. Знает и то, что в Шамординской общине большой недостаток. Но вот в далекой Москве один человек, которого батюшка призвал к новой жизни, находится в глубоком унынии. От своей семьи, с которою он давно расстался, и которую считал обеспеченною, получил он скорбное письмо: там нужда, а помочь нечем. Просить старца о помощи он считает неблаговременным, так как хорошо знает, что в Шамордине теперь считают гроши. В это время убитый горем отец вдруг получает с почты повестку на немалые деньги, и не может понять – откуда. Это благодетельный старец Амвросий поспешил облегчить его горе.

Чтобы иметь возможность без отказа подавать милостыню нищим, старец, несмотря на скудость в общине средств, всегда старался иметь в руках рублей до ста мелких денег, которые он и раздавал или сам, или через келейника, кому рубль, кому три и более. Из этих денег он уже никому не давал ни на какие потребности, ни даже на жалованье рабочим. Придет, бывало, наблюдавший за постройками монах о. Иоиль, и станет просить у старца денег для расчёта рабочих; батюшка скажет ему даже как будто с оскорблением: «нет-нет, иди-иди; ну тебя совсем, ты и так меня всего обобрал; иди-иди, ну тебя совсем!» Когда же получится откуда-нибудь большая сумма, тогда уже старец, с веселым видом и присущею ему любовью, говорил: «теперь бери, сколько надо!»

Были люди, осуждавшие старца за его милостыню. Даже среди лиц, особенно преданных ему, часто возникало недоумение, как это он, имея в руках такое громадное дело, как устройство Шамординской общины, вовсе не бережет деньги, даже в самые трудные дни, – как будто мирян предпочитает своей обители, так как старец временем раздавал нуждающимся все до последнего рубля.

Шамординские дела сильно обременяли старца, потому что устройство громадной женской общины было в самом разгаре, а все попечение об этом принято было старцем на себя. В теплую летнюю погоду он сам неутомимо являлся для личного осмотра на все производившиеся постройки, и видимо торопился, не щадя своего слабого здоровья. Кроме того, он сам же должен был изыскивать и средства как для всех производившихся построек, так и вообще для содержания обители, вместе с дачею Руднево, где также шли непрерывно работы. А денег, как замечено выше, у старца не было; и потому он перебивался, так сказать, кое-как. Тратил деньги, большею частью заёмные, утверждаясь на преданности некоторых близких к нему духовных детей, дававших ему обещания к пожертвованиям, иногда посмертным, а иногда повергавших к его ногам последнее, хотя небольшое, свое достояние. О многолюдстве же, столь обременительном для слабого старца, уже немало говорено было.

Притом здоровье старца, с течением времени, стало ослабевать до последней крайности, а ропот на него посетителей увеличивался; так как в особенности теперь, при огромном стечении народа, многим из них приходилось очень долго ждать его приёма. А старец и рад бы быль удовлетворить всех, но силы совсем оставляли его. Часто в наступившую зиму, как передают Шамординские сестры-очевидицы, приходилось видеть его лежащим навзничь в полном изнеможении. Бледное, истомленное лицо его выражало страдание; голос совершенно покидал его, и глаза были закрыты. Глядя на полуживого старца, сердце сжималось от жалости. Сам он нередко со скорбью говорил: «ведь не верят, что я слаб, – ропщут». И однако же этот полуживой старец не только никогда не терял присутствия духа, но также всегда был спокоен и весел, как и при самых благоприятных обстоятельствах, и своею весёлостью и шутливыми рассказами умел разгонять в окружавших его самое мрачное уныние. Однажды окружавшие старца сестры стали говорить ему со скорбью: «какое нам счастье жить при вас и иметь вас, батюшка! А придет время, не станет вас с нами. Что мы тогда будем делать?» Батюшка усмехнулся, оглянул всех сидевших с такою любовью, с какою умел глядеть он один, и, покачав укоризненно головой, сказал им в утешение: «уж если я тут с вами все возился, то там-то от вас уж верно не уйдешь».

Но едва проходила одна скорбь, как готова была для болезненного старца другая, вернее же сказать, то и дело прилагались скорбь к скорби, болезнь к болезни. Раз как-то вскоре после Пасхи (1891 г.) настоятельница общины, только что поставленная по его указанию, вошла к старцу в келью по какому-то делу. Но как здоровье ее было очень слабо, то она вдруг почувствовала себя очень нехорошо: лицо ее помертвело, дыхание прекратилось, и она упала без чувств. Смутился старец. Сам, еле передвигая ноги, подошёл к видимо умиравшей, и трясущимися слабыми руками помогал сестрам положить ее на стоявшую вблизи койку; наконец, как бы прося ее не покидать его, удручённого болезнями и скорбями, старца, сказал дрожащим от волнения голосом: «мать, подыши еще!» И скоро, по молитвам старца, дыхание ее возобновилось, и она была приобщена Св. Христовых Таин. Но затем болезненные приступы к сердцу, неоднократно и прежде с нею повторявшиеся, вследствие чего она падала в обморок или омертвение, миновали совсем; вместо же того направились к зрительным органам и произвели слепоту. Сама она, вследствие потери зрения, стала тяготиться должностью настоятельницы и просила у старца совета, что ей делать – не подать ли прошение об отставке. Но батюшка на это не согласился, сказав: «сама не подавай; а если велит подать начальство, то подай». На ее возражение, что она теперь слепая, и уже не имеет надежды возвратить зрение, он спокойно ей отвечал: «ну что-ж; да ты пишешь лучше меня». Вообще, как заметно было, насчёт потери настоятельницею зрения старец был покоен, и только всячески убеждал ее не малодушествовать, часто повторяя: «мать! претерпевай и не унывай».

Рядом с описанными скорбями и крайним недугованием батюшки о. Амвросия постоянно было неблаговоление к нему высшего духовного начальства, в особенности обострившееся к концу его жизни. О сем целая история. Выше было упомянуто, что в начале лета 1890 года выбыл из Калуги преосвященный Анастасий на Воронежскую епархию. На место его в Калугу назначен был Тамбовский преосвященный Виталий, который по обстоятельствам долго не являлся к месту своего назначения. Приехал он уже к осени, когда старец Амвросий имел свое пребывание в Шамординской женской общине. Перемещение Владыки Виталия с Тамбовской на Калужскую епархию имело на него сильное удручающее влияние, как высказался он однажды настоятелю Перемышльского Троицкого монастыря игумену Феодосию. Но к этой скорби преосвященного Виталия прибавлялись здесь новые скорби. Ему хотелось, вскоре по приезде в Калужскую епархию, видеть известного всему почти православному миру Оптинского старца Амвросия, дабы утешиться его духовною беседою. Но узнав, что старец живет в женской обители, медлил ехать в Оптину пустынь, в ожидании, что он скоро воротится в свой скит. Между тем время шло, а старец не возвращался. И то еще для Владыки было неприятно, что старец самовольно отлучился из своей обители в другой уезд, и очень долго живет на стороне, да притом еще в женской обители. Но последующие обстоятельства еще более стали огорчать Преосвященного.

Прибавим к сему еще то, что многочисленные посетители старца Амвросия развозили и разносили по разным местам разные слухи об Оптинских и Шамординских делах, часто совсем неверные. О старце каждый толковал по-своему – его судили и осуждали многие. Таким образом по всем местам России, где только было известно имя старца Амвросия, пронесся о нем зол глагол – должно отметить здесь, как особенность, что среди почитателей старца Амвросия, во все время, до самой его блаженной кончины, был также известный всему православному люду, по своей высокодуховной жизни, Кронштадтский протоиерей, о Иоанн Ильич Сергиев. Несмотря на все нелепые, распространявшиеся о старце, слухи, он всегда питал к нему любовь о Господе и уважение. Нередко Шамординские сестры, по благословению старца Амвросия, ездили в Кронштадт к о Иоанну. Узнавши, откуда они, о. протоиерей имел обыкновение говорить: «а, это от старца Амвросия; о, великий старец! Земной поклон ему от меня».

Между тем, чем дальше, тем больше говор о старце усиливался и возмущал уже смущённого Владыку, который, в разговоре с некоторыми лицами, со скорбью и в недоумении восклицал: «что это там у них делается»? Нередко он чрез благочинного монастырей, настоятеля Калужской Тихоновой пустыни, архимандрита Моисея требовал даже, чтобы старец непременно возвратился в свой монастырь. Неизвестно, что старец отвечал на эти требования Владыки. Но скорбь он переживал тяжелую.

В последнюю для старца Амвросия осень приехал к нему в общину проживавший при Оптиной пустыни К. Н Леонтьев, чтобы получить от него благословение поехать в Москву для леченья. Прощаясь с ним, старец неоднократно обнимал его, говоря: «прости, прости меня!» Такое прощание показалось Леонтьеву знаменательным. И действительно, оно было последнее. Вскоре затем сначала скончался старец, а потом и Леонтьев в Троицко-Сергиевой лавре.

Между тем, все лето 1891 года в Шамордине ожидали своего нового архипастыря. Настоятельница и сестры тревожились и волновались, и обращались к старцу с разными вопросами. «Батюшка! как нам встречать Владыку?» В ободрение их старец спокойно отвечал: «не мы его, а он будет нас встречать». – «Что для Владыки петь?» Старец сказал: «мы ему аллилуйя пропоем». Еще как-то сказали ему: «Батюшка! Говорят, Владыка хочет много спрашивать у вас». Он ответил: «мы с ним потихоньку будем говорить, никто не услышит». Одному из близких монахов, на его сообщение о приезде Владыки, сказал: «ну, что-ж, ступай в церковь и приготовь место, где мне стоять». – Такими ответами старец очевидно намекал на свою близкую кончину, но этих намеков никто из окружавших его в то время не понимал. У некоторых сестер даже было предчувствие близкой кончины батюшки, но ему не хотелось верить, думалось, напротив, что старцу невозможно так скоро умереть.

Еще незадолго до своей кончины старец говорил в шутливом тоне окружавшим его сестрам: «смотрите – идет осень; и там, и сям достанется и уткам, и гусям». Затем усмехнувшись, прибавил: «гуси потащат, а утки поплачут».

В устрояемой им общине было более 500 сестер, приют, богадельня, больница. Год голодный, хлеб поэтому дорогой. На обители его накопился большой долг. Настоятельница слепая. Сам он в опале у начальства, обесславлен, и притом на краю гроба. Какая адамантовая душа не могла бы дрогнуть при сем? Но старец оставался покоен духом.

Всем было видно, что батюшка еле жив, но, как замечено выше, никто из окружавших его не ожидал близкой его кончины. Для него в начале сентября приготовлена была этим летом исправлявшаяся келья. По обычаю отслужен был молебен с водосвятием, и старец из келий настоятельницы перешел в нее. И вскоре же заболел уже смертельно.

Во все время своего болезненного состояния старец пользовался сочувствием высокого посетителя Оптиной пустыни, Его Высочества Великого Князя Константина Константиновича. На уведомление его Оптинским настоятелем о. архимандритом Исаакием о чрезмерном ухудшении старцева здоровья, Его Высочество изволил почтить настоятеля следующими двумя телеграммами. В одной было сказано: «Нежно тронут доброй молитвенною памятью. Встревожен болезнью старца. Помоги Господь. Константин».

В другой: «Дорогая мне память близкой сердцу моему Оптиной пустыни глубоко меня умиляет. Скорблю о болезненном старце Амвросии. Молю Бога ниспослать святой обители душевный светлый мир и радость о Господе. Константин».

8-го числа – вторник, в шесть часов утра старец сказал, что его очень знобит, и в лице он очень изменился. Спустя несколько минут, с больным сделался жар, и он забылся. Через час попросил ухи, но вдруг так ослабел, что с трудом мог назвать – чего хотел. Жар усилился, и начался бред. Сейчас же послали в скит за скитоначальником иеромонахом о. Анатолием и за о. Иосифом. Последний вскоре приехал, и по приезде тотчас же, торопливо прошел к старцу; а чрез несколько времени вышел, и сказал всем: напрасно вы здесь толпитесь: ведь старец не говорит, и нет надежды на его выздоровление. До той же поры все подавали ее.

Вскоре затем приехал и о. Анатолий. Весь этот день больной все более и более слабел, так что уже и говорить не мог. Жар у него усиливался, доходя до 40°. Вероятно, старец испытывал в это время мучительные в теле боли, не дававшие ему спокойно лежать в постели; потому что он то и дело подавал знак бывшему при нем о. Иосифу с келейником о. Александром, чтобы его подняли; но лишь только поднимут, он опять давал знак, чтобы его положили в постель. Вместе с тем он трясся как в лихорадке. К вечеру возвратился Московский доктор от своей родственницы, но уже нашел старца безнадежным. Ему вдруг сделалось так плохо, что думали – он уже кончается, и потому о. Иосиф прочитал для него отходную. Решено было, наконец, старца особоровать. Пока шли приготовления к соборованию, было уже 11 часов вечера. И вот скитоначальник о. Анатолий с. о. Иосифом и духовником старца о. Феодором начал чин елеосвящения, во время которого батюшка лежал уже без сознания. Тяжелое хриплое дыхание его, вероятно от скопившейся мокроты, которую старец не имел сил отхаркнуть, слышно было за две комнаты. Сестры стояли в приёмной и молились. Когда кончилось соборование, стоявшие тут молитвенницы входили к старцу по три, чтобы взглянуть на свое угасавшее светило, и навеки проститься с дорогим любвеобильным отцом, к которому они привыкли прибегать во всякой скорби, и который всегда так утешал их и ободрял. Едва сдерживая рыдания, боясь нарушить тишину, сестры молча кланялись старцу в ноги, и целовали без движения лежавшую его руку, которая горела огнем, заглядывали притом в лицо, желая яснее запечатлеть в себе дорогие черты; затем тотчас же выходили в противоположную дверь. У некоторых таилась еще слабая надежда, что быть может это еще не конец, быть может снова откроются эти глаза и будут ласково смотреть на них, быть может рука эта еще не раз осенит их крестным знамением, или с отеческою любовью похлопает по голове виновную. Но нет – то была напрасная надежда.

После 12-ти часов ночи на 9-е число у старца показалась испарина, и жар начал спадать. Это несколько ободрило всех. Потом он пришел в сознание, чего все очень желали и ожидали, чтобы приобщить его Св. Христовых Таин. Сейчас позван был отдыхавший близ старца, батюшка о. Иосиф, который и приобщил больного Св. Христовых Тайн в последний раз. Видно, на это была особенная воля Божия, чтобы самый близкий и любимый старцев ученик и преемник в последний раз приобщил его, как и прежде приносил ему Св. Дары в бытность его в Оптиной. Сначала, при поднесении батюшке Св. Даров для приобщения, он не раз отстранял их синей рукой. Долго не могли понять, почему так старец делает, и спрашивали его, но он отвечать уже не в силах был. Потом догадались, что он желал, чтобы батюшка о. Иосиф перекрестил его собственною его рукою, так как сам он в ту минуту не мог ее поднять. Затем показали ему дароносицу, а он показал вид, что может глотать. Дали ему сначала иорданской воды, и он проглотил, после чего и приобщили его Св. Христовых Таин.

После принятия Св. Христовых Таин, старец весь этот день не терял сознания; выпил несколько глотков кофе, вставал с постели, когда нужно было отодвинуть от стены его кровать для того, чтобы удобно было вокруг нее ходить прислуживавшим; сделал даже несколько шагов к своему столику. Но это было самое короткое время. Когда подошла к нему настоятельница, он уже опять лежал и, ласково посмотрев на нее, тихо промолвил: «плохо, мать!» Несколько раз после того показывал он рукой, что чувствует сильную боль в голове. Сам снял шапочку и показал, чтобы ему покрыли голову платком.

Весь этот день, как и почти все предшествовавшие ему, были безотлучно при старце для послужения заведовавший Шамординскими постройками, скитский монах о. Иоиль с другим старцевым келейником, о. Исайею. Прочим, желавшим войти к нему в келью, чтобы послужить ему, старец знаком руки не дозволял входить.

Узнавши о чрезмерной необычной слабости старца, Оптинский настоятель архимандрит Исаакий, с иеромонахом Макарием (Струковым) в этот же день приехали проститься с ним. При виде крайне изнемогшего больного, оба они плакали. Батюшка их узнал и, устремив на них глубокий, пристальный взгляд, поднял руку и снял с себя шапочку. Это было со стороны старца последним прощальным знаком с ними. По выходе из старцевой келии, о. архимандрит, объятый сильною скорбью, сказал, что он никак этого не ожидал; а о. Макарий изъявил желание, по примеру других, отслужить молебен пред Казанскою иконою Божией Матери. Все, бывшие при старце, кому можно было отлучиться, пошли в церковь, служили и молили Бога и Пречистую Божию Матерь о его выздоровлении. Присутствовавшим тут предложено было положить за него по десяти поклонов. Все же вообще сестры, поняв, что они навсегда лишаются своего покровителя, еще и прежде и после того, не переставали изливать свою скорбь в слезных молитвах пред чудотворным ликом Богоматери. В церкви безостановочно служились молебны с коленопреклонением, и все почитатели старца, как один человек, с воплями просили выздоровления своему дорогому батюшке. Однако Господь не внял их горячим молитвам, а только ниспослал им Свою всесильную помощь – с покорностью Его святой воле перенести промыслительно назначенное для них тяжелое испытание. С двух часов дня старцу сделалось очень трудно. Он лежал без движения на правом боку и тяжело дышал.

В этот же, весьма скорбный для Шамординских сестёр, день, неожиданно получена была от Калужского губернатора телеграмма о том, что в следующее 10-е число октября Калужский преосвященный Виталий выезжает из Калуги в Шамординскую обитель. Цель его давно уже была известна. А потому это неожиданное известие, и при том в такое тяжкое время, смутило всех.

Между тем старцу становилось все труднее. К вечеру у него опять появился сильный жар; а с шести часов он уже не поднимал головы и лежал в одном положении. Всю ночь дыхание его было тяжелое. Глаза были устремлены кверху, а уста быстро шевелились – больной вплоть до утра шептал молитву.

Неоднократно батюшка о. Амвросий говаривал близким своим: «вот целый век свой я все на народе – так и умру», смиренно прибавляя к сему: «все вожусь с другими, а о себе-то Бог весть, когда придется подумать». Действительно, так и пришлось старцу умереть на народе, который неотступно теснился около двери его келии, несмотря на то, что он уже не мог ни слышать, ни говорить; а в самый час кончины старец уже положительно окружен был народом.

10-е октября в четверг, к утру на этот день, силы старца совсем оставили его. Он лежал без движения. Глаза опустились вниз и остановились на какой-то точке, и уста перестали шевелиться. Пульс становился все слабее и слабее. Дыхание было редкое, но, по замечанию очевидца иеромонаха Иосифа, спокойное.

Видя, что старец совсем приблизился к исходу, о. Иосиф поспешил отправиться в скит, чтобы взять оттуда хранившиеся в келии старца для его погребения вещи: мухояровую старую мантию, в которую он некогда был облечен при пострижении, и власяницу, да еще холщовую рубашку старца Макария, к которому батюшка о. Амвросий, как выше сказано, во всю свою жизнь питал глубокую преданность и уважение. На этой рубашке была собственноручная надпись старца Амвросия: «по смерти моей надеть на меня неотменно».

Старец все так же лежал, как и ночью. Дыхание становилось реже. Подле него стоял о. Исаия. О. Феодор (по прочтении в последний раз в 11 часов дня канона Божией Матери на исход души) осенял старца крестом. Остальные, присутствовавшие тут, монахини стояли кругом. Как только кончили отходную, и старец начал кончаться. Лицо стало покрываться мертвенною бледностью. Дыхание становилось все короче и короче. Наконец, он сильно потянул в себя воздух. Минуты через две это повторилось. Затем, по замечанию г-жи **, «батюшка поднял, правую ручку, сложив ее для крестного знамения, донес ее до лба, потом на грудь, на правое плечо и, донеся до левого, сильно стукнул об левое плечико, видно потому, что это ему стоило страшного усилия, и дыхание прекратилось. Потом он еще вздохнул в третий и последний раз». Было ровно половина 12-го часа дня.

Долго еще стояли окружавшие одр мирно почившего старца, боясь нарушить торжественную минуту разлучения праведной души с телом. Все находились как бы в оцепенении, не веря себе и не понимая, что это: сон или правда. Но святая душа его уже отлетела в иной мир, дабы предстать престолу Всевышнего в сиянии той любви, которою он полон был на земле. Светел и покоен был его старческий лик. Неземная улыбка озаряла его.

Едва только все опомнились, как поднялся страшный вопль и рыдание. Услышав это смятение, находившиеся в соседних комнатах догадались, в чем дело; поняли, что то, о чем они боялись даже подумать, совершилось, и что все кончено. Весть о кончине старца с быстротой молнии облетела весь монастырь, и раздирающе душу крики Шамординских насельниц слились в один какой-то общий ужасающий стон беспомощности и безнадежия. Скоро, впрочем, первый взрыв страшного горя немного поутих и перешел в более сосредоточенную скорбь.

Между тем, нужно было подумать о том, чтобы приготовить тело батюшки к погребению. Как раз к этому времени возвратился из скита иеромонах Иосиф с нужными для опрятания старцева тела вещами и с монахом Гавриилом, обязанным за послушание опрятывать тела покойников. Сначала, по завещанию старца, надели на него вышеупомянутую холщовую рубашку старца Макария, потом сверх этой рубашки власяницу, а затем уже по обычаю прочие монашеские одежды и схиму. Наложенный на лицо его большой параман был наглухо пришит к схиме. Пока монахи опрятывали тело, тут же рядом читали псалтирь. Опрятанное тело на тюфяке руками старцевых учеников вынесено было в зал настоятельницы. При виде безжизненного холодного тела дорогого отца, сестры снова разразились громкими рыданиями. В зале тело положено было на приготовленный стол, и сейчас же совершена была первая панихида об упокоении новопреставленного старца иеросхимонаха Амвросия.

Тотчас же по случаю кончины старца разослано было множество телеграмм в разные концы России ко всем, особенно близким к нему, почитателям и духовным его детям. И, во-первых, уведомлён был о сем Его Императорское Высочество, Великий Князь Константин Константинович, который не так давно был посетителем старца и имел беседу с ним. В ответ на это уведомление Оптинским скитоначальником, иеромонахом Анатолием, сей последний имел счастье получить от Его Высочества из Ильинского следующую, дышащую теплым чувством, ответную телеграмму: «Всею душою разделяю скорбь вашей святой обители об утрате незабвенного старца, и радуюсь с вами об избавлении праведной его души. Сотвори ему, Господь, вечную память. Благодарю отца скитоначальника за извещение. Константин».

Отправлена была телеграмма и в Калугу к местному епископу преосвященному Виталию, но она уже не застала его в Калуге. В самую минуту кончины старца Амвросия владыка выезжал из Калуги, направляясь для свидания с ним в Шамординскую общину. Как болезненный человек, отъехав от Калуги только 28 верст, он остановился для отдыха и ночлега в находящемся на пути Перемышльском Троицком Лютиковом монастыре, где и получил известие о кончине старца. Поражен был Владыки этим неожиданным известием. Он обратился к св. иконам, всплеснул руками и воскликнул: «Боже мой! Что же это такое? Неисповедимы судьбы Господни»! Тут же он решил наутро, вместо Шамординской общины, ехать, и поехал сначала в Оптину пустынь. Весьма удивлен был еще преосвященный, когда узнал, что старец Амвросий скончался в половине 12-го часа дня, именно в то самое время, когда он садился в экипаж с тем, чтобы выехать из Калуги. «Теперь я вижу, сказал он при сем, что это старец пригласил меня на отпевание. Простых иеромонахов епископы не отпевают, но этот старец так велик, что его непременно должен отпеть епископ. Меня доктора отпустили с условием, чтобы я нигде не служил; но теперь я считаю обязанностью отпеть старца».

Наступала ночь. Суета и движение в Шамординской обители утихли. Народ разошелся на отдых; но не разошлись окружавшие тело новопреставленного старца сестры. Они всю ночь не отходили от дорогих останков батюшки. Им было слишком тяжело. Единственное для себя утешение они теперь находили только в том, чтобы неотлучно быть около почившего своего дорогого отца, который еще так недавно был с ними, так приветливо говорил, так ласково смотрел на них. Ровно в половине 12-го часа ночи пришли иеромонахи, и после панихиды положили много потрудившееся тело старца в простой, обитый простою черною материей, гроб, накрывши его до половины также простым, общим для всех монастырских покойников, ветхим покровом. Так этот великий раб и угодник Божий, всю свою жизнь проведший во смирении и самоуничижении, и по кончине своей восхотел себя сравнять с последними монастырскими послушниками! Сестры попеременно читали псалтирь, и всякий раз, когда произносилось имя «новопреставленного отца нашего иеросхимонаха Амвросия», все находившиеся в зале клали земные поклоны. Невыразимо тяжело и болезненно отзывались эти слова в истерзанных скорбью сердцах.

По усиленной просьбе духовных детей старца иеромонахом В. расшит был большой параман, и им показали лицо старца. Оно было чудное, светлое и с выражением привета, такое, какое бывало у батюшки, когда он встречал, после долгой разлуки, дорогих своих духовных детей. От жара ли свечей, или тесноты даже капельки пота были заметны на светлом личике старца, как у живого.

В следующее 11-е число, пятницу, как в Шамординской Казанской женской общине и Оптиной пустыни, так и во многих других местах совершались уже заупокойные литургии по старце Амвросии. Во втором часу дня отслужили последнюю над ним в келии панихиду, и затем гроб с телом почившего был вынесен из настоятельского корпуса в церковь, где продолжалось чтение псалтири, и неумолчно пелись панихиды, при неутешном плаче наполнявших храм духовных чад и почитателей старца.

Вследствие же разосланных всюду телеграмм, со всех сторон начинали теперь прибывать в общину посетители. Во всех поездах, ехавших в этот и следующие дни, по Курской, Рязанской и другим дорогам то и дело слышались разговоры о кончине старца Амвросия. Многие ехали именно на похороны. Почтовая станция в Калуге осаждалась просьбами о лошадях. Ко дню погребения, вместе с преосвященным Виталием, разновременно прибыли: благочинный всех Калужских монастырей, настоятель Тихоновой пустыни архимандрит Моисей и другие настоятели и настоятельницы ближайших к Оптиной пустыни монастырей из своей и из чужих епархий, и много других духовных и светских лиц, так что в обители недоставало и помещения. Вместе с тем по всем дорогам шли пешеходы, так что к этому времени скопилось в Шамордине до восьми тысяч народу.

Между тем, из любви и уважения к почившему старцу, между Оптинским братством и Шамординскою общиною возникло недоразумение, где погрести тело дорогого для обеих сторон покойника: в Оптиной или Шамордине. Для разрешения этого вопроса сочли нужным даже отнестись в Св. Синод, откуда вскоре и получена была телеграмма, за подписью первенствующего члена Синода, С.-Петербургского митрополита Исидора, повелевавшего погрести тело старца Амвросия в Оптиной пустыни.

Всю следующую на 12-е число ночь панихиды по старце продолжали служиться. Служили их то по просьбе сестер и посетителей, то по собственному желанию и усердию прибывшие иеромонахи и священники. Народ вовсе время, пока открыто было тело почившего, приносил платки, куски холста и другие вещи, прося приложить их к телу старца, и принимал их обратно с верою и благоговением, как святыню. Некоторые матери прикладывали к нему своих маленьких детей.

12-го октября в субботу настоятелем Лихвинского Покровского Доброго монастыря, игуменом Агапитом, прибывшим к погребению старца, прежде жившим при нем немалое время в Оптинском скиту, отслужены были соборне: молебен с акафистом пред чудотворною Казанскою иконою Божией Матери, литургия и панихида над гробом старца. Затем опять продолжались весь день и ночь частные панихиды.

13-го воскресенье. День был ясный и теплый, какие редко бывают в октябре. Яркие лучи утреннего солнца обливали блеском тихую Шамординскую обитель и, проникая чрез окна в церковь, весело играли на золотых украшениях иконостаса и на больших подсвечниках, стоявших около гроба. В этот день назначено было преосвященным Виталием отпевание в Бозе почившего старца. И потому с самого раннего утра народ длинной вереницей двигался к Церкви. Вся площадь перед нею была усыпана пестрою нарядною толпой. Все имело вид не присутствия в храме покойника, а какого-то необыкновенного светлого духовного торжества. Наконец, в 8 с половиною часов звон колоколов возвестил приближение архипастыря, имевшего ночлег в Оптиной пустыни. Подъехав к корпусу, где ему приготовлено было помещение, он спросил: «где находится тело почившего старца»? Узнав же, что оно находится в церкви, Владыка пожелал прежде всего поклониться ему, и, не входя в дом, пошел пешком в церковь. Между тем, в церкви ожидали преосвященного не тотчас по его приезде в общину, а спустя полчаса времени, назначенного для отдыха и потому пели в это время панихиду. Владыка неожиданно вошел в храм, как раз в то время, когда, по окончании непорочных «Благословен еси Господи» пели «аллилуйя», как, выше мы видели, предрекал о сем покойный старец. Сестры, увидев своего нового архипастыри, которого так давно вместе со своим батюшкой готовились встречать, не выдержали натиска воспоминаний, не соответствовавших скорбной действительности и громко разрыдались. Не вдруг они могли придти в себя и пропеть входную владыке, который предварительно прошел в алтарь и, приложившись к св. престолу и св. иконам, подошел, потом ко гробу, низко поклонился, трижды осенил усопшего крестным знамением и тотчас удалился из храма.

Спустя несколько времени, преосвященный снова прибыл в церковь для служения Божественной литургии, начало которой назначено было в девять часов и уже встречен был двумя архимандритами, двумя игуменами и четырьмя иеромонахами, готовившимися к сослуженною с ним. По прочтении входных молитв, владыка по обычаю облачился, и началась служба. На правом клиросе пел хор архиерейских певчих, а на левом сестры общины. После причастного стиха, с благословения преосвященного, на амвон вышел воспитанник Московской духовной академии, иеромонах Григорий Борисоглебский и произнес слово, в котором ясно изобразил значение покойного старца, как в частности для Оптиной пустыни и Шамординской общины, так и вообще для монашества и для всей России.

По окончании литургии, преосвященный Виталий и с ним 28 священнослужителей, все в белых облачениях, выступили на средину храма для отпевания. Тут были: о. архимандрит Моисей, благочинный монастырей и настоятели других обителей, протоиерей г. Белева Иоанн Афанасьевич Делекторский, протоиерей г. Козельска о. Александр Елеонскй, два иеромонаха – воспитанники Московской академии отцы Григорий и Трифон, и прочие иеромонахи и иереи. Величественно и трогательно было это священное зрелище. Благоговейное служение архипастыря, стройное пение обоих хоров, трогательные песнопения погребального монашеского чина, множество молящихся с горящими в руках свечами и, наконец, среди блестящей обстановки бедный гроб с лежащим в нем, повитым схимою, дорогим для всех присутствующих покойником – все это производило на всех потрясающее впечатление. Многие плакали навзрыд. Пред пением кондака «Со святыми упокой», студент Московской духовной академии, иеромонах Трифон произнес краткую, но глубоко прочувствованную речь.

Настал наконец, час обычного прощания с покойным. Раздались печальные стройные звуки дивно высокой священной песни: «Придите последнее целование дадим, братие, умершему». Снова вопли и рыдания огласили храм. Первым подошел ко гробу преосвященный. Владыка взял лежавшую на аналое пред гробом Казанскую чудотворную икону Божией Матери, и с глубоким молитвенным чувством трижды благословил ею усопшего, низко поклонился ему, облобызал его главу и руки и еще троекратно благословил его. За владыкой стали прощаться духовенство, настоятельница, сестры и народ. Особенно трогательно было прощание сестер. Скорбь о кончине батюшки увеличивалась для них еще скорбью о том, что дорогие останки его похоронены будут не у них, а в Оптиной пустыни. Долго длилось это искреннее слезное последнее целование. Наконец, уже около трех часов пополудни, преосвященный сделал отпуст. Провозглашена была старцу вечная память. На тело почившего о Господе возлит был владыкою крестообразно елей с вином, освященный во время соборования и посыпана была, по чину Св. Церкви, земля. Затем тотчас же наглухо прибита была гробовая крышка. В три часа все кончилось. Священнослужащие, во главе с владыкой, и прочие гости отправились в покои настоятельницы, а гроб остался на прежнем месте, и опять начались непрерывные панихиды. Народ то и дело подходил ко гробу своего любимого батюшки и с глубокими вздохами и поклонами, крестясь, целовал гробовую крышку. Некоторые, наклонившись, прикладывали к ней свои головы.

От тела покойного вскоре стал ощущаться тяжелый мертвенный запах. Впрочем, об этом обстоятельстве давно еще он прямо говорил своему келейнику о. Иосифу. На вопрос же последнего – почему так? – смиренный старец сказал: «это мне за то, что в жизни я принял слишком много незаслуженной чести». Но вот дивно, что чем долее стояло в церкви тело почившего, тем менее стал ощущаться мертвенный запах. От множества народа, в продолжение нескольких суток почти не отходившего от гроба, в церкви была нестерпимая жара, которая должна была бы способствовать быстрому и сильному разложению тела, а вышло наоборот. В последний день отпевания старца от тела его уже стал ощущаться приятный запах, как бы от свежего меда.

Всю ночь с воскресенья на понедельник Шамординский храм был полон народа. Около гроба почившего старца, как и прежде, горело множество свечей, разливавших яркий праздничный свет на всю церковь. То и дело клубился фимиам, пелись панихиды; а в стороне продолжалось чтение псалтири. Почитатели старца почти безостановочно прикидывались к гробу.

14-го в понедельник опять служилась соборная литургия с панихидой. Служил скитоначальник иеромонах Анатолий. По окончании панихиды и обычного прощания, уже в 11-м часу дня гроб поднят был руками сестер, поставлен на обычные монастырские носилки, и в преднесении св. икон и хоругвей сначала обнесен был вокруг церкви, а затем чрез монастырь, мимо настоятельского корпуса и заложенного старцем каменного собора, где в то время стояло большое живописное Распятие Спасителя, направился в свою родную Оптину пустынь. Святые же иконы, кроме одной вышеупомянутой Казанской, и хоругви возвращены были назад. Для сестер общины настала теперь ужасно тяжелая минута. Некоторые из них отправились сопровождать гроб. А оставшиеся со слезами, или с гнетущею скорбью, следили за удаляющимся дорогим своим сокровищем. Жгучую свою скорбь они, впрочем, растворяли надеждой, что «родной батюшка» не оставит их – духом своим всегда пребудет с ними и во всем будет помогать им. И это верно. Молитвы почившего неусыпным стражем охраняли созданную им обитель; и сам он как прежде, так и теперь является ее ангелом-хранителем.

Погода в этот день была ненастная. Холодный осенний ветер насквозь пронизывал путников; а непрерывный дождь, то стихая, то усиливаясь, совершенно растворил землю. Но ничто не могло воспрепятствовать почитателям старца выказать ему свое усердие. Гроб все время, до самой Оптиной пустыни, несли на руках попеременно то сестры общины, то Оптинские монахи, или и некоторые мирские лица, желавшие до самого конца доказать свою любовь и преданность к своему почившему наставнику. Тысячи народа, на протяжении более версты, шли и ехали за гробом. Шествие было медленное. Часто, несмотря на дождь и холод, останавливались для совершения заупокойных литий. К концу, впрочем, шествия, по случаю проливного дождя, литии служились уже на ходу без остановок. Когда подходили к лежащим на пути селам, перенесение останков старца сопровождалось погребальным колокольным перезвоном. Священники в облачениях, с хоругвями и иконами, выходили навстречу из церквей Выступали поселяне, молились, многие из них целовали гроб покойного и затем присоединялись к сопровождавшим его. Таким образом, по мере приближения к Оптиной пустыни, толпа все росла и росла. Гроб почившего старца бессменно, от Шамординской общины и до самой Оптиной пустыни, сопровождал в облачении один иеромонах Иларий, который во все время шествия служил и литии. Замечательно, что горевшие свечи, с которыми несли тело покойного старца, во все продолжение пути, несмотря на сильный дождь и ветер, не угасали.

Наступал вечер, и уже несколько темнело, когда гроб старца проносили чрез последнюю деревню Стенино, находящуюся в версте от Оптиной. Уныло гудел большой семисотпудовой Оптинский колокол, редкими мерными ударами потрясая воздух и далеко разнося печальную весть о приближении почившего. Тут вышло ему навстречу все духовенство города Козельска и граждане, присоединившись к многочисленной толпе народа. Шествие еще было далеко. Как черная туча двигалось оно к обители. Высоко над головами сопровождавших, сквозь вечерний полумрак, виднелся черный гроб, таинственно освещаемый ярким пламенем горевших свечей. Колеблясь от шествия несших его, он точно плыл по воздуху. Поистине, это трогательное печально торжественное перенесение тела почившего старца, по замечанию многих, скорее походило па перенесение мощей, и производило на всех присутствовавших умилительно благодатное впечатление.

На неширокой речке Жиздре, протекающей под самым монастырем, чрез которую обыкновенно всегда переезжают на пароме, на этот раз временно устроен был мост. На берег этой реки, в сретение почившего вышли в облачениях два архимандрита с многочисленным духовенством из монашествующих и прибывших священников, и со всеми братиями обители и мирскими посетителями, с иконами, хоругвями и зажженными свечами, и остановились у моста. Осень, когда скончался батюшка о. Амвросий, была сухая и грозила на будущий год неурожаем, но со дня перенесения тела его из общины в Оптинский монастырь, как испрошенная им у Господа милость, пошли дожди.

Величественное было зрелище, когда перенесенный через мост гроб старца внесен был в ряды многочисленного сонма священнослужителей в блестящих облачениях, и несметные толпы народа с той и с другой стороны соединились вместе. Похоронный перезвон колоколов, пение певчих, развивавшиеся хоругви, и это необозримое множество народа и впереди и сзади далеко, далеко за рекой, и наконец этот бедный гроб, к которому устремлены были слезные взоры всех присутствующих, к которому неслись со всех сторон сердечные вздохи, с горячею мольбой об упокоении души почившего в небесных обителях, с тайною скорбью сердца о потере дорогого отца, и с прошением его ходатайства у престола Всевышнего Отца Небесного, – все это поражало сердца всех, собравшихся отдать последний долг старцу.

Было пять часов вечера. Тут же на берегу речки предварительно отправлена была заупокойная лития, и шествие направилось к северным вратам обители. Снова величаво заколыхался гроб над головами иноков и вошёл в родную обитель, которая теперь встретила давно ожидаемого ею дорогого упокоившегося батюшку уже праздничным звоном. Как только гроб внесен был во ворота, их поспешили затворить, вследствие сильного напора в беспорядке толпившихся посетителей. Впрочем, это было на короткое время. Когда толпа несколько поуспокоилась, ворота были опять отворены.

Внесенный в обитель гроб с телом почившего старца поставлен был в холодном Введенском соборе, который блистал праздничным освещением – зажжены были паникадило и множество свечей. Настоятель обители, о. архимандрит Исаакий, с несколькими парами иеромонахов, отслужил над почившим панихиду. Тем и закончилась встреча новопреставленного старца. Спустя немного времени началось торжественное всенощное бдение в теплом Казанском храме; между тем как гроб с телом старца оставался в Введенском соборе, где безостановочно чрез всю ночь совершались панихиды, и храм был полон молившегося народа.

В следующий день 15-го октября, вторник, гроб перенесён был в Казанский собор. В десятом часу началась литургия, которую, несмотря на свое слабое здоровье, совершал опять сам преосвященный Виталий, в сослужении двух архимандритов: Моисея и Исаакия, трех игуменов и пяти иеромонахов. На правом клиросе пал хор архиерейских певчих, а на левом монастырских. Церковь была переполнена молящимися. К литургии прибыли светские представители г. Козельска: исправник, городской голова и несколько гласных. В конце Божественной литургии, владыка, обратясь к народу, произнёс речь.

По окончании литургии, преосвященным отслужена были панихида, в которой участвовали сорок священнослужителей, все в белых парчовых ризах. После панихиды гроб почившего поднят был на руки священнослужителями, и в преднесении св. икон и хоругвей погребальное шествие направилось к приготовленной могиле. За гробом следовал преосвященный в полном Архиерейском облачении с прочими священнослужителями. Печальный похоронный перезвон, сливаясь с пением погребальных песнопений, сопровождал тело свято-почившего старца к месту его упокоения.

При жизни покойный старец Амвросий, благоговея пред своим духовным наставником старцем Макарием, нередко имел обыкновение говорить: «великий человек был батюшка о. Макарий! – вот привел бы мне Господь хоть у ножек его лечь». Посещавшие Оптину пустынь без сомнения помнят, близ юго-восточной стены летнего Введенского собора, слева от дорожки, белую часовню над могилой старца о. Макария. Рядом с этой часовней и приготовлена была могила для новопреставленного старца Амвросия.

После заупокойной литии, совершенной владыкой, и возглашении почившему вечной памяти, гроб опущен был в приготовленный в могиле осмоленный ящик, который и закрыт был особой крышкой. После над ним сделаны были своды. И вот появилась наконец новая свежая могила, в которой сокрыто драгоценное сокровище, сосуд Божией благодати, храм великой и святой души – многотрудное тело старца иеросхимонаха, батюшки отца Амвросия. Припомним при сем, что, как выше упомянуто, старец Амвросий, пламенно при жизни молившийся, побуждавший и присных своих молиться усердной Заступнице роди христианского, пред Ее св. иконою, названною им «Спорительницею хлебов», заповедал им праздновать Ей 15-го октября. В этот же день и тело его предано было земле. Замечательное совпадение.

Долго-долго, после блаженной его кончины, Оптинцы и Шамординские сестры не могли успокоиться. Все казалось им, что будто что-то дорогое – невозвратимое ими потеряно; кругом какая-то пустота, которую ничем наполнить не было возможности.

В Оптиной над могилою старца вскоре поставлена были трехстенная часовня, четвертой своей стороной примкнутая к часовне старца Макария, подобная сей последней, с приличною надписью; а внутри – мраморная гробничка тоже с надписью: Бых немощным яко немощен, да немощных приобрящу: всем бых вся, да всяко некие спасу (1Кор.9:22). Сбоку этой гробнички оставлено отверстие, откуда почитатели покойного старца берут песок в помощь и благословение.

Живет старец Амвросий вечною жизнью, как получивший велие дерзновение ко Господу; ибо вот теперь, по кончине его, уже бывают от него исцеления.

Вот тому примеры. «Я, говорит г. Широков, весьма был болен – страдал болью ног и головы. 26 ноябри прошлого 1896 года приносит отец мой от сельского нашего священника книгу «Душеполезное Чтение», в которой я и нашел статью про о. Амвросия. Прочитав ее и размыслив немного, начал я душевно молиться к о. Амвросию об исцелении моих недугов и, помолившись, тонким сном уснул. Только что успел заснуть, как вдруг заблистал предо мною необычайный свет, который вскоре исчез – только остался один след от него в виде облака; и вдруг слышу шаги идущего человека. В скором времени вижу пред собою мужа, украшенного сединами, в мантии, с крестом на груди. При сем я постараюсь описать его приметы: росту он невысокого, лицо истощенное постом, и потому оно весьма светлое, нос с горбинкой, волосы седые, не весьма густые, брада его седая тоже негустая; а голос его весьма звучный. Кроме того, на левой его руке были четки, а в правой руке посох. Вот он подошел к моему ложу и говорит: «чадо Николае! восстань, поспеши в церковь, отслужи молебен св. Амвросию Медиоланскому, и получишь облегчение скорое». Он взял меня за руку, благословил и дотронулся своим посохом до моих ног, которые почувствовали скорое облегчение. Дал мне что-то вроде просфоры поесть, и вдруг в голове у меня зашумело. Я тогда весьма ужаснулся и думал, что уж головы у меня нет на плечах. Но вот сей старец покрыл ее мантией, и вскоре я почувствовал облегчение. Старец еще раз благословил меня, и я сподобился облобызать его светлую руку, и при сем осмелился спросить его: как вас звать по имени? – Он мне ответил: «кому, говорит, я велел тебе отслужить молебен, того и я ношу имя – я иеросхимонах Амвросий из Оптиной пустыни». Сказав это, он сделался невидим. Пробудившись, я весьма обрадовался, что выздоровел; и родные сему тоже очень обрадовались. Все-таки об этом явлении я не открыл им вскоре, а записал оное только в свою памятную книжку. Но вот ныне опять явление это повторилось. О. Амвросий явился мне во гробе лежащим, повитый в схиму, и говорит: «что же ты, раб Божий Николай, умалчиваешь о делах милости Божией, т.е. не сообщаешь Оптиной пустыни об исцелении?»

Вот еще подобный отрывок из напечатанного письма к Людмиле Осиповне Раевской, живущей в Шамординской общине, от 23 февраля 1898 года:

«Вчера приезжал В. и рассказывал, что одна дама, родственница Л–го, ему писала из Москвы, что у нее муж был очень болен. Доктора отказались лечить, и он совсем умирал. В одну ночь видит он около себя у постели старца, который над ним молился, и говорит: «отслужи молебен св. Амвросию Медиоланскому», и скрылся. Больной сказал это жене, и они отслужили молебен. Он приобщился, и с тех пор начал поправляться; даже встал с постели, но никому не говорил об этом явлении старца. Когда же он стал чувствовать себя совсем хорошо, ему опять явился этот же старец (бывший больной его узнал) и говорит: «ты теперь совсем здоров, зачем же ты скрываешь и не говоришь о своем исцелении? Надо говорить, а старец пред тобой – Оптинский Амвросий». И скрылся. Когда В. рассказывал, я позавидовала, а на душе какая-то радость стала – я не могу высказать. Родной наш и нас может быть не оставляет».

Присовокупим к сему, что приведенные здесь два случая исцелений от почившего старца не единственные. В заключение всего сказанного предложим вниманию читателей два знаменательных сновидения одной Шамординской сестры, рисующие, как мы веруем, загробную участь описанного здесь, великого Оптинского старца, батюшки о. Амвросия. Вот ее рассказ: «За несколько времени до кончины батюшки видела я, будто стою в прекрасном саду. На высоких деревьях трепещут листки, и всякий листок все повторяет молитву: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного! В саду будто стоит светлый храм. Вошла я в него и вижу – купол у него не достроен. И подумала я, как это храм не окончен. Тогда послышался мне голос: это жилище приготовлено для старца Амвросия, и скоро будет окончено».

«А как батюшка уже умер, видела я, что стоит его гроб. И вот спустились четыре ангела в белых ризах – такие блестящие на них ризы, а в руках у них свечи и кадило. И спросила я: почему это они, такие светлые, спустились ко гробу батюшки? – Они мне ответили – это за то, что он был такой чистый». – Потом спускались еще четыре ангела в красных ризах, и ризы их были еще красивее прежних. И я опять спросила, – а они ответили: это за то, что он был такой милостивый, так много любил. И еще спустились четыре ангела в голубых ризах невыразимой красоты. И я спросила: почему они спустились ко гробу. И мне ответили: это за то, что он так много пострадал в жизни, и так терпеливо нес свой крест²¹.