Январь. Книга 1

«Якоже посла Мя Отец, и Аз посылаю вы». Ин.20:21

«Идите паче ко овцам погибшим дома Израилева». Мф.10:6

«Скорбь ми есть велия о братии моей».

Рим.9:1–3

«Если вы пребудете в слове Моем, то вы истинно Мои ученики».

Ин.8:31

В июльской книжке «Мисс. Обозр.» и в 35 № «Гражд.» за прошлый год была помещена «примечательная» во многих отношениях статья В.А. Тернавцева под заглавием: «Великая задача Церкви». Философская широта «умственного кругозора», «стремнистая глубина» проникновенной мысли, яркий пламень искрящихся религиозных убеждений автора, необыкновенный интерес поставленной темы, – всё это сообщает этой статье особый смысл и особое значение в «бесконечном ряду» современных мнений и мечтаний по вопросам религии и по вопросам философии о религиозной вере в её источниках и основах. Статья эта кипуче устремляется в самое ядро тревожных вопросов о религиозно-культурном распаде и историческом расхождении Церкви и «образованного общества», о главнейших причинах этого печального разрыва, а особая философско-публицистическая окраска сообщает ей интимный характер вдохновенных «вещаний сердца», взволнованного, обеспокоенного, отважного. Поставляя на суд мыслящей и заботливой части нашего общества «безгранично-широкий» вопрос о великих культурно-исторических задачах Церкви нашей «в целях привлечения» к ней нашей интеллигенции, изверившейся, надломленной, «обнищавшей духом», автор под руководством разумного желания примирения творчески создает из «бесконечной дробности» современного религиозно-философского (эклектического) миросозерцания нечто цельное, оригинальное, и без всякого сожаления разрывает «паутинные ткани и гнилые узы, смешные для крепких, но связывающие легкомысленных и малодушных».

Статья эта сразу обратила на себя внимание печати. Поднялись жаркие споры и толки о ней и по поводу её. Весьма многие из писателей увидели в ней «горячее слово обличения к представителям официальной церкви» (?), «протестующий голос христианина», а самого автора второпях записали в число каких-то новоявленных «добровольцев православной Церкви».¹ Но это не совсем верно и справедливо.

Мы несколько раз перечитали эту статью. Мы сразу почувствовали «боль сердца» и «скорбь ума» нетерпеливого, горячего автора. Это – быстрый поток великой реки, разделившейся на многие рукава, давшие «достаточный предмет» для многих речей, для пламенного красноречия. Особенно драгоценны общие мысли автора о религиозной сущности христианства, о Церкви, как «орудии представляющейся в мире деятельности Христа-Спасителя», о «всенародности русской Церкви», об «аскетической верности» Церкви своему религиозному идеалу, о непобедимости священства нашего в «хранении тайн и сокровищ веры» (литургический момент христианства), о необходимости «общественного возрождения России на религиозной почве», о духовном обнищании русской интеллигенции, «жаждущей Бога», чающей «новых озарений от Него». Эти мысли, как светлые жемчужины, рассыпаны по «широкому полю» духовных созерцаний автора, составляя золотистую канву для разноцветного узора. Во всех «изгибах души», думающей так, ощущается «приятность благоухающего мира», и автор является здесь «благомыслящим судией».

Но «ни худое, ни доброе, ничто не бывает у людей до конца одинаковым». «Спеша в Итаку», автору плавает мимо утесов Сциллы, мимо грозной и гибельной Харибды. Отсюда наряду с «мудрыми словами» встречаются у него «мнения парадоксальные», т. е. суждения, не находящие для себя слов; есть и слова, отстающие от мысли, убегающие от неё, неукротимые. Таковы, напр., странные мнения автора о «религиозном возрождении в России (а чрез неё и всего рода человеческого), но не от России (Sic!), в недрах православной Церкви, но не от православия, как такового» (Sic!), – о «внутреннем идейно-нравственном бессилии России», хотя он сам и говорит, что «русские сердцеведцы, искатели высшего смысла жизни, давно волнуют и Запад» и что «проповедовать в России – это значит проповедовать на весь мир», – о «загробном идеале Церкви», будто бы исчерпывающем собою всю религиозную сущность и культурно-историческое значение христианства, хотя автор упоминает, что «ни правительство, ни войско, ни земство, ни наука-просвещение, ни литература – ничто» не принесло такой общественной пользы в России, как Церковь, – о том, что «Церковь не имеет истории, несмотря на то, что памятники её изданы и изучены», хотя он сам говорит об «исторической Церкви» (а не о «мистической»), – о «неизвестности состояния учащих сил русской Церкви» и проч. Есть у автора и тягостно-обличительные и горделивые слова о «священническом благочестии», об «одностороннем наставлении в вере проповедников русской Церкви», о «ложном воодушевлении» их, о непонимании ими «всей значимости мистической и пророчественной стороны христианства»… Всё это камни, далеко отброшенные от «строящейся башни», катящиеся по дороге, а с дороги скатывающиеся в «места пустынные».

На бледном фоне «отрицательной критики» автора по вопросу о культурной разобщенности между интеллигенцией и Церковью и о точках соприкосновения и примирения особенно оттеняются две главные мысли: 1) одна о «религиозно-общественном возрождении России» помимо православия и 2) другая о «загробном идеале» Церкви, как о важнейшей причине отчуждения интеллигенции от Церкви и мучительного препятствия к сближению между ними. Мысли эти типичны. На них обыкновенно упираются люди, «мятежные духом», противоборствующие Церкви. Разбор их необходим как в интересах нашего автора, так и в «целях истины».

1. Итак, в новогоднем размышлении, по поводу «великой задачи Церкви», думы наши останавливаются на вопросе о том, где и каким образом должно совершиться желаемое и ожидаемое нашей интеллигенцией религиозно-общественное возрождение России?

Г. Тернавцев, как ни странно, оставляет этот вопрос открытым, «под сомнением». «Возрождение религии» должно совершиться в грядущих судьбах России; «общественная жизнь» должна загореться новым светом, очиститься и преобразиться новыми философскими идеями и религиозными идеалами. Но – «не от православия»?… – А откуда же? Очевидно, не от католической церкви ожидать нам спасения. Еще св. Владимир отказался принять христианскую веру от папских легатов. Это великое духовное прозрение равноапостольного просветителя в глубь христианства исторически оправдалось в судьбах православия в русском государстве. Католичество – не для нас, не для русских. Да оно и не может быть нашей верой. Ныне католичество саморазложилось в антихристианском догмате непогрешимого папства. Немощь «благочестия» римской церкви особенно видна в «лицемерии веры», в скрытой горечи римско-католической набожности. Католическая церковь – это «черный корабль», разбивающийся о подводные камни религиозного сомнения и неверия её исповедников. Внутреннее религиозно-нравственное бессилие её особенно усугубляется тревогами современной реставрации папских идеалов и воспламененных упований «всемирного господства». Где же тут взяться истинно-религиозному творчеству? Католичеству самому предстоит переродиться, если оно желает истинного просветления религиозной жизни. Как же после этого считать его «силой духовного возрождения России»? Только вражда или забвение истины православия способны в «идолопоклонническом Риме», в непогрешимой «иерократии римской церкви» искать религиозного прогресса, религиозного «преобразования» православно-русских упований жизни вечной. Но всё это, неоспоримо, стоит вне круга истинно-христианских идеалов, вне основных задач религии, а между тем г. Тернавцев желал стоять в круге религиозных задач Церкви.

Еще менее можно надеяться на протестантство при практическом разрешении вопроса о «великих задачах Церкви». Протестантство – это не что иное, как своеобразная «национализация» западноевропейского христианства (cujus regio, ejus religio). Это – противоцерковная реформация римского католичества. В этом весь его культурно-исторический смысл и религиозное значение. Это – собственно неоконченный план «преобразования христианства», затемненного на Западе «новизной веры» римско-католической. Протестантство остановилось на «перепутье» между католичеством и православием. От католичества оно оторвалось с непримиримою ненавистью и «памятозлобием». К православию не приблизилось вследствие безнадежного (сектантского) неведения всецерковной красоты его. Православие всё горит и блещет величием церковной религиозности, святостью и чистотой вселенски-церковного предания. Здесь – вся полнота и совершенство христианской религии, истинная мудрость его и евангельская простота религиозной жизни. Русский народ за это любит, обожает родную православную Церковь и никогда «не может стать протестантскою церковью».² Православие всё для него. Это душа его, и истинный путь к религиозному общению с Богом в жизни государственной, политической, нравственной, научной, художественно-литературной. Православие, вовлекающее весь мир в мрежи Божии истинно-религиозною верою в боговоплощение и вочеловечение Христово, стоит у нас, в России, как «нерушимая стена» нашего культурно-исторического бытия и благочестия. Во всяком религиозно-просветительном движении и явлении у нас виднеются его светоносные лучи, ощущается его могущественное влияние. Вот, напр., культурно-исторические факты из новейшего периода религиозной жизни православия: колоссальный труд перевода свящ. Писания на русский язык, религиозно-освободительные войны, великая идея о мире для всего мира, литературно-религиозная борьба с современным нам неверием в Богочеловечество Христово, – всё это прекрасные цветы на родной нам «религиозной почве», а не религиозное увядание, а тем более не сектантский мятеж религиозных страстей, свирепствующих только там, где есть «подлог веры», «злоязычная клевета» на Евангелие и Церковь. Как же после этого возможно «серьезно говорить» о религиозном возрождении России помимо православия, т. е. не от православия? Только у виноградника, у коего безжалостно разрушена ограда, мимоходящие путники без милосердия обрывают гроздья, а одиноко пасущийся в лесах вепрь наносит ему вред своими зубами. Но православная Церковь стоит перед лицом всего мира, как прекрасный виноградник возлюбленного Христа-Богочеловека. и стоит этот виноградник «на вершине утучненной горы», обнесен оградою и очищен от камней. В нём Сам Христос насадил отборные виноградные лозы, построил башню посреди его и выкопал в нём точило. и он приносит добрые гроздья, а не дикие ягоды (Ис.5:1–2).

Неверие и обиды постоянно изменяющейся в своих религиозно-философских воззрениях интеллигенции на Церковь обыкновенно сплетаются вокруг отдельных религиозно-нравственных недостатков христиан, «верующих по-православному». По поводу этих недочетов у многих писателей, сокрушенных тяжкими скорбями религиозной безнадежности, слышится в сердце и слове особое трепетание удовольствие, смешанное с содроганием ужаса. У иных жестокость осуждения, тяжкое отмщение, неутолимый гнев, кажется, не знают границ, особенно при ярком сознании «самодовлеющей праведности».³ При таком настроении «видных представителей» нашей интеллигенции грозит страшная опасность религиозного лицемерия, тревожной брани, непредвиденных бурь…

Никто не спорит, что есть некоторые недостатки в «положении русского благочестия», есть некоторое нерадение, ослабление стойкости в религиозных преданиях у «людей церковных». «Церковь еще не успела воспитать и привести в сознание веры души простые». Есть «храмы – светильники народные, оставленные посреди сел и деревень запертыми, без службы и пения, и есть другие, из коих, за крайним бесчинием службы, не выносит народ ничего, кроме хаоса, неведения и раздражения».⁴ «Есть священники, с высшей точки зрения обсуживающие обычай ходить по праздникам к обедни».⁵ Но сознать всё это не грех и не лживость. Правда, всё это служит тяжким затруднением к укреплению богоугодной веры в недрах интеллигенции, «требующей безупречности на своём пути от себя и от своих вождей и чуть-ли не аскетической верности своему идеалу» (слова г. Тернавцева). Но все-таки это не безнадежная скорбь и не озлобление Церкви. «Призраки ночи подобны дневным заботам». Лучшие «тайны слезящего сердца» сходятся в настойчивом возжелании узнать, в чём настоящие причины различных недостатков в жизни «исповедников православия», а затем в искренней заботе об их искоренении. И это искоренение должно быть не только «делом личным», но и всеобщим делом «церковного строения»,⁶ по порядку и закону «стада Христова», т. е. по закону духовно-органического восхождения «от силы в силу».

Каждый разумный христианин, проливающий «токи слез» по поводу различных религиозных заблуждений и недостатков в «среде православных», с душой, цветущей для Христа-Богочеловека, не должен забывать, что в опытах минувших веков Провидение снабдило нас необходимыми наставлениями и предостережениями. Он должен помнить при составлении своих мнений по «вопросам религии» и при руководстве своею собственною жизнью, что он обязан принимать во внимание доказанные уже опытом религиозной жизни результаты того, что впервые было введено, как особое средство к «дальнейшему развитию благочестия». Превозношение над «религиозными погрешностями», над «веками более простыми и ранними» – весьма опасное чувство. Ему надобно противиться. «Сохрани Боже порицать друг друга за веру».⁷ Это должны хорошо помнить особенно те интеллигентные писатели, которые «отвлеченными рассуждениями» говорят о несродности и несочувственности им «русского, т. е. священнического благочестия». Это должно составлять их главнейшую обязанность при сознании ответственности пред народом, познающим истину веры делом жизни, – ответственности за употребление предоставленных им наукой и философией средств особых суждений о вере. Нужно всегда полагать различие между «безусловною истиною» и вполне «развитою ложью» (обманом), между «здравою верою» и «опасными тенденциями». Нужно стараться строже и яснее определять границу, где оканчивается «законное усовершенствование» и сочиняется злобное извращение истины религии. Упрек, порицание друга всегда ведет к этому различению и рассуждению о вере, и бывает весьма полезно в спорах о вере, о «силе закона христианского». И пусть будет этим другом нашей церкви русская интеллигенция, стойко и неуклонно добивающаяся «религиозно-общественного возрождения», во всём старающаяся избрать лучшие пути и способы, которые ближе и вернее должны привести к этому успеху! Только злоречие старается остыдить, смешав всё, и хорошее и худое, в одну «хаотическую смесь». Только человек неприязненный может сказать «неблагородное слово» о религиозной вере нашей, сделать «неблагородный поступок». Да не будет этого в новогодних отношениях интеллигенции к Церкви, если она любовью церковного союза ищет обнять всех – от живущего по вере праведника до того разбойника, который, не смотря на дела, прощен был в одну минуту! Только с этой точки зрения наша интеллигенция может посмотреть «ясными очами» на всю историю родного православия и увидеть, что это – великий и могучий религиозно-культурный процесс, закономерный во всей его целости, во всей его конкретности, т. е. в учении, жизни, быту, литературе, науке, искусстве. Она увидела бы тогда, что она не может и не имеет права по своему произволу выбирать из этого процесса одно, называть его истинным, а всё остальное считать «отступлением от закона», требующим наказания или отмены. Признать необходимость такого «разложения исторического течения» в исторических судьбах православия, это значило бы признать, что православие уже «саморазложилось», потеряло уже практическое значение для нашей религиозной жизни. Только в этой «линии распада» и можно говорить о «религиозно-общественном возрождении» России вне православия. Но это страшная ошибка «во имя своего идеала». Это значит об историческом факте судить по мере своего миросозерцания и «законам исторического процесса» противопоставлять «своё дело»…

Наше время особенно выдвигает на первый план культурно-религиозные задачи нашей Церкви. Церкви нашей предстоит разрешить подлинно великие православно-религиозные задачи не только у нас, в России, но и во всём мире, во всём человечестве. Еще Гоголь говорил о религиозном призвании России. У Достоевского эта мысль олицетворялась в философском понятии «всечеловека-христианина», каким должен быть русский человек не только у себя дома, но и всюду (религиозно-миссионерский идеал).⁸ В наше время всего больше стали говорить о «пророческом призвании» России внести истинный свет религиозного просвещения во «всемирную цивилизацию» и культуру, и к тому есть свои серьезнейшие причины.

Переживаемое вами культурное движение захватило «широкой волной» почти все народы, объединяя их в успехах научного знания и общественного труда. И это не то, что греко-римское политическое объединение, ознаменовавшее начало христианской эры, и не то, что латино-романское средневековое объединение под влиянием папства (см. эпоху возрождения). Оно несравненно шире, глубже и сложнее. Ныне «весь мир» вовлекается в это безбрежное и «обезличивающее все нации» культурное течение. На «сцену истории» из гробового мрака прошедших веков выходят древневосточные народы Китай, Япония, Египет, Персия, Индия, Америка, Австралия. «История всеобщая» на наших глазах готова превратиться во «всемирную». И это объединяющее «движение народов» есть не одно только распространение «европейской культуры», но и особое усвоение европейскими национальностями главнейших «элементов восточной метафизики и этики» (см. увлечение на Западе Европы и у нас, у гр. Л. Толстого, азиатским буддизмом). «Нет сомнения, что одним из главных театров этого процесса будет Россия, столь чуткая к западным влияниям, столь тесно связанная с Востоком своими историческими судьбами».⁹ Чтобы культурно не обезличиться нам, русским, не затеряться «в стране и тени смертной» (Мф.4:16; Ис.9:1–2), не смешаться, не исчезнуть в этом бездонном «океане стихийной борьбы» всех народов, этих «коллективных организмов», борющихся за своё существование и преобладание одного над другими, нам более всего нужно родное православие. Народ с нравственно-развитым самосознанием и политической силой ни для чего в мире не согласится поступиться своим религиозно-культурным идеалом. идеал этот для него всё. Это единственно верховное, чистейшее и прекраснейшее благо, единственная абсолютная ценность, нечто бесконечно и безусловно обязательное. Ради него он готов всем и всегда пожертвовать; но самый этот идеал для него никогда, ни для чего и ни для кого не может быть предметом жертвы. Такой идеал общечеловеческой культуры и цивилизации для России, для всякого истинно-русского человека, есть религиозный идеал, олицетворенный во вселенском православии, оправданный им и чрез него. Здесь весь смысл нашего исторического творчества и «культурной индивидуальности» нашего многомиллионного народа. Этим идеалом нам никак нельзя поступиться ни пред римским католичеством, ни пред немецким протестантством, ни особенно пред современным нео-язычеством, чрезмерно идеализированном многими художниками, писателями и философами, с затаенною целью подорвать глубокие корни «золотого древа жизни» христианской. Его нам всячески нужно беречь, как «зеницу ока», его беззаветно любить, им жить, его светозарные истины нести в глубь и ширь религиозного сознания и культурной жизни европейских и восточных народов. Только православие, открывающее Богочеловеческий Лик Христов в Церкви, в таинствах, в учении о Кресте, способно религиозно возродить мятущееся современное человечество, утолить его духовные скорби, исцелить язвы духовной жизни. И чем глубже окутывающая нас «ночь язычества» европейского и азиатского, тем яснее, жизненнее становится этот единственно могучий луч света Христова, в православии прорезывающий «тьму неверия» и «духовной смерти». Для православной Церкви наступает великая и славная эпоха не только «словом учения», но и самым «делом жизни» показать всему миру, в чём религиозная сущность христианства и в чём религиозная тайна культурного прогресса. Наступает время открыть и разнести всюду сокровенную в ней религиозную веру во Христа Богочеловека, догмат о царстве Божием на земле. И если бы наша интеллигенция задумчиво остановилась на этой стороне внутреннего существа и религиозной организации православия, то ей стал бы дороже всего наш религиозный идеал, вселенски-церковный, всенародно-непобедимый, а в его осуществлении нашла бы то «дело и дух жизни», тот «смысл религии», которого безнадежно искала «вне православия» с самого своего возникновения. И это было бы великим началом, «новой зарей» того «религиозно-общественного возрождения России, а чрез неё и всего христианства», из-за которого много томится и напрасно страдает русская интеллигенция…

2. В числе главнейших причин религиозно-культурного отделения интеллигенции от православной Церкви В.А. Тернавцев с особой силою указывает на «загробный идеал», будто бы всё оцепеневающий в Церкви. «Загробный идеал» – это личное религиозное спасение, личное блаженство, «враждебное культурному прогрессу и задерживающее его».¹⁰ Здесь нет движения в сторону «общественного служения» и христианской любви. Предание религии в Церкви – это беспрекословное «ничего неделание», расслабляющее, отягчающее, омрачающее. Бог, душа, «потустороннее бытие» – вот круг «священных упований» Церкви по этому идеалу. Отсюда «призрачные уверения» некоторых писателей, будто «религиозное поклонение гробам» и всему прошлому, «аскетическое благоухание» телесного переселения из этого мира «туда» – «основной факт» и «коренной дух» Церкви и будто сама Церковь разум (здравый разум) считает «лжеименным», искусство (чистое искусство) – «развращением», прогресс (истинный прогресс) – «делом бесовским».¹¹ В противоположность этому интеллигенция считается самой лучшей религиозно-культурной силою, самой способной к религиозно-общественному творчеству во имя принятой в душу идеи. Это не какая-либо сословная партия, а особое всеобъемлющее глубоко-жизненное «движение идей нового строя, нового общества, одухотворенного, где нет никакого разлада между идеалом и действительностью» (формулировка г. Тернавцева). Сущность направления и уклада культурной жизни интеллигенции состоит в отрицании «загробного идеала» и в самоотверженном служении «общественному благу» с его необходимыми заботами о «настоящем мире». Это – особая апофеоза «безрелигиозного спасения» в литературе, в делах, в «лучших устремлениях» души. Интеллигенция это «не люди церковного исповедания», а «мирового (и мирского) порядка», «сверх-национального», не знающего «ни рода, ни племени, ни отечества, ни града» своего (космополитизм или «интернациональная» оторванность, отчужденность от своего народа)…

Мы не склонны разделять этого расхождения и распада Церкви и интеллигенции. Формулировка эта чрезвычайно тенденциозна; во многих местах «видна воочию» утрировка вопроса без «тени надежды» на его положительное разрешение. Много есть путей уклонения интеллигенции от Церкви. Но сводить их все к одному «загробному идеалу» никак нельзя. Жизнь не отвердевшее течение, но ряд катящихся волн. и только на «крыльях ума», и то «ума отвлеченного» и унылого – можно видеть «бесконечно расходящиеся линии» между Церковью и интеллигенцией, а не в живой, кипучей действительности, всегда скрашивающей эти «контрасты русской жизни» (формула г. Тернавцева). История отношений интеллигенции (т. е. лучших русских людей на всех поприщах «общественного служения») к Церкви не то, что сплошная история веры и неверия, истины и лжи. Есть, конечно, и между интеллигенцией много «ненавистников мира церковного», «напаяющих подруги развращением мутным» (Авв.2:15), разоряющих ограду православной Церкви и родной культуры, не опасаясь ядовитых угрызений змия, обольстителя и искусителя (Еккл.10:18). Но есть в рядах её и много искренно преданных сынов и друзей церкви Христовой.¹² Это особенно видно в важнейшие моменты нашей культурной истории. То же самое должно сказать и о «глубоком разладе» нашей интеллигенции с Церковью в наше время. Есть точки примирения и расширения границ живого взаимодействия Церкви и интеллигенции. Нужно только уметь различать «знамения времен» (Мф.16:3), прислушиваться к «гласу времени». Наша русская Церковь, богодухновенно проповедующая и несущая царствие Божие на земле, возводящая человека «от земли к небу», есть всенародный религиозный союз.¹³ Ничто не народно в России так, как Церковь православная: ни наука, ни литература, ни политика, ни государственная дисциплина. Это абсолютный факт нашей культуры, нашей самобытной цивилизации. Приобщиться к религиозной жизни Церкви, это и значит «войти в народ», познать его душу и уверовать во Христа.¹⁴ И если наша интеллигенция ревностно, нелицемерно, «не яко прикровение имуще злобы свободу» (1Пет.2:16), стремится к «общественному служению» и в этом стремлении полагает весь «смысл жизни», то она, даже «паче чаяния», должна встретить в православном народе, во всенародной Церкви нашей, Христа-Богочеловека, «препоясанною лентием и умывающего ноги ученикам» (Ин.13:4–5), и в Нём найти «путь спасения», т. е. путь самоотверженного служения ближним, народу своему, всему человечеству. В.А. Тернавцев прав, когда называет с этой стороны неискоренимое стремление интеллигенции к общественному служению «провиденциальным». Только нужно интеллигенции войти в народ искренно, со «страхом Божиим и верою и любовью». Только нужно припасть к его «чистому сердцу», прислушаться к «биению пульса» народной религиозной жизни. Только нужно духовно сдружиться с народом в его религиозных чаяниях и идеалах, и тогда философствующая интеллигенция «узрит небо отверстым и ангелов Божиих, восходящих и нисходящих к Сыну человеческому» (Ин.1:51), открывающемуся, живущему и действующему в Церкви Своей, истинно и праведно олицетворяющей и воплощающей христианскую совесть и веру.

Озарение «загробного идеала» в его истинно религиозном значении может только разогнать темную тучу «интеллигентного неверия», закрывающую «солнечный круг» всецерковной и высоко-человеческой культуры. В светоносных лучах этого универсального религиозного идеала мы видим новую черту и лучший залог живой дружбы, полного согласия и единения интеллигенции с Церковью.

«Загробный идеал» вовсе не всё составляет в «учительном содержании веры православной». Не в нём одном – истинное понимание жизненного значения христианской религии. В круге идей о религии, о сущности и происхождении человеческой жизни этот идеал – только «серебристая нить», только «эсхатологический вопрос», само собою предполагающий знание всего христианского миросозерцания. Это один «край горизонта» всецерковного, замыкающий вопрос о конечной цели жизни каждого человека и всех людей, о будущей судьбе всего человечества и всего мира.¹⁵ Жизнь постоянно указывает нам на будущее. «Пусть каждый исследует свои мысли, и он найдет, что они всегда заняты прошедшим и будущим. Мы почти никогда не думаем о настоящем, и если мы думаем о нём, то лишь для того, чтобы найти в нём указание для распоряжения будущим. Настоящее никогда не бывает нашею целью; прошедшее и настоящее суть наши средства, одно только будущее и составляет нашу цель» (слова Паскаля). А что без цели, то также и без смысла. Отсюда вопрос: «куда идти»? – вопрос жизни и смерти, бытия и увядания. Будущее впереди нас и не известно, а идти к нему все-таки нужно или, правдивее сказать, оно само движется к нам с необходимостью, незаметно для нас «отрешая нас от земли». Достигнуть цели возможно, когда только увидим «предел пути», т. е. «когда меня не будет, и люди будут творить обо мне вечную память». Нужно знать, куда «направлять стопы к жизни», чтобы не напала убийственная «боязнь смерти», этого самого страшного и последнего явления. Вот тут-то «загробный идеал» Церкви и светит нам тихим светом вечного бытия, вечной жизни. Здесь то «по Божиим мерам отмеривается мера нашей жизни и по мерам жизни отмеривается и Божия мера» (Св. Григорий Богослов). Здесь ясное указание на тот «день, когда разрешится эта примрачная жизнь, и человек, в добром сопровождении Самого Бога, переселится отсюда» (св. Григорий Богослов).

Идея никогда не прекращающегося прогресса есть, собственно, идея прогресса без цели, без будущего. «Бесконечный прогресс» – это самая безотрадная и самая «бессодержательная» (пустая) идея. Вот почему религиозно-церковный идеал загробной жизни, жизни наемной, небесной сокрывает в себе чистые источники светлых упований и жизни настоящей, земной…¹⁶ В этом идеале и глубочайшая основа и верное разъяснение «религиозной психологии» той удивительной безбоязненности, духовной радости, с какой святые души покидали этот «земной мир», встречали кончину «настоящего века». И это не вследствие «субъективно-религиозного сознания» краткости земной жизни и безусловной необходимости смерти, а вследствие духовной зрелости этой жизни для «царства небесного», для царства вечного прославления, для «лучшей участи пренебесных» (св. Григорий Богослов). Здесь именно религиозно-этическая необходимость и всеобщность «потустороннего идеала». Его мы встречаем во всех почти религиях, ²) как радостную веру, особенно в учении об этическом значении идеи смерти в жизни природы и человека. Гроб не есть отрицание ни души, пи бессмертия. Есть еще жизнь за гробом. Гроб только для тела и сотлевших мертвецов, но не для «богоподобной души». Но и над христианскою могилой, орошенной горячими слезами любви, цветет нежный «стебель бессмертия». Праведники почивают в нетленных мощах своих. Только для язычников, «не имевших надежды» (1Фес.4:13), загробная жизнь – «мир сумрака и скорби».¹⁷ «То, что ты сеешь, не оживет, если не умрет» (1Кор.15:36). Вот тайна смерти и жизни, «кончины мира» и «иного жития начала» ветхого и нового, прошедшего и будущего, видимого и невидимого, материального и духовного, временного и вечного! И это не в смысле «бесконечной эволюции» или «новообразования», а в смысле «прекрасной перемены» (св. Григорий Богослов) одного мира на другой, земного на небесный, «скоропреходящего» на вечный, т. е. непрестанно протекающий не во времени и не в пространстве. Это и не то, что «жизнь для тления» и «тление для жизни», а действительное воскресение из мертвых, восстание из праха. «Как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут, каждый в своём порядке: первенец Христос, а потом Христовы, в пришествие Его» (1Кор.15:23).

«Загробный идеал» высоко поставлен Церковью, как огненный маяк для мореходцев, «да не возносятся в себе преогорчевающии» (Пс.65:7), да не думают, что обладают чем-нибудь, уловляя тень, или «соние востающих» (Пс.72:20), или мимолетный ветер, или след корабля на воде… Это не то значит, что «у всех ничего нет, кроме пустого гроба». У кого ничего пет, кроме гроба, у того нет и смысла в этой жизни. Есть еще и «здешняя участь». В глубине сердца человека, где сходятся корни нравственного совершенства, – нескончаемый день, в душе – дыхание Божие. Но «что в другой жизни»? Зачем я вступил «во врата этой жизни»? Что скажет «последний день»? Каковы «небесные надежды» и «небесные образы»? Вот каков религиозный состав загробного идеала! Он весь для блага и успехов человеческой жизни. Он весь горит упованием жизни вечной. Для «пренебесных жертв» он, к которым ничто злое и темное не приближается уже. Начинаясь здесь, во всегдашних памятованиях о переселении отсюда и о будущей жизни, он цветет радостным ожиданием полного всемирного воскресения, которое совершится непременно, когда по гласу Животворящего мертвых совокупятся кости к костям, состав к составу, и сухим костям дан будет «дух жизни» и «пакибытия» (Иез.37:7). Только от нашего малодушия и непрестанного тяготения к земле (т. е. вещественного, материального, телесного огрубения и отвердения) этот идеал томит сердце скорбью о смерти и «горькой опалой её». Только по чрезмерной жалости по «земным благам» густой туман лежит на глазах наших, жизнь земная считается «богопротивным игралищем» суеты, а все люди – «живые мертвецы, смердящие гробы». Загробный идеал христианской Церкви снимает это очарование только земным и въявь показывает, что не в человеке одном – центр бытия и жизни мира, а и вне его, и бесконечно выше человека и земли, и целой вселенной. Небо – престол великого, живого, радостного Бога, единым хотением творящего вся и претворяющего (Ам.5:8), а земля – подножие Его. Религиозная «центростремительность» (стремление от земли к небу) христианства несомненна, абсолютна. Это – в противовес пантеистической (языческой) «центробежности» (от неба к земле) в религии тех людей, которые богоборно прильпнулись к земле, «целуют её, молятся ей» и готовы, подобно полипам, принять на себя цвет камней. Загробный идеал отрывает людей от этого языческого «идолопоклонства», и устанавливает истинную ценность «злачных пастбищ пустыни» (Иоил.1:19). Он весь в одной линии бесконечности, бессмертия, вечности, и неуклонно ведет к искуплению «первородных немощей», к избавлению мира от «зла жизни», к возрождению. Вот почему великие авторитеты православной Церкви, святые носители её религиозного духа и мощи, озарены светом и силою этого идеала, исполнены творческой деятельности, принесенной в жертву Богу (Пс.49:14) на «горнем жертвеннике». Святая жизнь – свет Божий. Еще здесь, на земле, люди Божии, «люди избранны» (Тит.2:14), видят Бога, восходят к Нему, востекают ко Христу, «носящему всяческая глаголом силы Своея» (Евр.1:3) Если гораздо необычнее и труднее из «первозданного состояния» прийти в настоящее, нежели из настоящего достигнуть «верха главы» жизни во Христе, то загробный идеал есть лучший залог религиозно-нравственного прогресса, духовного роста, самосознания. От крепости его тканей зависит и улов цивилизации и культуры. Неудачи и несовершенства культурно-общественные при нём устраняются и проходят, а религиозное приращение добра светоносного постепенно восходит в «меру полного возраста Христова» (Еф.4:13). Очевидно, «загробный идеал» не помеха истинно-христианскому облагорожению людей, а есть необходимое условие культурного прогресса (очеловечения народов, государств, обществ, отдельных лиц). Поэтому он не может быть и предлогом к отделению интеллигенции от Церкви.

Мы окончили разбор статьи В.А. Тернавцева «Великая задача церкви». Много у него прекрасных мыслей, но много и досадных, причиняющих душевную боль. Единственным побуждением для нас были слова пророка Аввакума: «на страже моей стану». В обсуждение столь великого вопроса, как вопрос о границах религиозного авторитета Церкви нашей, мы желали принести в дар новолетию своё слово, как лучшее и драгоценнейшее из всего, что имеем. Ныне пишутся «обширные книги» о вере, составляются «новые псалтири», провозглашается «третий завет». Воды языческого неверия шумят и грозно плещутся о скалу Церкви. Нужно засвидетельствование откровения Христова пред многими, чтобы не пало на нас обвинение, что оставлено нами такое «зло извращения истины» и по нашему нерадению «лукавое учение» распространяется и усиливается. Нас спрашивают, и мы дерзновенно должны отвечать о нашем уповании, о вере, о нашем благовествовании. Нас искушают, и мы старательно должны укрепляться в единомыслии и мудрости, сокровенной в Церкви от времен Христовых. Нас злобно укоряют, а мы бодрственно, с непомеркающими светильниками «здравой веры», идем на встречу Царя-Христа, чтобы войти в Его светлый и славный чертог, узреть богочеловеческую красоту Лика Его и приобщиться горних таинств. У верных служителей православного алтаря не должно быть никогда лукавого двоедушия, двусмысленного умолчания, но да царствует одна святая прямота и простота Евангелия Христова. В этом весь смысл истинно православного стояния за истину Церкви нашей, всё воодушевление наше в заботливости о родном православии, вся необходимость «философской защиты» нашей исконной основы…

Священник Иоанн Филевский

(Замечания на книгу Ивана Усова «Церковь Христова временно без епископа» миссионеров: священника Сергия Шалкинкого и Кол. Картушина)

Раскольничья бранно-апологетическая литература увеличилась новым сочинением известного расколозащитника Ив. Усова, под названием: «Церковь Христова временно без епископа» (Черновцы, 1901 г., 172 стр., ц. 2 р.).

Сочинение это, как говорят издатели его, со слов автора, есть не что иное, как свод множества бесед, веденных Усовым с разными лицами, преимущественно с миссионерами, иначе говоря свод тех доказательств, которыми Усов предполагает оправдать австрийскую лже-церковь.

Насколько достигает Усов своей цели «настоящим сочинением» читатель увидит далее. А пока сообщим, что один из донских раскольников, по прочтении Усовского сочинения, «так согревающе, убедительно действующего на сердце непредубежденного читателя» (слова издателей), в тот же день присоединился к православной Церкви. «Этому содействовал», скажем словами издателей усовской книжки, – «избранный автором самый животрепещущий в настоящее время вопрос – вопрос о Церкви Христовой». И многих австрийских старообрядцев этот вопрос, благодаря сочинению Усова, заставляет теперь призадуматься над своим упованием. Раньше они веровали по наставлению других расколоучителей (Перетрухина, Сюткина и др.), что их «церковь» без епископа никогда не оставалась. Сочинение Усова сокрушило их веру. Усов утверждает, что Церковь Христова может быть (временно) без епископа, а св. Златоуст учит, что «Церковь без епископа быти не может» (Марг. 144 об.).

Положительная сторона книги очень бедна: доказательств того, что Церковь Христова может быть без епископа, в книге нет. Причина этого понятна: ни слово Божие, ни писания св. отец, ни история Церкви таковых доказательств не представляют. Чувствуя своё бессилие с этой стороны, автор старается, при помощи софизмов, ослабить силу доказательств, приводимых православными писателями по вопросу о вечности и полноте священства в Церкви Христовой. Форму изложения автор избрал разговорную, очень удобную для него тем, что выставивши от лица своего мнимого противника какую-нибудь нелепость, он совершенно основательно опровергает её. Такая форма изложения понадобилась Усову потому, что против подлинных возражений православных миссионеров, раскольникам говорить и писать нечего.

Своё сочинение Усов начинает словами Зиновия мниха: «Мнится же убо, и аки и еврей ради веровавших принесе в среду Василие апостольскую беседу сию, юже о обрезании: верным бо от язык несть попечения ниединаго же о обрезании. Есть же помыслити приемлющаго от апостола таковое и на кривоверныя, хвалящихся епископством, яко же и евреи обрезанием; такожь и Христовым именем хваляхуся, именующе себе христианы, а правоверных же гоняху, якоже и древле мучители еллины, – к ним же гадательне глаголаше, яко ни епископство, ниже христианство может что кривоверие держащим и убивающим и гонящим правоверныя; но вера правая может много, иже любовию к Богу Исус Христом и к друг другу действуемая» (Истины показание, гл. 37).

Замечание. Этими словами Усов думает сказать, что мы, православные сыны св. Церкви, – нисколько не лучше евреев: «те хвалятся обрезанием, а мы (якобы) епископством, но как евреев не спасает обрезание, так и нас православных не спасут епископы». Но Усову, вероятно, известно, что обрезание прообразовало собою крещение и только тогда стало не спасительным, когда вместо «сени» – прообраза, настала самая истина, т. е. крещение.¹⁸ Мысль Усова была бы справедлива, если бы он доказал, что как обрезание прообразовало крещение, так и епископство Христовой Церкви только прообразовало собою раскольническое общество, управляемое беглыми священниками, и что, как обрезание теперь не спасает, так и епископство – излишне. Но, по понятной причине, от таких доказательств и выводов Усов воздержался: Зиновий говорит, что «кривоверным» даже и принадлежность их к христианству не окажет помощи в деле спасения; так неужели Церковь Христова может быть не только без епископов, но даже и без Христа? Да и зачем тогда поповцам нужно было искать за морем епископства?

Словами Зиновия мниха Усов имел ввиду также сравнить православных «с древними мучителями еллинами». Но Усову хорошо, вероятно, известно, что св. Златоуст просил царя Аркадия изгонять еретиков ариан из Константинополя (Маргарит, л. 68–70), что св. Лев, епископ Котанский, пред совершением богослужения, изыде из церкви и, связав Лиодора еретика своим омофором, сотвори огнем сожжена быти, и паки вниде в церковь и соверши божественную службу (Пролог, 20 февраля и Просветитель, гл. 13), и что патр. Феофил александрийский, правила которого помещены в Кормчей и почитаются раскольниками, десять тысяч иноков сжег и, облеченный в омофор, нещадно бил (Святцы с житиями и Маргарит, л. 91), однако божественнии отцы наша не отступиша от того чести же и повиновения (Никона Черног. тактикон, сл. 22). Известно ему равным образом и то, что преследовать раскольников за веру теперь даже законом воспрещается.

Доказательствам своей основной мысли Усов предпослал предисловие, наполненное обвинениями против православной Церкви, которая будто бы чрез исправление богослужебных книг, предпринятое собором русских иерархов при патр. Никоне, переменила веру, чем и произвела «великий раскол».

Предисловие Усова. – «Крайне горестное происшествие совершилось в Христовой Церкви в период 1653–1667 гг. В это время произошел великий раскол в православной русской Церкви. Она разделилась на две противоположные и враждебные друг другу части. До этого времени почти весь русский народ содержал одну и ту же веру православную, одни и те же чины, уставы, книги и обычаи христианские, и таким образом пребывал во единой святой соборной и апостольской Церкви Христовой.

Но в упомянутое время, ничтожная по количеству, но великая по чину и внешнему авторитету часть русских людей вообразила, что наша русская православная Церковь не вполне православна, что её во многом требуется исправить, что иначе в ней нельзя получить спасения. Начальником и главою этой партии был мордвин Никон, тогдашний московский патриарх.

Другая часть, или точнее сказать, почти вся православная русская Церковь считала себя вполне православною и веру свою – совершенно правильною, равно как и книги, предания и обычаи христианские, содержимые ею, признавала ненуждающимися в изменениях и мнимых исправлениях, искажающих эти священные предметы веры и нравственности, и ведущих в погибель.

Но Никон, не смотря ни на что, подверг изменению многие священные обычаи и книги и ввел свои много-различные новшества, под именем исправлений. Одна часть христиан приняла эти его исправления и новые обряды, отчего и получили название новообрядпев, хотя они гордо именуют себя православными. Большинство же не приняло никоновских новшеств, продолжая по-прежнему держать старую веру, обычаи и обряды церковные, почему и называются староверами, или старообрядцами. Так произошло разделение русской православной Церкви на старообрядцев и новообрядпев».

Замечание. Действительно, событие грустное: некоторые чада св. соборной и апостольской Церкви, наветом исконного врага рода человеческого, – начальника гордости и отца противления, – порвали союз любви духовной не только со своими духовными пастырями, но и со всею православною Церковью. Это было в 1653 году, но не при таких обстоятельствах и не так, как о том повествует Усов. «До этого времени, пишет Усов, почти весь русский народ содержал одну и туже веру православную, одни и те же чины, уставы, книги и обычаи христианские, и таким образом пребывал во единой святой соборной и апостольской Церкви Христовой». Прежде всего заметим, что Усов, как окружник, должен бы, согласно с окружным посланием и своим Духовным Советом, издавшим ответы на известные 8 вопросов, признавать, что Греко-российская Церковь верует в того же Господа нашего Иисуса Христа и в догматах веры не погрешает, но он, в явное противоречие своим лже-пастырям, пишет, будто бы русский народ веру православную содержал только до 1653 года. Что-же касается церковных чинов и обычаев, то и до патр. Никона они были в Русской Церкви не одинаковы, и различие их не вредило единству веры.

Желающих подробна и обстоятельно ознакомиться с доказательствами того, что в Русской православной Церкви и до п. Никона было множество разностей в богослужебных книгах, чинах и обрядах, отсылаем к труду иеромонаха, о. Филарета, под заглавием: «Опыт сличения церковных чинопоследований по изложению церковно-богослужебных книг московской печати, изданных первыми пятью российскими патриархами, с указанием представляемых сими книгами важнейших различий и несогласий в изложении церковных чинов», а также к книге прот. К. Никольского: «О службах русской Церкви, бывших в прежних печатных богослужебных книгах», Спб., 1885 г. и брошюре свящ. С. Маркова: «О праве Церкви изменять церковные постановления, обряды и обычаи, существа веры не касающиеся». Москва, 1898 г. А от себя спросили бы только раскольничьего апологета о следующем: если до п. Никона книги, чины и обряды церковные содержались «одни и те же», то что означают замечания Стоглавого Собора о книжном неисправлении? Что значат известные споры о хождении по-солонь (в Москве в 15 в.) и об аллилуии (во Пскове, тогда же)? Для чего предпринимались книжные исправления в период междупатриаршества пр. Дионисия, при п. Филарете и его преемниках до Никона? Почему п. Иоасаф исключил из Требника чин священнического погребения, якобы еретический, а п. Иосиф снова ввел его в практику? и что, наконец, значат слова в предисловии к Кормчей, изданной при п. Иосифе (1650 г.): «воззри убо, аще не леностен еси – обрящеши-ли где вправе списанную без всякаго порока в церквах святых книгу… но вем, яко не удобь обрести возможеши… Виждь убо, аще не плача достойна суть сия окаянная времена наша, в няже увы достигохом?» Всё это свидетельствует о том, что в Русской Церкви и до п. Никона церковно-богослужебный обряд был не одинаков.

Итак, русский народ, принадлежавший к св. православной Церкви, всегда содержал одну и ту же веру православную, но зная, что «вера есть уповаемых извещение, вещей обличение невидимых» – (Евр.2:1), «сиречь крепкое и твердое разумение о Бозе и о вещех спасенных, их же невидимо сердцем видим» (Мал. Катех., л. 2), никогда не считал верою обряды церковные, как предметы видимые, получившие начало в разное время и по разным обстоятельствам. Русская православная Церковь и до п. Никона, в лице своих пастырей, допускала разность в обрядах, отменяла целые «действа» (напр., чины: «пещного действа», «летопроводства», «действа страшного суда», «братотворения» и др.), вводила новые службы (напр., Борису и Глебу, преп. Феодосию Печерскому, св. Леонтию Ростовскому и др. См. «Историю Рус. Церкви», Голубинского, т. I, 2 пол., 334–338 стр.), исправляла прежние богослужебные книги, и никогда в ней из-за этого не было разделения. И только в указанное Усовым время нашлись такие лица, которые увидели в изменении некоторых обрядов изменение веры, считая верою именно обряды. К числу таких недомыслящих лиц принадлежит и Усов, который утверждает, что будто бы при патриархе Никоне «ничтожная по количеству, но великая по чину и внешнему авторитету часть русских людей вообразила, что наша русская православная Церковь не вполне православна, что её во многом требуется исправить, что иначе в ней нельзя получить спасения». Но, во-первых, что это за «ничтожная по количеству, но великая по чину и авторитету часть русских людей?» Это – никто иные, как пастыри русской церкви, митрополиты, архиепископы и епископы, во главе с патриархом Никоном. Постановления этой части русского народа должны считаться и считаются постановлениями всей русской Церкви. Ведь и на вселенских соборах постановляла правила также очень незначительная, по сравнению со всем числом христиан, «часть», а однако эти правила считаются учением не ничтожной части, а всей святой вселенской Церкви.

Во-вторых. Делая отменения прежде существовавших правил и обычаев, вводя новые чины и обычаи, думали ли отцы вселенских и поместных соборов, что Церковь их времени «не вполне православна, что её нужно во многом исправить, иначе в ней нельзя получить спасение?» Конечно нет. Они, если и допускали изменения, то «не к превращению апостольского (или вообще древнего) предания, но прилагая попечение о спасении и о преуспеянии людей на лучшее» (12 пр. 6 вс. соб.). Такою же благою целью руководились и пастыри русской Церкви при патр. Никоне.¹⁹

«Другая часть или точнее сказать, продолжает Усов, почти вся православная русская Церковь считала себя вполне православною и веру свою совершенно правильною, равно как и книги, предания и обычаи христианские содержимые признавала не нуждающимися в изменениях, мнимых исправлениях, искажающих эти священные предметы веры и нравственности и ведущих в погибель».

«Другую часть», т. е. мирян, во главе с несколькими священниками, Усов называет «православною русскою церковью».

Позволительно-ли, прежде всего, с точки зрения Писания, ничтожную часть простого народа, во главе с несколькими попами, не принявшую книжных исправлений, считать святою православною Церковью?

Св. Игнатий Богоносец учит: «удаляйтеся убо от вредительнаго былия, его же не Иисус Христос насаждает, но человекоубийца зверь: не бо сад Отчий есть, но семя вражие… Елицы бо Христови суть, сии со епископом суть; елицы же уклоняются от него, и общение любят с проклятыми, сии с ними посекутся» (ч. 2, посл. 2 Магн.). Без епископа «церковь несть избрана, ниже собрание святое, ниже сонм преподобных». «Иже без епископов что-либо творит, таковый оскверняется совестию, и невернаго горший есть… иже сих не слушает безбожен, всячески есть и злочестив, и отметается Христа и Его установление умаляет» (I Тралл.).

Без епископа «ниже убо христиане» (Бл. Сим. Солунск., кн. I, гл. 77).

Такую-то вот «часть русских людей», которую св. отцы называют безбожною, злочестивою, семенем диавола – Усов считает св. Церковью, соблюдшею св. веру! Кроме того, поучительно было бы знать, какое отношение к нравственности имеет, напр., хождение по-солонь? Чем читающий: «познал еси в людех силу твою» (Пс.76:15) – нравственнее того, кто читает в том же месте: – «сказал еси в людех силу твою?»

Не упустил, наконец, Усов случая ругнуть Никона мордвином. Но раскольничий апологет забыл, что в Церкви Христовой «несть варвар и скиф»…

Предисловие Усова. «В предлагаемом сочинении решается вопрос о не бытии некоторое время епископов в старообрядческой церкви; следует, хотя кратко, ознакомить читателя с этим событием, и отчего оно произошло.

Произошло оно оттого, что епископы, бывшие при Никоне, приняли его новшества и заблуждения вместо древних староцерковных преданий, как то: троеперстие и именословное перстосложение вместо бывшего издревле двоеперстного сложения, троение вместо двоения аллилуия, имя Иисус вместо Исус и вообще так называемые новоисправленные книги вместо бывших раньше в употреблении в православной русской Церкви и мног. друг.

Решительно возведя всё это в неизменные, непререкаемые и для всех обязательные догматы веры на соборах 1656–67 годов, Никон, а также его сообщники, единомышленники и последователи закрепили их злыми и безрассудными клятвами «в вечное утверждение и присное воспоминание»».

Замеч. Еще Павел Васильев, учредитель Белокриницкой иерархии (авторитет для Усова), в своём «кратком сличении религий», о Греко-российской Церкви писал, что она «в догматах веры о самом Божестве никакой погрешности не имеет, что есть главный пункт православия» (иером. Филарета: «Разбор ответов на вопросы старообрядцев», вопрос 8-й в примеч.). В Окружном послании (Усов – окружник), изданном от лица всех раскольнических епископов в 1862 году, о православной Церкви читаем: «Господствующая ныне в России Церковь, вкупе же и греческая, верует не во иного Бога, но во единого с нами: «Творца небу и земли, видимым же всем и не видимым», глаголю же Святую Троицу единосущную и нераздельную: Отца безначальна, Сына собезначальна и Духа Святого сопрестольна. исповедует и плотское смотрение Христово, во искупление рода человеческого содеянное. Почитает и честные праздники владычни вкупе с нами (по древнему календарю) не привидением, но деятельне: Рождество Христово, Сретение, Богоявление, Распятие, Погребение, тридневное Воскресение и на небеса преславное Вознесение, и прочая; такожде и Пречистыя Богоматере и святых угодников Божиих. Покланяется святым иконам древнего изображения, с надписанием имени Христова: Ис. Хс. Лобызает честный гвоздь и хитон Христов, святые и чудотворные иконы, святых угодников Божиих мощи. И сими всеми явственно доказуется, яко во единого и того же верует Бога, единого и того же исповедует Христа». Да и в позднейшее время раскольнические писатели заявляли, что «нынешняя Греко-российская Церковь за нарушение чистоты правой веры вселенскою Церковью еще не осуждена и в догматах веры не погрешает», и, следовательно, не может быть порицаема, как еретическая, если бы и, действительно, она содержала некоторые, не нарушающие чистоты догматов, новшества. Но дело в том, патр. Никон не ввел никаких новшеств. Усов, в качестве Никоновых новшеств, указывает на: а) троеперстие и именословное перстосложение – вместо двоеперстного, б) троение вместо двоения аллилуия, в) имя Иисус вместо Исус.

Но неужели Усов, признаваемый у раскольников за человека начитанного, серьезно считает это никоновскими «новшествами?» Если уж Усов не доверяет старым книгам и иконам, кои свидетельствуют об употреблении в Церкви троеперстия и именословного перстосложения за несколько сот лет до патр. Никона (см. вып. Озер., 2 ч., стр. 4), то пусть поверит хотя словам своих лже-епископов: «подобает ведати Киевский митрополит Петр Могила в 1645 году издаде Малый Катехизис, в оньже нововнесе трехперстное сложение и проч.» (Окр. Посл., стр. 34, изд. М., 1843). Стало быть, троеперстие по «Окруж. Посланию» «нововнесение» не п. Никона, а митр. Петра Могилы. Да и Петр Могила не «нововнесе» троеперстие (в М. Катехизис и «Православное исповедание»): в Киевской церкви оно всегда употреблялось, так как никто из её членов не возражал против троеперстия, никто не называл его новшеством митр. Петра. «Православное исповедание» в 1643 году было утверждено Константинопольским патриархом Парфением, а затем и другими, по временам приходившими в Константинополь, восточными патриархами (Скрижаль, л. 648), так что учение Православного исповедания есть учение церкви Греческой – правое и чистое, не имеющее в себе ни малейшей примеси от новизн каких-нибудь других исповеданий (Посл. Нектария, патр. Иерусал., 20 ноября 1662 года). Троеперстие свидетельствуется патриархами, слушать которых, как Самого Христа, заповедует и Книга о вере (л. 232).

Вторым никоновским новшеством Усов считает «тройное» аллилуия. Но ужели Усову не известно, что аллилуия трижды с прибавлением «слава Тебе, Боже» употреблялось в Русской Церкви еще в 15 веке, т. е. за 200 слишком лет до патр. Никона. Вот как об этом говорится в послании митроп. Фотия во Псков, 1419 г.: «А что ми пишете о аллилуии. И на славах сице глаголи, слава Отцу и Сыну и Святому Духу и ныне и присно ввеки веком аминь, аллилуиа. аллилуиа. аллилуиа. слава тебе Боже, аллилуиа. аллилуиа. аллилуиа. слава тебе Боже, аллилуиа. аллилуиа. аллилуиа, слава тебе Боже» (Вып. Озер., ч. II).

Наконец, за начертание имени Спасителя Иисус, кажется, уже совершенно нельзя было бы слышать от Усова порицаний на св. Церковь. Ведь в Окружном Послании сказано, что «видится же и в древних некиих (не в одной, а во многих) книгах тако: яко же в конце Библии острожской печати, изданной в лето 7089-е, на последнем листе, в два столбца расположенном, идеже на славянском диалекте напечатано Ис., на греческом же Иисус (Ιησοῦς)» (стр. 34). Ясно, что имя Иисус не новое, не никоновское нововводство, как несправедливо уверяет Усов, а опять-таки «начертание» древнее до-никоновское (вып. Озер., ч. II). Патр. Никон восстановил старое, поэтому приверженцы старины должны были бы благодарить патр. Никона, а не злословить. Да если бы патр. Никон вместе со всеми архипастырями русской Церкви и действительно ввели что-либо новое, но не нарушающее чистоты православия, так неужели должно было бы и тогда отделяться от Церкви? В ответ на это мы приведем слова Швецова: «предания и обычаи, восстановляемые высотою христианского духа, принимались в Церковь, как добровольное приношение жертвы совершенных, подобно ветхозаветному совершению жертвы всесожжения, и с надлежащим уважением соблюдались таковые, из которых многие были не для всех обязательны, а некие даже видоизменялись по винам благословным». («Оправдание стар. Христ. церкви», л. 33).

Усов говорить, что наша св. Церковь «новоисправленные обряды возвела в обязательные для всех догматы веры». Но чтобы обряды были возведены св. Церковью «в догматы веры», – этого Усов ничем не подтвердил. А нам известно, что св. Церковь учила и учит, что обряды есть «вещь средняя», а не догматы, да и сами раскольнические писатели утверждают, что она (наша св. Церковь) «в догматах Богословия не погрешает», а стало быть и не вводила новых догматов. Напротив, раскольники, действительно, обряды возвели в догматы веры. Первые расколо-вожди в изменении обрядов видели введение новой веры (см., напр., речь Ник. Пустосвята пред прением в Грановитой палате, 1682 г.). им же последовали расколоучителя и позднейшие. Так, например, Арсений Швецов двуперстие считает догматом веры, изменение которого будто бы является погрешением против св. Евангелия: «мы сие предание», – т. е. двуперстное сложение, говорит он, – «никак не можем свести в обряд или обычай Церкви, подлежащий изменению» («Оправдание», л. 49). «Предание двуперстного сложения никому не возможно изменить, не погреша против Евангельского изречения» («Показание погрешностей», л. 45). Другой защитник раскола, инок Никола Чернышев, поучает: «Никон с поборниками разве ошибку исправили, когда отменили достоуважаемые догматы: сугубое аллилуиа, двуперстие, седмипросфорие, и ввели щепоть, трегубое аллилуиа и пятипросфорие» («Соборный Свиток», печ. заграницей в Коломни, л. 6). Так вот кто, оказывается, вводит новые догматы – раскольники, а не православная Церковь. И вот таких-то вводителей нового, чуждого древней Церкви, учения, жестоко похулявших св. Церковь, её пастырей и новоисправленные, спасительные и древние обряды, св. Церковь и предала соборне проклятию, и таковая клятва будет тяготеть над ними вечно, если они не раскаются, «не вразумятся и не возвратятся в правду покаянием».

Предисловие Усова. «К крайнему прискорбию, на стороне этих проклинателей оказались все тогдашние епископы. Один из епископов, именно Павел коломенский не согласился на принятие никоновских новшеств, за это Никон, избив его до полусмерти, изгнал в ссылку, где он мученически скончался. После собора 1666–67 г., когда русская Церковь окончательно разделилась на старо и новообрядческую, в старообрядческой церкви не осталось ни одного единоверного ей епископа. Но «в священниках, по свидетельству истории, на первый раз недостатка у них (старообрядцев) не было: они и совершали для христиан требы богослужения и проч. Затем, когда священники старого поставления начали со временем вымирать и уменьшаться, а новых рукополагать было некому, старообрядческая церковь, руководствуясь правилами и практикой древней Церкви, начала принимать священников, присоединяющихся от никоновских заблуждений, как ереси второго чина, под миропомазание, по требованию святоцерковных определений (Кормч. гл. 5, л. 35 и об.).

Замеч. К великому утешению православных чад св. Церкви, все архипастыри её, Богу содействующу, люди книжные, могущие отличать истину от лжи, приняли исправленные книги и обряды, и только «часть русского народа» оказалась противницей сих исправлений, возомнив, что она – эта «часть» более сведуща в Писании, чем собор всех архипастырей! Кроме того, исправления, предпринятые всеми архипастырями русской Церкви, одобрены и восточною Церковью, так что епископы не только русской, но и восточной Церкви, по тщательном исследовании новоисправленных книг, нашли их согласными с древними харатейными русскими и греческими книгами. Может-ли быть после этого допущена мысль, что темная масса народа изрекла истину, а православные архипастыри всей греко-российской Церкви – ложь и заблуждение?

Усов говорит, что на стороне раскольников был один епископ Павел Коломенский. Это не совсем верно. И этот епископ на соборе 1654 года сознавал, что исправление книг в нашей Церкви необходимо. Если же потом и воспротивился Никону, то не за исправления книжные, ибо не согласен был с п. Никоном только касательно поклонов при чтении молитвы Ефрема Сирина, о чём и оговорился в подписи под соборным деянием 1654 г., а по личной вражде против Никона (проф. Н.И. Субботин: «История Белокриницкой иерархии», гл. I; Мельников: «Очерки поповщины», стр. 24).

«В священниках недостатка не было», пишет Усов. Но в этом мало утешительного: ведь и теперь у беглопоповцев не мало священников, а однако Усов не согласится признать это общество св. Церковью, – он доказывает им, что – «Церковь без епископа быти не может», – как не было Церковью и всё раскольничье общество, стало быть, по отделении от св. Церкви, со священниками во главе. «Без воли епископа своего пресвитери и диакони да не творят ничто-же: тому бо поручени суть людие Господни» (39 прав.), а кто поручил, – вопреки апостольского правила, – раскольников пасению беглых священников? По толкованию 55 пр. тех же св. апостол, священники суть точию руце, которыми епископ своё правление содевает, а если вы, раскольники, считаете наших епископов служителями блудного Вавилона, то неужели руце сих служителей наставят вас на спасение? По учению Толкового Апостола действия бежавших от своего епископа священников низводят не благословение Божие, а проклятие (л. 548 об.) и делают их горшими «нечестивых бесов» (Номок., л. 57 об.). Так много-ли, повторяем, утешения и духовной радости для раскольников хвалиться такими священниками?

Но и помимо того, самый чиноприем, который совершали раскольники над перебегавшими к ним священниками, говорит в обличение раскола и незаконности всех действий его попов. Исторически известно, что в первое время священников «нового постановления» раскольники принимали как еретиков первого чина, погружали их в полном иерейском облачении, или же совершая над ними весь чин крещения, но без погружения (Субб.: «Истор. Белокр. иерарх.», стр. 9–10, Мельников: «Очерки поповщины», стр. 37) и только когда увидели всю противозаконность такого чиноприема, то стали подводить «под исправу» – чрез миропомазание. Но, если первые раскольничьи попы были приняты чрез крещение, то выходит, что они «весьма всякого священнодействия обнажени», – и должны быть признаны простыми мирянами, и вот эти-то миряне стали подводить «под исправу» чрез миропомазание других подобных себе беглецов, и это Усов называет последованием святоцерковным правилам и определениям.

Предисловие Усова. «Но некоторые из старообрядцев не стали руководствоваться святоцерковными правилами о принятии приходящих от ереси священных лиц и, отделившись от старообрядческой церкви, составили особую общину, получившую название беспоповщины, – пошли они такими ложными и гибельными путями, не внимая слову Божию».

Замеч. Не будем говорить, кто прав и кто виноват в происшедшем расколе в расколе, хотя с точки зрения на православную Церковь первых расколоучителей, провозгласивших, что со времен патр. Никона в ней царствует последний антихрист, – беспоповцы являются истинными последователями Аввакума и его собратии. Обратим внимание Усова на другую сторону этого явления. Раскол в расколе произошел, по его словам, оттого, что «часть русского народа» не стала руководиться «святоцерковными правилами» и «пошла ложными и гибельными путями, не внимая слову Божию». Под этими словами Усова мы охотно подпишемся. Правда, и русский раскол только потому и произошел, что первоучители его не внимали слову Божию, не хотели принять в руководство практику древней Церкви, которая допускала многие изменения в обрядах, отменяла старые, существовавшие, и вводила новые. Они думали, что Церковь есть не живой организм, состоящий из живых людей, – а что-то мертво-неподвижное, застывшее, окаменевшее, что она лишена права по обстоятельствам времени произносить своё живое слово, «преуспевая на лучшее». Ратоборствуя за персты, за аллилуию и подобное, они лишились веры в непреложность Божиих обетований о неодоленности св. Христовой Церкви, лишились трехчинной иерархии и седмеричного числа таинств, без которых ни Церкви, ни христианства быти не может. И начали они «яко гнилая свитка» раздираться на мелкие частички, из которых каждая гордо именует себя святою соборною и апостольскою церковью. Двуперстие, сугубое аллилуиа и др. под. не могли удержать их в единомыслии и служить для них связующим духовным цементом. «Еретики познаются дел ради сих, аще не имеют истинного пристанища, рекше святыяе соборныя и апостольския Церкви (а от неё раскольники и отделились), аще не призываеми входят в чин учительства (а они, миряне суще, вопреки 64 пр. 6 вс. собора дерзают учить, восставая против св. Церкви) и учат не тако (вся древняя Церковь учила и практикой доказала, что обряды подлежат изменению, раскольники же учат не тако), аще некое новое учение предлагают (возводя обряды в неизменяемые догматы веры), его же отцы наша предаша нам… аще противляются учению Церкви Христовы, яже есть утверждение и столп правды истины… Прение между ими (о чём говорит сам Усов), имена их от их учителей новых – (от беглых попов – беглопоповцы, от Амвросия – амвросиевцы и пр., и пр.). По всему писанию сему познавати еретики» (Б. Кат. л. 21).

Предисловие Усова. «А старообрядческая церковь шла по прежнему прямым царским путем, не уклоняясь ни направо, ни налево. Руководствуясь всеми свято-соборными правилами и практикой древней Церкви, она принимала присоединяющихся к ней от ереси второго чина священнослужителей в их санах, и таким образом не только содержала православную веру, но и пребывала со священноначалием и таинствами.

Замеч. «Старообрядческая церковь шла царским путем!» В чём же это Усов видит «царский путь?» В том, что их беглые перекрещенные священники, вопреки всяким канонам, принимали таковых же беглых в раскол. Церковь создана Спасителем на земле для того, чтобы вести борьбу с «князем мира сего», ей даны опытные полководцы и все средства к постоянной борьбе и даны с уверением, что «князь мира сего» не победит её, не смотря на все свои козни и злоухищрения. И св. Христова Церковь победоносно исполняла и исполняет возложенное на неё великое и святое дело и церковных полководцев никогда не лишалась. Есть-ли что-нибудь подобное в той «части русских людей», которой Усов приписывает шествие царским путем? «Были у них, говорит Усов, священники в разных местах, совершали богослужение и принимали священнослужителей вторым чином». Но назовет-ли кто сильным царем такого, у которого нет власти, нет силы самому возводить воинов в военачальники? А раскольническая «церковь» была именно такова: она не имела власти поставлять епископов и священников; эту власть, по её же учению, отнял у неё враг её Никон. И если бы не было епископов и священников у «еретиков», то не было бы их и у раскольников старообрядцев: их общество находится в полной зависимости от «еретических» пастырей. Не перейди к ним «еретический» священник – они все были бы беспоповцами… Такое-то плачевное состояние своего общества Усов и называет «шествием царским путем».

Предисловие Усова: «имея православных священников довольное количество, старообрядцы всегда желали и старались иметь и православных епископов. На первых порах после собора 1667 года многие из них полагали, что где-нибудь есть единоверные им епископы. Но когда убедились, что нет, тогда стали употреблять все законные меры к приобретению православных епископов, на основании святоотеческого учения.

Уже в 1715 году старообрядцы на одном из своих собраний решили приобрести епископа на основании 8 правила первого вселенского собора (Историч. очерки поповщины, Мельн., стр. 81), и с тех пор шли беспрерывные хлопоты по этому делу, пока не увенчались совершенным успехом, в 1846 году, когда присоединился к ним митрополит Амвросий.

Как уже замечено выше, в старообрядческой церкви священников, всегда было потребное количество, так как по разделении русской Церкви все почти священники, принадлежавшие к господствующей Церкви, сочувствовали старообрядчеству. Даже чрез сто лет после разделения, когда духовенство под влиянием разных семинарий и академий начало охладевать в вере, старообрядцы с одного только Иргиза имели до двухсот священников в разных местах. В 1827 году на одном только «Рогожском кладбище было девять дозволенных попов и три диакона» (Раскол, Андреева, стр. 212).

Но с этого года старообрядцам было строго воспрещено принимать присоединяющихся к ним священников. Словом – решено было уничтожить священство у старообрядцев. В виду этого они, по примеру прежних лет и на основании 69 и 70 правил карфагенского собора, решили обратить к православию заблудившихся епископов. И – о чудный оборот обстоятельств! Когда враги, по-видимому, торжествовали полную победу, когда у старообрядцев оставалось три или четыре престарелых священника, тогда, к ним присоединился митрополит, по имени Амвросий. Это было в 1846 г. в белокриницком монастыре, в Австрии. По присоединении, митрополит Амвросий рукоположил епископов Кирилла и Аркадия, а также много попов и диаконов. С тех пор Церковь Христова снова получила и до сего времени имеет православных епископов, как было и до отпадения их от неё при Никоне. Появление и основание старообрядческой иерархии было таким сильным и ошеломляющим ударом для новообрядческой церкви, что она и до сих пор не может опомниться».

Замеч. Отделяясь от православной Церкви, раскольники «полагали, что где-нибудь есть единоверные им епископы», говорит Усов. Что же это значит? Значит то, что раскольники, сознавали невозможность бытия Церкви Христовой без епископов. Им казалось, что где-нибудь есть такие епископы, которые согласны с ними в воззрениях на православную Церковь, как еретическую. Но таких епископов нигде не оказалось. И раскольникам, как не составляющим, стало быть, Церкви Христовой, следовало сознаться в своём заблуждении и покориться св. Церкви. Но они предпочли отказаться от своих правых верований о невозможности бытия Христовой Церкви без епископов – и принять верование новое, что Церковь Христова может быть и без епископа. Недолго, однако, такое учение успокаивало их мятущуюся совесть. Нашлись и между ними такие лица, которые доказывали, что «без епископа Церковь Христова быти не может», и что общество верующих без епископа – «не земледелие Христово, а семя вражие» (сл. Игнатия Бог.). И вот начались в расколе попытки к отысканию единомышленных себе епископов, завершившиеся тем, что в 1846 г. раскольники деньгами соблазнили бывшего митрополита боснийского Амвросия изменить православию и перейти в раскол.

Итак, беглопоповское общество восполнилось благодатию, но какою? Да опять-таки «еретическою!» Ведь раскольническое общество все-таки не имело же таинства священства, установленного Самим Господом, и напрасно Усов говорит, что русское «правительство решило было уничтожить священство у старообрядцев»: священства, т. е. таинства рукоположения, у раскольников никогда не было, а были только беглые попы. И при том, что это за беглецы были? Сам Усов отчасти решает этот вопрос. Он пишет: «когда духовенство (православное) начало охладевать в вере, старообрядцы с одного только Иргиза имели до двухсот священников в разных местах». Ясно, что в раскол бежали только попы, «охладевшие в вере». Так на самом деле было и есть. Многозначительны дальнейшие слова Усова: «в виду этого (т. е. решения правительства прекратить побеги православных священников в раскол) они (раскольники), по примеру прежних лет и на основании 69 и 70 правил Карфагенского собора, решили обратить к православию заблудившихся епископов». Следовательно, не будь такого правительственного распоряжения, раскольники обращали бы в своё общество только священников и оставались бы без епископов, проповедуя и доказывая, что и без епископов их общество есть св. церковь.

Усов сознается, что побудительной причиной для раскольников к совращению православных епископов в своё общество было опасение лишиться священников, и тут же приводит 69–70 правила Карф. собора. Но разве указанные правила применимы в данном случае? Разве они установлены Карфагенским собором для обеспечения св. Церкви переходящими из ереси иерархами? Нет, св. Христова Церковь никогда не нуждалась в еретической хиротонии, а если и принимала еретиков-иерархов, то не в виду правительственных распоряжений и опасений лишиться всех иерархов, а исключительно из желания спасти этих еретиков. Раскольники же, наоборот, принимали наших беглых священников и митр. Амвросия из желания спасти ими свою церковь. Не основательна ссылка Усова на 69–70 пр. Карф. соб. и потому еще, что в указанных правилах говорится о еретиках донатианах, которые принимались во общение с Церковью Христовой третьим чином, а раскольники приняли митр. Амвросия вторым чином. Следовательно, Амвросий был принят не на основании 69 и 70 пр. Карфагенского собора, как ложно уверяет Усов, а на основании постановления белокриницкого мирского собора 27 октября 1846 года и вопреки настоянию председательствовавшего на нём Геронтия, что «чрез принятие митр. Амвросия вторым чином обнаружится одна только неуважительная к нему жестокость, на которую не видится подобного образца в целом христианском веке». Если же, далее, Геронтий и заявил, что есть бессумнительные свидетельства на принятия Амвросия вторым чином, – «аще он сам на сие соизволит», – то эти свидетельства Геронтий видел не в 69 и 70 пр. Карфагенского собора, как Усов, – а в толковании 8 правила первого вселенского собора (Проф. Н. Субботина, Истор. Белокр. иерарх., стр. 474–6).

(Продолжение будет).

В декабре 1901 г. в г. Вольске, в беглопоповской моленной, состоялось сборище представителей беглопоповского толка из разных городов, селений и казачьих областей – попов, иноков, уставщиков и попечителей моленных – для обсуждения и решения разных недоуменных вопросов, волнующих беглопоповский мир, в целях «предохранения своей братии от междоусобия, вражды и раздора и от обуревания церковного, и – ограждения её от увлечения австрийщиной». Инициаторами сборища были попечители вольской беглопопощины, а первенствующим членом оного – вольский поп – Георгий Гумилевский. Деяние «собора» изложено в виде «вопросов» и «решений». «Вопросы» и «решения» обнаруживают внутренние недуги современной беглопоповщины: вражду, распри и раздоры среда беглопоповцев и бесчинства «никуда негодных попов», и как нельзя лучше показывают, какая участь уготована стаду без пастыря… Нестроения в беглопоповстве и те речи, какие велись по поводу их на вольском соборе «древле-православными христианами», дают православному миссионеру лишнее оружие на поражение беглопоповского упования: «от уст твоих сужду тя, лукавый рабе», может сказать он защитнику беглопоповпшны, ссылаясь на слова её верховодов. В виду этого «Мисс. Обозр.» признает полезным ознакомить своих читателей с деянием беглопоповского «собора» и сделать на него хотя краткие замечания.

Копия «деяния»

Во имя Святыя Единосущныя, животворящия и неразделимыя Троицы, Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

В лето от создания мира 7409-е, Декаб. 2-го д.

Мы собравшиеся древле-православные христиане в Богоспасаемом граде Вольске, в храме честного и славного Успения пресвятые Богородицы,²⁰ из священного и иноческого чина, и мирских людей из разных мест: городов и селений, и казачьих областей, – для правильного обсуждения и решения некоторых наших старообрядческих недоразумений, происходящих в нашем мире, чрез которые являются распри и вражды, чтобы предохранить нам свою братию от междоусобия, вражды и раздора и от обуревания церковного. Мы и собрались здесь все единомысленные християне, по приглашению попечителей здешнего общества, чтобы решить всякое недоразумение и несогласие в духе кротости, союза мира, любви и единения на основании канонических правил и святого отеческого писания²¹…

Предварительная речь попечителей старообрядческого общества г. Вольска.

Предлагаем Вам, всечестное собрание, православные християне,²² Бога ради потрудитесь, приищите духовное врачевство, чтобы уврачевать людей православных християн от обуревания церковного, которое происходит между нами и Балаковцами. Так же мы слышим, что и в других местах происходит вражда в нашем старообрядческом мире,²³ за некоторые неправильные действия наших священнослужителей²⁴ и других прочих наших недоразумений; на что мы и поимели ревность по своей обязанности пригласить вас к себе в богоспасаемый град Вольск, по словам святого Златоуста, который говорит: «Братие, соберем град ко граду, весь к веси и рассудим друг со другом», так вот и мы в настоящее время… и предлагаем вам всечестное собрание, на ваше правильное рассуждение и рассмотрение следующие вопросы:²⁵

Вопрос 1-й.

У нас с Балаковским обществом идет непреоборимая вражда и ссора из-за священника о. Михаила Смирнова и его неправильного распоряжения и действия?

Решение 1-го вопроса.

Сей вопрос решен соборным²⁶ обсуждением православных христиан, на основании святого отеческого писания: по книге Кормчей, посланию к Руфиану лист 264-й и книге Феодора Студита часть 2-я письмо 14-е. По таим ясным доказательствам, можно о. Михаила Смирнова до священнодействия допускать,²⁷ но с такою предосторожностью: чтобы в течении одного года ему не отдаляться из села Балакова для исправления треб в другие наши християнские общества, в силу (вероятно – кроме) такой великой необходимости в крайней нужды, – по случаю умирающего человека – верст на 50;²⁸ и при том еще не исправлять ему вновь приходящих священников;²⁹ кроме того, еще о. Михаил должен принять исповедь от православного и невинного³⁰ священника, непременно по окончании собора безотлагательно, а если о. Михаил не исполнять постановления собора, то не принимать его более и всё его священнодействие.

Вопрос 2-й.

Если какой-либо священник, будучи у нас, и по какому-либо случаю насильственным образом властью будет представлен в духовную консисторию ко архиерею на лицо; и если архиерей отпустит, и он паки приидет к нам, что можно ли таковых допускать до священнодействия?…

Решение 2-го вопроса.

Такие события должны решаться соборным обсуждением православных христиан.³¹

Вопрос 3-й.

Если какие священники находятся в нашем³² християнстве и без всякой нужды и притеснения отступят в Никонианскую ересь³³ и паки обратятся к нам; можно ли допускать их до священнодействия?

Решение 3-го вопроса.

Таковых паки принимать в православное християнство можно, но священнодействовать не дозволять. На основании канонических соборных правил, – книга Кормчая 1-го вселенс. соб. прав. 11-е;³⁴ и 5 кн. Севаста Арменопула.

Возрос 4-й.

Если какой из ваших православных священников будет говорить то, что без воли епископа действовать не могу,³⁵ и будет защищать троеперстие и другие прочие Никонианские новинства³⁶ пред какой-либо частной личностью, а не публично, и будет всё это об нём объявлено, на каком-либо частном собрании и он сознается и будет просить у християн прощения, то можно ли таковых допускать до священнодействия?

Решение 4-го вопроса.

Если окажутся таковые священники, которые будут говорить, что я без воли своего епископа не могу, и будет защищать троеперстие и другие Никонианские новинства, и, по изобличении, таковые священники будут просить у християн прощения, то таковых не допускать, – до соборного рассуждения.

Вопрос 5-й.

Как понимать священников Симеона и Иоанна, которые были оба наши и оба отступили в Никонианскую ересь; и мы наслышались, что оба они опять приняты и допущены до священнодействия, на каком основании писания?³⁷

Решение 5-го вопроса.

Об этих священниках, Иоанне Яблоновом и Симеоне, собрание христиан постановило так:³⁸ до священнодействия их не допускать на один год и оные священники должны без пропущения ко всякой воскресной и праздничной службе ходить в нашу християнскую церковь на молитву, как простолюдины; а Московское общество над о. Иоанном, так же равно и в той местности, где находится о. Симеон, должно иметь неослабное наблюдение, если оные священники настоящее постановление исполнят в точности, то, по прошествии означенного срока, должны обратиться на исповедь к нашему православному невинному священнику, и, если духовный отец оных допустит до священнодействия, то принять их без сомнения; а если не исполнят, то никогда не допущать их до священнодействия.

Вопрос 6-й.

Как поступить с теми людьми, которые приняли и допустили до священнодействия Иоанна Яблокова и Симеона?

Решение 6-го вопроса.

Постановили так:³⁹ с теми людьми, которые приняли и допустили до священнодействия вышеозначенных священников, не сообщаться в молитве до тех пор, пока они покаются чистосердечно пред отцом духовным.

Вопрос 7-й.

Как поступить с теми, которые принимают никуда негодных священников:⁴⁰ Григория Карабиновича и Андрея?

Решение 7-го вопроса.

Священников Андрея и Григория Карабиновнча не должны допускать навсегда. А тех людей, которые до определения настоящего собора принимали этих священников и исправляли у них разные требы, то их, если последуют к нашим безукоризненным священникам, принимать третьим чином.⁴¹ А тех людей, которые после настоящего собора будут принимать вышеозначенных священников и исправлять у них все⁴² таинства церковные, принимать вторым чином; и совершенные теми священниками браки не считать законными,⁴³ но перевенчивать сызнова.⁴⁴

Вопрос 8-й.

По которому ереснику исправлять вновь приходящих священников и прочих мирян,⁴⁵ по тому же изложенному в потребнике, где принимаются только яковиты, которых в настоящее время и не существует на земле; или по новоизложенному,⁴⁶ в коем принимаются все никонианские новшества и ереси?⁴⁷

Решение 8-го вопроса.

Вновь от ереси присоединяющихся священников и прочих мирян принимать с проклятием непременно на основании соборных правил книги Кормчей – 1-го всел. соб. прав. 8-е, 2-го соб. пр. 7-е, 6-го соб. пр. 95; и на листу 293, гл. 37-я, той же книги Кормчей.⁴⁸

Вопрос 9-й.

Если какой-либо из наших священников без совета попечителей церкви самовольно будет разъезжать по нашим християнам для исправления духовных треб, то можно-ли такового допускать до священнодействия?

Решение 9-го вопроса.

Таковых наших хрнстиянских священников, кои разъезжают без совета и без удостоверения прихожан-попечителей⁴⁹ принимать не следует.

Вопрос 10-й.

Есть люди, кои будто бы из наших християн, а к нашим православным священникам не обращаются за требоисправлением;⁵⁰ для довершения крещения, бракосочетания и в загробную жизнь напутствия, то можно ли таковых допущать на всеобщую молитву и по смерти служить погребение и молиться за оных на имя?

Решение 10-го вопроса.

Если какие люди из наших християн не довершают св. таинств: крещения и проч. у наших православных священников, то с таковыми людьми не иметь никакого сообщения в молитве и по смерти их не служить нашим православным священникам погребения и не молиться на имя.

Вопрос 11-й.

Если в присутствии наших священников, благословенные старики, самовольно, без благословения священнического⁵¹ будут исправлять требы: погружать младенцев и исправлять при смерти человека, то правильно ли будет их такое действие и не подлежат ли таковые наказанию?

Решение 11-го вопроса.

Если в каких местах – городах или селениях постоянно находятся православные священники, то благословенным лицам без разрешения наших христианских священников самовольно никаких треб не исправлять; а если какие благословенные лица дерзнут отправить требы без разрешения священнического, то подлежать наказанию отлучения от церкви по 58 прав. 6-го вселен. соб.⁵²

Вопрос 12-й.

Если какой-либо никонианин похощет исправиться в нашу християнскую веру, а не сущу священнику, то можно-ли такового принять благословенному старику; и, если за такой только исправой и помрет, то можно ли по нём петь погребение и поминать на имя?

Решение 12-го вопроса.

Вне присутствия наших священников приходящий от новинств ко святой древности,⁵³ при отречении соблазнительных⁵⁴ новинсгв, и по обещании еже неизменно содержати и последовати святой древности, присоединяется чрез покаяние⁵⁵ и приобщение телу и крови Христовой,⁵⁶ от инока или простолюдина по благословению священническому,⁵⁷ – по нужде, ради смертного страха, якоже свидетельствуется в Баронии лето Господне 185-е, лист 156-й; и в потребнике древле-печатном л. 724; и у Симеона Фессалонитского гл. 305, вопрос 36-й, по таковых можно петь погребение и поминать без сомнения на имя.⁵⁸

Вопрос 13-й.

Если помрет еретик и в эти дни нас будут просить помолиться о нём во всенощную, или петь сорокоустие, хотя и не на имя, что можно-ли это допустить?

Решение 13-го вопроса.

За еретиков на имя молиться возбраняется 14-м прав. св. апп. Петра и Павла, гл. 3-я, и в Катехизисе большом на листу 68-м.

Вопрос 14-й.

Как сознавать самосходные браки, по благословению стариков тех лиц, кои по своему произволу не хотят венчаться у православного священника? можно-ли с таковыми сообщаться в молитве, ядении и питии?

Решение 14-го вопроса.

Таковые браки не считать законными – а паче беззаконными: на основании канонической книги Кормчей на листу – 522-м;⁵⁹ и по заповеди царя Алексия Комнина, л. 335 и 336. Самосходные браки и ангелы Божии признают блядническнм смешением, – Григориево видение, мытар. 17-е, таковых отлучать от церкви и кто руководит оными тако же отлучать и не сообщаться с ними в молении.

Вопрос 15-й.

А которые состоят в дальнем расстоянии от священников, – в Сибири, Румынии, Турции, – и в силу необходимости и великой нужды составляют самосходные браки без благословения священнического на время, впредь до прибытия православного священника, с таковыми можно-ли сообщаться будет в молении.

Решение 15-го вопроса.

Если кои христиане находятся в очень дальнем расстоянии от наших православных священников и в силу великой необходимости и крайней нужды, впадают в такое беззаконие, временно составляют такой брак – но не считают его законным, и раскаиваются священнику, об этом пишет Фотий митрополит (во школе) сице: а котории не по закону живут с женами без благословения поповского, понялся учить их и приводить к православию; благословением бы поимали жены, и неблагословением восхотят жити, то их разлучити, и вы, попове,⁶⁰ не принимайте их, ниже приношения их, ни дара им давати, ни богородичного хлебца, а котории вас послушают, давали бы по себе поруку, что им вас и потом слушати (Минея Макар. лист 449-й, столб 1-й); а Савва Сербский повелевает их венчать:⁶¹ «аще же и в старости будут и дети имуще – сих под крыло матере прияти и с ними венчати». Таковых можно допускать прежде на всеобщую молитву.⁶²

Вопрос 16-й.

Некоторые из наших християн, кои по неволи, а кои по своей полной воле бреют брады,⁶³ можно-ли таковых допускать на всеобщую молитву с православными християнами и, если таковые будут раскаиваться в своём злодеянии заранее или при смерти, то что достоит с таковыми творить?

Решение 16-го вопроса.

Которые из християн стригут и бреют брады, то таковых не принимать и не общатися с ними в молитве до тех пор, егда паки обрастут брадами;⁶⁴ на основании того, как поступил царь Давид со своими мужами, которым остриже брады царь Анон, – царь Давид оным мужем не позволил жить в селах и городах с израильтянами вместе, но особь, дóндеже обрастут паки их брады (2Цар.10:4).⁶⁵ Толь мерзко мнится древним праведным мужем еже брити брады своя Божию заповедь соблюдающих, – не отсеците брады ваша (Лев.19:27);⁶⁶ и по другим прочим свидетельствам – у кого есть брита брада, еретические слуги (Кормчая л. 388-й и 9-й); еще к тому же свидетельствует Никона Черные горы сл. 37;⁶⁷ тоже и книга служебник, печатанный в г. Москве, при царе Алексее Михайловиче и при патриархе Иосифе; бывший при оных собор из всего освященного чина архиереев – изрече тако: «Остригающие брады на таковых буди общая церковная клятва, прежде бывших св. отец и благоверных царей; и мы такоже врагов истины брадобрийцев – (повелеваем) от церкви отлучати и запрещати, и всякия святыни удаляти и общения с ними не имети дóндеже истинно покаются, еже не творите того». И сие убо изречение соборное, отлучение и запрещение – святейших патриархов и митрополита всея Руссии Макария. Святейший Филарет патриарх соборне изрече сице: «Проклинаю богоненавидимую блудолюбивого образа прелесть душегубительныя ереси; еже постризати (или тоже брити) брады постризалы и бритвами, и своими, зубы брады своя и усы укусывают, самоядцем подобящеся».⁶⁸ Сим трем собором и прежде сих бывшим и наша мерность всесоборне последуем:⁶⁹ якоже они о брадобрийцах изрекоша, тако и мы изрецаем; их же они отлучаху (т. е. брадобрийц) от святые церкви и всякия святыни и сообщения с православными и проклятию предаваху; тако и мы изрецаем. Якоже глаголется о судех святительских: аще бы и не было от св. отец и синодом определено, то мы бы такового постановления не могли бы решить, но мы всецело последуем определению св. отец, и всецело сохраняем оных предания и обычай св. церкви непоколебимо.

Возрос 17-й.

Многие из наших християн, заявляясь для сочетания брака, имеют на себе образ еретический – обритые брады, то можно ли над такими личностями совершать святое таинство?

Решение 17-го вопроса.

Постановили так: если с бритой брадой заявится кто из християн для сочетания брака, то такового венчать не следует, до тех пор, дóндеже обрастёт брадою,⁷⁰ потому что бритые брады есть еретические слуги⁷¹ (на основании кн. Кормчей, л. 388 и 9); и потому что еретики не допускаются в церковь (т. е. в дом Божий, по кн. греко-славянской Кормчей, полных толкователей Лаодикийск. соб. пр. 6-е; и Тимоф. архиеписк. Александ. пр. 9-е). Еретикам не должно присутствовать при молитве, на основании той же кн. Кормчей полных толкователей (стр. 213), посему собор решил, что над вышеозначенными лицами не совершать бракосочетания до тех пор, егда приидут в благообразие, (т. е.) обрастут брадами.⁷²

Вопрос 18-й.

Если муж, имея живую жену, и жена такожде, имея живого мужа и не желая жить в совокупности один с другим, восхощут паки повенчаться законным браком с другой личностью, то можно-ли таковых до такого действия допускать?⁷³

Решение 18-го вопроса.

Постановили так: если какие личности муж или жена, не желая жить в совокупности по законному бракосочетанию у наших православных священников, и восхощут паки венчаться с другими личностями, то таковых не допускать до бракосочетания, на основании Канонической кн. Кормчей, (Карф. соб. пр. 102) ясное рассуждение о таких предметах в кн. греко-славянской Кормчей полных толкователей, Карфаген. собора и оные правила, стр. 678-я–79-я.

Вопрос 19-й.

Как признавать австрийскую лжеиерархию⁷⁴ и их священнодействие: крещение и браки, и как поступать с теми людьми, которые будут сообщаться с ними в молении?

Решение 19-го вопроса.

Постановили: австрийцев, т. е. белокриницкой иерархии, – принимать по постановлению прежде бывшего собора в г. Вольске 1890 г., но только еще с добавлением некоторых доказательств во обличение австрийской иерархии, на что и были представлены правильные документы всех неправильных действий их (австр.) путеводителей Павла и Алимпия. 1-е) На разрешение их прошения об открытий трехчинной иерархии, написали устав с богословскою погрешностью: что будто бы родился Сын Божий во время творения веков (устав белокр. 2), что противно православному исповеданию Символа веры, изложенного святыми отцами, 1-го вселен. соб. бывш. 318-ть, которые изрекли, что Сын Божий родился прежде всех век (во изложении символа веры 2-го члена). Такое учение, написанное в белокриницком уставе Павла Васильева, противно учению св. ап. Павла, который говорит, что Сыном и веки сотворены (Апостол, зач. 303). 2-е), по заключению документов вышеозначенных депутатов Павла и Алимпия в Царе-граде, в 1846 г., как какой – коммерческой сделки контракта, постановлено в непременную обязанность митрополиту Амвросию, – чтобы он, учиня присоединение к старообрядчеству, непременно рукоположил себе наместника, другого епископа; сие условие было написано в Константинополе 1846 г. апреля 15–16. И такое действие их, противно апостольским правилом 76; Антиох. собора прав. 23; тако же по кн. греко-славянской Кормчей, полных толковат. помест. собора стр. 198 и 199-я. 3) Как по коммерческой сделке митр. Амвросий поставил старообрядцам в непременную обязанность по условию, (т. е.) по контракту, за такое вышеозначенное согласие и для них очень важное дело, 1-е, жить ему, т. е. митроп. Амвросию, на всём монастырском иждивении, – 2-е, дать ему сверх оного еще 500 червонцев, (в год) в которых заключается по русскому счету 2000 руб. – (1500 р.?). 3-е, дать его родному сыну, Георгию Поповичу, кошт на дорогу от Боснии и обратно на проезд – на привезение своей жены, А. Н., оттуда, (т. е.) из Боснии. 4-е) еще купить ему в Белой Кринице дом с принадлежащим двором и огородом в вечную его собственность. 5-е) а, в случае смерти его, митроп. Амвросия, вознаградить его сына Георгия от монастыря по усмотрению монастырскому – не менее 1000 червонцев (т. е. 4000 руб.), (3000 р.?), о чём свидетельствует книга «Материалы для истории австр. или белокр. иерар.» Н. Субботина, за 1899 г. стр. 135 и 137. И такое действие, что, по условию за деньги, да еще за означенную сумму, совершить рукоположение, противно есть всем каноническим определениям, – книге Кормчей. Во епископа, или в какую-бы то ни было степень клира, постановленных за деньги – а не по испытанию и избранию за образ жизни, повелевается извергать, такожде и тех, коими они постановлены (кн. греко-славян. Корм. полных толковат. пр. 26-й 6-го собора); к сему согласует св. ап-л прав. 29, – «да используются рукоположением, или производством, но да будут чюжди достоинства и должности, которую получили за деньги» (кн. Кормчая, греко-слав. полных толковат., 4-го всел. соб. пр. 2, стр. 154); Василия Вел. прав. 89 получивших таким действием чиноначалие священства уподобляет Июде предателю и богоубийцам иудеям (кн. Корм. л. 283 и 570), как, по вышеозначенным правилам, получившие такое рукоположение не признаются епископы за епископов тому согласно и мы, руководясь правилами св. отец, решили собранием православных християн – не признавать австрийскую или белокриницкую иерархию – правильною; и не считать так же действительными и не принимать совершаемые от них таинства, как не принимали и наши предки в заграничных местах: в Румынии на соборе, в Сарикои, в 1846 г. постановили так: если кто из християн помолится вместе с приемлющими новоявленное священство австрийского происхождения, то таковых принимать 3-м чином; если же над теми лицами было совершено таинство крещения, или венчания, то тех перекрещивать и снова венчать (кн. «истор. авст., белокр. свящ.» Н. Суббот. вып. 2-го, стр. 169). Есть еще такое подозрение, что без всякого сознания присоединился митр. Амвросий к старообрядчеству, потому что не имел понятия на Русском выговоре слов, кого он проклинал, – ему составлен был особый чиновник на проклятие ересей с подлинника в Номоканоне, греческими буквами, в русском выговоре («Ист. австр. свящ.» Суббот. выпуск 1-й, стр. 304). В доказательство против присланных писем из села Городца Нижегород. губ., будто бы в Греции обливательного крещения не существует, и не принято обливательное крещение, мы, собравшиеся в духе кротости православных християн, решили более верить писанию, как свидетельствует книга о вере – сице: «яко иже суть христиане, хотящии правду, хранитися, в вере утвердитися – ни к чему-же иному да бежат, точию к писанию (кн. о вере л. 216-й); нами и было приискано в статейном, списке, издания Сергия Белокурова, – что в Греции существовало обливательное крещение еще до патриарха Никона (вышеозначен. кн. стр. 49, 50 63, 82, 83, 85, 90, 91, 162 и 189). Егда поимели сомнение в греческом православии наши русские правители патриарх Иосиф и царь Алексей Михайлович, то избрали благонадежного старца Арсения Суханова (Сергиева монастыря монаха), которому и предложили за верою крестного целования в его путешествии описать только сущую правду (в лето от создания мира 7157-е); и сие его описание находится в Москве, книга Просконитарий. Первое его описание в оной книге: в Греции существует троеперстное сложение; а второе описание в оной книге – о поливальном крещении (вышеозначенный статейный список стр. 207); и сами последователи белокриницкой иерархии свидетельствуют, что в Греции существует обливательное крещение, их (греков) тоже следует перекрещивать, так как они неправильно крещены (кн. Каноническое собрание, лже-попа австрийской иерархии г. Ростова, Василия Механикова за 1895 г. стр. 3-я). К тому же еще поимели свидетельство незабвенного Павла еп-па Коломенского, который говорил Никону, что греки обливанцы, за что и был заточен в темницу (кн. А. Б. в пользу раскола, стр. 132, часть 1-я). Феодор диакон тоже свидетельствовал на соборе в 1666 г., что греки-обливанцы. И другие ревностнейшие последователя древле-святоотеческого предания, запечатлевшие свою жизнь мученическою кровию,⁷⁵ говорили: что в Греции существует обливательное крещение, что свидетельст. та же книга (А. Б. стр. 24 и 30, ч. 1-я). Еще, к тому же подтверждается и новейшим учителем – путешествовавшим по восточной стороне: московский священник Лукьянов, в 1710 г., говорит: у греков против нашей русской церкви 14-ть ересей; из коих описывает первое – обливательное крещение⁷⁶ (кн. Капт. ст. 351)… Из писем, видится, что митрополит Амвросий не запрещен, на что и указывают свидетельства Григория митрополита С.-Петербургского, в книге его: Истинно-древняя и истинно-православная Христова церковь ч. 2, стр. 262, выпуск 2-й. А братство Св. креста в г. Саратове, издавая книгу об австрийском священстве Белокриницкой иерархии, свидетельствует, что митроп. Амвросий был запрещен, стр. 30 и 31; сия книга издана была в 1870 году. А от неверных свидетельства достопринятнейши суть.

Которому же свидетельству мы будем верить, первому или второму⁷⁷?… Если и пишут, что митр. Амвросий не запрещен, мы сему свидетельству не верим, а потому и не признаем австрийской хиротонии: епископов за епископов, священников за священников, так равно и тайны за тайны, почему и утверждаем, что соборное постановление 1890 г. в г. Вольске – правильно. По сему должны соглашаться с нами и те личности, которые имеют о том противоречие – что церковь их (австр.) не есть церковь Апостольская, – почему мы единодушно и единомысленно, подражая прежде бывшим собраниям наших християн, а кольми паче последуя правилом св. ап-л и св. отец, решили, зачесть ихнее (австр.) троекратное погружение, а приобщающихся с ними в молении и ядении – принимать 3-м чином, на что и обещаемся все мы, православные христиане, хранить сие соборное постановление свято и нерушимо.⁷⁸

Вопрос 20-й.

За совершение таинства св. крещения можно-ли требовать обязательную плату?

Решение 20-го вопроса.

По свидетельству святотоотеческого писания, никаких вымогательств к вознаграждению корыстолюбивых прибытков не требовать за таинство св. крещения, а лишь быть довольным вознаграждением доброхотных дателей, которых, по свидетельству писания, любит Бог за их щедрое пожертвование, после совершения треб св. крещения. Но что касается до других таинств (т. е.) бракосочетания, то не возбраняется взимать даже по определению – якоже восхощет царская власть (стоглав гл. 24, стр. 161, изд. Кожанч.).

Решение 21-го вопроса.

Об отце Александре Плавтовом, бывшем в Москве и исправлявшем требы у наших православных христиан и, без согласия попечителей Московского старообрядческого общества, изволившем уехать в место требования, Усть-Ивановский завод Уфимской губ., собор православных христиан присоветовал: о. Александру Плавтову поехать в Москву и сделать миролюбие с московскими попечителями; и жить ему, Плавтову, где он изберет для себя удобное всегдашнее местопребывание, а християнам принимать его без всякого сомнения.⁷⁹

Такое решение всех вопросов собор старообрядцев православных християн, приемлющих бегствующее священство, прослушали и в единомыслии с любовию приняли и утвердили⁸⁰ подписом своих рук: Вольский свящ. Георгий Гуммилевский, Уфимской губ. Белебеевского уезда села Усть-Ивановского завода свящ. Александр Плавтов.⁸¹ Села Балакова свящ. Михаил Смирнов. Инок Филарет. Непотребный раб Христов инок-схим. Иероним. Инок Михаил, Максим Иванов Лискутов. Федор Гребенщиков. Иван Кузовов. Ивановский уставщик Герасим, Георгий Семенов Соколов, Трофим Захаров Кузнецов, Абрам Колочьков. Уставщик Иван Лисицын. Уставщик г. Москвы Андрей Фидулиев. Г. Козлова, Михаил Моисеев Мартынов. Села Балакова попечители: Прокопий Кирсанов, Агап Гаврилов Попов. Самарской губ., Козма Константинов Климов. Села Тикина, ст. Сампур, Моисей Моис. Мартынов. С. Криволуцыя, попечитель Сергий Агафон. Щеглов. Григорий Поляков. В. Жевалкин. Иван Митрофанов. Ермолай Прокофьев. Андрей Канониров. Усень-Ивавовского завода Аггей Глазунов. Терентий Мамаев. Калина Фетисов. Василий Ф. Ермаков. Иона Петров. Семен Шилпаков. Александр Попов. из-Горок, Лука Мамлин. Уральский казак Варфоломей Болдырев. Из Румынии, Феофилакт Венедиктов. Федор Петр. Колпаков. Попечители Вольской Старообрядческой церкви – Александр Яковлев Соловьев. Тимофей Ник. Андреевский. Козма Феоктистов Швецов. Михаил Ив. Пузраков. Тимофей Димитр. Буйков и Козьма Иванович Иванов.

«Скорбь ми есть велия о братии моей»: оставив «истинное пристанище», св. православную Греко-российскую церковь, которая одна являет все несомненные признаки истинной Церкви Христовой, глаголемые старообрядцы, обуреваемые «всяким ветром учения», хлопочут и мятутся на своих дырявых ладьях в погибельном море раскола… Да коснется их слуха спасительный глас св. истины: «Кроме Церкви Божия нигде же несть спасения» (Б. Кат. 120–121), а «Церковь без епископа быти не может» (Марг. жит. 144 об.), «егда несть ту архиерея, таковем не дается Дух Святый, якоже веруем» (Ник. Черн. такт. л. 141).

Н. Гринякин

«Я не принимаю таинств, потому что все они грубое несоответствующее понятию о Боге и христианскому учению колдовство» (Ответ гр. Л.Н. Толстого Св. Синоду)

I

Первое между таинствами хронологически таинство священства, потому что оно источник всех остальных таинств. Поэтому мы начинаем наши этюды таинством священства. Мы видели, что говорит о таинствах Лев Николаевич: «таинства – вредное колдовство». В частности о таинстве священства он заявил в своём «ответе» и в других своих сочинениях, что не хочет и не может понять его, потому что оно заведомо готовит к обману, а кроме того, есть прямое нарушение слов Христа, запрещающего называть себя учителями. Несколько лет тому назад Лев Николаевич выразился о таинствах, пожалуй, еще суровее. «Я – говорит он – не могу сказать, что то, что я видел в таинствах, было непонятно. Нет! Это было совершенно понятным и совершенно нелепым» (Исповедь). Этому приговору о таинствах нельзя отказать в одном достоинстве. Он отличается большою определенностью и ясностью. Но этой ясности и определенности приговора соответствует ли столь же ясное представление о той вещи, над которой произнесен суд и приговор? В частности, имеет ли Л.Н. представление о таинстве священства, составляющем тему настоящего этюда.

Что такое таинство священства? По православному его пониманию это – таинство, в котором священник получает от Церкви дар сострадательной любви, способность принять в свою душу и совесть души и совести отданных в его душепастырство. Отсюда это – таинство, в котором передается способность благодатно воздействовать на человеческие души. Лев Николаевич представляет таинство несколько иначе. Ему кажется, что священнику в даре рукоположения дается что-то в роде ларца благодати, из которого он и раздает дары Духа Св. всем желающим. А рядом с этой колдовской передачей каких-то сил священнику позволяется быть учителем. Но отдавать одному человеку право раздачи духовной благодати и значит колдовской церемонией готовить к колдовству, а отдавать право учительства это значит, как уже сказано, идти против слов Господа. Не очевидно-ли что здесь Лев Николаевич возражает не против церковного, а своего, выдуманного, навязанного Церкви понимания таинства.

Правда, в одном пункте то, что он говорит, имеет некоторое подобие истины. «Вы же не называйтесь учителями, ибо один у вас учитель Христос» (Мф.23:8), – сказал Спаситель. Но здесь предупреждение против тщеславия учительства, не более. Церковь православная хорошо помнит это предостережение. В противоположность католичеству, православная Церковь не знает разделения на Церковь учащую и служащую. Она не исключает в известной мере и учительства мирян. Миряне, весь народ церковный, по православному определению, – хранитель вселенской истины, а охранение церковной истины, конечно, имеет ближайшее отношение к учительству церковному.⁸² Но вместе с тем Церковь допускает учительство иерархическое, как установленное Богом. Идет ли она против слов Господа? Припомним, что Иисус Христос сказал: шедше научите вся язы́цы (Мф.28:19). Значит, Он посылал на учительство, не запрещал учительства, а, наоборот, Своим ученикам предписал учительство, как обязанность.

Однако, я говорю, в этом пункте у Л.Н. есть хотя и очень слабая опора в неправильно понятом тексте, – далее начинается простое… неведение. Пусть, – пишет один из сторонников толстовского учения о священстве, более глубокий, чем Толстой, – пусть учительство законно в Церкви. Это не мешает быть «узурпацией» – священству, понимаемому как способность раздаяния благодати. Собственно ведь не в учительстве, а здесь лежит центр тяжести.

«Посланный», получивший поручение учитель еще не есть священник; в веках установилось и развилось понятие об особой «благодати» священства. И именно тут (слова сторонника Л. Н.), мне кажется, произошло в истории одно странное, удивительное обстоятельство.

В век апостолов благодать представляла высшую степень человеческо-божеской духовности, какого-то «веяния», «веяния с небес на землю», или восторгов человеческого сердца, без всякой принадлежности кому-нибудь, без всякой специализации, без всякой классификации. Теперь что же совершилось далее? «Благодать сердца», неуловимая и не материализуемая, как и «мир сердца» в приведенных выше выражениях, стала какою-то уловляемою, перемещаемою, делимою и классифицируемою духовною эссенцией, несомненно пространственно ограниченного значения, и, кажется, это возникло в момент сложения новозаветного закона, когда спасительный лозунг – «благодать» просто перестал быть нужен, стал опасен, как характерное «внезаконное и поверхзаконное веяние в сердце»; стала благодать «браться и даваться», и поделилась иерархически. И в то же время полог благодати, некоей природной святости, врожденного богообщения был сдернут с мира, мир остался безблагодатным»?

Это, как видим, есть именно второй пункт толстовского протеста, выраженный сильнее, чем умел он сам выразить. Но понимает-ли и этот о чём говорит? – Нет. Он глубже Толстого сказал за него, но, как и он, «не разумеет книги, юже чтет». Можно ли говорить о какой-то узурпации благодати, о насильственном захвате того духа, который принадлежал всем, осенял всех своим веянием? Припомним, как было дело передачи этой благодати в первые времена Церкви. То, что было там, есть и теперь. Учитель приходил, принося с собою благовестие. Положим, что в это время он приходил только как учитель, но тотчас, как он приносил благовестие Христово, его окружали со всех сторон больные и искалеченные духовно, духовно жаждущие. Они шли к нему, неся свою душу и прося его об исцелении. И он должен бы быть чудотворцем, как Христос, не потому, что «иудеи знамения просят и ищут», а потому, что для тех, которые приходили к нему, нужно было исцелить больной дух их. И потому-то апостол, вестник учения Христова, не мог быть только учителем, – он обязательно должен был быть наделен этим даром духовного врачевания. Но зачем этот дар? – Для дела перерождения не нужно было особенного дара: благодать сама нисходила на всех, искавших её вместе с Христовым учением?

Не правда. Если бы было так всесильно слово только само по себе, то тогда бы благодать действовала обязательно во всяком, не только в том, кто принял слово, но во всяком, кто его слышал, потому что выходило бы, что тот, кто слышал, не мог не принять, побежденный благодатию самого слова, а тот, кто принимал, не мог не приобщиться благодати духа. Однако, слышали многие, но благодать получали не все. Несомненно, благодать получалась не только через проповедь, но и через воздействие той Церкви, в которой «реет, уже живет» благодать. Несомненно, здесь имело место, если позволителен этот термин, принадлежащий нашему собеседнику, – какое-то «заражение» благодатию, т. е. передача церковного духа от приявших к тем, которые его не приняли. И вот теперь, когда учителя окружают ищущие спасения души, он должен был не сообщать только учение, но и приобщить к духу, живущему в его Церкви, окружавших его в эту минуту. Мог ли сделать это всякий христианин? Нет, – это делалось всегда воздействием всей Церкви Господом по ходатайству всей Церкви, а не одним лицом. Помолилась вся Церковь и Дух снизошел на…

Поэтому и вновь просвещенных должна была принять Церковь, просветить духом – Церковь, но она, т. е. церковь, понимаемая в смысле организованного общества – с епископом и т. д., далеко… Здесь только один из неё – «учитель». Связан или нет этот «учитель» с Церковью? Конечно, мистически связан. Но он связан не только в своей общехристианской воле, более: он послан на учительство, т. е. Церковь с его лицом связала своё желание о просвещении тех, которые теперь «слышат его учительное слово», иначе сказать, Церковь связала, объединила с ним, в его лице ту волю и силу, которая молитвой низводит благодать Духа на просвещаемых.

Нет сомнения, что Церковь, посылая учителя и зная, что ему потребуется великая сила не только распространения слова, но и перерождения души, и не могла не провожать его своей молитвой, не идти духом следом за ним, а это «следование», слияние церковной воли с делом посылаемого ею есть посвящение. Оно выражалось и выражается в молитве Церкви о том, чтобы посвящаемый, «посылаемый», «апостол» получил особенную силу этого озарения, чтобы благодать была в нём в большом изобилии в силе и духе, чтобы воля Церкви о просвещении и исцелении ищущих Христа была и его волею. А так как Церковь обладала, как утверждает и наш возражатель, и обладает, как утверждаем мы, обилием благодати, была (и есть) полна благодати, то, конечно, сильна и молитва, и воля её. Тот, которого она посылала вместо себя, получал от неё или вернее от Христа, оживляющего церковное Тело, от Духа Утешителя, с ней соединенного, и силу благодати, нужной для его дела.

Не узурпацией было это с его стороны, а волей церковной, которая подавала ему более, чем обычную силу, – иначе, сливала свою силу с его волей, присоединяла своё всемогущество к его немощи для того, чтобы эта сила опять возвратилась к Церкви, созидая её дело и её жизнь.

И для чего нужна была какая-то узурпация благодати? Священство всегда понимается Церковью (мы еще говорили об этом выше), как способность чувствовать интересы чужой души, как интересы свои собственные, входить в чужую душу сострадательною любовью и страдать вместе с другою страдающею душою. Очевидно, это была не привилегия, а мученичество, на которое была способна только особенно сострадательная душа, желающая поднять на себя чужие муки. Эта сторона таинства священства указана в самом чипе посвящения, где священники называются «мучениками добре страдающими». Очевидно, никакого захвата тут не могло быть, и большая клевета, когда говорят, что священство, захватившее в свои руки материализованную благодать, вместе с тем и сознало себя святым, «блаженным» (μακάριος). Великая клевета. Именно, священство и в частности русское больше, чем кто-нибудь другой, чувствует огромную тяжесть бремени, лежащего на нём. Не святым оно чувствует себя, а наоборот, чувствует на себе тяжесть собственного недостоинства и тяжесть грехов тех, которые поручены ему. Отсюда, думается, засвидетельствованный всеми покаянный тон всей русской литературы в этой своей стороне есть создание Церкви, священнического настроения. Наш Достоевский сказал правду, что даже западник Герцен, со своей тоской покаяния, это – дитя того настроения, которое создала русская церковная культура, в свою очередь рожденная покаянным духом и настроением русского священства. Нет тут узурпации. Церковь, повторяю, созидая священство, созидала новую силу, передатчика своей силы, которая должна была служить ей же. И, конечно, эта сила и сейчас не себе, а этой же Церкви служит. Отсюда-то та особенность, на которую указал В.А. Тернавцев, что «дар священства часто большее спасение дает пастве, чем носителю этого дара, которого он может вовсе не спасать, а только осуждать».

II

Как-же теперь понять психологический процесс передачи благодати от церкви апостолу её: «Это колдовство, говорит Толстой, священство – колдовство, готовящее к колдовству и только».

Такое понимание таинства священства не есть новое понимание. Когда апостолы в Самарии возлагали руки на верующих и низводили на них Св. Духа, то среди наблюдавших за этим низведением Духа был один человек, некто Симон волхв. И он решил, что раздача даров Духа Святого есть волхование. Он пришел к апостолам и сказал им: дайте и мне власть сию, чтобы тот, на кого я возложу руки, получал Духа Святого. Но ему ответили: серебро твоё да будет в погибель с тобою, потому что ты помыслил дар Божий получить за деньги. Нет тебе в сем части и жребия; ибо сердце твоё неправо пред Богом. Итак покайся в сем грехе твоем, и молись Богу; может быть, отпустится тебе помысел сердца твоего. Ибо вижу тебя исполненного горькой желчи и в узах неправды (Деян.8:19–23). Ему ответили таким образом, что понимание его неправильно, что здесь не волхование, не колдовским путем раздаются дары Духа, а даются они тому, у кого сердце праведно пред Богом. Таким образом, тогда уже апостолам пришлось иметь дело с обвинением их в колдовстве. и тогда-же они опровергали это обвинение.

Но как же нужно представлять раздачу даров благодати? Правда ли, что она совершенно непонятна, как кажется Льву Николаевичу, или даже больше; понятна, но бессмысленна, как он заявил несколько лет тому назад? Я попрошу читателя мысленно перенестись за две тысячи лет тому назад, хотя бы к тому времени, когда Симон волхв впервые назвал таинства волхованием. Допустим, что св. Иоанн Богослов возлагает руки на ученика своего Поликарпа. Посмотрим на это сначала с совершенно человеческой точки зрения. До такой ли степени непонятно это явление, непонятно и бессмысленно с обыкновенной точки зрения человеческой психологии?

Апостолу необходимо передать своему ученику душу своей паствы, руководительство над своей паствой. Этот ученик целые годы около него и, постоянно сопутствуя своему учителю, уже усвоил дух и силу своего учителя. Существует психологический закон наследственной передачи духовных свойств, дарований и способностей. Но рядом с этим законом есть другой закон передачи не путем физиологическим, не путем рождения, а нравственного уподобления одного другому. Собственно и сын есть подобие своего отца не потому только, что он от него родился, а потому что всю жизнь, все детство провел под впечатлением его образа. Это, должен я прибавить, есть педагогическая теория и Льва Николаевича. Таким образом, по этому закону Поликарп в постоянных беседах уже усвоил себе в известной степени душепастырское настроение и любовь св. Иоанна. Но вот в последнюю минуту, отходя от жизни или уходя от своей паствы, Иоанн в последнем завещании, в последней своей беседе вручает ученику своему прежнюю паству. Эта последняя беседа должна уже потому, что она последняя, произвести особенно сильное впечатление на ученика, должна докончить то уподобление его образу своего учителя, которое подготовлялось всей предшествующей совместной работой. В этом последнем завещании ученик принимает душу учителя и принимает вместе с обязанностью силы его по отношению к пастве. Я говорю, что если бы Лев Николаевич повнимательнее отнесся к таинству со своей собственной психологической точки зрения, он должен был бы сказать, что эта передача благодати от одного к другому не представляет чего-то совершенно нелепого, а может найти своё психологическое объяснение.

Церковь, конечно, не представляет дело так просто. Она объявляет, что это дело не совершенно естественное. Благодать не есть передача просто обычным путем настроения от одного к другому, а нисходит сверху от неба, изменяя целиком душу того, на которого она нисходит. Но я не думаю, что это церковное понимание таинства есть что-нибудь уж совершенно неприемлемое для сознания. Наоборот. Пожалуй, именно церковное объяснение перехода благодати еще более проливает света на внутреннюю, таинственную мысль, скрытую в этой истине сообщения благодати душепастырства. Церковь представляет дело передачи благодати глубже сравнительно с вышеуказанным возможным человеческим пониманием.

В передаче благодати, по церковному сознанию, участвует епископ-апостол, посвящаемый, Церковь и Бог, раздаятель благодати. Епископ, представляющий из себя апостола и вселенскую Церковь, в этом факте сообщения благодати участвует всей силой своего молитвенного желания. Он хочет, чтобы дух пастырства вселился в приходящем искать этого духа, чтобы он воспринял волею своего духа сострадательной любви и слился с паствой своей, воспринял тот дух, который даст ему подъять крест церковного строения, носить души всех в совести своей. Вместе с тем епископ молит Бога, главенствующего над Церковью, да Он дарует будущему слуге своему эту благодать. Ученик, или ищущий благодати, желает подъять крест, возлагаемый на него, и в свою очередь молит Бога, да даст ему крепость и силу. Верующие, с готовностью принимая нового руководителя в своей молитве, отдают ему совести свои, молятся Богу, да дарует Он избраннику Его и их силу врачевать больные совести их грешных. И вот, когда епископ, т. е. св. Иоанн, возлагает руки свои на ученика своего, т. е. Поликарпа, воссылая молитву Богу, а народ «тихо молится» (выражение Апост. Постановлений), Бог посылает Свою благодать, дарующую любовь и дар учительства и душепастырства.

Благодать сходит с неба. Но что вызвало её? Простые ли заклинания теургии? Нет, она дается в рукоположении только вместе с этими молитвами от Бога, ради того настроения, которое живет и в верующем, и в епископе, и в церкви. Елисей получил от Илии благодать через милоть, но, конечно, не в милоти была эта благодать, а благодать снизошла на него с неба только с милотью, как внешним символом этой благодати. Здесь Божественный дух соединяется с человеческим, и новое творение есть результат этого единения. Приходит Бог, сюда призывает Его церковь.

Конечно, трудно утверждать, что этот факт сообщения благодати совершенно понятен и ясен. Он есть «таинство». Но признать сообщение благодати совершенно возможно для того, кто признает существование личного Бога и возможность воздействия этого личного Бога на живой человеческий дух. А Лев Николаевич, по крайней мере, в последнее время допускает это существование живого Бога над миром живущего и допускает, что этот живой Бог может входить в сношение с человеческим живым духом и сообщать ему силу Свою (см. его «Мысли о Боге» «Мисс. Обозр.». Сент.).

Но там, в древней Церкви, благодать низводил Иоанн, а принимал её Поликарп. Там молилась вся Церковь при его рукоположении сильной молитвой, великой верой и делами древней Церкви. Но теперь не случается ли часто, что к таинству рукоположения приступает человек вовсе не готовый к тому, чтобы принять в свою совесть совесть братий своих, – человек с совестью более немощной и больной, чем все будущие его пасомые? Можно ли говорить, что такому передается сила благодатного воздействия на паству, совершения таинств, способность возрождать души верных и в таинствах, и своим пастырским, учительным влиянием?

Вопрос серьезный, который часто задается и священникам, и богословам. Думаю, что ответ на него не так труден, как кажется. Если говорить о праве священника совершать таинства, рассуждать о том, действительны ли совершенные таким священником таинства, то, я думаю, ответ будет прямым и несомненным: таинства должны совершаться. Здесь священник действует не сам от себя. Он представитель Христа и Церкви. Он только свидетель, посредник между землею и небом. Он, как мы сказали, не хранитель благодати в материалистическом смысле – она не дана ему в определенном количестве меры и веса. Чрез него таинства совершаются высшею Божественною силою. Если священник приступающий к рукоположению недостоин, то все-таки несомненно, что право совершения таинств будет в нём действенно. Его недостоинство будет восполнено изобилующею благодатию Церкви.

Труднее вопрос, получает ли благодать душепастырства, душепастырское влияние человек, приступающий к рукоположению не с настроением св. Поликарпа. Конечно, нужно сказать, что человек противодействующий благодати, отрицающий её, т. е. неверующий, не может принять Духа Божия. Но много ли таких? Есть ли такие? Владыка Антоний (Волынский), умевший смотреть в глубь священнической совести, решается утверждать, что на Руси не было неверующего священника. Едва-ли это далеко от правды. Во всяком случае трудно найти священника, который бы остался неверующим, принимая на хранение агнца, вземлющего грехи мира в таинстве рукоположения. Но священник недостойный, т. е. недостаточно готовый для таинства, приемлет ли он его? Но что значит быть достойным таинства? Значит, принять целиком апостольское настроение, быть Иоанном в момент принятия таинства, гореть духом и верою так, как горели апостолы? Но, если бы это было возможно без таинства, т. е. без благодатного осенения церковью, то тогда зачем было бы нужно и таинство? Очевидно, к таинству всегда приступает недостойный в смысле «несовершенного», ищущий благодати Божией и жаждущий её. Конечно, и в этом смысле не все одинаково приемлют дар. Но трудно представить, чтобы для кого-нибудь была вообще тщетна молитва о ниспослании Духа Божия. Эта торжественная молитва – молитва всей Церкви, миряне, вручающие души свои новому служителю Духа, это вручение пастырю св. агнца, знаменующего и совершающего единство пастыря и паствы, – не должно ли всё это заставить пастыря раскрыть душу свою Духу, грядущему с неба? Нужно знать, что Церковь никогда не учила о благодати Духа, как о какой-то моментально действующей, претворяющей душу в одну минуту. Нет, как объясняет св. Макарий Великий, первое осенение благодатию будет только моментальным озарением светом с неба, не сжигающим до конца человеческое неистинное настроение духа и сердца. Благодать только постепенно, по мере пересоздания этого духа, вступает в силу свою, постепенно осеняет душу до крайних глубин её. Может быть, случается, что в священнике благодать, озарившая его ярким светом при посвящении, меркнет тотчас в своей яркости ради неподготовленности души его. Но этот благодатный свет не останется навсегда погребенным для церкви под спудом. Постоянно открываемые священнику совести его паствы, доверчиво раскрываемые пред ним верными язвы совести, окружающая его вера и молитва, постоянная атмосфера потустороннего мира около престола, которому он служит, – всё это необходимо должно выявить данную ему благодать, раскрывать её из силы в силу, пока она не проявится, как яркий свет настроения св. Поликарпа и Игнатия. Думается даже, что пастырь будет пастырем, влияющим на свою паству не только в смысле совершителя таинств, но в смысле силы, возрождающей душу, даже в то время, когда он не возрос в меру пастырского совершенства. Возможно такое состояние, когда пастырь оказывается недостойным, и пастырский дар для него самого менее открыт и понятен, чем для тех, для кого он священнодействует. Этот дар для священника может быть наказанием, огнем, сжигающим душу его. Но в то же время эта благодать будет не внешней, данной ему на хранение, силой, а силой, живущей в его душе рядом с его недостоинством, как страшное, но понятное при некоторой углубленности в дело противоречие. Недостойный вне своего пастырского делания, он осеняется благодатию Христовою и сознанием своей пастырской властностью вместе с тягостным и мучительным сознанием недостоинства в ту минуту, когда ему приходится выступать в качестве делателя душ человеческих. Отсюда то частое настроение сокрушения и покаяния, тот плач о своём недостоинстве и своей личной грязи, которые мы слишком часто встречаем в пастырях и которые трудно просмотреть имеющим очи, чтобы видеть.

Итак, я утверждаю, что благодать во всей силе своей может проявляться чрез недостойного пастыря, потому что в известные минуты эта благодать умеет подчинить себе душу пастыря, преобразовать его по духу Христову и таким образом делает его способным выступать со словом воина Христова. Вспомните пророка Валаама. Он за деньги был готов продать язычнику дар свой и проклясть верный Богу народ-Израиля. Но вот он восходит на гору и увидел он раскинувшиеся пред ним шатры Израиля и скинию завета, стоящую посреди стана, и Израиля, молящегося пред этой скинией, мужчин, женщин и детей, чающих спасения от Бога и от алтаря Его. И вот открылись уста его и вместо проклятия они изрекли благословение народу Божию. Было бы ошибкой думать, что сила Божия только механически действовала чрез пророка Валаама, заставила его говорить то, что он не хотел говорить. Нет этот народ, чающий спасения от скинии, распростертый ниц пред кивотом завета, пробудил дух служения истине и Богу истинному, жажду спасения народа своего, жалость к этому народу и погибающей душе его. И вот благодать, живущая в нём, заговорила устами его. И он низвел на народ благословение Божие и благодать Божию, хотя, может быть, на другой же день он снова пошел к Валаку с предложением купить у него дар Божий.

Иеромонах Михаил

Крещение, совершенное штундистом, хотя бы во всём правильно, считать ли законным, или перекрещивать такого крещенного при присоединении его к православию?

Свящ. Киевск. губ. Звенигородск. у. Симеон П-ий

Во Вселенской Церкви с самых древних времен её были в употреблении три чина присоединения неправославных к православной Церкви: чрез крещение, миропомазание и покаяние с отречением присоединяемых от своих заблуждений. Чрез крещение постановлено присоединять только неправославных, как монтанисты, маркиониты, валентиниане, павликиане, евномиане и савеллиане, т. е. еретиков, существенно искажавших основные догматы веры и не имевших у себя таинства крещения или совершавших оное неправильно, «не по Господню учреждению» (ап. пр. 49); без крещения же чрез миропомазание, или покаяние и отречением от ереси присоединялись ариане, македониане, новатиане, мелетиане и им подобные еретики, заблуждавшиеся в учении об одном каком-либо догмате веры, но крещение совершавшие правильно с произнесением богоустановленных слов, – а равно и раскольники, заблуждавшиеся в учении об обрядовой стороне религии, но совершавшие крещение и пр. таинства правильно (VI Всел. Соб. пр. 95; ср. Втор. Всел. Соб. пр. 7; Васил. Вел. пр. 1 и др.).

О законности правильно совершенного крещения обстоятельна учит бл. Августин. «Крещение, по словам этого учителя Церкви, – учреждено Христом Богом; потому совершенное соответственно учреждению Господню, во имя Св. Троицы, оно есть Его собственность; люди только преподают оное, и в этом случае поступают, как управители чужою собственностью. Таинство, как внешнее действие, Бог дает и чрез злого, – благодать же – чрез Себя Самого или чрез посредство своих святых. Посему как не уничтожаются действительность и истинность таинства грехами совершающего оное, так не уничтожаются оные и грехами приемлющего; еретики суть те же грешники, не сохранившие закона веры и заповедей Господних или любви, которая есть исполнение закона; а если святость таинства не оскверняется грехами человека вообще, то она не может оскверниться и грехом еретика, когда он совершает таинство по Господню учреждению. Посему крещение, совершенное еретиком по Господню учреждению, с призыванием имени Св. Троицы, – есть крещение Христа, которое свято, а не еретика. Как божественное учреждение или Господня собственность, – таинство крещения, таинство возрождения, всегда где бы ни было совершено, в Церкви или вне её, кладет на человека неизгладимую печать или знак, который не может быть истреблен и не требует возобновления, подобно тому воинскому знаку, который выжигается на руке римского воина для напоминания ему о его обязанностях, который делает известным беглецов и подвергает их наказанию, и который, будучи раз отпечатлен законным ли полководцем или бунтовщиком, не изменяется и не возобновляется у пойманного беглеца» (см. подробнее об этом книгу священника «А. Серафимова». Правила и практика Церкви относительно присоединения к Православию неправославных христиан. Кострома, 1881 г.). Учение бл. Августина о сущности и значении крещения и в частности крещения, совершаемого лицами неправославными во имя Св. Троицы, в основных своих пунктах есть учение и всей православной Церкви.

Что крещение, совершаемое во имя Св. Троицы, кладет на человека неизгладимую печать и не должно быть повторяемо, – об этом единогласно учат св. Кирилл Иерусалимский, св. Иоанн Златоуст, св. Ефрем Сирин и друг. «Исповедуем, – говорит св. Иоанн Дамаскин, – что одно есть крещение в оставление грехов и в жизнь вечную. Ибо крещение означает смерть Господню; и чрез крещение мы спогребаемся Господу (Рим.6:4; Кол.2:12), как говорит божественный апостол. Посему, как смерть Господня совершилась однажды, так однажды должно и креститься; креститься же по слову Господа во имя Отца и Сына и Святого Духа (Мф.28:19), научаясь вместе и веровать во Отца и Сына и Святого Духа. Итак, все те, которые, крестившись во Отца и Сына и Святого Духа и научившись веровать в единое естество в Трех ипостасях, снова крестятся, таковые снова распинают Христа по словам божественного апостола, который говорит, что невозможно просвещенных единожды и проч. паки обновляти в покаяние, второе распинающих себе Христа и обличающих (Евр.6:4–6). Но все те, которые крестились не во Святую Троицу, должны снова креститься (Излож. верн. кн. IV, гл. 9. Христ. Чтен. 1841 г. т. I, стр. 66–67). В Послании восточных патриархов сказано: мы почитаем крайне ложным и нечистым то учение, будто бы несовершенством веры нарушается целость и совершенство таинства. Ибо еретики, которых принимает Церковь, когда они отрекаются от своей ереси и присоединяются к Вселенской Церкви, получили крещение совершенное, хотя имели веру несовершенную. И когда они напоследок приобретают веру совершенную, то их не перекрещивают. Крещение полагает неизгладимую печать, ибо невозможно перекрещиваться правильно однажды окрестившемуся, хотя бы он после сего наделал тысячу грехов, или даже отвергая самой веры. Желающий обратиться к Господу воспринимает потерянное сыноположение посредством таинства покаяния (гл. 15 и 16). Согласно с древними правилами Церкви Вселенской, и наша православная церковь имеет у себя три чина присоединения неправославных, обращающихся к православной Церкви, а именно: чрез крещение принимаются у нас еретики, неверующие в Святую Троицу и отвергающие или искажающие произвольными формами таинство крещения, а равно и те раскольники, которые не были крещены до своего обращения к православной Церкви; чрез миропомазание – еретики, не отвергающие учения о Святой Троице, но заблуждающиеся в каких-либо частных истинах веры и крещенные правильно во имя Отца и Сына и Святого Духа, троекратным погружением (или, по снисхождению св. Церкви, троекратным обливанием), но не имеющие у себя законного, по преемству от св. апостолов, священства и таинства миропомазания (каковы все протестанты, а равно и те из римских католиков, армян и англикан, которые до обращения к православию не были миропомазаны почему-либо от своих епископов или законно поставленных пресвитеров, а также и все крещенные в расколе; и наконец, принимают чрез покаяние с «отречением от ереси» своих заблуждений римские католики, армяне, исповедники Англиканской Церкви, миропомазанные от своих епископов, и наши сектанты и раскольники, – из совратившихся от православной Церкви.

Имея в виду эту практику Церкви Вселенской и нашей русской, при присоединении штундиста к православию, если дознано будет,⁸³ что он крещен в св. Троицу трехпогружательно, перекрещивать не следует, но присоединять его вторым «чином» – чрез миропомазание. Присоединяющиеся же к св. Церкви из совращенных от неё в штунду принимаются «чином» третьим – чрез покаяние с отречением от ереси (см. книгу чинов присоединения к православию, ч. 2, Спб. 1902 г., стр. 15, 28, 37–50).

С.-Петер. епарх. миссион. П. Булгаков

Раскольники-беспоповцы Черно-Источинского завода Верхотурского уезда, Екатеринбургской епархии по своему фанатизму, грубости и невежеству заслуживают особого внимания. В Черно-Источинске раскольников считается больше 1000 человек; большинство – беспоповцы. На молитву они собираются в определенных костюмах: мужчины в черных кафтанах, а женщины в черных сарафанах и в белых русских рубахах, с покрытыми кромкою головами. Мужчины при этом должны иметь волосы подстриженные в кружок и в руках держать лестовку. Кто осмелится прийти в часовню в сапогах со скрипом, или с волосами подстриженными сверху головы, или с широким воротом у рубахи, такового на общую молитву в часовне не допустят. Бывают, положим, исключения для богатых: их не выгоняют из часовни, а только заставляют стоять без поклонов. Кто позволит себе есть с православными из одной посуды, такового ни в часовне, ни на домах на общую молитву не допускают. Возвратившиеся из военной службы до исполнения ими епитимьи на общую молитву тоже не допускаются. Здесь строго следят, не научились ли «древлеправославные» в военной службе каким-либо «нечестивым» обычаям и поступкам. Если кто в военной службе брил бороду, то на такового возлагается усиленная епитимья, и его до тех пор не пускают в часовню, пока у него совсем не отрастет борода. На почве невежества и фанатизма местных раскольников с одним из их братий, Ст. Б-вым, приключилось велие испытание Дело в следующем. С. Б-ов в военной службе познакомился с фотографией и фотографским искусством. Возвратившись из военной службы домой, он задумал заняться фотографией. Сдумано – сделано. На сбереженные деньги Б-ов купил фотографический аппарат и начал снимать своих домашних и родных. Затем, видя, что карточки выходят недурно, он начал работать для желающих сняться. Но тут постигла его беда. Узнали про это дело старики и наставник Б-н и решили отлучить Б-ва за фотографию от часовни. И вот фотограф Б-в, не зная и не подозревая ничего, в один праздник пришел в часовню помолиться. Старики и старухи, увидя Б-ва в часовне, закричали наставнику: «Самойло Исаич, дедушко Самойло, гони из часовни антихриста, а то он всех нас осквернит». Услышав такой крик, Б-в спросил наставника, что это значит, – что «старики и старухи так кричат и зовут его антихристом?» «Старики, ответил наставник, узнали, что ты завел какую-то фоноравию и снимаешь с наших-то христиан образ божий и крещение, вот поэтому-то ты в часовне и не достоин с нами Богу молиться». Б-в хотел, было, что-нибудь сказать в своё оправдание, но старики и старухи излиха вопияху «гони его еретика, нечего с ним рассуждать-то». Итак, Б-в отлучен от часовни и изгнан из среды молящихся. И пошел он домой с тяжелыми размышлениями… После обеда Б-в пошел к наставнику спросить, за что его собственно выгнали из часовни. Наставник дружелюбно принял фотографа и на запрос его об изгнании его из моленной ответил: «Пошто ты завел эту фоноравию, занялся этим еретическим делом, разве ты не знаешь, что кто снимается на карточку, с того человека образ Божий и крещение снимается, того человека, по писанию, нужно снова крестить, неужели ты Степанушко не боишься такой беды, знать в тебе страху Божьего совсем не стало: ты занялся эвтим делом, да знаешь ли ты, кто придумал эту проклятую фоноравию. Вестимо дело, что придумал сам сатана-антихрист; да что придумал сатана, – сам диавол эта фоноравия: на трех ногах, с одним большим глазом, смотреть страшно: как ты поставишь его на три ноги, и как он нечистый наведет из под черной кожи свой проклятый глаз на человека, так образ то Божий и крещение с того человека и улетело». Б-в, выслушав проповедь наставника спросил: «скажите пожалуйста, в какой книге и какой св. отец написал, что фотографию выдумал сам сатана и что сниматься на карточки великий грех! И если кто снимется, с того человека и крещение улетело? Наставник ответил: вон поди-ка почитай у Федосьи Михайловны, чего там написано в Цветнике о фоноравии, да не об одной ей, там есть о картофели, о картах, о табаке и о всех необычных одеждах, которые ныне никониане носят и которые многие наши у них перенимают. Будешь Цветник читать, так волосы на голове встают, вот какая страсть. Воистину последнее время антихристово». Вот вам старая девка – не петы волосы – прочитала в Цветнике, возразил Б-ов, а вы ей и поверили, а цветникам, по моему, доверяться нельзя, нужно верить только старопечатным книгам; а я вам покажу в старопечатной книге, что в древние времена христиане снимали с себя портреты и оставляли их своим родственникам. Если я принесу старую книгу и покажу вам, пустите тогда меня в часовню? – спросил возражатель. Наставник, немного подумав, сказал: «я один пустить тебя в часовню не могу, хоть ты мне и в старой книге покажешь; ведь все старики и старухи не желают пускать тебя в часовню за это поганое дело.

Однако принеси книгу, где ты нашел в старых книгах разрешение сниматься на диавольской фоноравии, я не верю тебе, – ты врешь на старопечатные книги». Б-в ушел. В тот же день вечером он принес наставнику «Большой Соборник» и отыскал там место, где говорится, что в древние времена благочестивые христиане оставляли на память своим родственникам портреты. Прочитав это место, наставник заметил: «в древние времена портреты писали масляными красками, как иконы, а не так снимали по дьявольски, как ты». Б-в пытался было объяснить наставнику, что де все равно, что писать, что снимать посредством фотографии. Но наставник премного рассердился на него: «Большой соборник» он швырнул на пол и крикнул: «ты еще вздумал учить меня»! «Что ты, дедушка Самойло? Я не учить тебя пришел, ответил Б-ов, а узнать, велик ли грех заниматься фотографией и попросить вас, чтобы позволили мне в часовню приходить Богу молиться?» Наставник немного успокоился: «ну ладно, сказал он, я соберу стариков и старух и мы обсудим, как поступить с тобой. Чрез несколько дней после этого собрались старики и старухи в часовню обсудить вопрос, пускать или нет Б-ва на общие моления. Сколько было тут шуму и крику! Одни кричали: «ненужно его пускать»: другие: «нужно наложить на его епитимью, а от часовни отлучать нельзя». Наконец, пришли к решению: если Б-в бросит фотографию, раскается в этом грехе и снесет епитимью, тогда можно пустить его в часовню. Б-в, видя непреклонность стариков и не желая быть отлученным от часовни, согласился расстаться с фотографией, хотя тогда лишь, когда у него выйдут все пластинки, заготовленные им в большом количестве.

Таково отношение беспоповцев к фотографии. Не так относится к фотографии «австрийцы». их лже-владыки то и дело снимаются в фотографиях и почти всегда в полном облачении и с благословляющим двуперстием. «Австрийцы» стараются этим пропагандировать своё упование среди беспоповцев. Но это им не удается. На днях получили мы фотографическую карточку лже-епископа Антония (в полном облачении), именующего себя епископом Пермским и Тобольским. Карточку эту показали мы одному беспоповцу. Последний, посмотрев на неё, сказал: ничего, на карточке вышел хорош! Но иногда и дьявол преобразуется в ангела светла, но на самом деле остается навсегда дьяволом, так и австрийские лже-владыки и попы, – хотя и одеваются они в светлые ризы, но на самом деле остаются простыми мужиками. Удивительно только, как они не боятся быть осужденными на страшном суде «горше нечестивых бесов», как говорится в старопечатном Номоканоне.

Миссионер свящ. М. Сушков

23 ноября минувшего года, по дороге из Курска в Москву, я решил заехать в Ясную Поляну, побеседовать с графом Л.Н. Толстым, с которым я виделся 15 лет назад и с тех пор состоял членом учрежденного графом общества трезвости.

Подъезжая к ст. Ясенки (в 9 верстах от Ясной Поляны), я завел речь о графе с сидевшим против меня акцизным чиновником, в район которого, насколько я понял, входит и Ясная Поляна; к удивлению моему оказалось, что этот местный человек очень мало знает о графе; по словам моего собеседника, местная интеллигенция вообще слабо интересуется воззрениями яснополянского философа, а я, откровенно говоря, думал, что, по крайней мере, за 100 верст от Ясной Поляны будет чувствоваться особая «толстовская» атмосфера.

На ст. Ясенки я приехал со скорым поездом около 12 часов дня; нанял за 2 рубля извозчика (в Ясную Поляну и обратно) и поехал. Извозчик – молодой, недавно оженившийся крестьянин, оказался очень словоохотливым, откровенно рассказывал о своём житье-бытье, о тамошнем духовенстве и о соседних помещиках, жаловался, что у крестьян теперь очень мало земли: «народ все нарождается, а земли не прибавляется», что господа очень дорого берут за аренду ихней земли и т. п.

– А в Ясной Поляне какая арендная плата за землю? – Такая же, говорит, как и у соседних помещиков.

– Любят-ли крестьяне графа?

– Отчего же не любить. Он – добрый и часто помогает бедным.

Я осторожно позондировал, знает ли мой извозчик об учении графа Толстого; оказалось, ничего не знает; кажется, он не слыхал и об отлучении его от православной Церкви; разумеется, и я нашел неудобным говорить об этом своему собеседнику.

В половине первого пополудни мы подъехали к дому графа. Вхожу в переднюю и прошу лакея доложить о мне его сиятельству. – Нет, говорит, теперь нельзя; граф занимается и мне запрещено в это время докладывать о посетителях. В три часа он выходит гулять, тогда и можете повидаться с ним. Я и сам не хотел отвлекать Льва Николаевича от его занятий и, сказав лакею, что приеду в три часа, вышел из дому. «Где же, думаю, переждать мне до того времени?» и решил отправиться к местному приходскому священнику. Оказалось, что в Ясной Поляне нет церкви, а ближайшее село Кочаки находится почти в двух верстах. Я поехал туда и, к счастью, застал батюшку дома. Естественно, разговор у нас зашел прежде всего о графе Толстом.

– Как относится к духовенству и в частности к вам ваш «великий» прихожанин и его семья?

– По внешности, но крайней мере, очень внимательны и даже любезны ко мне. При встречах радушно приветствуем друг друга; сам граф и его сыновья величают меня даже по отчеству, с участием расспрашивают о здоровье моей жены и детей; а что у них на душе – один Бог знает.

– Не распространяет-ли Толстой своих взглядов среди местных крестьян?

– Можно сказать: нет. Я слышал об одном лишь случае, когда граф отговаривал крестьянина, давшего обет сходить на поклонение в Троице-Сергиевскую лавру, не делать этого и при этом высказал свои известные кощунственные мнения о чудесах, о мощах и т. п. При встрече с женою графа, я рассказал ей об этом и попросил чрез неё графа не смущать совесть верующих людей. Софья Андреевна рассердилась и говорит: «мой муж не настолько глуп, чтобы распространять свои взгляды среди крестьян!» Проповедью толстовства среди крестьян усердно занимался князь Хилков, живший в 7 верстах от Ясной Поляны и часто ездивший к графу. Крестьянин, служивший кучером у Хилкова, стал таким фанатиком, что недавно за публичное кощунство предан уголовному суду. Пошел он к графу за помощью: граф попросил знакомого присяжного поверенного в Москве, и тот взялся бесплатно защищать обвиняемого; через несколько дней этот крестьянин опять явился к графу и, указывая на то, что он страдает за графские идеи, стал просить денег, но, рассказывали, – Лев Николаевич сказал ему, что он сам виноват в своей беде, назвал его чуть-ли не дураком и отправил домой, говорят, с пустыми руками.

– В каком положении находится учрежденное Толстым общество трезвости, заметно-ли влияние его на яснополянских крестьян?

– Лет 15 назад граф очень занимался этим вопросом; к участию в своём обществе привлек несколько и соседних крестьян, но скоро дело это расстроилось. У нас до сих пор все помнят о случившемся тогда курьезе. В число графских трезвенников записался и наш Пашка сапожник, – так его у нас величают: Через неделю по вступлении в общество этот Пашка сапожник напился, как сапожник, и ползет на четвереньках по улице. Встречается граф; остановился, покачал головой и говорит: «Павел, Павел, что ты делаешь?!» а он поднял голову и говорит: «вылезаю из трезвости, ваше сиятельство!» – и пополз дальше.

– Как относятся соседние крестьяне к графу? Любят-ли его?

– Да его очень уважают; можно сказать, даже любят, но не за его учение – оно неизвестно им, – а за то, что он многим помогает; не знаю откуда, но граф получает по почте много денег и раздает их бедным, особенно пострадавшим от пожаров, от падежа скота и т. п. бедствий; дает на двор рублей по 25, по 50. Теперь при нём живет доктор, следит за каждым его шагом; этот доктор, по желанию графа, бесплатно лечит приходящих; разумеется это всех располагает к графу. Кроме того он часто заступается за крестьян перед своею женою. Здешние мужички, живя вблизи Тулы, промышляют продажею там дров и возят в город не только купленные дрова, но и краденные у помещиков. И вот, когда поймают вора в графском лесу, то урядник, по требованию графини или её управляющего, обыкновенно составляет протокол, а попавшийся крестьянин, зная слабость графа, подстережет его во время прогулки и бух ему в ноги. Граф сжалится и скажет: «Соня, прости ты ему». Софья Андреевна обыкновенно ни в чём не отказывает своему мужу и, таким образом, пойманный вор избегает тюрьмы.

– Как относятся к церкви и вообще к исполнению религиозных обязанностей жена графа, его дети и родственники?

– Недавно приезжала к графу погостить его любимая сестра Мария Николаевна; она – простая монахиня и живет в Шамордином женском монастыре;⁸⁴ для неё была сделана особая пристройка к дому. Когда она узнала, что пристройка эта не освящена, то не захотела жить в ней. Пригласили меня, и я освятил эту пристройку. – Однажды летом Марья Николаевна приезжала ко мне со своей племянницей Марьей Львовной; держит себя образцовой монахиней, даже подошла ко мне под благословение и поцеловала мою руку; она рассказывала, что её брат, Лев Николаевич, прежде был глубоко верующим, искренним православным христианином и думает, что перед смертью он опять станет таким же. – Лет 15 назад Софья Андреевна приглашала меня в дом освятить пасхи; после этого я, по просьбе графини, окропил святою водою все комнаты в их доме, за исключением графского кабинета (самого графа я и не видел тогда), причем заметил во всех комнатах иконы, а в детской даже несколько икон. Софья Андреевна обратила на это моё внимание и говорит: «вот нас считают еретиками, иконоборцами, а мы тоже почитаем иконы, и я особенно стараюсь дать своим детям религиозное воспитание».

Лет 8 назад в моей церкви исповедовались и причащались два младших сына графа; всегда являлись к началу богослужения, прекрасно держали себя в церкви, а к таинству исповеди отнеслись так серьезно, как дай Бог относиться и всем православным. Ясно было, что они стараются всё видеть, всё слышать; может быть в виду того (шутливо заметил рассказчик), что тогда им в гимназии ставили плохие отметки по богослужению.

Недавно дочери графа Мария Львовна и Татьяна Львовна вышли замуж. Перед замужеством одна из них исповедовалась и причащалась Св. Таин, и, должен но совести сказать, отнеслась к этим таинствам весьма серьезно, а другая сказала: «побеседовать с хорошим человеком по душе я не прочь, но есть кусочки просфоры и уверять себя, что это тело Христово, – я не могу». В виду этого той, которая исповедовалась и причащалась Св. Таин, я выдал предбрачное свидетельство (обе они венчались в Москве), а уклонившейся от исполнения этого христианского долга я, по совету своего епископа, отказал; но в Москве её повенчали и без предбрачного свидетельства.

– Заметили вы влияние моральных идей графа на ближайших к нему лиц, напр., на его сыновей?

– Нет; теперь все они уже женаты и живут отдельно от родителей в своих имениях, и прежде и теперь живут, как вообще все у нас богатые молодые люди. И в подтверждение своих слов указал несколько выразительных фактов.

– Как относится к графу его жена?

– Она очень любит его; предоставила ему думать и писать, что угодно, а материальную сторону жизни взяла вполне в свои руки и ведет своё хозяйство так, как хороший министр финансов. У графини было большое имение в Самарской губ., но, вероятно, в виду нередко случающихся там засух, она продала его и купила имения для всех своих сыновей поблизости, в той же Тульской губ., несмотря на то, что цена на землю у нас поднялась до 150 и даже до 200 рублей за десятину; её сыновья женились на девушках из родовитых и богатых семейств, дочери тоже составили «вполне приличные» для них партии.

– Где-же вы будете хоронить графа в случае его смерти?

– Не знаю; хотя у них есть семейный склеп около церкви, но, в виду отлучения графа, едва-ли удобно будет погребать его там. Когда Лев Николаевич лежал в Ялте при смерти, я, встретившись с одним из его сыновей, спросил: – где вы думаете хоронить отца? Он говорит: – здесь, в своём склепе. – А может быть начальство найдет это неудобным? – Вот еще что выдумали; кто же запретить нам распоряжаться своим собственным склепом?

– А я слышал, что Лев Николаевич сам не хочет этого и завещал похоронить его в парке, около своего дома.

– Положим, он просил об этом, но нельзя же исполнять все его желания; и теперь нас часто беспокоят приезжающие к нему, а тогда и совсем житья не будет от поклонников отца, – хоть из дома беги.

– Цела-ли та школа, в которой Лев Николаевич производил свои знаменитые педагогические опыты?

– Нет; насколько мне известно, он обучал детей не в своём доме, а в земском училище, прежде бывшем в Ясной Поляне; но то училище сгорело, теперь там церковно-приходская школа, а учительницей моя родственница, окончившая епархиальное женское училище.

– Скажите, пожалуйста, посылало-ли духовное начальство кого-либо для увещания графа Толстого, прежде чем отлучили его от Церкви?

– Да, к нему ездил до отлучения и теперь ездит, по благословению нашего епископа Питирима, бывший священник тульской острожной церкви, о. Дмитрий Егорович Троицкий, который, вместе с тем, душевно расположен к Л.Н. На днях моя родственница, яснополянская учительница, ходила к графине за книгами и видела его там.

– А к вам разве он не заезжает?

– Ни разу не был, хотя и знает, что я, как приходский священник, мог бы быть полезен ему; за некоторыми сведениями обращался ко мне даже профессор Харьковского университета, прот. Буткевич.⁸⁵

На столике в углу я заметил исповедные росписи за 1902 г. и попросил показать, что написано там о графе Толстом и его семье. Оказывается, все они не были в этом году у исповеди и Св. Причастия «по отлучке», вероятно, также отмечают и в Москве, потому что они живут то там, то в Ясной Поляне.

Было уже 3 часа. Расставаясь с радушным хозяином, я выразил желание взглянуть на усыпальницу графов Толстых. Батюшка повел меня и указал. Стоит она против самого алтаря и отчасти закрывает его левое окно; крыша истлела и часть её уже провалилась; было когда-то окно, но от него не осталось и воспоминаний; дверь без замка, полу-притворена; внутри снег и пыль. Я был возмущен таким отношением к праху знаменитых предков нашего великого писателя, но батюшка заметил, что он не раз уже обращал внимание, кого следует на разрушение склепа и всё напрасно. «Недавно, говорит он, посещал нашу церковь преосвященный Питирим. Осмотрев эту усыпальницу, он сказал: «хорошие хозяева и своих собак не станут держать в таком помещении…». Наш церковный сторож хотел было ссыпать в него картофель, но я не дозволил. Сын графа, Лев Львович, устроил саженях в трех от семейного склепа отдельную железную ограду и там похоронил своих детей; а рядом со склепом Толстых стоит памятник над могилой их близкой родственницы, девицы Татианы Ергольской».

Прощаясь с о. Тихоном, я попросил у него позволения напечатать изложенный здесь разговор с ним и он согласился.

Не успел я отъехать и версты от Кочаков, как увидел, что на встречу мне идет какой-то старичок.

Извозчик всмотрелся и говорит: «а ведь, это граф!» Я встрепенулся и напряг своё зрение. Подъехали ближе. Действительно, Лев Николаевич! Но как он изменился за последние годы; уже нет на его резко очерченном лице прежнего выражения необычайной духовной и физической силы; даже чрезмерно развитые лобные кости, которые прежде производили на меня такое сильное впечатление, как будто опустились; даже ростом он стал меньше; вообще глубокая старость положила на него неизгладимый отпечаток, впрочем шел он довольно бодро. Одет был граф в дубленый черный полушубок, на голове была тоже черная барашковая шапка. Я вылез из саней и говорю: здравствуйте, Лев Николаевич! – Здравствуйте, здравствуйте; пожал мне руку и спрашивает: «кто вы?» Я напомнил, что в марте 1888 года я был у него в Москве для разъяснения некоторых непонятных мест в сочинениях графа, о религиозно-философских воззрениях которого я писал тогда своё кандидатское сочинение. – А, помню, помню. Где же вы теперь?

– Я состою священником в м. Новом Буге, Херсонского уезда, в 96 верстах от г. Николаева.

– Священник?! Мне жаль вас…

– Отчего? Лев Николаевич! Припомните: когда я был у вас в Москве, вы, после долгой беседы, между прочим, спросили меня: как я думаю распорядиться собою? и я сказал, что хочу поступить в сельские священники, то вы пожали мне руку и сказали: «очень рад, очень рад».

– Что-то не помню.

– Скажите, пожалуйста, отчего вы так злобно относитесь к православному духовенству?

– Я? никогда!…

– Говорите, что со словом православная Церковь неизбежно соединяется представление о косматых, грязных и жадных попах…

– Никогда. Напротив, в своих сочинениях я ни разу не употреблял и не употребляю слово «поп»,⁸⁶ а всегда говорю «священник», потому что со словом поп теперь соединяется презрительный оттенок. Злобного чувства к духовенству у меня нет; я лишь жалею его; считаю его темной силою, потому что оно обманывает народ. И когда я говорю или пишу о духовенстве, то разумею не только православное, но и католическое, и лютеранское и всякое другое духовенство.

– Лев Николаевич! Со словом «обман» соединяется представление о сознательном, намеренном желании ввести кого-либо в заблуждение; между тем, положа руку на сердце, я скажу, например, о себе, что вполне и глубоко убежден в истинности православия и уверен, что в общем наше православное духовенство всегда было и не перестает быть глубоко верующим и убежденным.

– Ну, если нельзя сказать обманывает, то вводит в заблуждение из материальных, корыстных расчетов.

– Лев Николаевич! Мне, например, выгоднее было не поступать в священники. Некоторые из моих товарищей по академии поступили на светскую службу и в материальном отношении устроились гораздо лучше меня; думаю, что и я не отстал бы от них. И вообще давно бы пора оставить эту избитую и нелепую мысль, будто русское духовенство ни на что больше не годится, как только служить молебны и панихиды, что, с прекращением спроса на этот труд, оно «издохнет» с голоду; нет, духовное сословие самое даровитое в России и самое крепкое и в духовном и в физическом отношении. Прежде, когда для воспитанников духовных школ были открыты двери некоторых высших светских учебных заведений (хотя далеко не всех), они быстро заняли выдающиеся места на всех поприщах деятельности; детям духовенства закрыли доступ в университеты и институты не из опасения ли более, что они отобьют хлеб у детей других сословий… Разве духовенство когда пользовалось, а тем паче ныне пользуется в действительности какими-нибудь особенными незаслуженными привилегиями? Нет, его часто лишают и того, что принадлежит ему по праву. Уничтожьте наше духовное сословие, будьте уверены, с голоду не умрем; тяжело будет пережить лишь первое время, а потом устроимся не хуже других: все знают, что в житейской борьбе за существование сильные душою и телом берут верх над слабыми. Повторяю, что все-таки огромное большинство из нас становятся в ряды духовенства не из корыстных расчетов. Пусть мне, напр., докажут, что есть вера выше и лучше нашей православной, и я немедленно сниму рясу и приму новую веру.

– Да этого и доказывать нечего. Вы, например, верите в 12 членов символа веры или, точнее, в свою Церковь. Разве это не бессмыслица? Католики безусловно верят папе, идолопоклонники – своему шаману, православные – синоду.

– Нет, православные верят Сыну Божию И. Христу; и если бы, допустим, синод стал искажать учение Спасителя, то священники первые не стали бы слушать его.

– Вера может быть только одна, для всех понятная и для всех обязательная, а у христиан много вер.⁸⁷ Теперь я пишу воззвание к духовенству. Главная причина того, что делает духовенство – гипноз; оно само загипнотизировано и других гипнотизирует. Наукой дознано, что детство – самый впечатлительный период человеческой жизни. И вот, не успеет человек родиться, как его хватают и крестят, потом обучают молитвам, соблюдению обрядов и т. п. Таким образом все живут в гипнозе, но страшно будет пробуждение…

– Лев Николаевич! Но, ведь, с одинаковым правом можно сказать, что и сами вы всё делаете и проповедуете свои взгляды, тоже будучи под гипнотическим влиянием известных идей.

– Значит, сам съешь, чем потчуешь⁸⁸…

Мне показалось, что граф оскорбился моим замечанием, и я сказал: поверьте, Лев Николаевич, что я и в мыслях не имел сказать вам что-нибудь обидное.

– Да я и не обижаюсь; это характерное народное выражение, потому я и употребил его. Повторяю: я проповедую лишь то, что для всех одинаково ясно – и для японца, и для китайца, и для всякого другого человека, что 2х2=4, что 1 меньше 3-х.

– Если ваше учение так наглядно и так убедительно, то почему же далеко не все принимают его?… Лев Николаевич! Вы справедливо указываете на многие страшные недостатки в нашей жизни, но предлагаемые вами средства не исправят их. Если бы вы свои удивительные, гениальные способности направили не на разрушение христианской Церкви, а на оздоровление и обновление её, какую великую услугу оказали бы русскому народу и всему человечеству. Истина в православии и только в православии. Я поступил в священники, чтобы самому лично испытать, что именно мешает православному духовенству исполнять своё назначение – служить светом мира и солью земли, быть добрыми евангельскими пастырями…

– Что же, по вашему мнению, мешает православным священникам исполнять своё назначение? Это интересно.

– Долго говорить об этом, так как причин тут множество; главная же причина в том, что мы связаны по рукам и по ногам способом нашего обеспечения, материальным гнетом, и зависимостью от прихожан, при семейных обязанностях содержать жен и детей и воспитывать последних в учебных заведениях; эта обязанность заставляет нас более добывать средств к жизни, т. е. денег, чем пещись о долге пастырства и мы невольно становимся такими же мирскими людьми, как и наши пасомые. Материальная необеспеченность насущных нужд завтрашнего дня невольно лишает нас, пастырей, добродетелей настоящего христианина. Истинный последователь Христа должен в точности исполнять учение Его; а как мы исполним хотя бы эти заповеди Спасителя: «просящему у тебя дай и от хотящего занять у тебя не отвращайся». Кто попросит у тебя рубашку, отдай тому и верхнюю одежду…

А ведь необходимо, чтобы прежде всего духовенство старалось на деле показать пример исполнения Христовых заповедей; а для этого нужно обеспечить определенным способом, а не нищенским попрошайничеством куска хлеба, или же освободить нас от семейных уз.

– То есть обязать всех духовных развестись со своими женами?

– «Нет, тогда нужно вводить это постепенно, давая, при определении на священнические и дьяконские места преимущество холостым и вдовым людям, разумеется, достойным того сана, какой они принимают на себя».

– «Нет, не помогут вам никакие реформы. Ведь монахи и обеспечены и неженаты; отчего же они не производят надлежащего воздействия на народ, не показывают ему примера истинно христианской жизни?»

– «Здесь опять много причин, напр., хотя бы и оттого, что они оторваны от мирской жизни, не видят человеческой борьбы за существование. У нас нередко в монахи идут те, кто ищет для себя спокойной, безмятежной жизни,⁸⁹ кто хочет облегчить себе путь ко спасению, поставить себя в такие условия, чтобы меньше было у него поводов к греху. По моему мнению, жизнь в монастыре должна быть лишь подготовлением к деятельному служению людям. Пусть иноки идут в монастыри, чтобы в уединении собрать свои духовные силы и укрепить их, а затем они должны идти в мир и прежде всего должны занимать места приходских священников и диаконов, чтобы, будучи свободными от семейных уз, наглядно показать всем возможность жизни по евангелию. Из хороших монастырей выходили бы прекрасные пастыри. При настоящих же условиях наши монастыри являются убежищем преимущественно для лиц, ищущих безмятежной, созерцательной жизни. При наступающих условиях жизни и наши монахи не могут принести большей пользы народу»…

– «Отчего же? они могут и теперь беседовать с богомольцами, как делал, напр., Оптинский старец Амвросий. Я очень уважал его, но его замучили.⁹⁰ Среди православных пастырей есть немало хороших людей, напр., преосвященный Никандр, бывший у нас раньше епископом; я всегда относился к нему с особенным уважением; но зло у вас не столько в людях, сколько в доктрине. Когда я разбирал православную догматику, то был поражен нелепостью её требований. Католичество весьма последовательно; оно говорит: ты спасешься, только делай всё, что прикажет духовенство; лютеранство говорит: ты спасешься, только веруй; а православие допускает и то и другое в перемешку и выходит страшная путаница. Я восстаю и пишу не только против православия, но и против католичества, и против лютеранства. Главный пункт, в котором я расхожусь со всеми христианскими Церквами в том, что я не признаю И. Христа Богом. Католичество отличается замечательной последовательностью; это часто дает ему особенную силу, но часто приводит и к нелепостям, – в роде непогрешимости папы; православие же балансирует между лютеранством и католичеством и выходит каша. Соловьев и Розанов пробовали примирить непримиримое, но не удалось… Все-таки католичество и лютеранство выше православия.

– Лев Николаевич, что вы? Разве можно лютеранство или католичество ставить выше православия!

– В чём же, по вашему, превосходство православия пред католичеством?

– Да возьмите, хоть то, что для католиков папа является заместителем Бога; они верят, что папа по своему усмотрению может простить людям все грехи, как бы дурно они ни жили. – У православных же каждый, насколько хватит у него сил, должен при помощи благодати стараться загладить свои грехи добрыми делами.

– А ваши молитвы за умерших?

– И молитвы за умерших облегчают положение покойников лишь в том случае, если они сами, еще при жизни, искренно раскаялись в своих грехах. А у католиков теперешний препрославленный папа Лев XIII, по случаю окончания XIX века, устроил столетний юбилей с разнообразными индульгенциями; в заключение же публично объявил прощение грехов всем людям, умершим в XIX веке. Значит, если какой-нибудь папа, находясь в благодушном настроении, даст индульгенцию всем людям, прежде жившим, живущим теперь и имеющим жить, то все будут в раю, как бы они ни жили на земле; тогда придется вычеркнуть из евангелия все те места, где Христос говорит о страшном суде, так как некого будет судить. Нет, Лев Николаевич, католичество человека-папу делает Богом и этот кумир, в период его папства ставят даже выше небесного Бога. Если бы не замерла у нас внутренняя жизнь Церкви, то непременно поднялся бы вопрос: считать ли католичество христианским исповеданием?

– Странно… о последней индульгенции папы, я не слыхал. Откуда вы узнали о ней?

– Я читал в «Церков. Вестнике» буквальный перевод её.

– Значит, я пропустил это.

– Лев Николаевич! Личного Бога вы и теперь не признаете?

– Нет, личный Бог это contradictio in adjecto. И как Он может быть личным? Ведь личность указывает на ограниченность предмета чем-то другим. Я – личность; значит ограничиваюсь другими вещами и другими личностями; о Боге же этого нельзя сказать. Это вы знаете 14 (?) свойств Божиих, а я не знаю ни одного, да и знать их нельзя.

– Мы знаем только то, что открыл о Боге И. Христос в своём св. Евангелии, что говорят о Нём другие священные книги.

– Нет, Евангелие ничего не говорит, напр., о вашей Троице.

– Нет, говорит. Христос Сам сказал о Себе: «Я и Отец – одно». «Дух истины от Отца исходит». «И сии три – едино».

– Вы так понимаете эти выражения, а я думаю, что Христос говорил здесь лишь о богосыновстве человека.

– Лев Николаевич! Как вы думаете: Христос Сам ошибался в некоторых пунктах своего учения, или переписчики ненамеренно и фальсификаторы намеренно исказили Евангелие?

– Я думаю, что Христос выходил из правильного положения, а Евангелие уже после испортили всякими наслоениями… И чего только нет в ваших священных книгах?! И еврейские любовные песни, и памфлет на Нерона (?).

– В какой же книге?

– А в Апокалипсисе И. Богослова. Ведь это, как установлено наукою, памфлет на римского императора… Разве можно говорить, что, когда человек ест кусочки хлеба, то он ест не хлеб, а тело Христово, когда пьет вино, то пьет не вино, а кровь Христову…

– Разумеется, кто не верит св. Евангелию и не признает чудес, тот не поверит этому.

– Но чудес и быть не может. Бог дал законы, которые управляют миром и всё в мире, решительно всё совершается лишь по этим законам…

С минуту мы прошли молча, погруженные в свои думы. Нужно заметить, что весь этот разговор мы вели на ходу. Лев Николаевич в 3 часа дня вышел па прогулку и направился к ст. Ясенки, куда поехал его кучер за корреспонденцией. Граф хотел пройти пешком до встречи с ним, затем сесть в сани и ехать домой. Во время беседы я несколько раз предлагал Льву Николаевичу остановиться отдохнуть или сесть на мою подводу, но он говорил: «нет, я нисколько не устал». Уже смерклось. Мимо нас мчались поезда жел. дороги; из паровозных поддувал выходил какой-то фантастический движущийся свет и падал по обе стороны линии. Лев Николаевич несколько раз останавливался и с восторгом повторял: «какая прекрасная картина!»

Переговорив об отвлеченных предметах, мы перешли к личным воспоминаниям.

– Лев Николаевич, мне очень хотелось бы знать, в каком положения находится теперь учрежденное вами общество трезвости, в котором и я записан членом?

– Оно существует лишь номинально; но сам я до сих пор не употребляю никаких спиртных напитков; теперь уже много открылось обществ трезвости в разных селах и городах.

Затем я спросил Л. Н-ча о здоровье его жены, о том, где теперь его дети. Граф удовлетворил моё любопытство и в свою очередь спросил меня:

– На ком вы женились?

– На дочери военного доктора; отец её был зарезан коканцами во время их восстания в 1875 году; она окончила курс в Петербургском Николаевском Сиротском институте.

– Значит не в зятья поступили, как часто бывает в вашем сословии. Вот у нас был священник очень почтенный – о. Василий Иванович; он и крестил меня; потом передал место своему зятю, а теперешний священник женился на его дочери. Народ очень любил того; он, бывало, сам пахал землю, босиком ходил за сохою; говорил, что испытывает особенное наслаждение, когда весною идет без сапог по теплой мягкой земле. И выпивал изрядно, а все-таки его очень любили. Теперь у нас пошли больше ученые священники. В наше село прислали лет 17 назад студента семинарии и приказали ему следить, не распространяю ли я в народе каких толков. Кажется, умный человек; не хорошо только, что целый день не выпускает трубки изо рта.

– А я только что более двух часов сидел у него, и он ни разу не покурил.

– А, вы были у него?

– Да, я приезжал к вам в первом часу, но лакей ваш сказал, что до трех часов нельзя видеть вас, и я, чтобы переждать это время, заехал к вашему священнику.

– Это я говорил не в осуждение ему. Нет, наш священник, Тихон Агафоникович – умный человек и я уважаю его.

– Лев Николаевич! Где теперь П. И. Б-в?

– Он в Женеве; женился на Паулине, кажется, Павловне; она вполне разделяет его взгляды.

– А Л. Е. О-кий?

– Он, вероятно, в Петербурге; я встречаю его статьи в газетах.

– Где теперь Трегубов, бывший воспитанник Московской духовной академии, и что делает?

– Он до сих пор ищет истину; всё хочет увериться в божестве И. Христа. Недавно ездил к знаменитому профессору Гарнаку,⁹¹ но и тот не убедил его.

– Лет 12 назад Трегубов затеял было переписку со мною по религиозным вопросам, но во втором-же письме стал ругаться по-извозчицки и я попросил его прекратить такую переписку.

– Удивительно… Я знал его не таким. Бывало он, когда услышит о какой-либо несправедливости, кем-бы она ни была допущена, смело пишет министрам, архиереям и другим высокопоставленным лицам и братски умоляет их восстановить правду.

– Был у вас ректор Московской академии, архимандрит Антоний (Храповицкий), теперешний епископ Волынский?

– Был; мне тоже жаль его, как и вас; кажется, он добрый человек.

– Виделись-ли вы с о. Иоанном Кронштадтским? В 1888 г. вы так хотели съездить к нему.

– Нет… Вот тоже человек, о котором боюсь говорить, чтобы не сказать чего-нибудь обидного. Тоже, кажется, добрый человек… Мне недавно писал один священник; он часто пишет в «Спб. Ведомостях»; не упомню его фамилии…

– Может быть, Т. Черкасский?

– Да, да. Вы знаете его?

– Лично нет, а только по его статьям.

– Как вы смотрите на его взгляды?

– Он очень повторяется; всё ездит на давно заезженном коньке, и главных причин современного ненормального положения духовенства почти совсем не касается.

Разговаривая так, мы прошли версты 4 и встретили графского кучера, который ездил на ст. Ясенкн за корреспонденцией; он передал графу, что получил только простые письма, а заказных и шесть денежных повесток не выдали, потому что начальник почтового отделения лег отдыхать, встанет же в 6 часов, а теперь только половина 5-го. «О, сказал граф, долго ждать. Я поеду домой». В санях лежала взятая про запас шуба; Лев Николаевич, видно, озяб и попросил кучера накинуть ему на плечи шубу. Когда кучер стал одевать и усаживать графа, его лошадь чего-то испугалась и чуть не понесла; я взял в руки вожжи и держал их, пока кучер не усадил графа, как следует. Прощаясь со мною он сказал.

– Если имеете еще что-нибудь определенное, то пожалуйте ко мне в дом.

– Нет, спасибо; о главном мы уже успели переговорить.

– Ну, простите, если я сказал что-нибудь обидное для вас.

– От всей души и вас прошу простить меня, если сказал вам что-нибудь неприятное.

На этом мы и расстались. Граф поехал домой, а я на станцию; попросил перо и чернил и немедленно, под свежим впечатлением, записал свой вышеизложенный разговор с великим писателем русской земли, с мировым, но, к несчастью, сбившимся с пути гением.

Когда я был у графа в 1888 году, тогда он, но глубокому моему убеждению, был очень еще не далек от православия; из этой же беседы с ним я увидел, что теперь он весьма далек от православной веры; вернуть его к ней может один только Бог.

Мысль Льва Николаевича работает без отдыха, всё ищет и ищет истину, хочет всё более и более углубиться в неё; он смело меняет свои взгляды, как только убедится в несостоятельности их; наглядным доказательством этого может служить, напр., учение Толстого о браке, как оно изложено в «Крейцеровой Сонате» и в последних его сочинениях. Дай Бог, чтобы тот ум, который увлек Льва Николаевича на ложную дорогу, чтобы он же и вывел его на истинный путь…

Когда я кончал запись своей беседы с графом, приехал па станцию священник ближайшего к ней села Тросны (в 1 версте) и отслужил в зале 3-го класса всенощное бдение; народа собралось много и, насколько я заметил, все молились очень усердно.

Смотря на молящийся народ, думал я: граф Толстой не может быть духовным руководителем народных масс, так как сам он часто меняет свои убеждения, что вполне подтверждают даже последние его сочинения. Положим, в этом можно видеть доказательство его искренности и честности, заставляющих его немедленно отказываться от тех взглядов, какие его разум признал несостоятельными. Но где же ручательство, что его разум завтра же не признает несостоятельными его сегодняшние, самые горячие убеждения?!…

Отдельный человек сравнительно легко и скоро может переживать такие колебания, но не целое общество. Чтобы люди могли осуществлять в своей жизни то или иное нравственное учение, для них прежде всего необходимо глубокое убеждение, что это учение – самое истинное…

Приехавши в Петербург, я убедился, что если в провинции интеллигенция сравнительно мало интересуется Толстым, то в столице вопрос о Толстом – больное место чуть ли не для каждого интеллигента, не исключая и тех, кто почти вовсе не знаком с учением графа. Здесь же я убедился, что наша интеллигенция преклоняется пред Толстым не потому, что любит его, не потому, что считает его учителем истинной, правильной жизни. Если бы так смотрели на него, то старались-бы подражать ему в жизни, старались-бы развивать в себе самоограничение, а из наших интеллигентов кто отказывает себе в доступных удовольствиях, в доступной роскоши?…

Наша интеллигенция почитает в Толстом своего знаменосца, т. е., смелого, откровенного и сильного выразителя теперешнего недовольства современным церковным и гражданским строем жизни.

В наше смутное, отрицательное время Толстым дорожат только лишь как отрицателем порождающим смуту в умах и сердцах. Попробуй Толстой заявить, что он прежде ошибался, а теперь вполне убедился в истинности православия; и самые горячие поклонники его, так громко кричащие о его удивительной честности в убеждениях, завтра же отшатнутся от него, назовут его шарлатаном и сумасшедшим…

Не прекращающиеся доселе душевные волнения столичных интеллигентов, по поводу отлучения графа от православной Церкви, насколько я понял, имеют массовый характер. И не удивительно: интеллигентная толпа – тоже толпа и живет по свойственным последней психологическим законам…

Скорбные думы и безотрадные впечатления внушило мне это недавнее моё посещение Ясной Поляны… Не то я вынес из первого моего свидания с Львом Николаевичем назад тому 15 лет… Мне думается, что и те страницы «моей хроники» прочтутся не без пользы и интереса читателями «Мисс. Обозр…» Но познакомив их с концом моих записок, позволю впредь продолжать их уже в порядке, т. е. с начала… Наперед только оговорюсь, что в моей «иерейской хронике» встретят читатели много личного, интимного, автобиографического, но останавливаюсь я на своей скромной персоне не по самообольщенью и не ради «самооблевания», а для характеристики тех условий, в которых родится, воспитывается, живет и действует большинство из наших пастырей. Скажу больше, записки эти введение к моему многолетнему труду, заключающему в себе воспоминания, наблюдения и соображения сельского пастыря…

Священник А. Смирягин

I

Молокане, с которыми мне пришлось беседовать, вели свой род из старины. По преданию они помнили еще те времена, когда среди них «жил и действовал» Сёмушка Уклеин. С удовольствием припоминали молоканские старожилы то, как их наставники «коноводили» миром.

Теперь времена изменились. Молокане впали в препирательство и взаимные распри между собой. Среди них завелись «новшества». Одни, увлекшись штундою, приняли «видимое упование» – обрядность; другие зачитывались выписками из сочинений Хельчицкого и гр. Толстого. – Такие люди к букве Писания относились высокомерно. Толковали о каких-то новых порядках жизни. Что-то непонятное говорили о «высшей духовности» в вере. Пока всё это брожение кончилось плачевно. Расстроенные молокане «шумом повалили» в штунду…

В таком состоянии нашел я молокан, когда приехал к ним для бесед о вере. «По старинным правилам», молоканские начетчики приняли меня любезно. Особенно близко сошелся я с Савелием Лукичом. Это был еще не старый молоканин, хорошо грамотный и зажиточный. Он стоял на распутье. Веру в старое молоканство он потерял, но не сблизился с православием. Он зачитывался выписками из Толстого и называл себя «новым христианином», толстовцем.

Старики молоканские говорили, что Савелий Лукич «губит древнюю веру». – И он, действительно, губил её. Не жалел он и вообще христианства. По поводу, напр., разночтений в Евангелиях он рассуждал: «священное Писание – это узда для людей. Без Писания мы загрызли бы друг друга… Его в помощь нам и составили умные люди. Богодухновенности в Библии нет никакой. В противном случае откуда в ней противоречивые сказания? Например: в 9-й гл. Деяний читаем: спутники Павла света не видели, а только голос Божий слышали; в 22-й же главе кн. Деяний ап. Павел рассказывает про это дело наоборот. Верь тут Писанию»!…

Вот с такими людьми мы вступили в беседу. Когда установилась тишина в земском училище, я сказал: – враг рода человеческого искони ведет борьбу со Христом. Он все средства измышляет, чтобы ослабить сынов Божиих (Еф.6:12; 1Пет.5:8; Откр.20:10). Он воздвигает среди них ереси, расколы (Мф.13:25; Лк.21:8). И соблазны от диавола в конце мира увеличатся в такой степени, что, по пророчеству Христа, тогда едва-ли найдутся верные христиане (Лк.18:8). – Но для нас, братья, есть твердая опора против грядущих обольщений. Это – прежде всего слово Божие. На нём мы стоим в Церкви Христовой, как в бурю на скале…

Неудивительно, что против этой твердыни ведут ожесточенную борьбу сыны тьмы – еретики. Такая борьба разгорается на наших глазах. Как «сыны света» (Снес: 1Фес.5:5–6), с препоясанными чреслами, мы должны постоять за слово Божие (Еф.6:15–18). Мы, движимые Христовой любовью, обязаны обличить заблуждающихся (Еф.5:11; Тит.1:10–13). Попросим же у Бога сил для того!…

Слушатели набожно перекрестились. Потом, обратившись к Савелию Лукичу, который стоял впереди всех сектантов, я спросил:

– Веруете-ли вы в слово Божие?

Наступило молчание. Молокане как-то вяло смотрели на меня. Савелий Лукич нарушил тишину.

Он сказал:

О каком слове Божием вы говорите?

Я ответил:

– О том слове Божием, какое записано в священной Библии. Библия для христиан – это хранительница откровения Божия. В ней всё правдиво и истинно, как говорит Апостол: «всё Писание богодухновенно и полезно для научения, для обличения, для исправления, для наставления в праведности» (2Тим3:16). итак, скажите нам: признаете-ли вы священную Библию книгой богодухновенной и истинной, на которой должны покоиться все наши упования?

После моих слов в училище поднялся шум. Молоканские старики кричали, что они «хранят» святую Библию: молодежь-же, руководимая Савелием Лукичом, утверждала другое. Именно, от лица этих людей Савелий Лукич заявил:

– Конечно, Бог возвещал людям свою волю. Но люди-то могли-ли запомнить и записать в точности всё, что открыл им Бог?

Я сказал:

– На ваш вопрос, Савелий Лукич, со всею ясностью отвечает ап. Иоанн. Он говорит: «о том, что было от начала, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали, и что осязали руки наши, о слове жизни…, о том, что мы видели и слышали, возвещаем вам» (1Ин.1:1, 3). Заметьте: св. Иоанн не говорит, что в учении и делах Христа апостолы многого не поняли, а потому не писали христианам. Он прямо заявляет, что Писания священные – это копия с действительности: в них содержится то, что было «от начала» (– ст. 1).

Святой же Лука заверяет нас, что в Божественное Писание и учениками апостольскими не привнесено чего-ли не бывшего. Он говорит: «рассудилось мне, по тщательном исследовании всего сначала, по порядку описать тебе, достопочтенный Феофил»… (Лк.1:1–3).

Итак, апостолы свидетельствуют, что в Библию они записали или то, что сами видели и слышали, или только достоверное предание других, «тщательно» проверенное. Верите ли вы этому, Савелий Лукич?

Он постоял, подумал, потом ответил:

– Да ведь апостолы были люди. Они могли многое забыть или перепутать.

Я возразил:

– Это грубое и пагубное заблуждение. Апостолы не сами по себе, от своего ума, сочиняли свои сказания. ими руководил Дух Святой. Так и написано в Евангелии: Господь «отверз им ум к уразумению писаний» (Лк.24:45). А в Евангелии Иоанна говорится от имени Христа: «когда приидет Утешитель, Которого Я пошлю вам от Отца…, Он будет свидетельствовать о Мне, а также и вы будете свидетельствовать»… (Ин.15:26, 27).

Смотрите же все: Христос обещал апостолам Духа истины, Духа Утешителя (Ин.14:16, 17). Этого Духа Он, действительно, послал им (Деян. 1 гл.). Апостолы, водимые Духом Святым, писали свои послания (Деян.1:8). Возможно-ли допустить в них ложь или искажение действительности?

Сектанты все молчали.

Тога я еще прочитал из 2Тим.3:16: «всё Писание богодухновенно»… Все слова Божии истинны (Еф.1:13; Евр.10:26). Надо им верить (2Тим.1:13).

Савелий Лукич возмутился духом. Он сказал:

Не могу всему Писанию верить. В нём есть явные ошибки. Например: наука утверждает, что солнце стоит, а земля движется. Иисус же Навин возгласил: «стой солнце над Гаваоном» (Нав.10:13). Также неверные сведения сообщаются нам в Екклесиасте: «род проходит и род приходит, а земля пребывает» (Еккл.1:4). Теперь даже дети в своих книжках читают, что земля движется, а Екклесиаст учит другому. Это – ошибка и обман. Потому всему Писанию нельзя верить…

– Бедный вы человек, Савелий Лукич! Потеряли вы сыновнюю веру в слово Божие и теперь лукаво мудрствуете. Конечно, солнце стояло при Навине и Екклесиасте. Но разве эти святые мужи астрономические учения писали людям? Разве они хотели наставить нас, как движется земля и как стоит солнце? Эти праведники поведали нам о великих истинах из жизни людей. Иисус Навин рассказал, как однажды народ Божий быстро победил врагов своих. Эта победа сопровождалась таким напряжением сил в народе еврейском, какого, без помощи Божией, люди не могли проявить даже в несколько дней. Вот, описывая с человеческой точки зрения быструю победу при Гаваоне, Иисус Навин и сказал, что стояло солнце, пока евреи побеждали врагов…

Кроме того: если бы Всемогущий Бог, установивший законы природы, для нашего блага захотел задержать или изменить эти законы, – разве это невозможно? У Бога всё возможно, говорит Писание (Мк.10:27).

Подобное надобно сказать об Екклесиасте. Мудрый Царь учит нас понятию о скоротечности жизни людской. Поколения человеческие быстро меняются. По сравнению с ними, «земля во век стоит». Это – правда. Все мы видим то своими глазами. А вы, сектанты, не понимая очевидной истины, задумали в слове Божием искать «ошибки». Так знайте же: священное Писание – не книга, научно описывающая жизнь природы и людей. В ней преследуется лишь одна цель – назидание и спасение верующих. С этой стороны всё рассматривается. Смотрите и вы, Савелий Лукич, таким родом на мир Божий и тогда Писание покажется вам дивным и правдивым откровением разума Божия.

Савелий Лукич упорствовал на своём. Он утверждал, что, «не может верить» всему Писанию. Тогда я ему прочел из книги Деяний: «в том признаюсь тебе (начальнику), говорил ап. Павел, что я верую всему написанному в законе о пророках» (Деян.24:14).

Итак, богомудрый Апостол верит всему свящ. Писанию. Савелий Лукич этой веры не содержит. Значит, он не подражает апостолам (Флп.3:17; 4:9) и причисляет себя к еретикам (Тит.3:10), которым угрожает анафема апостольская (Гал.1:8, 9).

II

После моих слов, против Савелия Лукича возмутились молоканские старики. Они громко заявили, что «не уполномочивают» больше говорить за себя Савелия Лукича. Он еретик, заблуждающийся. По Савелий Лукич, к общему изумлению, не испугался народного ропота. Он, видимо, ожесточился и с упорством положил отстаивать «своё дело». И вот он торопливо стал опускать руки в карманы. В одном из них он нашел сильно засаленные листки и стал читать их про себя. Потом поднял руку и попросил позволения говорить. Я изъявил своё согласие. Народ притих. Тогда Савелий Лукич сказал:

– Люди ропщут и недовольны мной. Пусть, что хотят, делают. Я излагаю свою веру. А по этой вере я не могу принимать всего Писания. В нём содержатся многие противоречия. Укажу вам некоторые, какие у меня записаны. Дайте мне разъяснение дела, или я уйду с беседы. Тогда говорите с шумящими стариками…

Я попросил Савелия Лукича спокойно прочитать свои листки. Советовал ему читать не всё сразу, а по частям: так лучше будет разбирать прочитанное.

Савелий Лукич заговорил:

– Меня смущают в Евангелиях противоречия. Их много. Я не умею их объяснить. Они путают мою голову. Например: Иоанн Предтеча, по Евангелию Иоанна, говорит, что он «не знал» Христа, идущего креститься, а по Матфею, удерживает Господа от крещения. Стало-быть, он знал Его (Мф.3:13, 14; ср. Ин.1:29, 30). – Как назвать это разногласие в сказаниях евангелистов? Знамо, противоречием…

Или вот: ев. Матфей свидетельствует, что «сотник» просил Христа исцелить слугу его; а Лука евангелист утверждал, что о том просили Господа друзья сотника и иудейские старейшины (Мф.8:5–10: ср. Лк.7:3–4).

Ев. Матфей говорит, что Христос исцелил двух бесноватых в стране Гергесинской, а Марк и Лука утверждают, что – одного и описывают чудо пространней (Мф.8:28; ср. Мк.5:1–2; Лк.8:27)…

Тут Савелий Лукич остановился. Я спросил его:

– Как же вы понимаете разногласие в евангельском повествовании?

Он ответил:

– Никак. Это до моей веры не касается…

Такой ответ показался народу детским. И я поставил на вид Савелию Лукичу, что, если он допускает противоречие в слове Божием, тогда ничему нельзя верить. Всё Писание надо оставить…

Меня не перебивали. Я продолжал:

– Но в действительности никакого противоречия в сказаниях евангелистов нет. Если, напр., ев. Иоанн свидетельствует, что Предтеча «не знал» Христа, а, по Матфею, он удерживал Его от крещения, – то это разноречие просто согласить. До крещения, Предтеча, действительно, лично не знал Господа. Когда же увидел Его идущим креститься, – получил о нём откровение от Духа Божия – и стал удерживать Его от крещения, как Лицо ему известное…

Относительно сказания евангелистов об исцелении слуги сотника дело надо представлять так: ев. Матфей в общих чертах, сжато рассказывает о событии; Марк же и Лука передают подробности обстоятельства этого события. Оттого они пишут пространней.

Об исцелении бесноватых должно заметить, что их было два, как говорит ев. Матфей. Но из двух один был свирепейший. Он невольно останавливал на себе людское внимание Об его то исцелении и повествуют евангелисты Марк и Лука….

Савелий Лукич ничего не возразил по поводу моего соглашения евангельских разночтений. Он продолжал читать из своих листков:

– Ев. Матфей повествует, что на крестах оба разбойника поносили Христа, а Лука говорит, что злословил Господа один; другой же разбойник усовещевал хулителя (Мф.27:44; ср. Лк.23:39–43).

Еще: в 9 гл. Деяний говорится: «люди, шедшие с Павлом, стояли в оцепенении, слыша голос и никого не видя». В 22-же главе Деяний an. Павел свидетельствует: «бывшие со мною свет видели, и пришли в страх; но голоса, говорившего мне, не слышали».

После этих слов Савелий Лукич окинул всех вызывающим взглядом. Он был уверен, что поставил меня в затруднение и радовался. Народ не разделял его чувств. Старики принялись прямо браниться. Я успокоил людей и сказал.

– Из двух последних случаев евангельских разночтений еще меньше можно найти данных для того, чтобы думать о противоречиях между евангелистами. – В самом деле, если ев. Матфей говорит, что Господа хулили оба разбойника, а Лука пишет, что один злословил Его, – то дело объясняется само собой. В начале, действительно, оба разбойника поносили Господа, как пишет ев. Матфей. После же один из них устыдился, поверил Христу, – и за это получил рай, как говорит ев. Лука. – Где же тут противоречие?…

Перейдем к последнему случаю, указанному Савелием Лукичом. В книге Деяний разно повествуется о событии, сопровождавшем ослепление Савла. Спутникам Савла казалось, что они слышали голос. Они ужаснулись, не заметив с испуга света. Об этом и пишет ап. Лука в 9 гл. Деяний. – Павел же апостол, сам пораженный светом, по-человечески думал, что и людей ослепил этот свет (Деян. 22 гл.).

Возможность таких разноречивых суждений об одном и том же событии указана в Евангелии Иоанна. Там говорится, что люди, слышавшие голос Божий с неба, сказали: «это гром; а другие говорили: Ангел говорил»… (Ин.12:29). Вот подобным же образом надобно объяснять душевное состояние людей при исцелении Савла…

Итак, никаких противоречий в Библии мы пока не нашли. Послушаем еще, что скажут нам сектанты.

Савелий Лукич, махнув рукою, протянул:

– Вам сколько ни указывай евангельских противоречий, – вы всё согласите. На то вы присланы…

Я заметил:

– Если я неправильно соглашаю евангельские разночтения, вы покажите мне это. Голословно же меня не укоряйте, друг!…

Савелий Лукич молчал. Я спросил его.

– Как же, по вашему мнению, надобно согласить разночтения в Евангелиях?

Савелий Лукич сказал:

– Евангелисты составляли свои книги в разных местах. Они не советовались друг с другом. Оттого разно писали…

Я ответил:

– Положим, евангелисты жили не в одном месте. Но всеми ими водил Один Дух Святой (1Кор.12:4–11). Как же это «Дух истины» допустил разногласие в евангельских сказаниях?

Савелий Лукич молчал. Я просил его высказаться о смысле евангельских разночтений. Он не мог постичь этого дела. Он охотно предоставил мне право «довести речь до точки».

Положение беседы создалось тяжелое и напряженное. Люди видели, что сектанты «заумствовались».

Только силы у них, бедняг, маловато!

Острили в толпе.

Молокане, в самом деле, начитались в подпольных листках хулений на слово Божие. Это по-детски они и высказывали на беседе. Но вполне расстаться с Писанием они не могли и не хотели. И остановились они на полдороге. – Снисходя к их немощам, в заключение беседы, я подробно объяснил им, от чего и как в слове Божием могли произойти разночтения?

Жизнь и дела нашего Господа необъятны. Мир не может вместить повествования о всех евангельских событиях (Ин.20:25). Естественно, евангелисты, говоря о земной жизни Господа, записывали не всё, – то одно, то другое. – Они и не стремились записывать всего. Здесь лежит первая причина, почему в сказаниях о жизни Христовой находим разночтения между Евангелиями (ср. 2Ин.1:12).

Затем, евангелисты не в одно время составляли свои Писания. Поэтому, в соответствие требованиям времени и места, являлась необходимость одни известия о жизни Господней дополнять подробностями, другие осветить для душевной пользы людей. Так ев. Лука пишет пространней Марка, а ев. Иоанн богословствует, обличая ложную мудрость иудействующих христиан. Именно этим объясняется разность в написании четырех Евангелий.

На основании сказанного следует заключать, «взаимных противоречий» в слове Божием нет. Есть лишь более краткие и пространные евангельские повествования о делах Господа. Есть и различные способы изложения этих повествований: то простой, общедоступный, как у Матфея и Луки, то возвышенный и глубокий, как у ап. Иоанна. – Примечается также у евангелистов, желание описать события с разных сторон. Вследствие того в Евангелиях и произошли разночтения.

Но истинность евангельских сказаний вследствие того не подлежит сомнению. Всё слово Божие чище солнца. Оно – золото, огнем разженное (Откр.3:18). Потому им надо дорожить и его с благоговением необходимо всё принимать…

Харьк. епарх. мисс. Д. Боголюбов

16-го сентября минувшего года скоропостижно скончался (от угара) в Париже французский писатель романист Эмиль Золя. Имя Эмиля Золя пользуется мировою известностью. Его многочисленные сочинения переведены на языки всех европейских народов и разошлись в количестве нескольких миллионов экземпляров, при чем некоторые романы Золя выдержали более ста изданий. У нас в России, в частности, Золя, как писатель, известен и любим не менее, чем на своей родине: его произведения обыкновенно появлялись в русском переводе тотчас же по выходе их во Франции, помещались на страницах газет и журналов, одновременно предлагались в нескольких переводах и в настоящее время имеют многочисленных читателей и поклонников во всех слоях нашего общества. Полагаем, что нашим читателям в интересах их духовной миссии среди образованных своих прихожан полезно иметь свой «церковный» взгляд на отношение этого прославленного писателя к христианству и религии вообще. В этом отношении заслуживает внимания следующего содержания статья Рук. для сельск. паст. (№ 51 1902 г.).

В своих романах Золя не ограничивается описанием одной только внешней формы жизни, а затрагивает вопросы религии и нравственности; в последних же своих произведениях он прямо выступает в качестве критика христианских религиозно-нравственных воззрений и в качестве проповедника нового евангелия, новой религии. Живой интерес к этим произведениям несомненно весьма поучителен и служит яркой характеристикой настроения современного человечества и нашего общества; он показывает, что Золя удовлетворяет современным вкусам и является выразителем нынешнего общественного настроения, нынешних мыслей и чувств по вопросам религии и нравственности.

Что же именно дает покойный писатель в своих произведениях? Какой морали и религии поучает он миллионы тех людей, которые им зачитываются и в настоящее время оплакивают его безвременную смерть?

Литературная деятельность Золя началась с 1864 года. Но известность себе Золя завоевал только двадцатитомной серией романов, вышедшей под заглавием «Ругоны-Маккар» и закончившейся в 1893 г. Следующим произведением Золя была трилогия «Лурд», «Рим» и «Париж» («Три города»). Наконец, последним его произведением была серия, носящая заглавие «Четыре Евангелия» и состоящая из четырех романов, из которых два вышли («Плодовитость» и «Труд»), третий («Истина») печатается, а четвертый («Справедливость») остается не оконченным.

Своеобразные воззрения Золя и его литературные приемы в первую половину писательской деятельности обнаружились с особенною яркостью в его романах Ругоны-Маккары.⁹² Отличительной чертой этих романов является мрачный пессимизм, проникающий их от начала и до конца, холодное отчаяние человека, который ни во что не верит и ничего не любить. Для Золя нет ни Бога, ни идеалов. Единственное божество для него – «обширная природа, вечно производящая жизнь, чуждая высокого и низменного», равнодушная к людям. Общечеловеческие идеалы добра и красоты для Золя пустая романтика и риторика, только «красивые нервные волнения». Конец человеческой жизни есть превращение в землю, которая одна только вечна и бессмертна. «О, добрая земля, говорит Золя в одном месте своих произведений, прими меня ты, общая мать, единственный источник жизни! Ты, вечная, бессмертная, где круговращается душа мира, этот жизненный сок, разлитый до самых камней и делающий деревья нашими неподвижными братьями! Да, я желаю потеряться в тебе»!…

Если нет ничего, кроме земли и «великой механики звезд», то всякая религия, и в том числе христианская, есть только иллюзия. «Ах! целовать дорогих сердцу мертвых, говорить себе, что с ними вновь встретишься, будешь жить среди лучезарного бессмертия, быть уверенным в верховной справедливости, чтобы выносить проклятие земного существования, убивать таким образом ужасную мысль об уничтожении, ускользать от страха пред исчезновением моего я и успокоиться, наконец, в непоколебимой вере, которая отлагает на другой день после смерти счастливое решение всех загадок судьбы!… Это мечта, но народы мечтать будут её долго»!… Считая иллюзией религиозные верования, Золя с особенной ненавистью относится к христианству. Никто еще не делал столь дерзкого вызова христианской религии, как Золя в своей «Земле».

Без веры в будущее и в идеал, жизнь человеческая является для Золя бессмысленным бременем, от которого желательно скорее избавиться. Своё убеждение в этом Золя выражает в таких характерных, внушаемых им одному герою размышлениях: «Часто его воображению рисовался Лазарь, выходивший из гроба с криком: Господи! зачем Ты пробудил меня для этой ужасной жизни? Я так сладко спал вечным сном без грез, я вкусил наконец блаженный покой в сладости небытия. Я испытал всевозможные несчастия и всевозможные скорби, трагедии, ложные надежды, бедность, болезнь. Я заплатил страданию мой ужасный долг живого существа, ибо я родился, не зная, зачем, – жил, не зная как. И вот, Господи, Ты заставляешь меня платить этот долг второй раз, осуждая начать жизнь снова. Неужели я совершил какой-либо неискупимый грех, что Ты наказываешь меня столь жестоким судом?… О, Господи! я заклинаю Тебя, соверши другое великое чудо, усыпи меня в этом гробе, заставь меня снова заснуть, не страдая, прерванным вечным сном… усыпи меня в сладости небытия»!

Будучи тяжелой, бессмысленной ношей, неизвестно зачем возложенной на людей, жизнь, по Золя, есть вместе с тем бездна порока, отвратительная клоака, в которой копошатся ничтожные и грязные существа, называемые людьми. Золя знает в деятельности людей только три движущие силы – корыстолюбие, честолюбие и сластолюбие, – и все другие мотивы для него есть одно лицемерие. Любовь во всех её видах есть один только расчетливый эгоизм, благочестие – смесь суеверия и обмана. Люди для Золя только разновидность животных, это, по его буквальному выражению, «скоты в человеческом образе», ведущие борьбу за существование, без высших целей, без высших побуждений. В романах первой серии нельзя найти у Золя ни одного хорошего человека; все описанные им люди до того гнусны и презренны, что единственный конец им – погибель, которую и устраивает им автор в конце романов… Указывать на мерзость жизни есть, конечно, долг всякого честного писателя. Но особенность Золя в этом случае заключается в том, что за описанием отвратительных зрелищ у него не скрывается никаких нравственных принципов. Изображая эти зрелища, Золя не только не выражает ничем своего негодования по поводу них, а напротив, как-бы с злорадством Мефистофеля заставляет любоваться ими и говорит: «смотрите, вот каков мир»! Он старается нарочито нагромоздить пред читателем целые горы нечистот. Он подолгу и с видимой любовью останавливается на том, что достаточно только указать; повторяет много раз то, о чём достаточно упомянуть однажды, не только говорит обо всем без утайки, но и старается подчеркнуть самые мелкие детали. Противники Золя имеют полное право называть его романы «литературой сточных труб», «литературой скандалов» и «культом плоти». Когда, несколько лет тому назад, Золя выставил свою кандидатуру в Академию, то эти противники выпустили в свет брошюру, представлявшую свод скабрезных мест из его произведений, и брошюра вышла такою, что её конфисковала полиция.

Таков Золя в первую половину своей литературной деятельности.

С окончанием первой серии романов, Золя по разным обстоятельствам изменил своё направление и свои литературные приемы. Не удовлетворяясь уже прежним пессимизмом, он ищет теперь смысла в жизни и идеала для неё. Он приходит к необходимости создать новую религию. Но прежде чем выступить с проповедью её в «Четырех Евангелиях», Золя подверг критике религиозный идеал современного католичества. Эту цель он преследует особенно в романе «Лурд», наделавшем в своё время очень много шуму. Герой романа, аббат Пьер Фроман, был верующим католиком. Но современная наука расшатала его верования и зародила в нём сомнения. Для борьбы с этими сомнениями Пьер Фроман решает возвратиться к наивной вере ребенка и едет учиться этой вере в Лурд, куда стекаются сотни тысяч богомольцев и где эта вера проявляется во всей своей полноте. Описание Лурда с его религиозными церемониями и совершающимися там исцелениями и представляет собою оценку современного католицизма и христианской веры вообще. Общий приговор автора об этой вере тот, что она отжила свой век, что она умирает и её необходимо заменить новой. Эта старая вера, по мнению Золя, зиждется, с одной стороны, на обмане ловких дельцов, фабрикующих святыни и чудеса, а с другой, – на суеверии толпы, жаждущей иллюзий. Она требует, по мнению Золя, нелепых обрядов и бессмысленных обетов; она заставляет отрекаться и от науки, и от разума. Она не только не способствует улучшению людей, а напротив, развращает их, как развратился нравственно Лурд, ставший убежищем этой веры и святыней католичества.

Разочаровавшись в старой религии, Пьер Фроман пытается создать на почве того-же католичества новую практическую религию любви и братства, без веры в отвлеченное. Он составляет книгу, в которой раскрывает необходимость возрождения католичества и возвращения его к первым векам христианской эры. Но книга Фромана подвергается интердикту, и, когда он приезжает в Рим для защиты её, то здесь он убеждается в невозможности возрождения католичества, – в том, что Рим такой же анахронизм, как и Лурд. Аббат Фроман кончает тем, что, разуверившись в чудесах Лурда и в спасительности католицизма, он сбрасывает с себя рясу, женится и становится родоначальником семьи энергичных работников. Новая религия, на которой он, а вместе с ним и сам Золя, останавливается, есть религия плодовитости и труда; это вера в необходимость служения природе, вера в спасительность неустанного созидания жизни и в святость труда. «Размножайтесь и да будет вам благо», вот, по мнению Золя, основная заповедь новой религии, основная цель жизни и главный источник счастья. «Как можно больше жизни, чтобы как можно больше было счастья… Победоносная плодовитость остается несомненной силой, верховной владычицей, которая одна создает будущее… Пусть плодовитость всё возрастает, пусть человеческое семя переносится чрез границы, пусть идет населять необработанные пустыни, пусть оно расширяет человечество в грядущих веках, пока наступит царство верховной жизни, в конце концов владычицы времени и пространства»… Подробное раскрытие этого исповедания веры Золя имел предложить в своих, не законченных за смертью, «Четырех Евангелиях», центральными фигурами которых являются Матфей, Марк, Лука и Иоанн, – четыре сына создателя новой религии – аббата Фромана.

Таким образом, начав крайним пессимизмом, отвержением христианства и всяких идеалов, Золя закончил странной проповедью о плодовитости и труде. Очевидно, эта проповедь, кощунственно названная евангелием и не оригинальна, и не нова, и ничего вообще не представляет кроме простой риторики и перезвона фраз. Кого может удовлетворить эта религия плодовитости и труда! Мучительные вопросы жизни ею нисколько не разрешаются, ибо прежде, чем исполнить заповеди об умножении жизни и труда, нужно еще знать, зачем это умножение и зачем этот труд… Не известно, до чего дошел бы Золя в дальнейшей литературной деятельности. Но рассматривая то, что он успел дать, мы должны признать, что роль в истории религии и этики была только отрицательная. Свои великие таланты он употребил не для созидания, а для разрушения: он втоптал в грязь общечеловеческие идеалы и само человечество, нагромоздил груды нечистот и отнял у многих веру в смысл и цель жизни… И этот вред, приносимый сочинениями Золя, не может быть искуплен никакими их художественными достоинствами, как велики они ни были бы…

Нельзя не пожелать поэтому, чтобы конец Золя был и концом того направления, которое породило и его романы, и увлечение ими в обществе.

Вл. Р.

Арианство, появившееся первоначально на Востоке, вскоре проникло на запад Европы и здесь пустило глубокие корни, распространившись преимущественно среди полуварварских народов – вестготов и остготов, под ударами которых погибла одряхлевшая Римская империя. Весь почти запад Европы, начиная со второй половины II-го до начала VI-го века, арианствовал; православная Церковь была гонима почти с такою же жестокостью, как и во времена языческих императоров. Главными проводниками арианства были вестготы, а за ними отчасти остготы. Провидение однако спасло православие от погибели; в конце второй половины V-го века среди франков выдвигается воинственный и храбрый король, но имени Хлодвиг; он совершает чудеса храбрости, покоряет под свою власть многие племена франков, предпринимает походы в глубь Германии, – и везде оказывается победителем. Объединивши под своею властью франков и заключивши союз с бургундами, он устремляется на вестготского короля Алариха и сокрушает его могущество. Вместе с падением вестготского царства пало и арианство. Этот-то период борьбы православия с арианством запада и обнимает рассматриваемая нами повесть Гено, под заглавием «Сыны Ария».

Не касаясь подробно содержания повести, мы позволим себе остановить внимание наших читателей на некоторых обстоятельствах, прекрасно обрисованных автором и интересных по своему существу, но мало известных. Говоря это, мы имеем в виду самое заглавие повести. Кто такие «Сыны Ария» и кого нужно разуметь под ними? Такое название означает не просто последователей Ария, но заключает в себе особый смысл. При Эрике, вестготском короле, отличавшемся необыкновенным фанатизмом и преданностью арианству, существовал особый совет, носивший почетное название «Сынов Ария» и имевший свою главу. Глава этого совета в то время был некто старец Мавилла, родом из Ливии Киринейской, родины самого Ария, приходившийся правнуком самому ересиарху Арию. Еще сын самого Ария основал еретическое общество, которому и усвоено название «Сынов Ария». Цель этого общества – распространение арианской ереси, вечная ненависть и непримиримая вражда к последователям Христа-Бога. По уставу этого общества, управление переходило по наследству от отца к сыну. И Мавилла, правнук Ария, как и должен был сделать, передал свою власть главы сыну своему, одному из самых приближенных к королю Эрику лиц, некоему Хилимеру. Из предосторожности тайна о потомстве злейшего врага Христа-Бога тщательно сохранялась и сообщалась только немногим старцам или надежным людям, составлявшим верховный совет. Этих-то членов, при торжественной обстановке, потомок ересиарха Ария и усыновлял, почему они вполне законно носили имя «сынов Ария». Этот совет «Сынов Ария» приобрел необыкновенную силу при Эрике, короле вестготском: Эрик был женат на дочери Мавиллы. Значение совета «Сынов Ария» всегда, как и теперь, при Эрике, было необычайно велико. В распоряжении совета находились агенты и доверенные лица, которые были безусловно преданы главе совета, действовали по его указаниям и за каждый день отдавали ему отчет. С помощью этих агентов глава совета знал всё, что делается во дворце королей и в обществе, – и оказывал могущественное влияние на международные отношения и на королевские дворы. Действительно, мы видим, что Хилимер, унаследовав власть главы общества «Сынов Ария», с искусством виртуоза действует в пользу арианства и во вред православию; в своих целях он принимает участие в заговорах, сеет вражду между соседними народами и даже вовлекает их в войны. Словом, Хилимер, как глава общества, является маккиавелистом чистейшей воды. Но истинный Бог никогда не бывает поругаем. Последний отпрыск Ария – Хилимер – погиб позорным образом: он был казнен по приказанию франкского короля Хлодвига; а вместе с ним покончил своё существование и совет «Сынов Ария», принесший столько зла православию на западе.

Повесть «Сыны Ария», хотя и не блещет своею колоритностью и сочностью кисти, несмотря на такой богатейший материал, однако она полна глубокого исторического интереса и назидательности и всяким может быть прочитана с великой пользой и с не малым удовольствием.

П. Козицкий

В настоящее время вопрос о монашестве чуть-ли не на всех перекрестках подвергается дебатированию. Народники-либералы и консерваторы-церковники с одинаковым усердием обсуждают этот вопрос; одни из них в принципе отвергают значение монашества, другие – выступают в защиту его. Автор в предисловии к своему труду сделал несколько замечаний общего характера, не лишенных интереса. По словам автора, если и замечается упадок монашества, то виновато-ли в этом одно монашество? Жители монастырей, по словам одного святителя, слетели туда не с луны, а вступили они из среды земного грешного мира. Нравственность в монастырях, которую осуждают, образовалась среди мира, питается и поддерживается сношениями с миром. Упадок нравственности монахов находится в теснейшей связи с упадком нравственности мирян. Монашество основано на христианстве, зиждется и держится на нём. Ныне ослабевшее христианство (?) приготовляет и доставляет, соответственно своему состоянию, слабых монахов. Итак, если монашество причиною своего упадка имеет понижение нравственности в самом христианском обществе, то к чему осуждать монашество (IV стр.)?

В настоящее время многие ратоборцы за народную нравственность, вместо средств для уврачевания общего недуга, готовы возобновить проект графа Д. Толстого об уничтожении монастырей, так-как, по их мнению, монашество, по самому своему существу, есть уродливое явление, давно уже отжившее своё время (V стр.). Доказать, что монашество не есть уродливое явление в организме нашей Церкви и что оно не только не отжило своего времени, но приносило и приносит немало пользы, оказывало и оказывает целый ряд услуг обществу и государству – вот цель рассматриваемой нами брошюры.

Брошюра состоит из четырех глав. Первая глава посвящена опровержению ложных мнений, будто бы христианское подвижничество есть уродование человеческой природы, а вместе с тем и выяснению вопроса о значении безбрачия в Церкви Христовой. Вторая глава занимается вопросом о происхождении монашества и о древности монашеского чина пострижения, а равно и о цели его учреждения; при этом, в противовес тем, которые говорят о пострижении в монашество, как об акте насилия над волей человека, – указывается, что необходимым условием для пострижения в монашество должно быть добровольное желание вступающего в иноческое житие. Третья глава раскрывает пред читателем смысл монашеских обетов, выясняя при этом значение перемены имени и пострижения волос и значение монашеских одежд. Четвертая глава разъясняет значение слова «мир», в противоположность отречению от мира и ставит это последнее обстоятельство непременным условием монашеской жизни. – В заключении автор трактует о заслугах современного монашества для общества.

Последний вопрос, рассматриваемый нашим автором, имеет немалое значение в деле апологии монашеского института, почему мы позволим себе, хотя кратко, познакомить наших читателей с его содержанием.

Исторические заслуги монашества у нас, на Руси, всем известны и не оспариваются никем. Что же касается современного монашества, то и оно, вопреки мнению монахофобов, приносит немало пользы. Монастыри – это как бы высшие духовно-нравственные училища, в которых христианин может найти удовлетворение своим высшим потребностям; только здесь он может постигнуть, как высок и недостижим для человека начертанный Христом идеал нравственного совершенства! Здесь каждый научается смотреть на свою земную жизнь, как на время приготовления к вечной жизни на небе! Наконец монастыря представляют собою огласительные училища благочестия для десятков тысяч людей: здесь находят для себя отраду и нравственное успокоение богатые и бедные, простые, неграмотные люди и образованные. Народ в течение тысячелетнего без малого периода посещает монастыри, ища там нравственного удовлетворения, – следовательно – он признает за монастырями право существования. Это обстоятельство – лучшее доказательство того, что монашество не отжило еще своего времени (49–56 стр.)!

Брошюра написана языком простым и удобопонятным; она с интересом может быть прочитана верующим человеком и в качестве апологии монашества, хотя и не блестящей, может сослужить свою службу.

П. Козицкий

Наше новейшее сектантство выросло из корня протестантизма и поддерживается в своём росте соками крайних немецких сект. А потому новогоднюю нашу иностранную хронику начнем сообщением позднейших известий об успехах протестантизма на Западе.

Французская газета «La vie catholique» в одном из последних № истекшего года обращает внимание всех католиков на статью органа австрийских протестантов – Ostdeutsche Rundschau. Вывод из этой статьи тот, что протестантизм успешно распространяется в Австрии, в Италии, в Испании и во Франции.

Всем известно, что знаменитое «Прочь от Рима» сделалось в Австрии лозунгом германофильской партии. Баснословные суммы тратились, по-видимому, на усиление немецкого влияния, в действительности же на то, чтобы отторгнуть Австрию от католической веры. Сначала вожаки уверяли, что они желают только очистить души от «римского суеверия», но теперь они уже откровенно признаются, – что католическая Австрия неприступна и что Германия «справится с ней только тогда, когда она примет немецкое христианство».

Каждую неделю суммы в 100 и 200,000 переправлялись через границу Силезии и в прошлом году князь Людвиг Лихтенштейн заявил в превосходной речи, на которую во Франции обратили к сожалению слишком мало внимания, что протестантские пропагандисты получили из-за границы 5 миллионов флоринов.

В Италии римская печать отмечает усиление протестантской пропаганды в самой столице христианского мира; в одном только Риме насчитывают более 50,000 приверженцев лютеранства. Движение это сделалось наконец таким угрожающим, что папа решился выступить лично, чтобы предостеречь католиков от лютеранских обольщений.

Нужно ли говорить о Франции? Нужно ли напоминать о движении в пользу протестантизма, замеченном в Шаранте, в Оверне и на юго-западе? Ost deutsche Rundschau (Восточно-германское Обозрение) полагает, что успехам этой секты во Франции всего больше содействуют двое людей, не принадлежащих к лютеранскому исповеданию: Ив Гюо и Трарие. Ostdeutsche Rundschau одобряет без сомнения действия министерства Комба, но не ожидает от них значительных результатов. Заменить католическую религию «Евангелием» – вот что важно. Только этим путем можно будет покончить во Франции с католическим клерикализмом – говорит австрийская газета.

Отторжением нашей родины от лона католической церкви больше всех интересуются англичане. Их стараниями бесчисленные протестантские миссионеры наводняют Нормандию и Бретань, устраивают школы и благотворительные общества и всячески стараются приобрести доверие жителей с тем, чтобы нанести решительный удар их верованиям.

А потому заключительные слова речи князя Лихтенштейна относятся к Франции не меньше, чем к Австрии. Вот эти слова: – Мы боимся не за церковь, она одолеет этих врагов, как одолела всех других, мы страшимся за свою родину; а потому все добрые граждане должны быть готовы пожертвовать жизнью, когда наступит решительная минута.

Над этими словами австрийского католического оратора следует призадуматься католикам всех стран. Слишком поглощенные временными интересами, они часто забывают великое дело религии, которое призваны защищать.

Газета «La patrie» (Родина) также как и «La vie catholique» обращает внимание своих читателей на английскую протестантскую пропаганду и на орган этой пропаганды газету «The Friend» (Друг), читая который можно убедиться, что англиканское общество содержит во всех больших городах Франции по нескольку английских пасторов. Помощники этих пасторов обходят маленькие города и деревни, всюду раздают Библии, устраивают собрания прозелитов и помогают деньгами бедным жителям. Самой благодарной почвой для протестантского посева считается Ла-Рошель. В Лилле на службе англиканского общества три пастора и при них несколько помощников-добровольцев (все англичане), которые разносят по окрестностям свои книги и свою проповедь. Нормандия и Финистер также наводнены этими апостолами. The Friend говорит без всякого стеснения о том, что католическая церковь теряет во Франции своих адептов и что почва для протестантской пропаганды готова.

Все издержки по этой пропаганде Англия принимает на себя и понятно, что таким путем английские идеи разносятся по всей Франции из конца в конец.

Немецкая газета «Deutsches Wort» (Немецкая речь) передает, что (религиозно-сектантское) помрачение ума, известное под именем «христианской науки», продолжает процветать в Америке. Следующий случай произвел недавно сильное впечатление в Нью-Йорке. У супругов Куинаи, живущих в одном из Нью-Йоркских предместий, умер ребенок от злокачественного дифтерита. Так как муж и жена принадлежат оба к приверженцам «христианской науки», то они отказались послать за доктором, когда ребенок заболел, а вместо того призвали Джона Лантропа – известного целителя. Последний прописал «духовное лечение»; прострадав несколько дней, малютка скончался. Вскоре после этого заболели той же болезнью г-жа Куинаи и еще двое из её детей и эпидемия стала угрожать всем соседним жителям. Труп маленького покойника подвергся судебному освидетельствованию, а супруги Куинаи и Лантроп были преданы суду за неоказание больному ребенку врачебной помощи. Госпожа Куинаи не могла явиться в суд по болезни, а муж её и Лантроп были отпущены на поруки. Во время разбирательства дела, зал суда был переполнен «сциентифистами» – как называют себя приверженцы христианской науки. Суд подверг Лантропа допросу касательно его веры и методов лечения. Обвиняемый объяснил, что супруги Куинаи сказали ему, будто у малютки воспаление горловых желез, но что эта болезнь, равно как и все другие не что иное как заблуждение человеческого духа; для исцеления больного он прочел молитвы. Г-жа Куинаи дала показание о том, что когда ребенок был уже при смерти, она всеми силами старалась отогнать смерть «мыслями о жизни»; старания её не увенчались успехом. Лантроп утверждал, что «христианская наука» может и мертвых воскрешать и что такой случай имел место 5 лет тому назад. Возможно, что Куинаи и Лантроп будут преданы уголовному суду. Лантроп состоял чтецом в одной из самых больших церквей «современной науки» в Нью-Йорке, многочисленный приход которой состоит главным образом из богатых женщин. Сциентифисгы не нарадуются по поводу этого случая; судебное преследование есть, по их мнению, тоже гонение, а гонение великолепная реклама, которая без сомнения увеличит число последователей «христианской науки».

Бегство миссионеров на другие должности и трудность замещения миссионерских вакансий её. Статистические данные о личном составе миссии и о средствах содержания. Новое издание «чиноприема». Открытие новых миссионерских вакансий, миссионерские съезды. Агитационная приподнятость и возбужденность настроения в сектантстве и расколе. Сенатские кассации обвинительных приговоров о сектантах и бессилие закона 1894 г. о моленных собраниях. Прошлогодние настроения в старых и новых сектах. Воинствующий задор австрийской секты. Нижегородский всероссийский съезд раскольничьих главарей. Миссия среди интеллигенции. Миссионерский характер и значение рел.-философ. собраний.

Истекший 1902 г. не внес в историю миссии ничего нового выдающегося: он был в деятельности миссии годом серенькой – без светлых праздников – действительности, а в жизни её деятелей – по прежнему годом не сбывшихся надежд на лучшее в их неупроченном положении «вольнонаемных служителей Церкви на правах рассыльных епархиального управления», даже более того: – 1902 г. был годом заметных разочарований в среде миссионеров, по-видимому, теряющих даже веру в прочность современного миссионерского института и в успех его служения при всех тех условиях, в которых находится современное миссионерство и борьба с расколом и сектами. Об этом настроении можно судить уже по тому факту, что в последнее время оставляют миссионерскую службу один за другим испытанные её деятели, которые приобрели в миссионерском мире известность своими полемическими и литературными трудами. Так в последние годы, за переходом на другую службу, оставили свои должности более 10 миссионеров из академиков, а другие близки к этому решению, между тем как всё число епархиальных миссионеров с академическим образованием не более 30 душ, следовательно миссия потеряла половину почти опытных ратоборцев своего состава.⁹³ Последний пополняется новыми, только начинающими силами, при этом вакансии миссионерские в епархиях долгое время остаются незамещенными, за трудностью найти правоспособных и подготовленных заместителей. Миссионерство – дело многотрудное, требующее столько же специальной подготовки, сколько и природных качеств ума, сердца и характера. Известное классическое выражение oratores non fiunt, sed nascuntur – вполне приложимо и к миссионерам, которым, сверх ораторских талантов, необходимо еще иметь и твердые богословские знания, обширный умственный кругозор, находчивость, необыкновенное самообладание и терпимость, доходящие до бесстрастия, а наипаче же любовь в сердце, которая, по апостолу, «всё переносят, не превозносится, не ищет своего, не мыслит зла, всему верит, на всё надеется».

Необходимо также принять во внимание и то обстоятельство, что все наши миссионеры, – от простеца до академика, – в деле миссия самоучки, (ибо у нас не имеется ни подготовительной школы, ни руководящей определенной миссионерской методики), а потому специальные миссионерские знания, тем паче полемическая практика и техника каждым из нас приобретается слишком дорогою ценою. Миссионерские должности не обеспечены ни служебными, ни пенсионными правами, а потому всякий год миссионерской службы с этой точки зрения есть жертва любви и преданности на алтарь Церкви и отечества со стороны тех, кто посвящает себя этому почтенному равноапостольскому подвигу. А если еще принять во внимание и те невыносимые нравственные и физические трудности, при каких совершается этот подвиг, то нельзя не согласиться, что жертва эта слишком ценная, на которую могут подвигнуться только люди идеи, а потому и нельзя пройти равнодушно мимо той прискорбной утраты, которую несет миссия в лице оставляющих эту службу, за переходом на другие поприща деятельности. Вот почему и мы это обстоятельство впереди отмечаем в новогоднем нашем обозрении состояния миссии за истекший год.

Из других событий и явлений истекшего года в области миссии останавливает на себе внимание подчеркиваемая некоторыми епархиальными начальствами тенденция замещать вакансии епархиальных миссионеров предпочтительно лицами, облеченными священным саном. Не входя здесь в оценку этого явления с точки зрения пользы для миссионерского дела, мы, однако, не можем не заметить, что эта односторонность в таком живом и сложном деле, как миссия, способна лишь мертвить и понижать её, а не развивать и возвышать; история показала, что были и есть прекрасные миссионеры и «рясофорные», и «сюртучники», и народные «кафтан, поддевка и чуйка», – а эти «чуйки» в истории миссии играют едва-ли не наибольшую роль, – как исконные насадительницы у нас на Руси раскола и ересей, так и наоборот самоотверженные, стойкие поборницы за православие в борьбе с отступниками.

Не забудем, что народная «чуйка», или точнее, раскольничий кафтан дал миссии несравненного, блаженной памяти о. Павла Прусского, и многих ныне здравствующих и добре подвизающихся миссионеров, начиная с о. прот. Ксенофонта Крючкова, о. иеромонаха Арсения, о. К. Попова, о. М. Дударева (Калуж.) о. Василия Радионцева (Черниг.), о. Рябухина, о. Жарова, Ф.Д. Круглова, Ламакина (Нижегород.) и др.

Всё это многоценные самородки и ревностные, опытные подвижники миссии. «Мис. Обозр.» знает цену самородным драгоценностям и всегда спешит на помощь талантам, но оно не забывает и той жизненной истины, что отшлифованный самородок в сто крат ценнее и важнее, а потому мы стоим за подъем образовательного ценза в составе нашего епарх. миссионер. института. Епархиальные миссионеры везде должны быть люди не только специально миссионерски опытные и способные, но и научно и богословски образованные, с широким умственным кругозором, глубоко понимающие психологию, современные течения и настроения в народе и обществе. Епархиальный миссионер не только первый, а следовательно образцовый ратоборец-полемист, сведущий в епархии человек (эксперт) по делам расколо-сектоведения и миссионерства, но он в тоже время и прежде всего организатор дела, руководитель и вдохновитель рядовых соработников своих, пастырей, клириков, мирян.

Его миссионерскими знаниями местная епархиальная власть и духовенство должны давать довлеющий ответ всем вопрошающим об уповании и не одним только народным «отщепенцам», но и суемудрствующим интеллигентным «богоискателям». Ясно, что епархиальный миссионер должен быть лицо в высокой степени образованное, развитое и авторитетное. Времена господства узкого начетчиства в букве писания в деле миссионерства бесповоротно прошли, – теперь даже раскольничья лжеиерархия и та принялась за шлифовку своих апологетов.

Приискание миссионеров из среды штатного духовенства встретило ныне новое неожиданное препятствие в том, что все миссионерские должности «нештатные», и миссионеры-иереи обыкновенно причисляются к соборам сверх штата – на священнические, а светские – на паломнические места, чрез что поступающий на миссию лишается возвышенной ныне пенсии для духовенства. Вопрос же о специальной миссионерской пенсии остается всё еще открытым.

Переходя за сим к личному составу деятелей миссии, считаем не лишним заметить, что до прошлого года мы нигде не могли добыть определенных сведений о том, сколько в какой епархии и кто именно подвизается на поприще миссии и потому предприняли первый опыт статистического исследования настоящего вопроса, путем рассылки запросных пунктов к миссионерам и секретарям консисторий, которым пользуемся здесь случаем принести искреннюю благодарность за оказанное нашей редакции содействие в сем деле.

Собранными в 46 губерниях статистическими данными устанавливается, что всего трудится на миссионерском поприще 466 лиц, в том числе 83 пользуются званием епархиальных миссионеров и 388 – званием окружных и благочиннических миссионеров и сотрудников. По образованию – с высшим академическим образованием состояло в истекшем году миссионерами 38, в том числе епархиальными – 26, окружными – 12; с семинарским богословским образованием епархиальных – 26; без всякого образования (из начетчиков) – 23; из всего числа епархиальных миссионеров лиц духовного сана – 42, т. е. половина всего числа; при этом большее число светских лиц из миссионеров епархиальных падает на академиков и на простецов, – последние работают главным образом на поприще борьбы с расколом, академики же – с сектантами, которые, как известно, с фанатическою враждебностью относятся к миссионерам рясофорным… В числе епархиальных миссионеров священного сана состояло 2 иеромонаха из академиков (в Кишиневской и Московской). Отрадное явление это, к сожалению, исключительное, хотя и весьма желательное.

В составе окружных миссионеров преобладают лица священного сана с семинарским образованием, а именно 290 лиц, но на миссионерских съездах выяснено, что это число падает на так называемых «благочиннических миссионеров», деятельность которых в большинстве случаев номинальная и случайная, так что действительных работников по миссии остается лишь не более ⅓ всего числа лиц, именуемых миссионерами. В составе окружных миссионеров 12 академиков, а 117 начетчиков без всякого образования. Все число миссионеров без образования (из простецов-начетчиков) простирается до 140 лиц, т. е. число это в три раза превышает число миссионеров-академиков и немногим ниже числа миссионеров с семинарским образованием. Отсюда нельзя не видеть, как желателен подъем деятелей миссии по образовательному цензу.

Отсюда будет понятно то далеко непопулярное, неавторитетное положение миссионерского института среди приходского духовенства и враждебная предубежденность против миссионеров в образованном обществе, а равно и неподвижность и неразработанность методов и приемов полемической практики, а также и скудость миссионерской литературы, как противосектантской, так и противораскольнической, которая только в последние годы стала оживляться и развиваться, благодаря, главным образом, трудам миссионеров из академиков и преподавателей академий и семинарий.

Из миссионеров других категорий счастливое исключение в этом отношении составляют весьма немногие почтенные миссионеры, вроде приснопамятного о. Павла Прусского.

Относительно комплекта миссионеров в той или другой епархии наши статистические данные указывают, что число миссионеров не находится в соответствии ни с количеством раскольников и сектантов, ни с территориальным пространством, в котором приходится действовать миссионеру.

Так напр., в Донской и Олонецкой епархиях по 1 епарх. миссионеру, тогда как в первой раскольников 120 т., а во второй только 5 т., в Киевской губер. на 8 т. раскольников и сектантов 2 епарх. миссионера, а в Полоцкой один на 80 т. Число окружных миссионеров, а тем паче миссионерских сотрудников в епархиях совершенно не установлено и всё зависит от множества случайностей. В общем же на противораскольничьего епархиального миссионера приходится свыше 20 т. – если так можно выразиться, – пациентов – отпадших от Церкви. Конечно, такое число подавляет и физические и нравственные силы одного врача, отсюда естественно должны быть слабые плоды уврачевания. Наоборот, сектантов приходится на каждого миссионера в десять раз меньше, т. е. около 2 т. и здесь плоды миссии гораздо заметнее. Не менее безотрадною представляется картина состояния нашей внутренней миссии и со стороны материальных средств её обеспечения.

Так в 46 епархиях на епархиальных миссионеров расходуется до 100 т., из них 49 т. отпускает св. синод и только 54 т. Изыскивается из местных средств, – в среднем на епархиального миссионера приходится до 1,300 р. На содержание окружных миссионеров отпускается из сумм Св. Синода только 5,528 р., из местных сумм – 41,414 р., а всего 46942 р., т. е. на обеспечение каждого миссионера приходится ничтожная сумма – около 125 р., – обыкновенная плата чернорабочего.

Несмотря однако на вышеприведенные столь неутешительные данные о современном состоянии нашей миссии, статистические данные о ежегодных воссоединениях сравнительно с совращениями в общем благоприятны: воссоединений приблизительно больше в несколько раз, а именно: в 36 епархиях воссоединений насчитывается до 6 т., а совращений в 23 губ. до 600 в год. Относительно же всей, почти двухмиллионной массы раскола и ½ миллиона сектантов (в 46 губер.), процент воссоединений окажется конечно ничтожный (долевой).

* * *

Из других достойных внимания фактов и событий, совершившихся в области миссии в истекший год, необходимо отметить в настоящем обозрении следующее.

Синодальной типографией, по повелению св. Синода, издана книга, заключающая в себе новое последование чиноприемов, по коим надлежит принимать в лоно православной Церкви раскольников и сектантов всех толков.

Особенность этого издания та, что в нём, в вопросах принимающего священнослужителя и в ответах кающегося отступника, исчерпываются полно и точно существеннейшие заблуждения, содержимые последователем той или другой секты. Между тем, как прежнее издание последования «чиноприемов» содержало в себе слишком общие и малоопределенные вопросы и ответы. Над составлением этого издания работал в Бозе почивший епископ Астраханский Сергий, затем его труд был вновь пересмотрен в комиссии, под председательством присутствовавшего в св. Синоде еп. Кишиневского Иакова, при участии В.М. Скворцова, свящ. В.А. Прозорова и столичных миссионеров Булгакова и Чельцова.

В истекшем году состоялись в нескольких епархиях миссионерские съезды духовенства, местных и иноепархиальных деятелей миссии. Особенно многолюдные по составу и многоплодные по происходившим прениям и постановлениям были съезды в Калужской и Донской епархиях. Между прочим, на обоих этих съездах была постановлена полная реорганизация существующей епархиальной миссии. Приведение в исполнение постановлений этих съездов зависит от усмотрения епархиальных управлений и в частности от консисторий, которые, если судить по аналогичным опытам в других епархиях, часто держатся иных мнений, чем миссионерские съезды. Последние, к сожалению, в этом отношении находятся в менее выгодном и определенном положении, чем, напр. другие съезды духовенства, постановления которых рассматриваются и утверждаются непосредственно епархиальными преосвященными.

Но миссионерские съезды, независимо от того или другого исхода своих постановлений, имеют своё «невместимое» в письмени незаменимое значение могучего средства к проведению в сознание приходского духовенства миссионерских идей, – сознания неотложной нужды для самого духовенства теперь же, пока не поздно заняться делом миссии, как пастырским долгом. В то же время съезды являлись прекрасной практической школой для ознакомления приходского духовенства с лучшими приемами и способами борьбы с расколом и сектами, с опытами и деятельностью других, более искусных в этом деле и проч. При той свободе слова, при братской снисходительности друг к другу, оживлении и одушевлении, которые установились почти везде на миссионерских съездах, последние, несмотря на новизну свою, делаются популярными и любимыми духовенством учреждениями и, по общему отзыву членов съездов, учреждения эти глубоко захватывают своим живым интересом внимание духовенства, углубляя его самосознание, расширяя умственный кругозор, развивая духовную потребность к братскому взаимообщению по тем вопросам, которые бывают как-то далеки и чужды мысли и заботам пастырей, а между тем они составляют «едино на потребу» в пастырском служении.

Идея миссионерства несомненно везде и в этот год сделала шаг вперед и именно в самосознании приходского пастырства, что составляет успех и радость миссии за истекший год.

В истекшем году в Московской и Омской епархиях вновь открыты и замещены должности епархиальных миссионеров с обеспечением на местные средства. В Рязанской и Орловской епархиях постановлено открыть вторые вакансии миссионеров и возбуждены ходатайства об отпуске пособия из сумм Св. Синода на усиление средств миссии.

* * *

Останавливаясь за сим на обозрении общего состояния в истекшем году сект и раскола, мы должны сказать, что в состоянии как сектантства, так и раскола замечалась одна общая черта – это какая-то приподнятость, возбужденность настроения, неспокойствие духа, томительные какие-то ожидания, смутные и, конечно, не сбыточные надежды, беспричинное озлобление против Церкви и недоверчивое, крайне дерзкое отношение к местной власти и к миссии.

Такое прискорбное брожение духа в расколо-сектантстве нужно объяснять отчасти общим духовным поветрием нашего времени, называемым «смутою умов», отчасти же и своими особыми причинами. Из них прежде всего нельзя не отметить своеобразных отношений кассационного департамента Сената к обвинительным приговорам окружных судов и мировых судебных установлений, носящих характер какой-то борьбы. Обыкновенно, присяжные в окружных судах, видя наличность преступлений, живо чувствуя всю тяжесть вины подсудимых пред законом и местным православ. населением, оскорбляемым и попираемым в самых дорогих священных чувствах своей веры и в устоях жизни, – выносят всегда и везде, не исключая и столиц, обвинительные приговоры. Сектанты и раскольники в последние годы на это отвечают всегда и везде принесением в Сенат апелляционных жалоб. Для этого специализировались у сектантов свои излюбленные защитники, которые, как известные артисты-гастролеры, разъезжают по всей России для ведения сектантских процессов за высокий гонорар, ложащийся тяжелым бременем, обыкновенно, на всю общину, как некий новый налог и подать. В Сенате, обычно, почти всегда и далеко не по существенным поводам обвинительные приговоры по сектантским делам кассируются, и дело вновь пересматривается в новом составе суда, и вот снова «суд идет» со священниками-свидетелями, с миссионерами-экспертами, с множеством свидетелей. Новое разбирательство кончается новым обвинением и выходит из всего этого какая-то канитель и мука как для подсудимых, так для свидетелей и суда и чувствуется всеми какая-то профанация свящ. дела правосудия. По окончании суда происходят новые сколько печальные, столько же и смешные сцены: – адвокаты упрашивают клиентов согласиться вновь подать кассацию, обвиненные подсудимые сектанты Христом Богом молят оставить их в покое и предать дело воле Суда Божия.

Пред судом и после суда страсти и личности между православными и сектантами разгораются, – возрастает ненависть к духовенству и миссионерам, как будто бы главным виновникам суда и осуждения. Миссии тут уж долго нет места. Особенный, ничем непоправимый вред приносит миссии судебная волокита по преследованию штундистов за богомоленные собрания, запрещенные Высочайше утвержденным 1894 г. мнением комитета министров. Сенатские кассационные разъяснения и толкования и адвокатские ухищрения обставили эти судебные процессы так спутанно, что закон 1894 г. потерял свою силу и ныне он, вместо пользы Церкви, приносит один только вред, возбуждая сектантов и против Церкви и против властей местных, дискредитируя власть и закон в глазах народа, фактически показывая отсутствие твердости и единства в действиях и взглядах самих властей на одно и то же дело. Таких процессов в каждой губернии, где есть штунда – бывает ежегодно сотни и все они сводятся к нулю. Сектанты открыто собираются, протоколы пишутся, идут процессы судебные с экспертами, шлются кассационные жалобы в Сенат, проходят годы в тяжбах, и сектантство, ободренное в своей пропаганде, делается еще более назойливым и навязчивым в своей проповеди, и находясь вечно в каком-то судебном спорте конечно, в этот период не хочет и не способно внимать голосу увещателей. Штунда в истекшем году заявила о своём существовании в новых местах, напр. во Владимирской губернии.

В Москве и в Петербурге пропаганда штундо-пашковства усилилась, а в столице доходит иногда до такой дерзости, что лжеучители позволяют себе открыто вести свою проповедь даже в вагонах конной ж. д.

Старая молоканская секта по-прежнему изнемогает в борьбе с новейшим сектантством – штундою и толстовством.

Есть основание полагать, что таврические, так называемые «новомолокане-захаровцы» снова тяготеют более к штундизму, чем к старому молоканству.

Духоборы закавказские переживали в прошлый год тяжелую душевную драму, по поводу овладевшего их единоверцами в Канаде умоисступления. Состоявший под надзором полиции в восточной Сибири известный главарь этой секты Петр Веригин в последнее время появился среди канадских духобор и старается образумить их. К сожалению закавказская миссия очень скудно делится в литературе своими сведениями о закавказских сектантах.

В истекшем году давала о себе знать безумными эксцессами также и киевская малеванская секта. Около 30 проповедников двинулись в Галицию и в Пруссию на проповедь, несколько главарей являлись даже в Петербург с просьбою вернуть Малеванного из больницы и дать им барской или «свободной» земельки для поселения всем сектантам вместе, на началах совершенной (духоборческой) коммуны. Секта эта в своих чаяниях все резче и резче принимает характер аграрно-социалистический и способна угрожать сюрпризами на подобие павловской драмы.

Среди малеванцев появились в качестве последователей евреи.

Павловские толстовцы, после сумского процесса, – затихли. Высочайшею волею помилованы все осужденные женщины и, благодарение Богу и Царю, возвращены к своим детям.

Толстовство в прошлом году как-то было в затишье.

Мистическое потаенное сектантство заявляло о себе по местам, случайно, по мере бдительности миссии и власти. Так, в Скопинском у. Ряз. г. открыто существование скопцов в десятках селений и возбуждено огромное судебное дело. В Ставропольской губ., заметно массовое тяготение хлыстов к воссоединению, благодаря миссии о. Сим. Никольского.

В расколе старообрядчества особую подвижность и настойчивость в проведении своих вредных для Церкви затей проявляла австрийская секта, во главе со своими духовными вождями Швецовым и Картушиным.

Последний за неисполнение требований власти в истекшем году был удален из Москвы и поселился на жительство в Туле, откуда и управляет своей раскольничьей паствой.

Швецов организовал и воспитывает целую школу защитников раскола. Около 20 душ подобранных им молодых людей занимаются чтением и вырезкой из газет и книг всего, что может идти в пользу и защиту раскола и в подрыв господствующей Церкви. Вырезки эти сортируются по предметам и, под руководством самого Швецова и его учеников – Усова, Мельникова, составляются материалы для полемических противоправославных тетрадок и книг, которые в последнее время появляются в большом количестве и весьма нередко. Таково, напр. происхождение разбираемой у нас злокозненной книги Усова «Церковь Божия временно без епископа». Молодой автор этой «словоблудной» апологии раскола предназначен уже в епископы и пострижен в монахи под именем Иоанникия.

Беспоповцы и беглопоповцы в свою очередь также не хотят отстать от австрийских в своих ухищрениях и в прошлом году тоже собирали свои «соборы».

Самым дерзким деянием в прошлом году со стороны раскола было учреждение всероссийского съезда в Нижнем Новгороде; о его вызывающих постановлениях у нас было напечатано подробно.

Постановления «раскольничьего нижегородского всероссийского съезда» попечителей моленных австрийского толка лучше всего характеризуют нынешнее дерзающее настроение раскола и задорное направление его духовных руководителей. Прежде раскольничья лжеиерархия «таилась», – а ныне она демонстрирует своим «представительством»… Прежде не было организации и системы в действиях главарей и защитников раскола и последние думали только об оправдании своего положения, ныне наоборот, – вырабатывается план действий агрессивных, пропагаторских, направленных не только к упрочению своего положения, но и к подкопу под саму господствующую Церковь, раскол ныне выступает уже воюющей стороной с господствующей Церковью, чего решительно не дозволяют коренные государственные законы Российской империи, на что не отваживаются даже и такие инославные исповедания, как напр., воинствующий католицизм. Стоит только вникнуть в это заведение «раскольничьего литературного бюро» в самой столице, в проекты найма адвоката своего, в объявление премии за лучшее против православной Церкви раскольничье полемико-апологетическое сочинение, в заведение братств, миссионеров, хоров певчих с целью привлечения в ряды австрийской секты других, – и тогда будет ясно, что всё это дерзновенные и кричащие факты…

* * *

В заключение несколько слов о положении в истекшем году нового в нашем деле вопроса о миссии среди интеллигенции. Дело это сложное и острое находится еще в процессуальном положении, а именно: пока в печати идет выяснение этого давно забытого, затерянного дела, однако в прошлом году сделана и первая попытка практического осуществления этой идеи. Попытку эту представляют собою столичные «религиозно-философские собрания».

Собрания эти имеют все свойства (и с внутренней и внешней стороны ведения двухсторонних прений) именно – миссионерских собеседований между представителями Церкви и людьми, ищущими религиозной истины; разница здесь разве та, что в народно-миссионерских собраниях и собеседованиях противная Церкви сторона (раскольники и сектанты) более фанатично и соблазнительно для слушателей ведут свои прения, а представители православия защищают его более выдержанно и единомысленно, по выработанной уже методике, чем представители, участвующие в собраниях – «церковники» и богословы. Но тут другие вопросы, и темы, и иные собеседники и новизна дела. Во всяком случае «религиозно-философские собрания» – новое полезное для Церкви миссионерское учреждение уже в том отношении, что наши пастыри и богословы имеют возможность изучить современные религиозные запросы, какие ставят Церкви, и нашей науке интеллигенты разных лагерей и направлений, стать ближе к воюющему против Церкви лагерю внимательнее обсмотреть свой богословский арсенал.

Словом, старый год миссии Церкви оставляет в наследство тяжелое бремя во всех отношениях. Жатва многа, а жателей мало. Будем молить Господина жатвы выслать в новое лето на ваше святое дело достойных, право и твердо правящих слово истины делателей – миссионеров.

В. Скворцов

Из Нижегородской епархии. (От нашего корреспондента)

Знаменательное воссоединение. И в наше время, когда враги Церкви Христовой замышляют против неё различные козни, Господь не оставляет Свою Невесту без утешения, даруя ей новых чад.

9 июня истекшего года, в селе Большом Мурашкине, Нижегородской губернии, совершено во время божественной литургии торжественное присоединение к православной Церкви обратившегося из австрийско-окружнического раскола крестьянина этого села Евгения Иванова Фалина (он же и Шумилов), 23 лет от роду. За богослужением, во время присоединения, присутствовала масса молящихся православных людей; были некоторые и из раскольников, из любопытства пришедшие посмотреть на обряд присоединения. Нельзя было не умиляться, смотря на это величественное в своей простоте и искренности торжество сельской православной церкви! Товарищи по летам присоединяемого стояли во время присоединения с возженными свечами, а благочестивые старички и старушки, воссылая хвалу Богу о приобретении во двор овчий заблудшей овцы, проливали тихие слезы радости и умиления. Отмечая этот случай присоединения на страницах миссионерской хроники, коснемся некоторых его подробностей, могущих проливать свет на причины редких, сравнительно, обращений из раскола, с одной стороны, и характеризовать в достаточной степени нравственный облик современного австрийского раскола и его отношение к православной Церкви с другой.

Евгений Фалин родился в раскольнической семье и воспитан был в духе австрийско-окружнической секты. От природы любознательный, он довольно рано понял ложь мнимого австрийского священства, почему, еще за много времени до присоединения, он нередко посещал, во время богослужения, православные церкви. Отправляясь из дому в австрийскую моленную, он нередко попадал вместо её в православный храм. Родители Фалина, типичные представители австрийско-окружнической секты, замечая в своём сыне наклонность к православию, очень часто подвергали его за это побоям и различным лишениям и угнетениям. Бывали случаи, когда Евгений Фалин возвращался от обедни не из австрийской моленной, а из православной церкви, они встречали его еще на пути к дому и здесь, при большом стечении посторонних людей, всячески ругая его, а иногда и колотили. Всё это скромный и тихий Евгений, (несмотря на свой слишком двадцатилетний возраст) переносил безропотно. Раскольники всячески поощряли безумных родителей Евгения к проявлению изуверства по отношению к своему родному сыну, а православные жители Мурашкина со скорбью смотрели на тяжкое положение, испытываемое Евгением единственно из любви к православной церкви. Чтобы облегчить это положение, один из ревнителей православия, крестьянин того же села Мурашкина – И.М. Кишкинцев, посоветовал Евгению учинить надлежащее присоединение к православной Церкви: быть может, после открытого присоединения к Церкви, изуверные родители Евгения и прекратят по отношению к нему свои преследования. Евгений последовал совету Кишкинцева и упросил последнего быть его восприемником. Присоединение, как сказано, совершилось 9-го июня. Хотя Евгений не говорил своим родителям о принятом им решении публично присоединиться к православной Церкви, однако-же, они узнали об этом еще накануне присоединения. В этот день, изуверная мать – Парасковья Фалина, встретив только лишь возвратившегося домой с работы сына, тотчас же неожиданно для Евгения, вцепилась ему в волосы, а отец Евгения, схватил попавшийся под руки молоток, замахнулся им над головой своего сына. К счастью, Евгений успел уклониться несколько в сторону, и удар фанатика-отца только лишь скользнул по виску, оставив не особенно большой кровавый рубец. Но будь удар верен, – он имел бы роковой исход. После отчаянной борьбы, Евгений смог, наконец, вырваться из рук своих палачей-родителей, и тотчас же бежал от них к будущему своему восприемнику – Кишкинцеву. После присоединения, Евгений Фалин несколько раз заявлялся к родителям для примирения с ними; но последние и в дом его не пускают. Не отдают ему даже никакой его одежды. В чём убежал он к Кишкинцеву, накануне присоединения вырвавшись от родительских побоев, с этим только остается Евгений и до сих пор, проживая у Кишкинцева. Мало этого. Спустя несколько дней после присоединения Евгения, родители его написали судебному следователю жалобу, в которой обвиняли своего сына в нанесении им побоев, выставив в своей жалобе девять человек свидетелей. Судебный следователь неоднократно выезжал по этому делу в с. Большое Мурашкино; однако-же, свидетельские показания подтвердили тот факт, что не Евгений родителей оскорблял, а напротив, – сами родители всячески теснили, угнетали и колотили Евгения за его склонность к православной Церкви. Вследствие таких показаний, данных указанными самими Фалиными свидетелями, жалоба их на Евгения оставлена следователем без последствия.

Вот каков фанатизм и каково изуверство доселе господствуют даже и в этой, кичащейся пред прочими раскольниками своею мнимою просвещенностью, раскольнической австрийско-окружнической секте! А заправилы этой секты стараются добиться еще свободного открытия своих собственных школ. Чему же, спрашивается, научат такие изуверы в своих школах?!

N

Из Донской области. (От нашего корреспондента)

(Смерть раскольничьего лжеархиерея Силуана). 19-го декабря прошлого 1902 года на зимовнике некоего Кузнецова, в местности известной под именем «Западенской балки» скончался лжеепископ Донской и Кавказский Силуан, глубокий старик 77 лет, состоявший долгое время лжеархиереем донских старообрядцев австрийского окружнического толка… Смерть его не опечалила старообрядцев, ибо Силуан уже с сентября месяца прошлого года был уволен на покой отчасти по преклонности лет, а главным образом потому, что он в последнее время потерял всякий авторитет у новочеркасских старообрядцев, которые не могли не замечать, что их «церковный глава» «выжил из ума» по характерному выражению одного из знакомых нам новочеркасских старообрядцев. За увольнением Силуана последовал вопрос: где ему жить на покое? Новочеркасские старообрядцы предлагали ему жить у них, предоставляли ему в распоряжение тот флигель при одной из новочеркасских молелен, при котором он и прежде жил. «Умрешь, мы тебя похороним с честью», – говорили попечители этой моленной Силуану. Но оскорбленный увольнением на покой, старик не хотел жить на «прежнем пепелище» и в начале сентября уехал в небольшой старообрядческий монастырек, помещающийся на зимовнике Кузнецова, где и скончался и погребен. Так как зимовник Кузнецова продается, то новочеркасские старообрядцы теперь в большом горе: «Говорили мы старику, живи у нас в городе, и мы с честью похороним тебя, а он не послушал нас, и великую беду наделал! Что если зимовник Кузнецова будет продан «никонианам?»

Кто же такой был Силуан и какое значение он имел в жизни донского раскола?

Казак области Войска Донского, Станицы Есауловской, Степан Петров Морозов, рукоположенный Антонием (Шутовым) во епископа Донского и Кавказского, он сначала проживал в старообрядческом монастыре вблизи станицы Кавказской, Кубанской области и недалеко от станции Кавказской, Владикавказской жел. дороги, а по обращении этого монастыря в единоверческий, он переселился в г. Новочеркасск, где жил при так называемой Шлычковской моленной на Барочной улице.

Какова была жизнь Силуана в Кавказском монастыре ясно показывает «общественный приговор от 20-го января 1890 года жителей старообрядческого Кавказской станицы, Кубанской области, общества», где такими яркими красками изображаются всевозможные «прегрешения» Силуана, что мы, щадя нравственные чувства читателей, не приводим их здесь. Этот общественный приговор, составленный на «экстренном заседании» общества станицы Кавказской и скрепленный подписями 79 жителей станиц Кавказской и Прочноокопской, напечатан в книге К. Попова: «Архив раскольнического архиерея Амвросия» (стр. 577–588). К этой книге мы и отсылаем любопытных читателей. Как владыка старообрядческий, Силуан, в целях лучшего управления епархией, часто ездил по станицам Кубанской и Донской области для поставления священников и «для ревизии». Старался он принимать в австрийский толк окружнический неокружников. У нас имеется подлинник письма Силуана к «честнейшему иерею Фотию» – противоокружнику, заявившему, по-видимому, желание перейти в окружнический толк. В этом письме Силуан высказывает свой интересный взгляд на окружное послание. В виду интереса этого письма мы напечатаем его в 1-м сборнике Мисс. Обозр. «Современный раскол».

Донская паства не любила своего владыку за его многие безобразия и в особенности за корыстолюбие. В брошюре ставропольского епархиального миссионера свящ. Симеона Никольского: «Картины из жизни и практики епископов австрийской лжеиерархии у старообрядцев на северном Кавказе» подробно изображаются многие безобразия Силуана. Вот одно из них. Некто Вифлянцев был предназначен Силуаном к рукоположению во диаконы к Прочноокопской раскольничьей церкви вопреки желанию прихода, и в этих видах предполагалось совершить его поставление тайком, в сторонке от Прочноокопа. В глухую полночь, в сопровождении своего келейника, со своим «ставленником», его родными он направился в часовню и там тотчас, наскоро, без всякого богослужения и самого чинопоследования о рукоположении, поставил Вифлянцева диаконом. На огонек в часовне в столь необычное время пришли люди из жителей хутора; прибежали и прочноокопские депутаты, сообразившие, в чём дело; но было уже поздно: «ставленник» стоял уже в стихаре с орарем на плече. Старообрядцы прибавляют к этим сведениям следующий курьезный рассказ. Силуан, второпях отправляясь в часовню, забыл захватить очки; посылать за ними было некогда: время было дорого, а без очков читать не мог. Что было делать? На выручку явилась сметка: «в гонительное время не всё-то делается по правилам», – и он возложил руку на «ставленника», а келейник читал молитву: «Божественная благодать…» Он же, понятно, возглашал, хотя тихо, – «не бо отложения рук моих… дает благодать…». Силуан, как мы сказали, часто разъезжал по станицам и хуторам своего стада, убеждал всех и каждого из раскольников австрийского толка всемерно держаться «древнего благочестия». И каждый свой приезд сопровождал сообщением каких-либо новостей для раскола: то говорил, что греческий патриарх в недалеком будущем признает их раскольничью иерархию законною, то возвещал, что русское правительство уже почти согласно признать эту иерархию равноправною с иерархией Церкви Господствующей и т. п.

Кто будет новым лжеепископом Донским и Кавказским, пока неизвестно. Бывший в станице Ногавской собор раскольничьих благочинных для избрания епископа не пришел ни к какому решению, и об этом сообщалось уже в «Миссионерском Обозрении». Новочеркасские старообрядцы думают «сплавить» нового епископа в Ростов на Дону, ибо де тамошние старообрядцы богаче, а им де трудно нести материальные расходы по содержанию епископа!… Дело же избрания нового епископа они предоставили всецело Иоанну Картушину, который, как донской казак родом, несомненно позаботится, чтобы донская кафедра долго не вдовствовала.

Свящ. Е. Овсянников

Религиозно-философские собраниям столице. Всех собраний в истекшем году состоялось 16, последние 4 заседания были посвящены докладу о. Михаила «О Браке», напечатанному в ноябр. кн. «Мис. Обозр.» Тезисы доклада были изложены так.

1) Физическая сторона брака не заключает в себе греха и нечистоты. Брачное общение, освященное Церковью, не всегда свято и чисто.

2) Фактически обычное настроение супругов, греховно-страстное («похоть»), не есть настроение «естественное»; оно даже положительно противно целям брака.

3) Потому и необходимо таинство брака, восстанавляющее через таинство покаяния добрачную чистоту и уничтожающее обусловленную грехом «ложь» полового сожития супругов.

4) В противоположность Розанову, отстаивающему права наличного «падшего» пола, Церковь созидает новый, святой пол.

В новом году первое собрание состоялось 9 января и было посвящено коллоквиуму на следующие предложенные к обсуждению вопросы.

1) Можно ли считать догматическое учение Церкви завершенным? (Отношение догмата к откровению).

2) Осуществлены ли в действительности Европейского человечества (в государстве, в обществе, семье, культуре, искусстве, науке) откровения, заключенные в Христианстве?

3) Если дальнейшее религиозное творчество в Христианстве возможно и необходимо, то каковы реальные пути к нему, и каким образом оно может быть согласовано со священными Писанием и Преданием Церкви, Канонами Вселенских Соборов и учениями св. Отцов?

Отчет о прениях будем давать в следующих книжках.

Сколько на св. Руси Храмов Божиих? По последнему (за 1899 г.) Всеподданнейшему Отчету г. Обер-Прокурора св. Синода.

Православных храмов в империи к концу 1898 года было всего 48.002, из них собственно приходских, со включением единоверческих, 37.502; соборов и соборных градских церквей было 714, в том числе имеющих приходы 601; из них 69 кафедральных; единоверческих 275; приписных кладбищенских, домовых и других свыше 10.380; часовен и молитвенных домов 18.780.

В 1899 году вновь построено 609 церквей (каменных 221, деревянных 388); часовен и молитвенных домов 224 (каменных 57 и деревянных 167).

Добрый пастырь. В «Сарат. Епарх. Вед.» о. Павел Любарский, говоря об ослаблении раскола в селе Верхозиме, Петровского у., причиной этого отрадного явления выставляет примерную жизнь умершего приходского священника, о. Андрея Любарского и его неустанные труды и заботы о просвещении заблудших овец. Нужно было видеть, пишет, о. П. Любарский, труды почившего пастыря, отца Андрея. Он постоянно был среди прихожан; на улице, в домах раскольников, даже в самой их моленной можно было видеть его, окруженного толпой народа, с книгами в руках. С каким терпением, с какой любовью относился почивший к заблудшим овцам стада своего, сколько он претерпевал от фанатиков-раскольников и всё сносил он с кротостью и терпением. Для примера можно указать на следующий факт. В старшины был выбран раскольник фанатик. Однажды приходят к отцу Андрею с просьбой напутствовать умирающего. С радостью спешит отец Андрей за Св. Дарами в церковь: «это редкость была, целое событие в Верхозиме – причащать умирающего. Подходит к ограде, – ограда заперта на замок, тоже и сторожка. Против волостное правление. Обращается отец Андрей к сторожу с вопросом: кто запер ограду? тот ухмыляясь ответил важно: так распорядилось начальство. А это приказал, оказалось, старшина. Всё это нужно было нести с терпением. Впоследствии этот самый старшина сделался усерднейшим членом православной Церкви и не раз со слезами говаривал почившему: как я оскорблял тебя, батюшка, что ты претерпел от меня. Спаси тебя Господи! Неустанная забота почившего пастыря, его любовь к пасомым расположила к нему сердца всех пасомых. Многие возвратились в лоно православной Церкви. И любили же они, не исключая самих раскольников, батюшку: они лелеяли его, берегли его, но уже силы изменяли старцу и он начал прихварывать, и вот Великим постом, нынешнего 1902 г. отец Андрей желая посмотреть и поруководить в службе преждеосвященной литургии – сына своего, иерея Павла, простудился, получил воспаление легких, и 18 марта тихо скончался, повторяя: «пора домой»! Не смотря на дурную погоду, храм во время панихиды был полон молящихся, здесь же присутствовали и раскольники наши и соседних сел. Не даром прошли 20 лет служения отца Андрея делу миссии: почва была распахана и подготовлена. Мне, его преемнику, отрадно видеть возвращение из недр раскола в лоно православия.

К истории о бороде (справка к сведению старообрядцев). Старые евреи гордились длинною бородой, считавшеюся у них признаком мужской силы в внушавшей уважение молодежи. Евреи и другие восточные народы клялись даже своею бородой. Ассирийцы также с большою заботливостью относились к своим бородам: они их натирали воском и душили, затем искусно завивали около кожи, а концы свертывали в цилиндрические локоны. Древние египтяне, напротив, брили свои лица, но богов своих нередко изображали с клинообразной бородой. Молодые греки и римляне обыкновенно не носили ни бороды, ни усов, но мужчины более зрелого возраста, по-видимому, отпускали себе бороды. Император Юлиан написал сочинение, порицавшее ношение бороды. Александр Великий запрещал своим солдатам отпускать себе бороду, по той причине, что врагам было бы удобно хватать за неё. Плиний и Варрон рассказывают, что римляне начали бриться только около 425 года до P. X. Англосаксы носили бороды до времен завоевания норманнами, и только Вильгельм Завоеватель заставил их бриться. Затем мода носить бороды возвратилась только во времена Тюдоров. В правление Генриха VIII мода на бороды так распространилась, что последовал налог на бороды, смотря по положению, занимаемому их обладателями. В царствование королевы Елисаветы за каждую бороду, росшую дольше двух недель, приходилось уплачивать налог в 3 шиллинга и 4 пенса. В то время люди носили разные бороды, смотря по занимаемой ими должности. Карл I ввел узкую Ван-Дейковскую остроконечную бородку и развевающиеся усы, и эта форма сохранилась до времен Иакова II. Затем снова появились бритые лица. Французы придумывали всегда какой-нибудь оригинальный фасон бороды. В царствование Генриха IV бороде придавалась четырехугольная форма, позже её носили в виде веера, затем – в виде ласточкина хвоста, или же её подрезали в виде листа артишока. Позже стали опять подражать древним ассирийцам, и французские щеголи носили бороду навощенною и завитою длинными цилиндрическими локонами. В середине прошлого столетия некоторые европейские правители издавали законы и указы, воспрещавшие ношение бород. В 1850 году австрийский император запретил своим гражданским чиновникам носить бороды. Три года спустя неаполитанское правительство издало подобный же указ, и молодых неаполитанцев, не желавших подчиниться закону, полиция силой водила к цирюльникам. Некоторые народы, особенно венгерцы, особенно заботились о своих усах и отпускали их до невероятной длины. Усы знаменитого генерала Гайнау имели в длину почти полметра, и усы длиной от двенадцати до восемнадцати дюймов еще несколько лет тому назад составляли обычное украшение венгерских офицеров.

1) Отчего так мало на земле счастья. «Ошибка доктора Осокина». Приход – «фабрика счастья». Братство о. Гyмилевского.

2) Письмо из Канады. В чём ложь сектантской праведности.

В первый день Нового года принято желать счастья. Конечно, и я искренно желаю счастья своим читателям. И в этой первой моей беседе хочу поговорить именно о счастье, о средствах сделать жизнь светлее и радостнее.

Конечно, имея в виду характер и цели журнала, я коснусь только тех сторон вопроса, которые тесно примыкают к вопросам церковной жизни и даже миссии.

Отчего так мало – по-видимому – счастья на земле? Отчего так мало счастливых в среде христианского мира, тогда как, думается, со спасением должно было быть принесено и счастье? Недаром этот мрак кругом (хотя и горит «звезда на Востоке») заставляет некоторых воскликнуть: Христос пришел, но где спасение?

Я думаю, причина этой нищеты, оскудения счастья в малой заботливости современного человека о том, чтобы другие были счастливыми. Я не скажу, что теперь мало заботятся о голодных, бесприютных и нищих. Нет! может быть, филантропии и достаточно, во всяком случае не об этом моя речь. Меня удивляет крайняя узость понимания задач «человеколюбия»; филантропия слишком сузила свою программу созидания человеческого счастья. Люди, которые говорят, что они любят ближнего и, может быть, в самом деле его любят, однако, кажется, они еще не додумались до мысли, что не о хлебе едином жив человек, и заботятся именно о хлебе едином, т. е. о том, чтобы дать хлеб тому, у кого нет хлеба. Но, ведь, нужно дать не хлеб, а счастье. Очень часто счастья недостает у тех, у которых слишком много хлеба. Отчего же они недостойны попечения о них другого ближнего?

Да и тем, у кого нет хлеба и крова, – разве всегда достаточно дать хлеба, чтобы они были живы. Они часто и хлеб потеряли, потому что ранее потеряли счастье, веру в жизнь. Нужно вернуть эту веру, да и хлеб им дать умело, с любовной осторожностью.

Нам нужны не учреждения для раздачи хлеба, а «фабрики счастья». В одном беллетристическом произведении я нашел интересный проект такой «организации счастья». Это рассказ Мамина Сибиряка «Ошибка доктора Осокина». Доктор Осокин жил и прожил свою жизнь. Он не считать себя несчастным, но не имел оснований считать себя и счастливым. Жил изо-дня в день и, может быть, так бы и умер, не задумываясь над вопросом, жил ли он, если бы не навела его на этот вопрос одна его знакомая старуха. Она указала ему, что он собственно не жил. «Вот – говорит она ему – квартира у тебя большая, здесь должна была бы быть спальня твоей старшей дочери, здесь кабинет твоего сына». Эти слова совершенно, по-видимому, нелепые заставили задуматься доктора Осокина. В самом деле пропала жизнь; а могло бы быть совсем иначе. И, задумавшись над этим вопросом, он создал целую теорию «жизни в возможности». Счастья, решил он, мало потому на земле, что большая часть счастья остается не проявленной, возможность не переходит в действительность; пропадают таланты, способности, пропадает счастье, которое могла бы дать человеку жизнь, если бы чуть-чуть он сам или другие изменили условия жизни. И вот он, почти помешанный на этой idée fixe, приходит к мысли о создании общества, которое задалось бы целью создавать счастье, т. е. жизнь в возможности обращать в жизнь в действительности, помогать людям, которые почти счастливы, или вернее могли бы быть счастливы, делаться счастливыми. И, конечно, это общество, по его планам, стало бы разыскивать несчастных не только менаду голодными: его клиенты везде. Везде много таких, которым, по-видимому, ничего недостает для счастья, кроме самого счастья.

Мне, сознаюсь, очень понравилась мысль доктора Осокина. Думаю, что, действительно, счастья мало, потому что никто не хочет позаботиться, чтобы были счастливыми те, для счастья которых нужен не хлеб или не только сапоги, а что-нибудь не совсем материальное, что не покупается за деньги. И хотелось бы, чтобы в самом деле было такое «общество», какого хочет доктор.

Но почему я заговорил об этом вопросе с читателями «Миссионерского Обозрения»? По-видимому, тема эта не имеет никакого отношения к задачам церковного журнала. Не совсем так. Я думаю, что такое общество уже создано, но деятельность его не достаточно ясно проявлена или лучше, такое общество существует, но его члены в отсутствии. Цели доктора Осокина, кажется, должен был бы осуществлять приход, церковное братство. Какое другое общество могло бы лучше осуществить задачу делать счастливыми почти счастливых, как не приход? Для того, чтобы дать другому то, что ему нужно, кроме хлеба вещественного, нужно знать его душу, быть близким к его совести. А это может быть так в Церкви и должно быть так в том церковном братстве, которое зовется приходом. Здесь главе прихода открыты совести паствы. А каждый христианин, каждый прихожанин не только может, а должен знать, чем живет другой прихожанин, его сосед, чем живет душа его и что ему нужно для спасения, не в специально церковном смысле этого слова, а для того, чтобы можно было жить, т. е. что нужно для его христианского счастья. Пусть этот сосед не пускает его в свою душу, но, ведь, не пускает только потому, что считает его чужим человеком.

Никто не помешает войти в его душу другому, кто входит туда с любовью и любовною осторожностью. Там, где было бы настоящее христианское, т. е. Христово братство, там душа всех была бы открыта для всех, а, значит, и братство это, общество проявления жизни из возможности в действительность знало бы, что делать по отношению к каждому из своих членов. Таких обществ нет, потому что у нас еще нет и прихода. «Куча камней, не соединенная никаким цементом, желчно и скорбно, но, справедливо пишет один публицист, более имеет связи, чем наш приход, члены приходской церкви».

А приходам пора бы появиться, пора именно потому, что только они могут внести счастье на землю. Только тогда, когда они будут, нельзя будет говорить: Христос пришел, а где же спасение?

Составляя одну семью, приход не только накормит «голодных», – он спасет от гибели готовых «упасть», поддержит не материальной только, но и нравственной помощью тех, кому угрожает гибель.

Он может создать даже нечто вроде морального суда, образуя новую святую форму общественного бытия «утверждающе прихожан евангельски жити, составляюще любовь по закону Христовой Церкви, творити суд истинен и милостию в потребах братиям, а злых научити»…

Но возможно ли осуществление такого рода братств или такого рода обществ? Думается, что возможно. И я вспомнил об этих братствах, потому что в этом году можно праздновать 40-летний юбилей одного общества, которое было ближе всего к братству Христову. В 63-м г. некто священник Гумилевский первый создал братство (здесь, в Петербурге – на Песках) по оригинальной и свежей программе. О. Гумилевский решил, что не филантропия нужна, а настоящая, подлинная любовь. Не подачкой куском хлеба или долей в обеде нужно сеять на земле счастье, а внимательностью к душе всякого ближнего. И вот он организует братство. Это братство вначале заботится больше всего пожалуй о хлебе, но тоже на свой лад.

Теперешние обеды нищим только подачка, которую бросают, чтобы исполнить какой-то формальный, положим, праздничный – рождественский или пасхальный долг. (Обеды для бедных, какие делают наши купцы).

О. Гумилевский создать вечери любви. Это были братские трапезы. Его нищие чувствовали, что Христос между ними на этой трапезе, что дает эту трапезу участие не только в их голоде, но вообще в их жизни, в их душе. За братскими обедами присутствовали члены братства, сестры, которые здесь были как будто христианские диакониссы первого века. Это, конечно, было не сутью дела о. Гумилевского, а только «символом», указанием будущей программы, но уже и этот символ говорит о многом.

Братство о. Гумилевского быстро организовало на Песках приют для девочек и мальчиков, богадельню, больницу и библиотеку. Мало того, рядом со своими планами о. Гумилевский организовал и попечительство о нравственном оздоровлении прихода; он сумел создать братский, апостольский, христианский суд. «Всякий брат, узнав о дурных поступках другого, должен усовестить его при одном или двух братьях; если тот не раскается, делается увещание от братства и священника. Братство не вмешивается в дела гражданского управления и не входит в чужие тяжбы, но если кто в тяжбе сам попросит братского суда, то братство рассматривает дела по долгу и совести (из проекта митр. Арсения)». «Братчина судит, как судьи». – Необычайнее всего с нашей теперешней нехристианской точки зрения то, что попытка эта, – возобновить старое начало «братчина судит»… не получила при её осуществлении ханжеского оттенка и не внесла в дело разлада, обиды кому-нибудь. «Где Христос, там правда». О. Гумилевский создал далее и целое попечительство о душах ближних. Диакониссы, или сестры братства, не только служили за трапезами: они обучали детей, ходили за больными, посещали бедных в квартирах; навещали женщин, содержащихся в арестантских отделениях.

Возможно, что идея «общества доктора Осокина» не была приложена к этому братству, так сказать, целиком. Мы хотели бы, чтобы задачи братства были шире задач о. Гумилевского. Всё же, как бы ни было, его общество больше имеет в виду нищих телом, чем духом. Нам бы хотелось, чтобы та организация, которая возникла бы около церкви, пожалуй, даже имела в виду прежде дух, чем тело.

Задачи его прежде всего религиозно-просветительные, но с характером индивидуализации, нужно просвещать не всех чтениями и беседами, (хотя и это необходимо), а бдительно стоять на страже над душой каждого «ближнего» соприхожанина, потому что христианин, на вопрос Господа: где брат твой? – не смеет отвечать: «разве я сторож брату моему?»

Каким образом создать около прихода ту организацию, какая нужна, какую форму придать ей? Я думаю, что не форма создает жизнь, а жизнь создает форму. Конечно, вовсе не необходимо придавать новым братствам форму, обрядность старых братств, обязательно восстанавливать «вечери любви» и т. п.

Но безусловно необходимо, и я думаю, что так будет, чтобы братство возникло из жизни церкви, из храма, из церковной службы. Я думаю, что мыслима такая организация.

В церкви еженедельно собираются все христиане, какие пожелают сойтись, прийти («прихожане») для беседы о том, как сделать счастливыми ближних. Конечно, вначале, привлеченные новизной, может быть, соберутся многие. Церковь будет полна. Но потом, в следующее собрание, вдвое меньше, в следующее – еще меньше. Наконец, останется маленькая кучка. Но блаженны избранные! Эта маленькая группа, я думаю, опять, чрез несколько времени, заставит наполнить храм. Задача маленькой группы без всяких формальностей и обрядностей заботиться о том, чтобы было лучше в приходе. Никаких обязательств не несут эти братчики. Они не записываются ни в какие реестры. Братство должно быть все приходным. Все прихожане-братчики. Это consitio sine qua non.

Как Церковь не выделяет из своей среды не вполне достойных, а общим воздействием делает их достойными, так эта маленькая церковь – должна быть общиной, где наперед предполагается, что должны быть членами все и более «живые» члены только помогают другим, поминальным стать действительными.

Братчики не делают никаких обязательных взносов. Они просто сочувствуют и, насколько сочувствуют, несут любовь и спасенье к братьям своим. Я думаю, что христианская деятельность этих братчиков заставит примкнуть к пяти еще пять и к десяти еще десять. Именно здесь, в этой области, пять талантов, пущенные в оборот, обязательно дают другие пять талантов. Там, где требуется взнос и формальная любовь, там у вас не найдется много сочленов работников. Но там, где требуется работа, деятельность, живое сочувствие, найдется много трудников, идущих спасения. И они отдадут не только то, что у них есть, а отдадут делу самих себя и всю свою душу. И я думаю, что не будут пусты приходские собрания. Маленькая группа, «сильная своим единством и внутренней идеей» (Фудель), привлечет к себе сотрудников; мало-помалу снова вернутся те, которые ушли после первого и второго собрания, и весь приход будет ведать внутреннюю духовную жизнь членов своих. Маленькое братство сольется с приходом, и приход будет братством.

Может быть, это только желания и надежды. Но я думаю, что это единственная организация, которая может увеличить счастье на земле, единственная организация обращения жизни в возможности в жизнь в действительности. А когда будет хоть немножко больше счастья, будет больше творящей жизнь силы. Те, которым дана лишняя капелька счастья сравнительно с тем, что у них было, сами внесут кое-что в сокровищницу общего человеческого счастья. Счастливые творят жизнь. – Я предлагаю свой проект только для того, чтобы по поводу его высказались мои читатели. Но думаю, что такое или иное применение его имеет особенное приложение и к миссионерским задачам и журнала, и русского общества. Полагаю, что русское сектантство в значительной мере есть жажда сближения, жажда общения между ближним и соседом, общения не только в одном месте, т. е. храме, а в одном деле фактического тесного единения христианского братства. Конечно, мистическое единение между членами Церкви есть и было и будет. Но нужно и такое видимое единение в одном Христовом деле, нужно общение духа, беседы и дела. Сектанты ради этого единения покинули Церковь, где живет дух, внутренно объединяющий. Они отошли от истины и пошли по иному пути. Но полагаю, что христиане, если хотят вернуть их на прежний путь, должны среди себя создать ту форму единения, которой также желают они и которой нельзя не желать, без которой трудно хранить и единение веры, и христианский дух. Поэтому-то и для нового года я желаю читателям не счастья, а того, чтобы они задумались о творчестве счастья, задумались о создании обществ, творящих счастье, т. е. христианских «приходских братств».

Теперь заботятся о бедных очень странно. Что такое, например, представляют благотворительные балы в пользу бедных, танцевальные вечера и спектакли. Не есть ли это кощунство, оскорбление по адресу тех, кому благотворят? «Мы не говорим о разорительных затратах на устройство этих праздников, но уже самый вид сияющих огнями зал составляет контраст, щемящий сердце чуткого человека, сравнительно с темнотой существования люда, во имя которого зажигаются эти огни» (Ярош). Как не похоже это на благотворительность – прежних времен! Христианская древность также знала благотворительные пиры, но тогда бедняки присутствовала тут же, в качестве главных действующих лиц. Здесь счастливые и несчастные сливались в одном братском собрании, и бедняки были счастливы не столько «обилием хлеба», сколько любовью, с какой давали хлеб. В то время существовала непосредственная, сердечная связь между богатым и бедным, между счастливым и несчастным. Между дающим и получающим тогда не было равнодушных посредников, и забота о брате не сводилась к бездушной цифре денежной подачки. Чувство братской любви у помогающих росло и крепло в непосредственном личном подвиге милосердия, и радость, ими чувствуемая, сливалась с радостью получавших «в единую песнь Господу».

Даже у наших предков благотворительные обеды носили всё же святой характер службы меньшему брату: хозяева (даже цари) были прислужниками на этих обедах, а хозяевами – нищие и убогие. Теперь же, как видим, эти «пиры» – или обида (благотворительные балы), или подачка.

В декабрьской книге «Мисс. Об.» я говорил по поводу нового циркуляра хлыстовского бога, – куда приводит искание Бога – без руководства Церкви. Теперь несколько слов о том же по поводу известий из Канады, напечатанных и у нас в «Ноябр. кн.» Для нас интересно – письмо о канадском вегетарианстве (См. его ниже).

Оно важно, как доказательство того, к какой узости, к какому моральному убожеству приводят «поиски Сиона» вышедшие из настроения осуждения, вражды.

Сектантский путь искания «грядущего града» не может привести к цели потому что в основе искания не жажда истины, а высокомерие, превозношение, – настроение фарисея, который, осуждая нечестие мытаря старается выдвинуть вперед сверхдолжные заслуги: десятину с тмина и аниса, и пост даже тогда, когда нет его у других («Пощусь два краты в неделю»).

Эти гордые искатели не по духу Христову не стараются отмечать кругом святое и доброе, чтобы с ним соединиться и его усилить.

Если бы было так, они пришли бы к Церкви, как организации любви к Богу и людям. Нет, сектант начинает «судом», – он отмечает во всём, что видит в Церкви, к которой он принадлежит, то, в чём, по его мнению, выразилось неистинное, ложное; отмечает всё это неистинное и недоброе и ставить себе задачей быть не таким, как эти мытаря.

Естественно, что и кончает он только праведностью книжников.

Необходимым результатом такого настроения «в искании» является нехристианское «освобождение», рабство духу, а наоборот, рабство букве, отрицательной заповеди, номизм, грех своеобразного обрядоверия. Христианство таких искателей узкое законничество. Сектанты составляют свой особенный катехизис, но что это за катехизис? Он не учит правде, а прячет её за отрицаниями. Сектант только отрицает то недоброе, что он заметил в оставленной им Церкви или общине, не замечая, что из «нет» не составишь цельного идеала жизни. Вся мораль такого катехизиса из отрицательно-осуждающих заповедей. Мытари делают то-то, он не будет делать этого. Мытари едят мясо, он будет воздерживаться от мяса. Некоторые пункты этого катехизиса будут иметь положительный нравственный смысл, будут нравственными заповедями: не сердись, не суди и т. д. Но дело в том, что при таком настроении, вышедшем из осуждения, всё внимание сосредоточивается исключительно на этом отрицательном моменте заповеди. Сектанты не ищут общего настроения, объединяющего всю деятельность. Они прячутся за этими четырьмя или пятью заповедями отрицательного характера, исполняя которые, они отличаются от мытарей и прочих человеков. Человек, выполнивший отрицательный катехизис, чувствует себя правым пред Господом. Он не замечает, что находится в кругу только отрицаний, из которых и не хочет искать выхода, из которых, по его катехизису, даже нет движения. В конце концов нравственное чувство перестает даже возмущаться такими истинами, что, собственно говоря, любовь настоящая, энергичная любовь и невозможна и не нужна, а уже любовь к врагам и совершенно невозможна. Чутье правды убито, желания нравственного прогресса пет; человек чувствует себя святым, выше других, потому что он хранит такие заповеди, до которых другие не доросли, хотя в действительности – это десятина с тмина и аниса, ради которой забыта любовь. Отчасти здесь мы видим, только в более опасной и нехристианской форме, то же, что в крайне выраженном русском обрядоверии. Выполнил два десятка мелких предписаний человек и чувствует, что у него как будто есть за что держаться, есть чем оправдаться пред Богом, когда он забыл вящее в законе. Такое состояние, собственно, конец нравственной гибели, гибель, которая ощущается в погибающем, как добродетель.

Характерное доказательство такого морального разложения в сектантстве и дает цитованное нами письмо.

Духоборец жалуется на то, что у них в общине нечем жить, есть нечего. «Творится у нас что-то, чего никогда не было. Кажется, надо нам пропадать совсем. Порешили наши мясного, скоромного не есть вовсе. Не пьют уже и молока, не едят куриных яиц. А теперь говорят: должны мы скот миловать. Стоят лошади в конюшнях, жиреют. Коров доить перестали, телята маток сосут. Идут коровы вечером домой, жалость смотреть. Вымя полное, шагнет корова, молоко так и брызнет» (Биржевые Ведомости 8 Октября 1902 г.). Как будто человек и животных жалеет, и заповедь соблюдает: «блажен, иже и скоты милует». И такая любовь к домашнему животному, конечно, добродетель, которой нужно пожелать многим нашим русским мужикам. Но вот поселенец увидел в этом наступление последнего времени. «Пропадать надо, видно последние пришли времена и близок конец мира». О нет ли в самом деле правды в его словах? Да, конечно, правда. В поселке эти искатели Сиона поставили в числе своих отрицательных заповедей добродетель, которая, может быть, осуществится в конце времен. В своей самовлюбленности, уверенные в своей святости, в том, что они познали истину Христову не наполовину, как мытари и прочии человецы, а до конца, они захотели предвосхитить то время, в которое, по пророку Исаии, лев, как вол, будет есть солому, и для змея прах будет пищей, волк и ягненок будут пастись вместе и т. д. Но они забыли одно. В то время, как молоко брызжет из вымени их коров, на покинутой ими далекой родине тысячи тысяч детей умирают, потому что у них нет этого молока, и нет молока у их, часто полуголодных матерей. Они забыли слова Христа: не отнимают хлеба у детей и не бросают псам…

Иером. Михаил