№ 3. Февраль. Книжка 1

Мир языческий, на который простирается деятельность христианских миссионеров, не только весьма обширен, но и очень разнообразен. Язык, климат, население, политические и общественные отношения, культура, обычаи, религиозные представления этого мира, – всё это имеет значение для миссионера и полагает огромные препятствия на его проповедническом пути.

Одним из главных препятствий для миссионерской деятельности служит разнообразие языков и наречий нехристианских народов. Число этих языков точно не определено, но очень велико; многие из них не имеют не только литературы, но и грамматики и даже алфавита. Между тем знание туземных языков необходимо для миссионера, так как дух каждого народа проявляется в его языке. Христианство для каждого языческого народа является совершенно чуждой религией и только тогда оно может сделаться ему близким, когда возвещается на родном языке. Каждому миссионеру поэтому нужно самому знать язык того племени, среди которого он действует, так как всякая передача учение через толмача-туземца не имеет смысла. И нет ни одного языка, которому нельзя было бы выучиться, не исключая даже и мелких племенных наречий.

Часто случается, что во многих языках недостаёт слов для передачи некоторых религиозных понятий христианских, в таком случае необходимо прибегать к описательной форме, или к другой более ясной расстановке имеющихся в языке слов. Христианство, внося в языческий мир новые понятия, говоря о новых предметах, необходимо влечёт за собой изменение и нововведение в каждом туземном языке. В крайнем лишь случае для обозначения нового понятия можно делать заимствование из другого языка. При переводе христианских понятий на туземный язык может служить препятствием то, что часто слова, по-видимому соответствующие этим понятиям, не имеют того внутреннего смысла, который требуется для передачи христианских догматов.

Подобное затруднение встречается в языке идолопоклонников-фетишистов, а ещё более народов, имеющих пантеистическое миросозерцание. Так понятию Бог есть многие соответствующие слова, но все они не имеют того смысла, который придаётся этому слову в Библии. Так, в Китае евангелические миссии ещё не нашли подходящего слова для наименования Бога. Такое же явление встречается и в Индии.

Из всего вышесказанного следует, что для миссионера необходимо не только изучение слов и оборотов туземного языка, но и проникновение в дух его, – иначе христианское учение может быть передано не ясно, не точно и даже совсем неправильно.

* * *

Климатические условия тех стран, где приходится трудиться миссионерам, очень разнообразны и имеют большое влияние на успешность христианской проповеди. Сильный холод, или жар производят губительное действие на здоровье миссионеров и ослабляют их силы, нужные для проповеднического труда. Кроме влияния температуры, миссионеры подвергаются туземным болезням, которые часто не выносятся европейцами. Конечно, было бы желательно, чтобы обращённые в христианство туземцы сами продолжали дело проповеди, начатое европейцами. Подобные примеры и бывали: так в Африке в миссии по течению р. Нигера в 80-х годах все члены были туземцами-неграми, под управлением туземного же епископа. Но, к сожалению, результаты деятельности этой миссии не были благоприятны и ощущалась настоятельная необходимость в истинно-христианских деятелях, каковыми могут быть лишь представители искони христианских народов.

Конечно, неблагоприятные условия, встречаемые миссионерами в языческих странах, не должны останавливать их деятельности, хотя бы им пришлось жертвовать даже жизнью для обращения на истинный путь людей, ходящих во тьме: проповедничество и мученичество идут рука об руку. Но безбоязненная миссионерская деятельность ни в каком случае, однако же, не исключает осторожности со стороны деятелей; пренебрежение явной опасностью является искушением Господа.

Так как местности, где трудятся миссионеры, зачастую представляют отсутствие всяких гигиенических условий, то является необходимым, пока миссионеры не освоятся с особенностями какой-либо страны, употреблять все доступные меры, чтобы сделать их пребывание в этой стране сносным и благоприятным для труда. Весьма желательно, и необходимо поэтому, чтобы миссионеры, отправляясь на проповедь, не имели недостатка в одежде, пище и т. п.; чтобы пункты для поселения миссионеров выбирались в наиболее удобных местностях и жилища их всегда были бы в исправности. Желательно также, чтобы в каждой миссионерской колонии были врачи, готовые подать помощь во всякое время членам этих колоний. Нечего говорить о том, что для успеха христианской проповеди нужно достаточное количество миссионеров, так как труды немногих лиц, даже и чрезмерные, не принесут должного результата. Так в тропических странах зачастую приходится видеть миссионеров, оставляющих своё прямое дело – проповедь – для ухода за больными сотоварищами, или миссионерские колонии, пустующие вследствие смерти своих немногих членов.

* * *

Народы, с которыми приходится иметь дело миссионерам, очень разнообразны; различие их заключается не только во внешнем виде, а главным образом в их внутренней жизни. Принадлежа к разным расам и племенам, люди эти имеют свои природные, им лишь присущие, особенности, которые, представляя пёструю картину, являются одним из значительных препятствий миссионерам при распространении христианства. Да и вся интеллектуальная жизнь каждого народа, проявляющаяся в общественных и семейных условиях и обычаях, в идеалах искусства, в литературе, будучи совершенно чуждой европейскому миссионеру, представляет много препятствий на проповедническом пути, с которыми нужно непрестанно бороться. Не языческое учение само по себе трудно опровергнуть и победить миссионеру, а все отеческие и народные обычаи и предания, которые с незапамятных времён впитались в натуру и жизнь туземных жителей. И не столько учение христианское возбуждает сопротивление в язычнике, как новые обычаи и условия жизни, непосредственно являющиеся вместе с ним. Особенно ясно это видно в большом, тесно сплочённом народе, напр., в Индии и Китае. Но трудность эта преодолима, благодаря могущественному и свободному духу христианства. Христианство, приобретая последователей, не подавляет индивидуальности ни целых народов, ни отдельных лиц, не уничтожает их национальных особенностей. Поэтому на миссионерах лежит нравственная обязанность основательно и внимательно изучить национальные особенности того народа, среди которого они будут действовать, сжиться с ним. Но всё, что касается жизни известного народа: география страны, история его, история культуры и т. д., всё это составляет такую массу сведений, изучение которых не под силу человеку, так что волей-неволей приходится ограничиваться лишь некоторой частью их. Одним из главных средств для познания народа и его духа служит литература народа. Изучение её должно быть обязательно для миссионера и продолжаемо во всё время его деятельности.

Но кроме теоретического изучения просвещаемого народа проповедник должен узнавать его и практически. Для этого необходима наблюдательность. Народ сам по себе, в непосредственной своей жизни, независимо от того, каким он является в книгах, может быть учителем миссионера, и каждый миссионер, приходя в постоянное общение с ним, во многих отношениях должен стать учеником просвещаемого народа. Личное отношение миссионера к туземцам играет важную роль в успехе проповеди. Проповедник не должен иметь предвзятых мыслей, а относиться к туземцам искренно, радушно, ободрительно, вникать в их отношения к различным явлениям, считаться с их мнениями, не запугивать их, вообще видеть в них равных себе людей. Только беспристрастно и внимательно вникнув во внутреннюю жизнь народа, миссионер может различить какие явления в его жизни противны духу христианства и какие безразличны; отсюда ему будет легко решить, какие явления допустимы и какие подлежат изменению или искоренению. То, что решительно противно духу христианства, как напр., жертвоприношение, обоготворение живых существ и предметов, многожёнство и т. п., должно быть удалено, если даже строгие меры против этих явлений возбудят ненависть и преследование со стороны туземцев. Но всё, что не противно существенно духу христианства, не должно быть изменяемо, и туземцы не должны быть стесняемы. С некоторыми же обычаями народными миссионеру нужно считаться, оберегать их и даже следовать им. Такое единение с просвещаемым народом нужно для более успешного распространения христианства, а то часто случается, что миссионеры, проповедуя учение Христово, вместе с тем стараются привить туземцам и особенности своей нации, и совсем не принимают во внимание их собственную национальность. Христианство само по себе влияет на своих последователей и незаметно вносит в жизнь каждого народа новые, освежающие элементы.

Ше́дше научи́те всѧ̀ ѧ҆зы́ки, крⷭ҇тѧ́ще и҆́хъ во и҆̀мѧ Ѻ҆ц҃а и҆ Сн҃а и҆ Ст҃а́го Дх҃а⁷⁶.

Пётр I повелел Тобольскому митрополиту Иоанну Максимовичу избрать из своей епархии и ради уважения Российского духовенства поставить во главе миссии достойного архимандрита и с ним определённое число членов. Со времени сего Высочайшего повеления русские духовные миссии начали посылаться в Пекин под начальством архимандритов, хотя по местным нуждам и по отдалённости страны, в другом государстве, требовалось бы иметь своего архипастыря, который мог бы разрешать все недоумения и поставлять священников, способных к проповеди Слова Божия и приготовлять кандидатов на таковые должности из туземцев, знающих язык и обычаи той страны.

По совету архиереосхимонаха Феодора м. Иоанн назначил в Китай во главе миссии архимандрита Илариона, который и был первым начальником правильно сформированной миссии.

О личности Илариона встречаются исторические неточности. Иларион Лежайский будто бы привезён был м. Иоанном из Чернигова, иеромонахом и экономом архиерейского дома, а перед отправлением в Китай получил архимандритство и из Тобольска отбыл 16 января 1715 г.⁷⁷ Прот. Сулоцкий, на основании рукописи на латинском и русском языках, принадлежащей Омскому духовному училищу, сообщает, что привезённые Иоанном Максимовичем учёные монахи были отпущены обратно на родину с щедрым вознаграждением за послушание ехать с ним и за сопровождение его в пути; Сибирь им не понравилась. За достоверное нужно сказать, что Иларион Лежайский приехал в Сибирь раньше с м. Филофеем, всего вернее в 1706 г., когда митроп. Филофей путешествовал из Тобольска в Москву по делам своей митрополии, пользовался советами и вниманием Петра Великого, а в следующем 1707 г. Филофеем был послан в сане иеромонаха и ездил в Ургу и Пекин для проповеди Слова Божия. По исполнении такого важного поручения Иларион был возведён в сан архимандрита и послан в Якутск настоятелем монастыря. При м. Иоанне он всё время находился в Якутске. Из исторических актов видно следующее. От 14 октября 1709 г. м. Феодор посылает из Тобольска с Енисейским архимандритом Даниилом грамоту на имя арх. Илариона, с препоручением переслать её туда через Киренск, чтобы строитель Иоасаф Милюков, приняв ту грамоту послал её в Якутск архим. Илариону с ведомыми Ездоками незамедлительно⁷⁸. В грамоте от 25 авг. 1710 г. митрополит говорит ещё яснее, что «в прошлом 709 г. послан из Тобольска в Якутской в Спасов монастырь архим. Иларион и велено ему в Якутску и в Илимску и на Киренге с уезды ведати церковные догматы и наши архиерейские дела исправляти и церкви святые, и в них всякого благочиния церковного дозирати. Как он архимандрит Иларион будет призжати на Киренгу и в Илимский острог с Уезды, – то строителю с братией и попом с причетники ему архимандриту достойную честь воздавати и послушание к нему имети, и поить его, и кормить, и где ему архимандриту на Киренге в монастырь в приездное время обитати, давать кельи, покамест он за управлением церковных и архиерейских дел будет пребывати»⁷⁹. Такими же правами, арх. Иларион пользовался и при м. Иоанне и находился в Якутске, а в Тобольске не был, в проезд вышеупомянутого Китайского посольства с Тулишенем, которому было поручено взять с собой русских священников в Пекин, если бы, конечно, это довелось. От 7 июля 1713 г. митр. Иоанн поручал архим. Илариону, как судье духовных дел и заказчику, по просьбе строителя старца Флора с братией соорудить часовню во имя св. пророка Илии Фесвитянина на монастырской Анисимовской вотчине на речке Тынте на Игле⁸⁰. При таких поручениях к исполнению на месте служения, архим. Иларион получил назначение в Пекин, очевидно, без вызова в Тобольск.

В это время в Тобольске находился архимандрит Мисаил из-за Байкала, заведовавший Даурской десятиной и миссионерскими делами. При своей опытности и знакомстве с Сибирским краем он был здесь весьма пригоден в такое важное время. Тулишень воротился с Волги в Тобольск 2 декабря 1714 г. и тогда же, дождавшись возвращения князя Гагарина из Москвы, отправился с Наяном в Китай через Тару и Томск сухим путём, и прибыл в Пекин 20 апреля 1715 г. А членов миссии митрополит препоручил архим. Мисаилу для доставления в пограничный город Селенгинск, где миссия должна была присоединиться к свите Китайского посольства, возвращавшегося вслед за Тулишенем и Наяном немного позже.

В состав миссии, под начальство архим. Илариона вошли: иеромонах Лаврентий, бывший в Пекине иеродиаконом при освящении первой церкви в 1696 г., иеродиакон Филимон, 3 причётника и четверо служителей, а по Каменскому – студентов, для обучения переводам и для изучения четырекнижия (Сы-шу)⁸¹.

Что эти члены миссии были поручены архим. Мисаилу для доставки в Селенгинск, куда должен был выехать заблаговременно из Якутска, и начальник миссии архим. Иларион, выясняется из подорожной, данной архим. Мисаилу от 14 мая 1714 г. В ней изображено следующее: «отпущен из Тобольска Селенгинского Троицкого монастыря архимандрит Мисаил в Иркутской, да при нём монахов и келейников семь человек, и от Самаровского яму до Сургута и до Нарыма и Кетского и до Маковского комендантам и управителям давать ему архимандриту на дощаник одного человека вожа (проводника), а от Маковского до Енисейска десять подвод, а от Енисейска до Иркутска судно с припасы без задержания»⁸².

Китайская свита отбыла из Тобольска позже, уже 3 февраля 1715 г. также водным путём, по рекам Оби, Кети, Енисею, Тунгуске. В Пекин они прибыли к концу 1715 г. или в начале 1716 г.

А о архимандрите Иларионе говорится в современных записях, что он со свитой прибыл в Пекин зимой 1715 г.⁸³ Миссия составилась из 10 человек, в числе коих было 7 церковников, следовательно, двое браны в добавок Тобольским самим о. Иларионом.

Конечно, на первый раз миссия встретила крайнее затруднение в размещении. Помещение о. Максима принадлежало его семейству. Надо было занять квартиры у албазинцев. Благо, что был храм Божий, около которого можно было найти приют, а богдыхан помог в этом деле. На обзаведение и покупку домов пожаловано было архимандриту 800 лань серебра (1.500 руб.), ему же на служителей – 600 лан (около 1.100 руб.), иеромонаху и иеродиакону по 600 лан и на наем служителей по 200 лан (400 руб.), церковникам по 300 лан и на наем слуг 200 лан, а по Каменскому – по 150 руб. каждому. Впоследствии, когда миссия поддержала доброе о себе мнение царского двора, производилось от казны ежемесячное жалованье: священнослужителям по 4,5 ланы серебра (офицерский оклад), церковникам по 1,5 ланы⁸⁴. Через каждые пять дней привозили на Софийское подворье миссионерам в большом количестве съестные припасы, пшена напр., (риса) по 3 хазе (около 3 четвериков), так что у них всё содержание было готовое до серных спичек и других мелочей. Через три года положено выдавать на платье архимандриту 40 лан (70 руб.), иеромонахам и иеродиакону по 30 лан, церковникам по 20 лан, а всего 428 руб. 70 коп. по тогдашнему курсу, и даже на погребение духовных лиц по 15 лан серебра, а на церковника по 5 лан. Архим. Илариона богдыхан зачислил мандарином 5 степени, священника с диаконом – 7 степ., а учеников зачислил в почётное военное сословие. От русского правительства было положено миссии особое жалованье; архимандриту по 100 руб. в год, иеромонаху – 30 руб., иеродиакону – 20 руб., церковникам по 15 руб., о выдаче; коих было предписано Иркутскому вице-губернатору.

Архим. Иларион, по мысли Петра Великого, оказался «человеком разумным и подкладным». Миссия пользовалась отличным расположением министерства, в особенности Тулишеня. Богдыхан оказывал высокое благоволение, в особенности к архимандриту, каждый месяц присылал знатного чиновника от себя наведаться о его здоровье и нуждах миссии. Архим. Иларион устроил правильное и стройное богослужение, чем привлекал в православную церковь не только албазинцев, но и других жителей Пекина, а некоторых и обратил ко Христу. Один из таковых обращённых, китаец, был при церкви «во псалмочтении»⁸⁵. С подчинёнными начальник обращался братски, с любовью, устроил общую трапезу на монастырских началах. Входил в нужды и их душевное состояние. Тоска по родине и разные невзгоды побудили трёх членов миссии оставить Пекин, и архимандрит способствовал их возвращению в Россию.

По отношению к китайцам архим. Иларион вёл себя обходительно, даже дружно. Имел знакомство и с иезуитами. Обменивался подарками, особенно мягкой рухлядью, привезённой из Якутска. Но имущества достало ненадолго. Тогда китайцы раззнакомились с русским «да-ламой», а иезуиты не стали к себе пускать. Лежайский выезжал всегда в сопровождении свиты, пред ним возили его жезл. Будучи уже 60 лет от роду, Лежайский стал болеть. Поехал для излечения на тёплые минеральные воды в 22 вёрст от Пекина, и на обратном пути оттуда умер 26 апреля 1718 г., в 57 год царствования Импер. Канси, 9 луны, 14 числа.

После неудачной попытки русской дипломатии водворить в Китае православного епископа, установилось преемство миссии, во главе коих поставляются до сего времени архимандриты.

Русское правительство, достигшее приёма в Пекине православной миссии с 1715 г., тогда ещё не имело там постоянных своих агентов, или миссии дипломатической. Не было и особой церкви для приезжающих в Пекин. Предприимчивость Петра I не знала границ, и он настойчиво стремился к достижению своих целей. В 1716 г. снова прибыл для переговоров агент Лоренц-Ланг, за ним Измайлов. Конец переговорам положил граф Савва Владиславич. Генеральным трактатом 1728 г. в V пункте постановлено навсегда: «двор посольский и торговый для российского пристанища и церковь греческого исповедания ханским иждивением построить, при которой дозволить свободное христианской веры исповедание; для службы Божией четыре священника российской нации, да шесть школьников, для обучения языков, на богдыхановом жалованье содержать»⁸⁶.

Торговля с Китаем развивалась успешно. Но нельзя то же сказать о миссии. Дело ограничивалось церковным богослужением и исполнением треб у албазинцев. Обращение китайцев и монголов не поддавалось желаниям миссионеров. Правительство смотрело на связь с богатым Китаем преимущественно с точки зрения развития торговых дел и обмена товаров. Так привыкли относиться к миссии и туземцы. Изучение местных языков и учёные занятия не всякому были по охоте. Положение становилось тягостным. Вообще Китай был страшен в глазах большинства русских. Добровольцев, которые волей шли бы в Китай на все трудности пути и пребывания в нём, находилось мало, да и тем приходилось горько разочаровываться по прибытии в Пекин. По большей части посылаемы были туда лица в составе миссии неволей. Живя среди замкнутых китайцев, презиравших европейцев, и между дичавшими потомками албазинцев, среди самой неблагоприятной обстановки, миссионеры сами часто дичали. Тем не менее и эти начальные миссии вынесли на себе нелёгкий подвиг служения.

Они посильно сослужили свою службу Церкви и отечеству и, хотя не оставили после себя выдающихся следов своей миссионерской деятельности в массовом или поголовном обращении азиатов, но и скромная заслуга их должна быть помянута благодарным словом историка.

6 ноября 1896 г. Якутск.

(Продолжение следует).

Частная, внеслужебная жизнь М.Я. в Екатеринославе отличалась скромным характером и была наполнена учёными занятиями. По приезде в Екатеринослав М.Я. поместился сначала в одном из семинарских флигелей, но по неудобству его с началом зимы перешёл на квартиру к кафедральному священнику И. Герболинскому, где и прожил до лета. Свободного от служебных занятий времени у М.Я. было немного, так как помимо должностей семинарских он был назначен ещё ректором Екатеринославских уездного и приходского училищ 22 декабря 1817 г.⁸⁸ Немногие остававшиеся в его распоряжении свободные часы М.Я. посвящал учёным занятиям, за которыми нередко просиживал ночи. Особенно он любил заниматься в это время переводом Confessiones Augustini (Исповедь блаженного Августина).

Материальное положение М.Я. в Екатеринославе было, сравнительно, очень хорошо. Он получал при готовых квартире, отоплении и освещении 500 руб. профессорских, 300 руб. инспекторских, 350 руб. магистерских, 200 руб. за ректорство в уездном и приходском училищах и, после принятия монашества, 100 руб. из Киево-Печерской Лавры; всего около 1.500 рублей. Но, несмотря на довольно значительный оклад, свободных денег у М.Я. никогда не было, так как он много покупал книг и оказывал щедрую помощь нуждающимся. Так, например, одному английскому миссионеру Морицу, обратившемуся из евреев в христианство, он купил библию на еврейском языке и лексикон к ней и заплатил за это 150 рублей ассигнациями. Бывать в обществе М.Я. не любил. Сначала он бывал; ему даже прочили в жёны одну девицу; но по той пустоте душевной, которую оставляло посещение общества, М.Я. понял, что связей у него с этим обществом нет и замкнулся в небольшой кружок близких к нему лиц. К числу Екатеринославских друзей М.Я. принадлежали: семейство Д.С. Советника Дмитрия Тимофеевича Мизько, священники о. И. Герболинский и о. А. Понятовский и иеромонахи о. Каллиник и о. Ливерий. В этом только кружке М.Я. находил себе поддержку и утешение в трудные минуты жизни. О. Герболинский и о. Понятовский были усердными почитателями М.Я., иеромонахи же о. Ливерий и о. Каллиник являлись для М.Я. наставниками, руководившими его в духовной жизни. Старец Ливерий, ученик знаменитого Паисия Величковского, хотя был человек совершенно неучёный, но отличался святостью жизни; за дар прозорливости и мудрые наставления он пользовался в Екатеринославе необыкновенным уважением и авторитетом. М.Я. так отзывался впоследствии о старце Ливерии; «всё, что он ни сделал со мной в руководстве духовном – мудро, благодетельно, свято, от Господа бысть». Незабвенен для М. Я. был и о. Каллиник, о котором уже с Алтая он писал к Е.М. З.:

«Мне представляется в воспоминании духовный отец мой в Господе, о. Каллиник, муж апостольского достоинства, исполненный смирения, любви и терпения, крестоносец, которого жизнь была Христово благоухание и который среди всех искушений, пребыв верным до смерти, получил, как я верую и надеюсь, венец победы и славы и вошёл в радость Господа своего. Он, бывало, нередко приходил ко мне беседовать о Спасителе, заставляет, бывало, читать пророчество Иисуса Христа о разрушении Иерусалима и мира, изречённое на горе Елеонской; я читаю, а он проливает молитву ко Господу и слёзы от умиления: „о, Господи Иисусе Христе! даруй и нам духа молитвы, да подкрепляет нас в немощах и да ходатайствует за нас воздыханиями неизглаголанными“»⁸⁹.

Имея в кружке своих друзей двух таких опытных наставников в духовной жизни, М.Я., всегда религиозный и обращавший внимание на своё внутреннее усовершенствование, конечно, много воспользовался их советами и наставлениями.

Через год после назначения на службу Михаил Яковлевич принял монашество. Ещё на школьной академической скамье у М.Я. образовалась, быть может, под влиянием ректора Филарета, склонность к монашеской жизни. Но в это время, ещё не испытав себя, он не решился принять монашество. Поступив на службу, М.Я. опытно убедился, что семейная жизнь не привлекает его и решил, не без воздействия, по всей вероятности, со стороны своего духовного наставника старца Ливерия, принять монашество. 29 января 1818 г. он подал преосв. Иову прошение о пострижении в монашество; прошение это Иов со своим донесением, в котором указывал, что инспектор М. Глухарев «поведения честного, правил твёрдых и постоянных и к монашеству склонен и надёжен», переслал 4 февраля Св. Синоду. Св. Синод указом от 30 марта предписал преосв. Иову постричь в монахи инспектора Глухарева, а указом от 17 июня 1818 г. инспектор Глухарев был определён соборным иеромонахом Киево-Печерской Лавры, с производством по сему званию жалованья с 29 мая 1818 года. Первый указ был получен Иовом 19 апреля, а второй – 9 июля⁹⁰. 24 июля 1818 г. в домовой архиерейской церкви, духовником преосвященного иеромонахом Ливерием М.Я. был пострижен в монашество с именем Макария; 25 июля инок Макарий был рукоположен в иеродиакона, а 28 июля – во иеромонаха⁹¹.

Принятие монашества не внесло в жизнь о. Макария каких-либо особых перемен, так как и до пострижения образ жизни его был вполне монашеский. Не произошло также изменений и в служебной деятельности, а равно и в отношениях к сослуживцам и начальствующим. Неприятности со стороны последних продолжались, и чем терпеливее и с бо́льшим смирением переносил их о. Макарий, тем более они усиливались. Подробное описание всего того, что должен был вынести о. Макарий в Екатеринославе от сослуживцев и начальства, находится у протоиер. Герболинского в его «Воспоминании об архим. Макарии Глухареве». Наиболее характерные случаи неприятных столкновений Макария были следующие. В 1819 году, во время экзаменов была сделана для учеников семинарии рекреация, и по тогдашнему обычаю вся семинария с ректором, инспектором и учителями во главе, в сопровождении некоторых городских жителей отправилась в лесок вёрст за пять от города. Здесь, когда общество уже подгуляло, ректор и учитель философии приказали ученикам петь светские песни. О. Макарий, находя, что молодым людям и без того много искушений и что незачем разгорячать их воображение светскими песнями, не утерпел и сказал решительным тоном: «не пойте! Пойте духовные песни!».

В ответ на это на о. Макария со стороны сослуживцев посыпался град оскорблений и насмешек, и он должен был сесть в экипаж и один уехать в город.

Того же года летом в Екатеринослав прибыли путешествовавшие по России квакеры Стефан Грелле-де-обилье и Вильям Аллен. Так как у квакеров от преосвященного Филарета было письмо к о. Макарию, то они и навестили последнего. Грелле-де-Мобилье так описывает в своём дневнике знакомство с о. Макарием⁹²: «19 июня (1819 г.). Вечером мы отправились к Макарию, к которому у нас была письмо от Филарета. Эго ректор (?) здешней Семинарии; мы застали его в келье, которая отличается совершенной простотой. Макарий – человек весьма смиренный и с глубоким религиозным чувством; он раскрыл пред нами своё сердце и беседовал к нами о внутренних движениях своей религиозной жизни и о пути, каким угодно было Св. Духу вести его, – пути неизвестном и мало понятном для окружающих его лиц. Макарий очень тяготится многочисленностью внешних обрядов, сопровождающих богослужение греческой церкви и преувеличенным почитанием икон. Его понятая о крещении и причащении, кажется, весьма близки к нашим. Он рассказал нам, что у него сначала было обыкновение приготовлять свои проповеди тщательно и усердно; но раз на кафедре ему самому казалось, что он говорит так сухо и безжизненно, что язык отказывается продолжать и он принуждён был остановиться. С тех пор, выходя на кафедру, он возлагает всё своё упование на Бога и говорит проповеди без приготовления. Мы совершили вместе с ним безмолвную молитву, и видно было, что это духовное упражнение не чуждо душе достолюбезного Макария».

«21 июня. Сегодня утром пришло к нам несколько человек, принадлежащих к обществу „духовных христиан“, обыкновенно называемых здесь молоканами. Макарий также пришёл к нам; мы опасались, что его присутствие будет стеснять молокан в их религиозных излияниях и беседах с нами, ибо со времени Екатерины II и Павла I молокане и духоборцы подвергались разным угнетениям и преследованиям. Оказалось, впрочем, что присутствие Макария вовсе их не стесняло; скоро все мы предались среди безмолвия внутреннему созерцанию, и души наши раскрылись пред Господом. Молитвеннее наше собрание происходило торжественно; по окончании его мы условились насчёт времени нового свидания. Когда молокане удалились, Макарий воскликнул, проливая обильные слёзы:

В каком состоянии мрака и невежества находился я доныне! Я прежде думал, что я один только в этих местах шествую во свете Господнем и чувствую в себе влияние Св. Духа, так что могу поклоняться в Духе и истине, но всё это было самолюбивым ослеплением; я не знал, что свет Божественного озарения сияет подле меня среди этих людей, бедных и незнатных в глазах мира, но богатых тёплой верой своей в Господа нашего Иисуса Христа!. Он расстался с нами в весьма взволнованном состоянии».

Сообщение Грелле-де-Мобилье об образе мыслей и взглядов О. Макария на таинства и обряды Православной Церкви, а также об отношении его к сектантам-молоканам, изложенное в приведённом отрывке из дневника, всякому, сколько-нибудь знающему о. Макария, должно показаться странным и невероятным. О полном согласии образа мыслей о. Макария с учением Православной церкви свидетельствует вся его жизнь и деятельность и целая масса его учёно-литературных произведений. Можно предположить, что о. Макарий и посетившие его квакеры, не имея для беседы общего языка, которым бы вполне свободно владели обе стороны, не поняли друг друга. Но вероятнее, что у квакеров, познакомившихся с о. Макарием и проникшихся к нему чувством глубокого уважения, явилось желание видеть его в числе своих единомышленников. А при таком желании некоторые выражения о. Макария об озарении от Св. Духа, о духовной жизни, вполне согласные с духом учения Православной Церкви, легко могли быть истолкованы квакерами в смысле благоприятном для их собственных воззрений. Не вполне же свободное объяснение друг с другом ещё более способствовало взаимному непониманию друг друга.

Посещение о. Макария квакерами обратило внимание ректора Семинарии, и он послал письмоводителя подсмотреть – что делает о. Макарий с квакерами. Письмоводитель донёс, что о. Макарий молится вместе с посетителями. Об этом было немедленно сообщено преосв. Иову. После отъезда квакеров из Екатеринослава Иов призвал о. Макария и страшно накричал на него, даже грозил ему отлучением от церкви. Впрочем, дальнейших последствий этот случай не имел, так как посетившие о. Макария квакеры были не простые смертные: с ними несколько раз и подолгу беседовал сам Государь, а митрополит С.-Петербургский принимал их с видимым почётом. К тому же о. Макарий должен был любезно принять квакеров, если бы и не желал того. Они прибыли с письмом от преосвященного Филарета, которого о. Макарий считал своим наставником, отцом и благодетелем.

Но особенно сильную бурю пришлось вынести о. Макарию от преосв. Иова весной 1820 года. Местный помещик Ю.Ф. Жмелев предложил преосв. Иову купить для Семинарии его дом. Преосвященный Иов сделал Семинарскому Правлению предложение, равнявшееся приказанию, купить за 9.000 руб. этот дом, и Правление, не смевшее противоречить преосвященному, сделало постановление в этом смысле. Но инспектор Семинарии о. Макарий, не подписал общего постановления, а подал особое мнение, в котором весьма резонно доказывал, что дом Жмелева для Семинарии совершенно не годен и потому покупать его не следует. Когда преосв. Иову было представлено постановление Правления с особым мнением о. Макария, то он страшно рассердился. Призвал к себе всех членов Семинарского Правления и, думая подействовать страхом, что называется – рвал и метал над о. Макарием. Но последний оставался верным себе и не брал назад мнение, которое считал справедливым. Тогда преосв. Иов переменил тактику и старался путём убеждений и ласки заставить о. Макария согласиться на покупку дома. На это о. Макарий со свойственным ему смирением отвечал: «преосвященнейший владыко! извольте делать, что вам благоугодно, я не препятствую; я только по совести изложил свои мысли, как думаю об этом». Так Макарий и не взял назад своего мнения. Через некоторое время Иов призвал о. Макария одного, обошёлся очень ласково, подарил ему свой подрясник на беличьем меху, крытый атласом, и опять просил взять своё мнение назад. О. Макарий и на этот раз дал тот же ответ, что и прежде. Тогда преосвященный Иов сказал: «ну! Бога ради! (это была его поговорка при хорошем расположении духа) наденьте шубку; наденьте и поедем вместе в Самарский монастырь». О. Макарий должен был надеть меховую шубку и, несмотря на очень жаркую погоду, ехать за 30 вёрст и ходить за преосвящ. по всем экономиям монастыря и по лесу. В три ручья лил пот с о. Макария во время этой прогулки, но он вытерпел и мнение своего назад не взял. Так необычайно подаренную шубку о. Макарий донашивал уже на Алтае. Дело, однако, этим не кончилось. Преосвящ. Иов всё-таки утвердил постановление Правления о покупке дома Жмелева и написал такую резолюцию⁹³: «о покупке дома на приобретённую, до нового преобразования Семинарии, сумму представление сделать дозволяем. Что ж принадлежит до Инспектора Семинарии, что он не подписал: то уповательно потому, что, во-первых, должен он жить в том доме, где назначается жить уездным и приходским ученикам для удобнейшего за ними надзора: ибо в запрошедшей зиме по его неопытности или нерадению некоторые ученики вовсе сделались калеками лишением на ногах всех перстов, а другие, найденные в снегу, едва избавились от смерти; да при том по своей и ныне обязанности нерадит в подаче еженедельных репортов, как о успехах учеников, так и о бытии учителей в класса. О чём объявить ему в присутствии, чтобы он подавал каждой седьмицы по окончании классов в субботы; да при том дать ему заметить, что предполагаемый дом полагается купить на ту сумму, которая приобретена ещё до преобразования». Резолюция была объявлена о. Макарию, и он дал подписку: «Сию резолюцию его высокопреосвященства, в присутствии Семинарского Правления, апреля 30 дня, слушал Семинарии инспектор иеромонах Макарий». Приведённая резолюция была уже явной несправедливостью и тяжёлой обидой для о. Макария, который всегда отличался внимательностью к детям и горячо заботился о них; ему заведомо приписывались такие поступки и опущения, которые были сделаны другими и даже до него. Этого вынести О. Макарий уже не мог и через три дня подал прошение об увольнении от службы «для подкрепление своих сил», и в конце мая сдал все свои дела профессору Семинарии Кутузову. Академическое Правление, однако, дало увольнение о. Макарию только до выздоровления и потому с началом нового учебного года он снова вступил в отправление своих обязанностей. Как оказалось впоследствии, особое мнение о. Макария было совершенно справедливо и основательно. Дом Жмелева, после долгой переписки с академическим Правлением, был куплен в 1823 году, но оказался совершенно негоден для Семинарии и был продан потом за бесценок⁹⁴.

Так открыто и смело отстаивал о. Макарий то, что казалось ему справедливым. Но в тех случаях, когда затрагивалась только его личность, запас терпения и смирения о. Макария был неистощим. Это можно видеть, напр., из случая с подаренной ему Иовом шубкой. И все требования преосвящ. Иова, касавшиеся только лично о. Макария, исполнялись им беспрекословно. Так, нередко бывало, что Иов накануне какого-либо праздника или высокоторжественного дня уже часу в 12 ночи приказывал Макарию написать проповедь, и тот без отговорок тотчас садился за дело, писал на клочках бумаги, отдавая их какому-нибудь ученику переписывать набело и к утру проповедь была готова. Перенося терпеливо все неприятности, о. Макарий никогда не жаловался, и разве только в среде близких друзей вырывались у него восклицания: «ах, какой это чёрствый хлеб – любить врагов своих», или «ах, как бы мне местечко такое, чтоб я знал только самого себя!»

Но несмотря на всю кротость о. Макария, ему сделалось, наконец, невыносимо в Екатеринославе: ректор, не стесняясь нисколько, оскорблял его несколько раз самым грубым образом почти пред всей семинарией. Тогда о. Макарий решился просить о переводе в другую Семинарию и с просьбой обратился к преосвященному Филарету. При написании письма Филарету⁹⁵ вполне проявилось всё незлобие о. Макария. Протоиерей И. Герболинский рассказывает, что о. Макарий пять раз переделывал письмо к Филарету и написав только шестое письмо, остался доволен. Дело в том, что он больше всего боялся, как бы не набросить тень на ректора, высказав действительную причину своей просьбы о переводе. Просьба о переводе была мотивирована неустроенностью Екатеринославской Семинарии, разбросанностью ученических квартир и неудобством надзора за учениками. О. Макарий просил перевести его к «такому ректору, который был бы известен преосв. Филарету по духу Христову». Прочитав это место письма и обращаясь к о. Герболинскому, о. Макарий добавил: «Ну, что ж, ведь я не говорю, что здесь нет духа Христова. Между тем, если не написать этого, то меня могут послать к ректору ещё худшему»⁹⁶.

Желание о. Макария перейти на другое место службы исполнилось очень скоро. Указом Св. Синода от 20 февраля 1821 г. он был назначен ректором Костромской семинарии. В Кострому о. Макарий прибыл 20 апреля и 23 апреля уже вступил в должность Ректора. По дороге он заезжал в Сергиевскую Лавру и здесь познакомился с бакалавром философских наук Ф.А. Голубинским; знакомство это обратилось потом во взаимную искреннюю дружбу⁹⁷.

Жизнь в Костроме сложилась для о. Макария гораздо благоприятнее, чем в Екатеринославе: здесь не было уже тех придирок и нападок, которые приходилось выносить в Екатеринославе. В ноябрь 1822 г., через полтора уже года после переезда в Кострому, о. Макарий писал протоиерею И. Герболинскому: «людей злонамеренных нет при мне; одни благодетели, другие приятели, немного знакомых и один друг». Одним из самых первых костромских знакомых о. Макария был отец Ф.А. Голубинского, священник Иоанно-Богословской церкви А.А. Голубинский. Но ближе всех сошёлся о. Макарий с инспектором Семинарии о. Илиодором; это был именно тот друг, о котором упоминал он в своём письме. Не чуждался о. Макарий и других знакомств; он только избегал светских удовольствий, связанных с этими знакомствами. В обществе он держал себя просто, но с достоинством и везде одинаково. 29 мая 1821 г. о. Макарий возведён был в сан игумена, хотя монастыря в управление никакого не получил; а 11 октября того же года он был определён присутствующим в Костромской Духовной Консистории. Осенью того же года открылась вакансия настоятеля Костромского Богоявленского монастыря и преосв. Самуил рекомендовал на это место о. Макария. Св. Синод указом от 2 декабря 1821 г., согласно рекомендации Самуила, назначил Макария настоятелем Богоявленского монастыря с возведением в сан архимандрита и 24 декабря о. Макарий был возведён в этот сан. С этого времени выдача о. Макарию магистерского оклада в 350 руб. прекратилась⁹⁸.

(Продолжение следует)

«1896-й год ознаменовался для Русского Государства светлым торжеством Царского Коронования, возвышенные и ни с чем не сравнимые впечатления которого мы и теперь ещё переживаем...»⁹⁹ Но нас в великом русском торжестве, между прочим, интересует одна сторона, имеющая отношение к близкому нам делу миссионерскому. Разумеем поездку в Москву, ко дню Священного Коронования, Алтайской депутации с некрещёным зайсаном во главе¹⁰⁰.

Прежде всего мы должны сказать, что глава депутации, зайсан Манжи возвратился из Москвы окружённый ореолом небывалой для него славы, как удостоившийся с глазу на глаз беседовать с русским Царём, как осыпанный его милостями (разумеем царские подарки) и, наконец, как блестяще исполнивший (так, по крайней мере, думает каждый калмык) возложенную на него народом миссию.

Достойна описание картина поздравления демичами (помощниками) зайсана с благополучным возвращением его из Москвы. Вот едет торжественно к стойбищу зайсана целая шеренга демичей и других якшыларов (передовых людей), на лучших конях, в пёстрых костюмах, с неизбежными гостинцами: полными ташаурами (кожаными кувшинами вина. В 50 саженях от аила едущие останавливаются на совет: как бы по потревожить зайсана своим неожиданным прибытием, – не лучше ли наперёд послать одного с предуведомлением? Сказано – сделано. Посланец возвращается с известием, что зайсан готов принять гостей. С радостными лицами кавалькада следует далее. Вот уже близко аил, но тут новая остановка в виду отворившейся двери аила, из которой показалась голова любопытного зайсана. Как по сигналу, моментально вся толпа соскакивает с коней и падает ниц, выражая этим своё благоговение пред зайсаном. Но вот толпа снова на конях и уже приблизилась к резиденции зайсана. Тут при открытой двери аила – новые сцены: толпа, становясь на колени, поднимает свои ташауры над головой, потом, ставя их пред собой, поднимает руки ко лбу; затем слышатся радостные восклицания: «досточтимейший наш зайсан, отец наш, радетель наш, удостой нас видеть твои светлые очи, слышать твои мудрые, сладкие речи, принять от нас сие малое приношение» (т. е. ташауры)! Но вот визитёры благосклонно приняты зайсаном, удостоены рукопожатия и приглашения сесть. Пошла мена закуренных трубок, заходили по рукам винные чарки, а из уст пьяного вином и гордостью зайсана полились медоточивые речи о виденном и слышанном им в первопрестольной столице, – речи, пред которыми все бывшие в аиле превратились в слух. В хвастливом и преувеличенном рассказе зайсан прежде всего обратил внимание слушателей на то, что во время коронационных торжеств ему отдавалось явное первенство и преимущество пред крещёным зайсаном, находившимся вместе с ним в депутации. Затем рассказывая о Высочайшей аудиенции, которой удостоены были вместе с другими и представители алтайских инородцев, зайсан изукрасил её такими вымышленными подробностями, которые высоко подняли его в глазах наивных и доверчивых его соотечественников. Государь будто бы обратился к нему с вопросом: «может быть, ты будешь ходатайствовать в чём-нибудь за народ свой, говори, не бойся, я всё могу сделать для вас». Тогда зайсан решился сказать ему: «Государь! народ мой желает жить, как жили наши предки, по старой вере, по старым обычаям; да ещё – чтобы права и льготы, предоставленные нам Великой Императрицей Екатериной, не были нарушаемы». Государь на это милостиво сказал: «и отлично, живите по старой вере, благо вы сроднились с ней; и права прежние и льготы все останутся при вас». В доказательство своих слов зайсан показал своим слушателям царский подарок – золотые часы и красиво отпечатанное золотом меню (роспись кушаний) обеда, приготовленного старшинам в Петровском дворце, которое наивными инородцами принято было за царский указ. «Значит, – продолжал зайсан, – если сам Царь одобрил нашу веру, то что же могут сделать с нами абысы (миссионеры): не больше ведь они Царя?»

– Чын, чын (верно, верно), – в один голос подтвердили пьяные слушатели.

– Итак, друзья, не напрасно я съездил к Царю.

– Спасибо, спасибо тебе, радетель наш, – с ещё большим азартом кричит умилённая толпа, кланяясь рассказчику в ноги.

– Теперь вот что, братцы, – заключил свою речь лукавый зайсан: – я хоть и на свой счёт поехал в Москву, но раз я хлопотал для вас, для народа, вы должны покрыть все мои путевые издержки. Всего мной истрачено полторы тысячи. Так вот соберите с народа эти деньги. Слышите!

– Не беспокойтесь, высокочтимейший зайсан, деньги будут собраны, – слышится ответ льстивых деличей.

И собирают... В начале июля уже было собрано 300 рублей.

Когда до нас дошло это наглое хвастовство зайсана, то мы решились, во что бы то ни стало, проверить его неправдоподобные сказания. Случай к этому скоро представился.

На Кеньге в начале июля был калмыцкий сбор, на который, между прочим, явился Тюдралинский крещёный толмач, служивший у зайсана переводчиком в Москве. Спрашиваем у этого толмача: какой разговор был у Государя с зайсаном при представлении последнего Его Величеству? И получаем ответ:

«Государь, подойдя к Манже, спрашивает:

– Ты с Алтая?

– С Алтая.

– Калмык?

– Калмык.

– Зайсан?

– Так точно.

– А это что у тебя в руках?

– Подарок от наших калмыков Вашему Величеству¹⁰¹.

– Ну спасибо.

Вот и всё, более никаких разговоров не было».

Да и сам зайсан, когда мы были после у него в аиле, то же самое подтвердил.

Теперь вопрос в том; тем отразилось всё это на том деле, которому мы служим? Результат для нас получился самый печальный. Когда мы отправились в обычное время с проповедью по калмыцким кочевьям, в редком аиле не обращались к нам слушатели с такими словами: «вы не слыхали, что сам Царь сказал нашему зайсану: „живите по старой вере“? Значит, напрасно теперь ездите вы к нам».

Возражения наши, что Государь не мог этого сказать зайсану, так как с Его Царского соизволения действует Алтайская миссия, и сама Государыня Императрица вдовствующая состоит покровительницей Миссионерского Общества, и проч., и проч., – не слушались вовсе.

Что после поездки зайсана Манжи в Москву калмыки сделались упорнее в своём неверии, это ещё лучше можно видеть из сравнения прежнего их отношения к проповеди самих начальников миссии, прежних и нынешнего. В прежнее время мы замечали, что когда народной калмыцкой массе приходилось слушать проповедь от начальника миссии (о. арх. Владимира, – ныне архиепископа Казанского, – преосвящен. Макария, преосвящ. Владимира, – ныне Владикавказского, – и наконец преосвящен. Мефодия), – сколько бы ни было тут слушателей, все они стояли, или сидели молча, ничего не возражая. А ныне после сильной и согретой отеческой любовью к заблудшим беседы преосвященного Мефодия с калмыками, собравшимися на Усть-Кеньге, в числе 200 человек, для встречи и проводов его, что мы услышали? «Внимать словам вашим – внимаем, а креститься ни за что не будем».

Не знамение ли это времени?

В связи с поездкой зайсана в Москву состоит, очевидно, и следующее дело. Не успел зайсан возвратиться к своему домашнему очагу, как уже являются к нему невиданные здесь гости: два астраханских калмыка, богато одетые по-русски; оба буддисты; по званию один купец, другой тайша. С этими господами зайсан сошёлся в Москве на Царской Коронации. Цель их путешествия, по их собственным словам, – познакомиться поближе как с бытовой, так и религиозной стороной алтайских калмыков, китайских монголов, иркутских и забайкальских бурят; но для чего нужно им это знакомство, – путешественники не объясняют. Нам же думается, что дело тут идёт о пропаганде буддизма между алтайскими калмыками. Подтверждается это следующим. Не успели астраханцы переступить порог аила зайсанского, как уже полились из уст их такие наставительные к собравшимся калмыкам речи:

«Мы, братцы, такие же калмыки, как я вы: родня вам по крови. Правда, язык у вас теперь другой, но это от того, что прежний свой язык вы потеряли с тех пор, как отделились от ваших астраханских собратий; всё равно, как потеряли вы и веру свою, сделавшись шаманцами; потому что нынешняя ваша вера сравнительно недавняя, старая же вера ваша, вера ваших предков, была тем самым буддизмом, который мы теперь исповедуем».

Дальнейшая нить этого разговора нам, к сожалению, неизвестна.

Теперь астраханские гости отправились за Китайскую границу на поклонение Ургинскому хутухте, который живёт в Урге, в большом и богатом монастыре, с населением не менее 10.000 человек, при богатейшем хуруле (кумирне), окружённый блестящей свитой. Потом поедут на поклонение к главе ламского «духовенства» Далай-ламе. Обратный маршрут путешественников – на Алтай же. Они, согласно обещанию, будут передавать здесь впечатление виденного и слышанного ими в Монголии, у иркутских бурят и в Забайкалье. Это значит, по нашему мнению, откроется религиозная пропаганда в более широкой форме, чем теперь: начнутся увлекательные описания пышности и торжественности ламского богослужения, при звуках потрясающей душу музыки, при бесчисленнейших жертвоприношениях бурханам и необозримой массе богомольцев, в богатых хурулах монгольских и таковых же дацанах (монастырях) бурятских. Пойдут умилительные повествования о величии и святости Далай-ламы, о божественном происхождении Ургинского хутухты (главы монгольского духовенства), о чрезвычайных добродетелях и совершенствах последнего, о воспеваемых в честь его гимнов, вроде следующего:

«Поклоняемся, величественный лама, тебе, содержащему в себе основы веры, в совершенстве обладающему ведением... знание которого ясно, как свет, милосердие которого глубоко, как средина моря» и т. п.¹⁰²

Последуют чудесные рассказы о разных хубилганах (перерожденцах) и гыгэнах (святошах). А потом... может быть скажут нашему зайсану:

«Вот вы, господин зайсан, именуетесь „Манжи“, а этим словом называется у нас, монголов и бурят, духовное лицо буддийского вероисповедания. Так не угодно ли вам в самом деле сделаться таковым?»

Действительно, слово монгольское, означающее одну из степеней ламайского духовенства¹⁰³. Случайность ли это в имени нашего зайсана, или с малолетства кто его готовил к служению в среде ламайского духовенства – судить не нам. Одно только можем сказать, что эта история с астраханскими гостями едва ли к добру поведёт...

Не остался без наказания и сам гордый зайсан, в своём духовном ослеплении поставивший себе задачей помешать успеху Евангельской проповеди на Алтае, не разбирая средств для достижения этой цели: в бытность его в Москве выбежали у него из маральника 22 марала¹⁰⁴, доставившие этим убыток ему на 2.000 рублей.

При этом невольно припоминается нам другая личность, теперь уже сошедшая со сцены и представшая на суд Божий, но при жизни не менее зайсана Манжи вредившая делу миссии. Разумеем известного Алтайского богача Павыла Моткочокова, для противодействия нашей проповеди, употреблявшего такие меры:

Лишь только бывало приедем мы на Усть-Каракол, резиденцию Моткочокова, зорко следивший всегда за нами Павыл тотчас же посылает нарочного вперёд с таким наказом калмыкам:

«Едет к вам абыс (миссионер), бегите от него, и во всяком случае не поддавайтесь на его слова, будьте тверды в своей вере».

За эту ревность не по разуму Господь наказал Павыла роковой болезнью горла, так что богач наш имевший тысячи голов скота, умер буквально голодной смертью.

Но за одно ли противодействие делу Евангельской проповеди наказывает Господь виновных? Нет, мы знаем примеры праведного суда Божия и над такими язычниками, которые, много раз слыша Евангельскую проповедь, проникнутые сознанием её истины, давали уже миссионеру обещание креститься, между тем впоследствии или откладывали своё обещание на неопределённое время, или же отказывались от него вовсе. Так, живший в Караколе калмык Ады-jок, много лет слышавший от нас слово Божие, после каждой проповеди говаривал нам: «та́к я не умру, непременно окрещусь когда-нибудь». Но вот в 1894 году пришлось ему вдруг захворать; болезнь более и более усиливалась. Чувствуя свою кончину, Ады-jок умоляет своих родственников съездить за нами, чтобы принять крещение. Но родственники не вняли голосу просившего, и он умер язычником. Совершенно аналогичный случай вышел в прошлом (1895) году со вдовой демичи Сазая, которая не только сама обещалась креститься, но крестить и сына, и даже отдать его в обучение грамоте. И её предсмертная просьба к родственникам о призыве священника для крещения не могла быть исполнена.

А вот и ещё подобные же примеры, переданные нам достопочтенным старцем, заштатным миссионером, о. Михаилом Чевалковым.

Тельтеков сын Эликеш каждый год на Пасху приходил в Улалу в церковь. Так продолжалось целых 15 лет. Каждый раз при этом о. Стефан Ландышев говаривал ему: «тебе надо креститься». Эликеш, хотя и давал обещание креститься, но исполнение этого обещания всё откладывал. А между тем он женился на двух жёнах и обе были бездетны. Живя так, он опять в Пасху пришёл в церковь, а после службы вошёл в квартиру о. Стефана со словами:

– Христос воскресе!

О. Стефан на это ему заметил:

– Что Христос воскрес, это верно; а вот неверно твоё-то обещание креститься. Ты целых 15 лет всё обещаешься; что же смеёшься что ли ты над Христом? Смотри, Эликеш, будет священник около тебя стоять, а ты не успеешь креститься, так и умрёшь язычником.

Это при мне было сказано. Эликеш сказал:

– Следующей весной окрещусь.

Но вот и весна прошла, а Эликеш всё некрещёный. На второй год осенью Эликешев брат Даниил приходит к о. Стефану с известием:

– Эликеш – при смерти, зовёт вас окрестить его.

О. Стефан, не теряя времени, вместе с причётником отправился к Эликешу. Тот, увидев священника, сказал:

– Пожалуйста, крестите меня скорее: может быть, я через это и не умру, а выздоровею.

О. Стефан начал совершать таинство крещения; но когда поднял ведро, чтобы вылить воду на главу больного, одна из жён Эликеша помешала этому. Когда же причётник эту жену отвёл в сторону, другая жена точно также не допустила священника подойти к больному с освящённой водой, вылив всю её на пол в сторону. Эликеш же в это самое время успел умереть.

Кортычак много раз давал обещание креститься; так прошло три года. Однажды я, увидав его в доме зайсана Боробаша (крещёного), сказал:

– Ты, Кортычак, целые три года, при каждой встрече со мной говоришь, что будешь креститься, а всё не крестишься. Зачем же так смеяться, обманывая Бога? Земного царя кто обманывает и тот подлежит великому суду, а ты не боишься обманывать Царя небесного!

– А что мне сделает Христос, хотя бы я и обманывал Его? Вот я теперь пред Его образом стою, а всё-таки не побоюсь сказать: э, Христос, я в Тебя не верую и никогда поэтому не окрещусь.

Жена зайсана даже ужаснулась от такого кощунства Коргычака и поэтому выгнала его вон из дому. В тот же день Кортычак отправился в чернь за кедровыми орехами. Поднявшись на один высочайшей кедр, на котором особенно много было орехов, он как-то сорвался с лесины, упал на торчавшей внизу древесный сук и тут безбожная голова его оторвалась от туловища.

(Окончание следует).

Современная общественная жизнь на Западе при внимательном наблюдении её представляет для нас немало отрадных явлений, на который не мешает обратить внимание и нам, православным русским людям.

В ряду этих явлений одно по своей необычайности особенно замечательно. Эти – миссионерские стремления среди учащейся в высших учебных заведениях молодёжи. В последнее время на западе, особенно в Англии и Америке, масса студентов, по окончании курса, не остаётся, как раньше, дома, на родине, пожинать плоды своих долголетних трудов и стараний, а отправляется в безвестную даль к дикарям, в среду лишений и опасностей. И это, несмотря на свои золотые юные годы, лучшую пору в жизни каждого человека, когда он, после всех неизбежных стеснений учебного заведения, скорее всего склонен пожить на полной свободе в увлекательных мечтах об устроении своего личного счастья. Их не удерживают на родине и те права и преимущества, который даёт им только что полученное образование. Они порывают и все общественные связи и привязанности, начиная с семейных, в которых все мы растём с пелёнок матери и которые так нам до́роги. Словом, несмотря на всё то прекрасное и приятное, которое окружает их и которое в ещё больших размерах рисуется им в будущем, они отказываются от него. И ради чего это? – ради проповеди среди язычников тех евангельских истин, к которым так холодно, а зачастую даже и враждебно, относилась воспитавшая и образовавшая их западная наука. При тех представлениях, какие обыкновенно соединяются у нас с понятиями западной науки и студентов, такое движение среди последних невольно должно возбуждать в нас удивление и изумление. Невольно являются вопросы, – как, когда и при каких условиях оно возникло и распространилось? Возвышенные и благородные стремления, пробудившиеся с такой силой среди западных студентов, невольно должны наводить нас на разные размышления и по отношению к нашей собственной русской учащейся молодёжи. И у нас есть студенты. Естественно, и у них могут явиться такие же высокие и самоотверженные порывы и стремления. Таким образом, миссионерское движение среди западных студентов имеет за собой весь свой интерес и значение, чтобы обратить на него наше внимание.

Миссионерское студенческое движение зародилось первоначально в Америке.

Началось оно просто и естественно. В 1877 г., в Принсентонском колледже, в Нью-Джерси, было основано Христианское общество молодых людей, учащихся в учебных заведениях, в котором Визард устроил особое отделение для иностранной миссии. Из него и возникло понемногу обширное студенческое движение в С. Америке. Вполне оно обнаружилось только девять лет спустя. В 1886 г. около 300 студентов различных американских университетов по приглашению Мооди¹⁰⁶ собрались в Мунт-Гермоне, в Массачусете, провести несколько недель в молитве, чтении Библии и рассуждениях по вопросам христианской практики. По прошествии десяти дней внимание собравшихся студентов остановилось на миссионерском деле среди язычников. Один из присутствовавших, также студент принсентонского колледжа, П. Вильдер, видимо, давно занятый миссионерскими идеями, не захотел пропустить представившегося удобного случая для пробуждения в своих сотоварищах интереса к миссии. Его частные разговоры и беседы с ними по этому поводу встретили с их стороны полное сочувствие и одобрение. Более 20 студентов пожелали немедленно посвятить себя миссионерскому делу. Тотчас же было решено обратиться к остальным студентам с предложением последовать их примеру и отправиться в языческие страны на миссионерское поприще. В так называемом митинге десяти наций сыновья миссионеров из Китая, Индии и Персии, а также один американец, один японец, один сиамец, один немец, один датчанин, один норвежец и один индус в кратких, но сильных выражениях изобразили повсюду чувствуемый недостаток в учёных миссионерах и затем каждый на своём родном языке повторил слова: «Бог любы есть». В конце заседания д. Асмор обратился к присутствовавшим со словами: «докажите, если можете, почему вы не должны повиноваться последней заповеди И. Христа, т. е. заповеди Господа апостолам: идите в мир весь и проповедуйте евангелие всей твари¹⁰⁷». Тут же он предложил к подписи следующее заявление: «я хочу и намереваюсь, если Богу угодно, сделаться миссионером». Такую подписку к концу собрания в Мунт-Гермоне дали ровно сто человек. Так возникло так называемое «студенческое миссионерское движение в иностранные миссии». В целях постоянного взаимного обмена мыслями и взглядами и дальнейшего распространения движения члены вновь образовавшегося союза решили издавать свой особый журнал. Журнал этот под названием «Студент доброволец» настойчиво пропагандирует и развивает идеи нового движения. Вследствие особенной отзывчивости американских студентов ко всякому новому явлению в своей среде и умелому ведению дела журнал получил обширное распространение среди учащейся молодёжи. И благодаря ему миссионерское движение среди них вполне окрепло и встало на твёрдую почву. Взаимные тесные отношения студентов разных университетов и колледжей докончили дело. Движение быстро распространилось по всем американским высшим учебным заведениям, переходя из колледжа в университет, из университета в колледж. И чем дальше оно шло, тем больше присоединялось к нему сочувствующих, воспламенявшихся миссионерской ревностью. В течение девяти лет со времени своего возникновения оно охватило более 500 колледжей и завербовало в свои ряды свыше 3.000 студентов, из которых 800 уже вышли на миссионерское поприще и теперь трудятся в деле евангельского благовестия среди язычников.

Но движение не ограничилось одной только Америкой. Как сильно разгоравшееся пламя, оно перекинулось и в Англию, и здесь с такой же быстротой и силой охватило учащихся.

Зимой 1884–1885 г. семь молодых англичан отказались от предстоявшей им блестящей карьеры и спокойной жизни дома на родине и решили идти в Китай в качестве миссионеров. Это были преимущественно студенты кембриджского университета. Пред своим отъездом они посетили значительнейшие английские колледжи, стараясь повсюду среди учащихся в них пробудить интерес и внимание к миссионерской деятельности. И как будто эти юные сеятели нового духовного семени нашли для себя уже подготовленную почву. Учащаяся молодёжь везде встречала их с распростёртыми объятиями. Но особенно хорошей приём был оказан им в Эдинбурге. Здесь они произвели на студентов-медиков такое глубокое впечатление, что последние сами со своей стороны, во главе с известным профессором Генри Друммондом, стали пропагандировать среди своих сотоварищей миссионерские идеи. Они сами пошли по университетам, подобным же образом воздействуя на сотоварищей. При этом с самого начала это движение шло рука об руку с общим религиозным подъёмом среди студентов. Инициаторы дела, возбуждая среди них миссионерский энтузиазм, старались поднять у них и религиозные интересы вообще. Последние должны были служить для первого необходимой почвой, точкой опоры для более успешного и сильнейшего его развития. Студенты начали составлять из себя особые религиозные кружки, союзы, ассоциации, конференции. Они совместно стали совершать общие молитвы, читать Библию с рассуждениями по поводу прочитанного, устраивать товарищеские беседы о мерах к устроенно благочестивого, святого времяпрепровождения, о средствах помощи бедным и нуждающимся в материальной и духовной поддержке и т. п.

(Продолжение следует)

2 февраля, в 8 часов вечера, в зале городской Думы, под председательством преосвященного Иоанна, епископа нарвского, состоялось годичное собрание членов Православного Миссионерского Общества, по С.-Петербургскому его Комитету. После молитвы и благословения, преподанного преосвященным председателем собрания, делопроизводитель Комитета, священник Д.В. Рождественский прочитал отчёт Комитета за 1895–1896 гг. По прочтении отчёта и беседы, предложенной священником Н.А. Городецким, с благословения преосвященного владыки сказал прекрасную и воодушевлённую речь бывший случайно на собрании один из московских протоиереев о. Григорий Петрович Смирнов, бывший редактор журналов «Православное Обозрение» и «Детская Помощь». Говорил он о великом значении миссионерской деятельности в Сибири, возрождение которой совершится в самом недалёком будущем через проведение туда железной дороги. Этим путём обширнейший сибирский край сливается, так сказать, с культурными народами. Заселение этого края переселенцами, к которым примкнут, разумеется, и инородцы, открывает широкое поле для деятельности православных миссионеров. Путём устройства храмов Божиих и церковно-приходских школ миссионеры должны стать руководителями в деле обрусения этого края и утверждения в нём православной веры.

Собрание закончилось молитвой и благословением преосвященного председателя, преподанным в значительном числе собравшемуся народу.

Во время собрания записалось 59 членов, от коих получено 186 руб., и собрано на блюдо 99 руб. 82 коп.

Денежные средства Комитета за отчётный год представляются в следующем виде:

I. В приходе:

1) к 1896 году оставалось 28.101 руб. 51,75 коп.

2) в 1896 г. записано на приход 53.729 р 29 коп.

Итого: 81.830 руб. 80,75 коп.

II. В расходе 48.645 руб. 06 коп.

III. Осталось к 1897 г. 33.185 руб. 74,75 коп.

Река Муя граничит с Забайкальской областью, по системе р. Нерчи. Там живут оседлые тунгусы, редко посещаемые священниками, по отдалённости и неудобству пути. Числятся они в приходе Кыллахской Николаевской церкви Олекминского округа, но от своей приходской церкви отстоят на тысячу вёрст. Раз проезжал через это местечко протоиерей Пётр Донской (ныне в Петропавловске), пробираясь в Камчатку. Раз-другой приезжал к ним Зюльзинский (Нерчинск. окр.) священник о. Димитрий Писарев, раз – свой приходской священник Н. Протопопов. По просьбе тунгусов было предложено приисковому священнику К-ву посетить их, но он отказался по неимению подвод и опасению трудности незнакомого пути в тайге. Решительнее других оказался Бадойбинский, на Витиме, священник Иннокентий Белобородов.

С Божьего благословения, пишет он, 21 февраля 1896 г. выехал с Бодайбо вверх по Витиму на Мую. Проехал 120 вёрст с управляющим Сибиряковского лесного дела до резиденции Нерпинской. Тут было приготовлено для меня три пары оленей.

От Нерпей до Муи считают 250 вёрст. Это расстояние пришлось ехать на оленях по разным горным речушкам, которые и составляют трудность сообщения с Муей. Бывают очень большие наледи и пропарины (полыньи). От наледей образуются громадные накипи и гололедицы, что для оленей составляет сущую беду. На гололедицах особенно они постоянно падают и избиваются в кровь, потом тут же ложатся и никакими мерами не заставишь их больше идти. На всём расстоянии от Нерпей до Муи одно только жилье. Поэтому приходится ночевать на снегу. Едучи туда, я две ночи провёл в снегу, а обратно – везде была приготовлена подстава.

Природа здесь очень грустная, в какое бы время года ни пришлось проезжать, едешь по реке между совершенно голых и каменистых гор; лес только по берегам речушек и то очень жалкий. Речки чрезвычайно извилисты. Смотришь вперёд – скалистый откос от горы, и думаешь, что тут-то уже и конец речке, но нет, – виднеется узкий пролёт не больше, как в сажень, где и проходит вся речушка.

Вот уже и вечер. Нужно таборовать. Вожаком был у меня тунгус, бывавший на Муе уже несколько раз, довольно опытный и услужливый, и порядочно говорил по-русски. Прежде всего он надевает лыжи, обежит порядочный круг. Посмотрит, нет ли звериного следа. Тангара-ыта (божья собака), т. е. волк, чаще всего, действительно, очень разоряет тунгусов, поедая оленей, а они считают за грех стрелять в волка. Проводник отпрягает оленей, выводит на берег и начинает копать руками снег, бывает очень глубоко; затем начинают олени копать ногами и через 10 минут готов табор. Разводит огонь, нарубит ветвей пихты, или ели, расстилает их кругом огня, и вот на этом-то ковре располагаешься ко сну. А тунгус начинает сушиться. Бо́льшую половину дороги он бежит пешком; падая в наледи, весь вымокнет, а всё-таки, не упадая духом, начнёт что-нибудь рассказывать из своего быта. Напр., если который олень далеко уходит от табора, его за это наказывают: прокалывают ухо и вдевают тряпку. Чтобы этого избегнуть, стараются не останавливаться на старых таборах, откуда олени по привычке уходят далеко, узнавая хорошо местность. Надо удивляться, как тунгусы – эти дети природы привыкли к звероловству. По следу они узнают, когда прошёл зверь и узнают даже его достоинство, напр., соболя и лисицы. И если зверь ценный, – несмотря на то, что прошёл уже несколько суток тому назад, всё-таки гоняются за ним.

Утром пробуждаешься. Смотришь – нарты замёрзли в наледи; надобно их вырубать. Доро́гой в нарте спать не приходится. Всю дорогу до́лжно сидеть и быть балансом, а то без счёту раз пришлось бы опрокидываться.

Проехав Парамский порог, не доезжая до Муи 50 вёрст, сразу замечаешь в природе резкий переход к жилому месту. Начинают виднеться низменные луговые пространства, строевой сосновый лес, тепло и снегу меньше, чем на четверть. Широкая конная дорога.

Урочище Муйское расположено на полуострове, на очень живописном месте. На несколько вёрст сосновый бор и долина. Тут можно встретить скотоводство, хотя не у всех, но зато в очень больших размерах. У тунгусов русские дома и хорошая обстановка. Богатые якуты тут же занимаются в малых размерах хлебопашеством и сенокосом. Главным же занятием в настоящее время считается звероловство. Но для этого есть тунгусы, которые вечно находятся в лесу и бывают вечными работниками своих тоенов. В недалёком будущем главную роль на Муе будет играть земледелие.

В окрестностях Муи найдено очень много богатых золотых приисков. Жаль только, что такое счастье выпало Баргузинским евреям. Благодаря открытию приисков, потребность на разные припасы явилась очень большая. Цены стали прямо баснословные. Явились предприниматели, стали все припасы доставлять с Бодайбо – самого ближайшего населённого места. Можно предположить, что такая доставка будет продолжаться и дальше.

На Муе в Новый год был Баргузинский исправник и высказался так: если инородцы желают жить там, то они должны все приписаться в Баргузинские крестьяне, а иначе должны выехать; и переселяет туда 5 семейств крестьян из Баргузина. По другую сторону Муи земля уже Якутской области. Следовательно, якутам и тунгусам сто́ит только переселиться на другой берег, и они могут остаться здесь. Они так и сделают: не захочется покинуть свою родину.

Приездом священника якуты и тунгусы остались, видимо, очень довольны, просили приезжать и на будущий год. Хотя приезд священника был не вовремя, потому что промышленники ещё не вышли с охоты на Мую; но очень многие, услышав о приезде его, выехали для исправления треб в двух пунктах. Даже приезжали два тунгуса с семействами за 100 вёрст с озера Орона. Они говорили, что на Ороне, кроме них, жителей никого нет, да и они хотят оттуда выехать по причине худого корма для оленей (ягель, мох), падежа оленей и изобилия волков.

Во всю эту поездку было окрещено младенцев до 5 лет 25 человек, приобщено Св. Таин до 200 человек и совершено 3 брака. Многие живут незаконно и имеют детей, даже до совершеннолетия. У 14-летнего уже двое детей. Сделано вразумление, что это грешно пред Богом и противно закону. Отговариваются тем, что не знали.

Священник Белобородов просил муйских тоенов (начальников) построить молитвенный дом. Видимо, они не прочь. Отложили решение до общего собрания в апреле, когда соберутся все тунгусы на ярмарку.

Есть желание у золотопромышленника Леонтия Григ. Патушинского (еврея) построить здесь храм Божий на свой счёт. Он уже построил храм на Полезном прииске стоимостью до 15 т. р. Ныне в г. Иркутске он принял православие с тремя своими сыновьями. Дай Бог ему преуспевать в добрых делах на пользу Православной Церкви. Он даже просил одного мастерового, приехавшего в Мую на житьё, составить смету.

Такими-то незримыми путями Слава Божия и Царствие Божие распространяется по всей земле, в дебрях и пустынях, до последних пределов людского жительства.

12 декабря 1896 г. Якутск.

– Церковное строительство в Сибири.

– Распоряжение Св. Синода об изучении инородческих языков.

– Назначение довольствия натурой миссионерам Чукотской миссии.

– Отзыв губернатора о деятельности православного духовенства на северной окраине.

– Совершение литургии на бурятском языке.

– Переводы Библии на разные языки.

– Разрешение вдовам киргизским свободного вступления в брак.

– Подготовительная при комитете Сибирской железной дороги комиссия по заведованию делом церковного строительства в Сибири на поступившие в фонд Имени Императора Александра III частные пожертвования, общая сумма коих к 1 января 1897 г. достигла 225.000 руб., приступила к постройке 55 церквей и 21 школы; из них 12 церквей на линии Сибирской железной дороги, 10 церквей и 15 школ в Тобольской губернии, 3 церкви в Томской губернии, 1 церковь и 1 школа в Енисейской губернии, 27 церквей в Акмолинской области и по одной церкви в Амурской и Приморской областях. Таким образом, в заведовании комиссии, не считая 7 церквей, возводимых в Уссурийском крае на кредиты, отпущенные министром внутренних дел, к концу 1896 г., всего находилось 69 церквей и 32 школы. Из них 22 храма и 11 школ были завершены к концу отчётного года. Стоимость сооружения церквей колебалась от 3.000 до 5.000 руб. возведение же школы стоило 1.000 руб.

Столь скорому и дешёвому возведению здания весьма способствовали Всемилостивейшее внимание Его Императорского Величества к сооружаемым в Сибири церквам, многочисленные пожертвования разных частных лиц предметами, необходимыми для украшения храмов и для совершения богослужения, а также содействие, оказываемое отдельными ведомствами делу церковного строительства.

– Святейший Синод определил: не учреждать в духовных училищах и семинариях особых штатных кафедр инородческих языков, а, взамен того, предоставить преосвященным, в епархиях которых находятся инородцы:

а) озаботиться возможно широким распространением в местностях с инородческим населением церковно-приходских школ и школ грамоты, предписав местному духовенству располагать инородческих детей к поступлению в эти школы;

б) привлекать выдающихся умственными и нравственными качествами детей инородцев, обучающихся в церковно-приходских и народных школах, в духовно-учебные заведения, с обязательством, по выходе из семинарии, служить по назначению епархиального начальства в инородческих приходах и

в) на содержание таких воспитанников назначать стипендии из местных епархиальных средств, в случае же недостатка их, ходатайствовать о назначении стипендий из синодальных сумм.

– Высочайше утверждённым мнением Государственного Совета положено: отпускать с 1897 г. из местных казённых магазинов пайковое довольствие натурой двум миссионерским причтам Чукотской миссии Эламбальскому и Сен-Кельскому, причтам 5 вновь учреждённых приходов Нельканского, Санныяхтатского, Бурулахского, Енжинского и Билючанского и причту Вилюйского выселка прокажённых, всего на 8 причтов по 24 пайка в год, полагая по 2 пайка для священника и по 1 пайку для псаломщика и считая в годовом пайке 2 четверти 6 четвериков и 4 гарнца муки и 3 четверика круп.

– В «Русск. Судоходстве» напечатана интересная статья г. Энгельгардта (архангельского губернатора) о Печорском крае Г. Энгельгардт с любовью останавливается, между прочим, на цивилизующей роли православного духовенства в этом пустынном крае. В селе Куе одном из самых северных в губернии, г. Энгельгардт зашёл в церковь.

Опрятная церковь производит очень хорошее впечатление; иконостас уставлен, сравнительно, богатыми образами в серебряных ризах. Я спросил священника, как ему живётся, как он переносит суровый климат, как доволен паствой и не думает ли перейти в другой приход, ближе к Архангельску.

«Нет, – отвечал он, – я доволен своими прихожанами, устроил школу, у меня человек 20 учеников, между ними несколько человек самоедов, и было бы жаль расстаться с ними».

Да, нельзя не преклониться перед этими достойными пастырями православной церкви на далеком Севере. Призванные нести свет христианского учения среди полудиких ещё инородцев, безропотно переносят они всякие лишения. Стоит вспомнить только подвиги отца Ионы на Новой Земле, окружённого самоедами, о. Щеколдина на границе Норвегии, среди лопарей, о. Кулакова в с. Куе на Печоре и многих подобных им священников, которых я встречал в дебрях Архангельской губернии, во время моих путешествий.

– 20 июля и 15 августа минувшего года в Молькинском миссионерском стане Забайкальской миссии чин литургии был совершён на бурятском языке по книгам, изданным Иркутской переводческой комиссией. Сообщая об этом, о. миссионер, между прочим, пишет, что одно из главных затруднений при совершении богослужения составляло пение. В конце концов пришлось с небольшими изменениями, сообразно с конструкцией бурятского языка, приспособить обыкновенный напев, употребляемый псаломщиками. Но несмотря на это, богослужение, совершённое на родном для бурят языке, подействовало на них благотворно, некоторые по этому поводу высказывали миссионеру своё удовольствие, хотя и сознавались, что из всего слышанного, понято ими не всё. Причину этого о. миссионер видит главным образом в бедности бурятского языка, но, по нашему мнению, важнее вторая указываемая им причина, именно низкая степень развития бурят, в прямой зависимости от которой стоит и бедность языка. Поэтому, нам кажется, что стесняться тем, что буряты кое-чего не понимают, не следует. В заключение о. миссионер сообщает, что после литургии им была предложена беседа, в которой он внушал бурятам, чтобы они как можно чаще посещали богослужения. Буряты обещали последовать его призыву. Сердечно желаем, чтобы о. миссионер, кстати сказать, один из немногих откликнувшийся на призыв Переводческой комиссии совершать для бурят богослужение на бурятском языке, продолжал своё похвальное дело далее, тем более, что первоначальные трудности теперь им уже устранены¹⁰⁸.

– На сколько языков в настоящее время переведена Библия?

На этот вопрос даются обыкновенно различные ответы; но благодаря тщательному исследованию немецкого миссионера Гандмаппа теперь можно получить довольно точный ответ. В четырёх частях света, кроме Европы, Библия имеется теперь в переводе на 315 языков, из которых от 110 до 120 языков впервые пришлось возвести на степень литературных. Если к этому прибавить 55 языков и 25 наречий Европы, то получим всего 395 языков или вернее 333 языка и 62 наречия, из которых, однако только на 88 языках имеется в переводе полная Библия. Между тем все жители земного шара, численность которых определяется в 1.440 миллионов душ, говорят приблизительно на 3.000 языков. При этом, однако надо иметь в виду много таких языков, которые существуют лишь по различным мелким островам и не имеют важного значения. Если принять во внимание это обстоятельство, то окажется, что теперь уже 1.000 миллионов душ, т. е. две трети человеческого рода, имеют или всю Библию, или, по крайней мере, важнейшие части её на своём родном языке. Этот грандиозный успех достигнут преимущественно трудами ревнителей Слова Божия в настоящем столетии. До 1804 года, когда основано было Британское Библейское Общество, Библия существовала только на 57 языках. С каким успехом названное Общество трудится доселе, можно видеть из того, что за последнее десятилетие с 1881–1891 года оно перевело Библию на целых 50 языков.

Многие думают, что в последнее время дело миссионерского распространения христианства значительно ослабело сравнительно с прежними годами. Но это не верно. Знаменитый исследователь Африки, Генри Стэнли, в поисках за миссионером Ливингстоном, проникавший в самые дикие дебри этой части света, между прочим говорит следующее:

«Когда я был на берегах озера Виктории 18 лет тому назад, то там не было ещё ни одного миссионера. Теперь же там имеется уже 200 церквей и 40.000 христиан из туземцев, и многие из этих обращенцев так преданы своей вере, что готовы отдать последний грош, чтобы только купить себе Библию».

– По древнему киргизскому обычаю, вдова киргиза не может стать женой постороннего человека, а должна выйти замуж за брата или родственника умершего своего мужа. По словам «Киргизской Газеты», чрезвычайный съезд народных судей, бывшей летом в урочище Курбан-Каик «для разбора дел Зайсанского и Усть-Каменогорского уездов», между прочим, постановил: «вдова имеет право выходить замуж по своей воле». Таким образом одним диким и бесчеловечным обычаем у киргизов Зайсанского и Усть-Каменогорского уездов будет, слава Богу, меньше.

Под управлением Преосвященнейшего Георгия, епископа Забайкальского и Нерчинского, в отчётном году миссионерское служение в Забайкалье проходили следующие лица:

В I отделе миссии Кударинского и Баргузинского ведомств: протоиерей Симеон Миронов в главном миссионерском стане – в Корсаковском улусе, священник Александр Добромыслов в Курумкано-Гаргинском стане, священник Александр Клюкин в Улюнском стане и священник Иоанн Усольцев в Богдаринском стане.

Во II отделе миссии Хоринского ведомства: священник Василий Титов – в Апинском стане, священник Иннокентий Титов – в Тугнуйском стане, священник Михаил Белоногов – в Новокурбинском стане, священник Иоанн Савватеев – в Тарбагатайском стане, священник Дмитрий Малков – в Ташеланском стане и священник Иннокентий Романов – в Иргенском стане.

В III отделе миссии Агинского ведомства: священник Николай Скорняков до 25 апреля 1895 г., а с этого времени священник Николай Шастин – в Агинском стане, священник Георгий Писарев – в Ононском стане, священник Гавриил Новосёлов с 24 июля – в Цаган-Олуевском стане, священник Александр Онипкин – в Мангутском стане; Князе-Урульгинского ведомства – священник Иннокентий Ростовцев – в Бургенском стане.

В IV отделе миссии Селенгинского ведомства: священник Порфирий Малков – в Селенгинском стане, священник Ксенофонт Попов в Цаган Усунском стане, священник Иннокентий Николаевский – в Усть-Керанском стане, священник Пётр Попов в Ара-Киретском стане и священник Андрей Яснев с 12 августа – в Цакирском стане.

На поприще христианской проповеди в отчётном году трудились ещё следующие лица: Зюльзинский священник Дмитрий Писарев, Укырский священник Симеон Яньков и иеромонах Антоний. Кроме того, посылаемы были для христианской проповеди по улусам псаломщики Иван Харитонов и Леонид Громов.

Обязанности благочинных исполняли: в I отделе миссии – благочинные протоиереи Симеон Миронов и Александр Спасский; во и отделе – священники Алексей Шергин (станы Тугнуйский, Тарбагатайский и Ташеланский) и Василий Титов (станы Анинский, Курбинсий и Богдаринский); в III отделе – до июля месяца протоиерей Симеон Стуков, а с июля священники: Николай Пляскин (Агинский стан), Максим Титов (Ононский и Маигутский станы), Михаил Стуков (Цаган-Олуевский стан) и Николай Тяжелов (Бургенский стан); в IV отделе миссии до июля месяца исправлял обязанности благочинного священник Мелетий Куклин, а с июля месяца станы сего отдела подчинены следующим благочинным: священнику Николаю Стукову (станы Ара-Киретский, Селенгинский и Цакирский) и протоиерею Михаилу Сизову (станы Цаган-Усунский и Усть-Керанский).

По указу Святейшего Правительствующего Синода, от 11 января сего 1896 года № 132, открыты два новых миссионерских стана в урочищах Каржетуе и Бырцах, с наименованием их «Иннокентиевскими». Причты в сих станах должны состоять из священника и псаломщика; на содержание каждого из них будет отпускаться из средств Православного Миссионерского Общества по 1.200 руб. ежегодно. В первый стан определён священником Спиридон Носырев, природный бурят, окончивший курс учительской семинарии, в последний же был назначен священник Василий Перфильев, но, по болезни и согласно прошению, он ныне переведён к приходской церкви.

За выходом из состава миссии Агинского миссионера Н. Скорнякова, определён в этот стан священник Николай Шастин. В настоящее время все места миссионеров заняты, кроме новооткрытого Бырцинского стана и стана Ташеланского, за выходом 12 апреля с. г. из состава миссии священника Дмитрия Малкова.

Всего в Забайкальской духовной миссии в 1895 году состояло: 1 протоиерей, 1 иеромонах и 22 священника.

К 1 января 1896 г. в Забайкальской духовной миссии состояло 30 миссионерских станов, 20 миссионеров, 3 сотрудника миссии и 29 миссионерских школ.

В отчётном году, во время обозрения епархии мной были посещены почти все станы миссии, за исключением станов Курумкано-Гаргинского и Богдаринского, Баргузинского округа, и стана Цакирского, Селенгинского округа.

Действия миссионеров так разнообразны и условия, в которых они происходили, так многочисленны и разнохарактерны, что отыскивать в них единство было бы бесполезно.

В виду этого при описании деятельности их естественнее всего принять за исходный пункт общую цель и задачу, которыми руководился каждый миссионер в этой деятельности. Все без исключения миссионерские районы состоят главным образом из некрещёных инородцев бурят, ведущих летом кочевую жизнь, а зимой ютящихся по юртам, группы которых составляют улусы, и крещёных, осевших в большинстве случаев вблизи миссионерской церкви и изредка живущих среди своих некрещёных собратий. Цель и задача каждого миссионера состояла в том, чтобы, с одной стороны, обратить к свету веры Христовой «сидящих во тьме и сени смертной» и с другой – укрепить и наставить в христианской вере инородцев, просвещённых св. крещением. Отсюда и деятельность их имела своим предметом проповедь Евангелия некрещёным инородцам и утверждение в правилах веры и жизни христианской крещёных инородцев.

В первом случае миссионерам приходилось предпринимать поездки по улусам. Поездки обыкновенно были приурочиваемы к определённому времени – к зиме, когда буряты, сходятся с своих летних кочевьях в известные, излюбленные места, на так называемые «зимники».

Запасшись на несколько дней провизией, миссионеры, в сопровождении переводчиков, выезжали в бурятские улусы. Явившись в улус, я, испросив у известного хозяина – обыкновенно у того, к которому доставит возница для смены лошадей, – разрешение обогреться в юрте, миссионеры объявляют затем о цели своей поездки и приступают к проповеди о Христе. Скоро весть о приезде нового человека облетает весь улус и в юрту хозяина, оказавшего гостеприимство миссионеру, являются один за другим буряты других юрт, так что в редких случаях миссионер имеет двух-трех слушателей; обыкновенно же среднее число их доходит до 6 и до 8 человек. Проповедь буряты обыкновенно выслушивают молча, без всяких возражений, и участие принимают только в беседах о буддо-ламаизме, представляющих для них особенный интерес ввиду полного религиозного их невежества. Представители бурятского буддизма – ламы, в собственных интересах – для того, чтобы держать в повиновении себе невежественную толпу и легче эксплуатировать её, – не посвящают бурят в сущность буддо-ламаизма, сосредоточивая всё их внимание на внешней стороне его – поклонении бурханам (бесчисленным божествам – идолам). Погрязший в идолопоклонстве, но не заглушивший голоса совести, подсказывающего что̀ добро и зло, бурят чутко прислушивается к слову миссионера, когда он начинает раскрывать пред ним внутреннюю сторону буддизма. Самые жгучие вопросы, составляющие центр буддизма и касающиеся будды и его перерождений, а также и конечной цели этого учения, мгновенно возникают в голове дикаря и благо миссионеру, стоит на высоте своего призвания, если он всегда готов держать ответ на эти непраздные для бурята вопросы. Здесь для него открывается широкое поле деятельности – отрицательным путём выяснить ложность буддо-ламаизма и истинность и превосходство над ним христианства.

Придерживавшиеся такой системы проповедания слова Божия инородцам миссионеры в своих дневниках описывают и то впечатление, которое производит на бурят пролитие истинного света на буддизм и те последствия, к которым приводит их ознакомление с сущностью буддизма и христианства. Передадим это словами дневника одного из миссионеров, священника И. Савватеева.

«Хозяин, в юрте которого происходила беседа, – пишет миссионер, – задавал массу вопросов... его интересовали вопросы: из какого народа происходил Саддата Будда; почему его и других людей, известных в распространении и изменении буддизма, обоготворили; откуда явилось учение о переселении душ; каково устройство земли и от кого начало её?»

Когда миссионер ответил на все изложенные вопросы бурята и в заключение коснулся лам вообще и высших из них в частности, последних, т. е. лам, несправедливо называют живыми богами, слушатель сказал: «ведь только страшно говорить; какие они боги, такие же люди». «Особенно внимательно, – продолжает миссионер, – тот же бурят слушал беседу о страшном суде, и когда миссионер окончил беседу, подтвердил: „ох, эх, худо будет там грешникам“».

Второй способ ознакомления бурят-язычников с целью миссионерской поездки – способ положительный состоял в преподавание истин св. веры и правил христианской нравственности в простых, доступных для неразвитого инородца рассказах через переводчика. Сообщение понятий о Боге Вседержителе, Творце мира и Промыслителе, о творении мира, об истории первых людей, истории домостроительства спасения нашего Господом Иисусом Христом – вот что в большинстве случаев составляло предмет беседы миссионера с бурятами-язычниками.

Положительное раскрытие истин св. веры, хотя не приводило прямо к цели, не вызывало непосредственно за собой случаев крещения, принятия христианства, но, несомненно, оставляло в душе бурят, может быть, неизгладимые следы, уже по одному тому, что оно касалось самых существенных сторон их внутренней жизни – религиозной и нравственной. Потом, запав в душу бурята, слово Божие возбуждало в нём сомнение относительно чистоты и правоты его веры, а достаточно возникнуть в душе бурята сомнению, чтобы он подумал серьёзно о принятии христианства.

Во время поездок по улусам многим миссионерам удавалось проникать в бурятские дацаны, которых в Забайкалье насчитывают до тридцати двух; посещение не ограничивалось одним осмотром дацана. Миссионеры вели беседы и словопрения с ширетуями (настоятелями дацана). Наиболее деятельные и способные миссионеры нарочито искали случая, чтобы побеседовать о христианстве и буддизме; с ламами. Священник В. Титов, начитанный молодой миссионер, имел не одну такую беседу. Ему удалось, но собственному его признанию, беседовать о вопросах веры с самыми влиятельными ширетуями Ацагатовского, Ходонского, Чисанского и Онинского дацанов и, между прочим, с настоянием Бандидо-Хамбо-ламой Урелтуевым.

«Во всех случаях бесед с ламами, – пишет Титов, – нужно было иметь особую сноровку и действовать с особым тактом. Во имя любви к заблудшими, и искреннего желание вывести их на путь спасения, я всегда осторожно касался вопросов религиозного характера. В изложении своего учение ламы весьма непоследовательны и часто впадают в противоречия, вследствие чего, указывая на эти противоречия и прося разъяснений, я невольно приводил своих собеседников лам в смущение и замешательство. Но, чтобы избежать раздражительности с их стороны против себя лично и против христианства вообще, я не употреблял по отношению к ним строгих мер обличения и вразумления и пока не предлагал им креститься, по опыту зная, что одно это предложение может возбудить в них языческий фанатизм и уничтожить хорошее впечатление, производимое каждый раз беседой с ними, поэтому я всегда давал время им самим на свободе передумать всё, о чём шла речь, а остальное предоставлял воле Божией».

Деятельность миссионеров во время поездок по улусам не ограничивалась только проповедью о Христе инородцам некрещёным. Каждый миссионер, кроме того, преследовал и другую, не менее высокую цель – именно религиозно-нравственное просвещение живущих по улусам крещёных инородцев. Насколько было возможно, миссионеры во время поездок предпринимали меры к искоренению среди крещёных суеверий, языческих обычаев и предрассудков, пороков пьянства и картёжной игры. Обучение необходимым молитвам и научение важнейшим истинам веры и нравственности составляло вторую заботу миссионеров при их посещениях юрт новокрещёных. Наконец, отправление христианских треб и великопостных богослужений, подание посильной материальной и медицинской помощи и ограждение от различных внешних вредных влияний, вроде пропаганды лам – составляло третью и последнюю заботу миссионеров по отношению к новокрещёным инородцам, живущим в улусах среди некрещёных бурят.

Деятельность миссионеров происходила при различных условиях. Условия деятельности забайкальских миссионеров вообще можно назвать неблагоприятными. Деятельность миссионеров прежде всего стесняла обширность миссионерских районов. Некоторые из миссионеров сознаются, что их физических сил не хватало на то, чтобы в течение года посетить всех инородцев своего обширного района. Справедливость требует сказать, что добрая половина миссионерских районов действительно раскинута на таких широких пространствах, что при всём усердии миссионеру не представлялось возможности посетить все бурятские улусы своего района. Для примера возьмём один из средних районов Анинского миссионерского стана и сравнительно небольшой район стана Новокурбинского. Первый, по показанию миссионера В. Титова, простирается, приблизительно, на 17.000 квадр. вёрст. Улусы бурят разбросаны в нём так, что самый дальний из них находится за 300 вёрст от миссионерского стана, средний – за 100 вёрст.

Площадь района Новокурбинского миссионерского стана занимает пространство в 6.250 квадр. вёрст.

Для того, чтобы посетить все улусы, раскинутые на таких громадных пространствах, одного года действительно мало для миссионера, особенно если принять во внимание первобытный способ сообщение бурят между собой и дороги, соединяющие одни улусы их с другими. Только тот, кто знаком с этими дорогами, поймёт высказанное выше признание миссионеров, что в течение года не хватает их физических сил на то, чтобы посетить все улусы своего миссионерского района. Бурят не знает торной дороги для проезда экипажа, не признаёт он и езды в экипаже, а потому в весьма редких случаях имеет его; его неразлучный спутник – верховая лошадь без труда везёт его и по тайге, и по горам; поэтому и заботиться о проездной дороге буряту нет нужды. В данном случае – за бурятом привычка, но каково переносить все трудности такого сообщение миссионеру, человеку интеллигентному, привыкшему в дороге к некоторым удобствам. Понятными становятся здесь нередко попадающиеся в дневниках миссионеров следующего рода заметки:

«Приехал домой (из поездки по улусам) разбитый физически и нравственно вследствие невыносимых дорог и погоды и того поражающего просвещённого человека равнодушие, с каким относятся буряты к обращённой к ним проповеди о Христе»¹⁰⁹.

Поездки миссионеров делает утомительными не одно только отсутствие дорог, но и неблагоприятные климатические условия. Постоянные холода, доходящие нередко до 40° морозов, ветры и буряты весьма часто лишают миссионера возможности совершать поездки. Если при более или менее благоприятных климатических условиях сообщение между улусами поддерживаются только верховой ездой, то во время вьюг и метелей о сообщениях нечего и думать: они становятся совершенно немыслимы.

Деятельность миссионеров, кроме того, находилась в немалой зависимости и от быта инородцев. Сыны степи – буряты и жизнь свою располагают примечательно к степным условиям. Инородцы всех ведомств без исключения обязательно два раза в год меняют место своего жительства. Зимой обыкновенно живут в юртах, отстроенных в сенокосных местах, а летом, – чтобы не мять травы, – перекочёвывают на степи и выпуски, на так называемые летники и остаются со своими стадами в определённом месте до тех пор, пока присутствие корма даёт возможность питаться скоту; как только трава бывает съедена, буряты оставляют это место к перекочёвывают в другое, более богатое кормом для скота. Из этого видно, что готовность миссионера просветить словом о Христе язычника-бурята не всегда могла быть осуществима, – каждый миссионер должен был приурочивать свою деятельность к тем моментам, когда буряты, во-первых, бывают ничем не заняты и во-вторых, когда они избрали для жилья известное место на более или менее определённое время, в противном случае миссионер рисковал ими быть не выслушанным, или грубо отвергнутым, или, наконец, не найти бурят в том месте, где они, по его предположению, в известное время должны быть со своими стадами.

Во всех случаях и всех почти миссионеров, за исключением одного или двух (именно Улюнского миссионера Адриана Клюкина, природного бурята) при поездках к бурятам с проповедью сопровождали переводчики. Почти все миссионеры не знают бурятского языка, а буряты в весьма редких случаях знают язык русский. Миссионер, таким образом, вынужден, как не знающий бурятского языка, действовать при помощи переводчика, часто тёмного и невежественного. Естественно, что переводчик не всегда в состоянии правильно передать на бурятский язык речь миссионера; нередко он искажает её по непониманию её смысла, а проповедь от этого много теряет. И то хорошо было бы, если бы не знающие бурятского языка миссионеры всегда имели возможность пользоваться услугами переводчиков. Между тем очень часто многим миссионерам приходилось откладывать свои поездки потому, что они не могли подыскать надёжного переводчика. Без переводчика же миссионеру нет никакой возможности вести беседу с бурятами, так как буряты не знают и не хотят знать русского языка, несмотря на побуждение к тому гражданского начальства. В Думах Забайкальской области (исключая Кударинской) и до сих пор официальная переписка ведётся на монгольском языке, хотя писарями состоят знакомые с русской грамотой инородцы-буряты, а при Забайкальском Областном Правлении имеется должность монгольского переводчика, – настолько, значит, велика ещё потребность облегчать незнакомых с русским языком бурят в их сношениях с гражданской властью области. Таким образом, незнание миссионерами бурятского языка, а бурятами языка русского составляло новое препятствие проповеди о Христе, ослабляя в значительной мере её успех.

Но самым опасным врагом миссионеров в деле их проповеди о Христе были бурятские ламы со своей тайной и явной пропагандой в пользу буддизма и со своими интригами против православия и даже русской народности. Законное число их сравнительно ограниченно. Так, по штату 1853 года при 4-х дацанах: Онинском, Ходонском (Кычивгинском), Чисанском и Эгэтуевском (Поперечинском) их положено 45 человек; в действительности же при каждом из этих дацанов ламы живут сотнями, так что, напр., в Анинском миссионерском районе всех штатных, заштатных, сверхштатных и просто лам насчитывают до 1.500 человек.

«Когда я был на летнем хурале (собрании) в честь Майдари в Онинском дацане, – пишет свящ. В. Титов, – то в религиозной процессии участвующих лам мной насчитано было более 500 человек».

Преследуя одну цель – крепче привязать к буддизму тёмных бурят, чтобы тем легче было эксплуатировать их религиозную простоту, ламы употребляют все средства к тому, чтобы ослабить действие миссионерской проповеди. Так, в отчётном году ламы обратили видимо серьёзное внимание на устройство новых молитвенных зданий – «сумэ». С поразительной быстротой в течение года возникали такие «сумэ» одно за другим в дацанах Ходонском и Чисанском. А ламы Онинского дацана решили в память проезда по Забайкалью в 1891 году ныне благополучно царствующего Государя Императора Николая Александровича устроить кумирню, в которой будет поставлен идол Майдари, вышиной в 30 локтей.

Заботясь об устройстве новых «сумэ» ламы не меньше, если не больше заботятся о возможно лучшей обстановке их и в тех именно видах, чтобы возможно лучше и великолепнее обставить те многочисленные обряды, в которых нашёл себе выражение буддо-ламайский культ. Ламы прекрасно изучили природу бурят; им хорошо известно, что ничто так не импонирует этих наивных номадов, как торжественно обставленные религиозные церемонии. И действительно, картинность и таинственность ламских идолослужений поразительно действует на воображение

Январь