№ 7. Апрель. Книжка 1

Явные знамения милости Божией к Алтайской миссии дают невыразимое утешение скромным труженикам на этой ниве Божией, укрепляя и ободряя их в их нелёгком служении святому делу. Скажем даже более. Не будь частых и ясных знамений особого попечения Промысла Божия об Алтае, засвидетельствованных с самого основания Алтайской миссии, возможно было бы предполагать, что большинство оо. миссионеров Алтая покинули бы дело благовестия – уныния и немощи ради. Тяжело служение всякого миссионера, но алтайского миссионера служение сугубо тяжёлое. На тридцать восемь тысяч душ православной паствы, рассеянной на целые тысячи квадратных вёрст, только пятнадцать миссионеров. Труд пастырства поэтому огромный, соединённый при том с трудом проповеди среди язычников и, местами, борьбы с расколом.

Целый год изо дня в день миссионеры разъезжают по своим отделениям верхом, на телегах, санях, ходят по опасным тропам пешком, по глубоким снегам на лыжах, чтобы исполнить долг пастырства. При этих посещениях паствы, во время постоянных странствований по отделению, миссионер судит, учит, лечит, проповедует в церкви, школе, домах, юртах, в поле у костра, всюду, где встречает слушателей. Такая жизнь может сломить самые крепкие силы. И миссионеры изнемогают под непосильным бременем. Не только русские миссионеры – даже из туземцев чувствуют переутомление, приобретают тяжёлые болезни. Так, Чуйский миссионер не вынес резких перемен сурового климата Чуйского плоскогорья, нажил перемежающуюся лихорадку тяжёлой формы и принуждён надолго остаться в Улале для излечения. Созоповский миссионер в третий раз болел тифом, простужаясь в своих странствованиях по отделению. Несмотря на тяжёлые условия жизни и служения на Алтае, в отчётах миссионеров проглядывает любовь к святому делу, к бедному алтайскому племени. Заметно, что и самые тяготы служения бледнеют при высокой радости счастья служить великому делу благовестия Евангелия. Однако это обстоятельство не даёт ещё права успокоиться и не искать возможности к облегчению труда миссионеров. Нашими предшественниками уже сделаны для сего предположения, которых намерены держаться и мы. Это – увеличить число работников на ниве Алтая. Конечно, ограниченность средств не позволяет и думать о немедленном увеличении состава служащих Алтайской миссии, но что доступно при наличных средствах миссии, то при помощи Божией постараемся устроить.

В прошедшем году открыт новый стан Алтайской миссии в Усть-Кане. Новооткрытое отделение выделилось из Черно-Ануйского. Черно-Ануйское одно из самых обширнейших по территории отделений миссии с многочисленным православным населением, давно нуждалось во втором миссионере, который мог бы посвятить себя исключительно проповеди среди язычников, во множестве живущих по долинам Чарвина, Кана и Ябагана. Совет Православного миссионерского Общества удовлетворил ходатайство нашего предшественника Преосвященного Сергия, дал средства на содержание миссионера и псаломщика, и таким образом явилась возможность открыть новый стан.

К сожалению, новый стан не имеет в настоящее время миссионера. Поступивший в Усть-Кан в Августе месяце священник о. Михаил Вяткин переведён в конце отчётного года в Чёрный-Ануй, где место оказалось праздным и где священник более необходим, чем в Усть-Кане.

Выражаем надежду, что на днях назначенный в Усть-Кан миссионер о. Сергий Постников, как человек опытный и хорошо знающий алтайский язык, явится вполне уместным, так как население долин Чарвина, Кана и Ябагана состоит по преимуществу из калмыков.

Из всех местностей Алтая Усть-Кан и прилежащие к нему горные долины наиболее густо населены язычниками.

Бачатское отделение миссии ещё более Черно-Ануйского по пространству. Оно делится естественной гранью – густой тайгой на две почти равные части: северную и южную, отстоящие друг от друга почти на двести вёрст.

Миссионерский стан находится в Чолукое, северной части отделения. Миссионеру для посещения инородцев южной части отделения нужно много тратить времени в ущерб миссионерскому делу в северной.

Для облегчения труда Бачатского миссионера нами в отчётном году приглашён к сотрудничеству священник Тогульского прихода Кузнецкого уезда о. Стефан Болоткин. В Тогульском приходе и около его проживают инородцы южной части Бачатского отделения, почему священник этого прихода очень легко может справиться с делом миссионера в этой части Бачатского отделения тем более, что в Тогуле двухштатный причт, и всегда на лицо бывает два священника.

Вознаграждение сотруднику за его миссионерские труды очень скромное и не может чувствительно отразиться на бюджете миссии, а польза от такого сотрудничества несомненна. Бачатский миссионер всё своё время будет посвящать инородцам северной половины отделения и, разумеется, скорее достигнет благих результатов. Равно и сотрудник его, ведающий южной половиной отделения, приняв на себя нравственную ответственность за инородцев его прихода пред Начальником миссии, всегда найдёт и время, и способы улучшить положение миссионерского дела во вверенных ему улусах, лежащих в недалёком расстоянии от его местожительства.

Для такого же сотрудничества мы желали бы пригласить и священника села Катандинского о. Сергия Тупикина. Катанда лежит в верховьях реки Катуни. Как по самой Катуни, так и по притокам её проживает немало язычников и новокрещёных. Верхнее течение реки Катуни с притоками, составляющее Катандинский приход, числилось когда-то в миссии и именовалось Катандинским отделением, а в селе Катанде проживал миссионер. Но стан этот закрылся, вероятно, потому, что не нашли средств иметь особого миссионера для инородцев, живущих в указанной местности. Инородцы эти совершенно изолированно живут от главных масс калмыков. Ближайшие к ним миссионерские станы Усть-Кан, Урсул и Чуйский находятся от них более, чем в 100 вёрстах, так что заведывать кому-либо из миссионеров помянутых станов этими инородцами крайне неудобно. Поэтому, естественно желать, чтобы Катандинский священник, по примеру Тогульского, взял на себя труд пастырства у новокрещёных верхнего течения реки Катуни и проповеди Евангелия язычникам этой местности Алтая. О. Сергий Тупикин безмездно в отчётном году миссионерствовал в этом отдалённом углу и плодом его деятельности было приобретение 17 душ язычников в ограду Св. Церкви. Предполагаем, что о. Сергий не менее ревностно будет относиться к обязанности миссионера, если его официально признают сотрудником Алтайской миссии. Положим, что приглашение в сотрудники миссии приходских священников есть только полумера, но мы рады и незначительной помощи, когда в последней настоит вопиющая нужда. Помимо недостатка средств, очень трудно найти подходящих людей для служения в нашей миссии. Здесь требуются люди, не думающие о своих личных выгодах или преимуществах служения. Идя в миссию, нужно отвергнуться себя и взять тяжёлый крест служения ближним, служения невидного, в большинстве одинокого в отдалённом угрюмом, может быть прекрасном, но диком, не культурном крае. А такие люди не скоро находятся.

Говоря о тяжёлом служении оо. миссионеров нашей миссии, нельзя не сказать сочувственного слова о их ближайших помощниках св. дела благовестия – учителях и псаломщиках. Служение миссионерских учителей и псаломщиков много сложнее и труднее служения епархиальных учителей и псаломщиков. Кроме прямых обязанностей по школе и церкви, наши учителя и псаломщики несут обязанности катехизаторов и проповедников слова Божия язычникам. На это дело уходят все их досуги от обязанностей по школе и по отправлению богослужений, так что у миссионерского учителя и псаломщика всё время года занято упорным тяжёлым трудом. Между тем, материальное положение этих тружеников заставляет желать немедленного улучшения, особенно для тех из них, кои работают в самых отдалённых углах миссии. Мрачная туча голода нависает и над большей половиной Алтая. Недород хлеба отразился на всём; цены на все жизненные продукты установились небывалые: пуд хлеба на Алтае стоит дороже 2 рублей, вместо прежних 50–60 копеек, и в такой же мере вздорожали и другие продукты. Население истощает последнее своё достояние на пропитание и скоро настанет время, когда потребуется усиленная и скорая помощь от правительства. Здесь миссия бессильна помочь своими грошами. Если бы все капиталы миссии употребить на покупку хлеба для голодающих, то и этой мерой мы могли бы только отсрочить муки голода на какие-нибудь две, три недели. Поэтому, мы не смеем и думать о широкой помощи новокрещёным. Но нам хотелось бы в эту тяжёлую годину прийти на помощь к нашей меньшей братии – учителям и псаломщикам, которые голодают при своём скудном содержании не менее тех, кому служат. Мы предполагаем выдать учителям и псаломщикам небольшие ссуды на содержание семейств их, хотя, с грустью должны признаться, что эти ссуды будут очень невелики.

Несмотря на то, что учителя наших школ скудно вознаграждаются за свой труд, нельзя сказать, чтобы школьное дело было поставлено в миссии неудовлетворительно. Мы были порадованы успехами обучения и, главным образом, воспитания в тех школах, которые были нами посещены. Главная выдающаяся черта наших школ – это церковность их. Жизнь школ миссии тесно связана с храмом. Учитель – он же непременный участник богослужений, а с ним вместе также принимают участие в богослужении и дети: читают и поют в церкви. Благодаря переводческим трудам Преосвященного Макария, Епископа Томского, каждый ученик – алтаец может сознательно, на родном языке читать и петь в храме, отчего, конечно, приобретает горячую любовь и к церкви, и к молитве. Отрадно слышать эти детские голоса, на родном языке прославляющие Создателя всяческих. Нужно лично присутствовать за богослужением в глубине Алтая, чтобы видеть и понять великую заслугу потрудившихся в переводе богослужебных книг на алтайский язык. В отчётном году все имевшиеся запасы алтайских изданий были нами рассылаемы по школам, которые в этом отношении теперь не терпят недостатка. Наши школы с их преподаванием на Алтайском языке привлекли к себе любовь населения. Оо. миссионеры свидетельствуют, что не только дети новокрещёных, но и языческие охотно отдаются в наши школы, причём отцы – язычники беспрекословно и даже охотно позволяют своим детям посещать храмы и учиться в школах Закону Божию.

Выражаем надежду, что при посредстве школ понемногу семена евангельского учения проникнут во многие семьи язычников и в своё время принесут плод свой, Господу содействующу. Оо. миссионеры, имеющие при школах пансионы, придают им огромное значение, потому что и дети вдали живущих от школы инородцев имеют возможность научаться грамоте. Вполне соглашаясь с этим, мы желали бы видеть такие общежития, как при Бачатской, Кондомской и Соок-Ярыкской школах, в школах окраинных отделений миссии – Чуйском и Чолышманском, где жизнь населения не успела ещё уложиться в рамки осёдлости.

Потребность в обучении детей грамоте велика. Многие оо. миссионеры просят учителей. В настоящую минуту нужно по крайней мере десять учителей для миссии, а кандидатов на учительские должности не имеется. Жизнь миссии быстро развивается и ставит на очередь многие вопросы. Вопрос об учителях неотложный. Катехизаторское Училище (в г. Бийске) не успевает подготовить достаточного числа кандидатов для школах Алтая, потому что спрос на учителей велик по всей епархии. Не лишне бы устроить учительскую школу в миссии, которая давала бы учителей для наших школ грамоты. Больших затрат для такой школы делать не требуется. Следовало бы только надлежащим образом обставить Улалинскую школу, преобразовав её в двухклассную или второклассную. Здание для таковой школы, можно сказать, готово. Нужны только дельные учителя.

В отчётном году вновь открыты школы: в Чибите Чуйского отделения, в улусе Тароблиском Бачатского отделения и улусе Тостоковском Созоповского отделения. Таким образом сеть школ миссии всё расширяется, грамотность увеличивается в населении, увеличивается и потребность в чтении. Предстоит вскоре серьёзно подумать о народных библиотеках для Алтая, дабы иные деятели не предвосхитили у миссии чести устройства библиотек. Нам неведомы цели этих чуждых нам деятелей, и мы вправе с тревогой смотреть на появление таких народных библиотек в миссии, где слову Божию будет отводиться очень маленький, почти незаметный уголок.

В живописной долине реки Маймы, в семи вёрстах от Улалы, на одном из многочисленных уступов гор раскинул свои постройки Николаевский женский монастырь. Под управлением весьма опытной в духовной жизни игуменьи Серафимы обитель цветёт, обновляется, украшается домами и храмами. При помощи покойного Архиепископа Казанского Владимира начался постройкой и близится к окончанию величественный соборный храм, по размерам превосходящий многие городские храмы нашей епархии. Трудолюбивая жизнь сестёр монастыря при богатстве земли, дающей прекрасные пастбища для скота, позволяет монастырю уделять средства для зиждительной деятельности. В будущем монастырь этот обещает быть одной из благоустроенных обителей. Строгая, трудолюбивая жизнь сестёр монастыря подала нам мысль перевести в его стены Улалинский сиротский приют. Приют в Улале существует издавна, призревается в нём более тридцати девочек сирот, детей инородцев. Когда-то Улала была небольшим инородческим селеньицем, а в последнее десятилетие она превратилась в многолюдное село, сделалась центром местного самоуправления, торговли и проч. Шумная жизнь Улалы не приличествует монастырским сёстрам, которые заняты воспитанием сирот, да не может не отразиться и на самой жизни приюта. Гораздо целесообразнее воспитывать инородческих девочек под сенью монастыря, где они могли бы вырастать в тиши, приучаясь ко всякому труду, а главное воспитываясь в спасительном страхе Божием. При том же, обилие чистого воздуха, леса, простор полей во всяком случае лучше содействовали бы возрастанию детей Алтая, чем пыльные улицы людной Улалы.

Второй монастырь миссии – мужской Благовещенский. Лежит этот монастырь за Телецким озером, управляется Наместником Архимандритом Антонием, заштатным алтайским миссионером. В отчётном году в этом монастыре делались опыты посевов пшеницы. Опыт удался, так что братия монастыря пропитается без нужды своим хлебом в нынешний тяжёлый год. Чолышманский монастырь находится вблизи от миссионерского стана Чолышманского отделения. Чолышманское отделение по долинам рек Башкауса и Чолышмана, текущими почти параллельно друг другу, протянулось с севера на юг более, чем на сто вёрст. В самом северном конце отделения близ монастыря устроен стан. Миссионеру, поэтому, приходится ездить всё по одному направлению на юг. Было предположение передвинуть резиденцию миссионера в более центральное место отделения на Улаган. Нам кажется, что это возможно устроить без особенных затрат на содержание второго миссионера. Если бы в Чолышманском монастыре поселить инока – миссионера, то он мог бы заведовать инородцами, живущими вблизи монастыря, а Чолышманский миссионер тогда мог бы поселиться на Улагане. Но прямая обязанность монастыря взять на себя обучение и воспитание детей инородцев, арендующих монастырскую землю. Давно Чолышманский миссионер сетует на плохую постановку учебного дела в его отделении за неимением общежития при его школе. Кочевники – калмыки, откочёвывая со своими стадами от стана, уводят и детей своих, отрывая их от занятий среди учебного года. Калмыки не имеют средств, а нередко и желания платить за содержание своих детей на квартирах, которых, впрочем, около стана и нет, если не считать двух – трёх юрт новокрещёных. Было бы вполне справедливо устроить для детей арендаторов монастыря, пансион в стенах монастыря, куда можно перенести и самую школу из Башкауса. Заведовать этой школой мог бы тот же предполагаемый инок – миссионер, учителя для школы взяла бы на своё содержание миссия. Забота монастыря о детях инородцев Чолышмана благотворно подействовала бы на жителей этой долины, и благодарные инородцы сторицей воздали бы монастырю за его просветительную деятельность.

Отрадно отмечать факты из жизни алтайской миссии, свидетельствующие об усвоении новокрещёными истин христианской веры и нравственности. Это те плоды, которых с тайным трепетом и тревогой ожидает всякий миссионер. Дерево, не приносящее добра плода, посекаемо бывает и в огнь вметаемо, а садовник, ходящий за этим деревом, со скорбью следит за погибелью своего питомца. Так и в жизни миссии. Горько бывает миссионеру сознавать бесплодность своих трудов и болезней, муки испытывает он при виде паствы, идущей не по заповедям Христа, а по распутьям мира сего. Напротив, радостно он встречает всякое проявление христианских добродетелей в своих пасомых. Этой-то радостью радуемся и мы вместе с нашими оо. миссионерами.

Любовь к храму Божию есть одна из главных добродетелей православного христианина. Без храма, без богослужения жизнь для верующей души будет одним сплошным страданием. Немалые труды были положены оо. миссионерами, чтобы возгреть в сердцах новокрещёных эту любовь к храму, которая довольно рельефно обрисовалась в настоящем году. В бедных селах новокрещёных: Александровском Улалинского отделения, Чопошском Чемальского отделения, Тюдралинском Усть-Каинского отделения строятся благолепные храмы на средства новокрещёных и строятся в тяжёлые неурожайные годы. В отдалённых уголках – Карагеме Чуйского отделения, улусе Бобровском Созоновского отделения появляются молитвенные домы опять на средства вчерашних дикарей. Жители аила Ашияхты, Улгурли Мыютинского отделения производят между собой сборы на построение в этих местах молитвенных домов.

Вторая симпатичная черта наших новокрещёных – это любовь к пастырям и особенно к Архипастырям. В наши поездки по миссии мы встречали везде самые сердечные выражения преданности и уважения от своих пасомых, которые не уставали участвовать с нами молитвенно в продолжительных церковных службах, выслушивать внимательно наши слова назидания. Иное дитя, хилая женщина, дряхлый старец долго ждут своей очереди принять святительское благословение. И на благословение здесь смотрят не как на обычай только, но сознают всю его спасительность. И по вере простых сердец через благословение святителей является сила Божия. Вот что рассказывает один миссионер:

«Преосвященный Томский во время обозрения епархии в улусе Бобровском Созоповского отделения увещевал креститься одного татарина, башлыка Тогобской волости Алексея Аяшгошева. От упорства и раздражения, говорил Аяшгошев, я затрясся.

Вдруг Архиерей перекрестил меня своим благословением, касаясь рукой моей головы, сердца и плеч. Тогда я сделался шибко – шибко виноватым, как бы камень какой отвалился от сердца, и я упал в ноги и сказал: прости, батько, крести меня. Вслед за Аяшгошевым вскоре перекрестился весь Бобровский улус».

Кондомский миссионер пишет в своём отчёте, что все в его отделении вспоминают своего незабвенного пастыря, протоиерея о. Василия Вербицкого, крестившего и учившего их. Чуйский миссионер сообщает: «Карокемские новокрещёные, услышав о смерти о. Игумена Алексея весьма жалели и говорили: если бы о. Алексей не был у нас в Карокеме пять лет тому назад, то у нас никогда не было-бы молитвенного дома, а теперь, благодаря ему, мы видим молитвенный дом, где можно молиться Богу. Особенно здесь один старик Сергей Одоров со слезами поминает его». Трогательно было читать приговор жителей Усть-Кана, которым они просили оставить у них миссионера. Необходимость заставила отказать им в просьбе.

Нельзя пройти молчанием деятельности наших Попечительств. Крупная сумма (более 5.000 р.) дана нашими пасомыми в отчётном году на дела благотворения через приходские попечительства, что свидетельствует об усвоении ими евангельского закона любви к ближнему.

Все указанные факты доказывают, что не тщетно трудилась на ниве Алтая небольшая дружина оо. миссионеров, не напрасны были болезни и воздыхания этих благовестников Слова Божия. Слава Господу, за все Его великие милости к нашей миссии!

Заканчиваем отчёт скорбным листком. В этом году ²²⁴ навсегда оставил миссию престарелый миссионер, старец – поэт протоиерей о. Михаил Чевалков. Многотрудная и продолжительная жизнь о. Михаила поучительна, но мы не будем говорить о ней здесь подробно. Скажем только, что протоиерей о. Михаил Чевалков своими талантливыми рассказами по священной истории, своим сборником поучительных статей создал литературу на алтайском языке. Нельзя было предполагать, что алтайское наречие может дать глубоко – поэтические картины жизни Алтая в звучных стихах, может излагать священные события увлекательным образным языком. Но о. Михаил нашёл в своём духе способы придать сравнительно бедному родному языку и образность, и звучность, так что его стихи и рассказы сделались любимым чтением на Алтае, сделались народным достоянием ²²⁵.

Да воздаёт Господь о. Михаилу за его полувековое почти служение миссии в священном сане во царствии своём, молитвенно помянем и мы почившего!

Казань. 7 мая 1855 года.

Честнейший Отец Миссионер, Димитрий Васильевич!

О. Архимандрит Аввакум, в проезде через Казань, говорил мне о пастырской заботе Вашего достойнейшего Преосвященного дать якутам Евангелие на их природном языке и о Вашем участии в этом деле, но из рассказа о. Аввакума видно было также, что Ваше усердие крайне скудно средствами, и что Вы иногда как бы ощупью блуждаете в своём деле. Не унывайте: ищущий обретает и толкущему отверзается, т. е. Иисус Христос наставит и умудрит Вас в Вашем святом деле.

А между тем я, преподающий татарский язык в Каз. Дух. Академии и участвовавший довольно долго в переводе Богослужебных книг на татар. язык, решился навязаться Вам (извините за навязчивость) с посильными советами и размышлениями. Вы, как я слышал, требовали из нашей Академии переводов литургии и друг., словарь Троянского, имеете переводы преосв. Нила²²⁷; получаете чтение перевода Евангелия на татарском языке. Смею вам сказать, что это не поведёт ни к чему. Ибо вы не можете пользоваться ими, по незнанию татар. алфавита и татарского языка; если бы не существовало этого препятствия, то имейте всегда в виду, что татарский язык проникнут терминами и понятиями мусульманскими, ими приходилось иногда пользоваться для выражения подходящих христианских понятий. Но эти понятия, этот взгляд, конечно, чужд народу якутскому, а потому произведут только темноту и невразумительность. Что же касается переводов преосв. Нила, то их берегитесь: по заверению, официально высказанному моим товарищем и сослуживцем, отлично знающим монгольский язык, Ал. Ал. Бобровниковым²²⁸, эти переводы сделаны совершенно без толку, – темны, сбивчивы и могут нередко давать ложные, даже нелепые мысли. Немного полагайтесь на якутистов, вполне владеющих русским языком (вроде тех, которые перевели так великолепно слово: лицемер). У нас в Казанской епархии весьма многие священники говорят по-чувашски, как природные, ибо родились и выросли между чувашами; но они перевели Евангелие так, что ни один чуваш ничего не понимает. Отчего это? От того, что они переводили не мысли, не предложения в их логической связи; а только отдельные разрозненные слова совершенно в русском порядке, в русской связи и конструкции, – и вышла русская речь в чувашской коже; то же, что русская латынь, которую, конечно, Цицерон ни за что не понял бы, потому что она не в духе языка. Ваши знатоки могут впасть в тот же порок.

Вы хотите перевести Евангелие на якутский язык, без сомнения для того, чтобы оно было понятно для якута? Итак, Вы должны передать им мысли Евангелия в логическом соотношении и последовательности евангельского текста, поставить слова и предложения сообразно с законами якутской конструкции; иначе, слова, в русской конструкции поставленные, будут для них мало того, что несвязным материалом, даже могут повести к ложным мыслям. Вот вам пример; в Астрахани переводили историю священную на калмыцкий язык. Вот слова (примерно): Лазарь смердит; И.Х. сказал: Лазарь, гряди вон! Переводчики соблюдали все слова, сделали так, что вышло: Лазарь вонял; Иисус Хр. сказал: Лазарь, пошёл вон!!

Вышло смешно, соблазнительно, именно от того, что переведены только слова, а не соблюдено калмыцкого словосочетания и представления или взгляда.

Вы, конечно, знаете по-якутски настолько, чтобы как-нибудь растолмачить²²⁹ какую-нибудь мысль природному якуту на его языке и понять, что он вам говорит. А потому, переведите на якутский язык какой-нибудь краткий рассказ из Евангелия, напр., поклонение волхвов. За словами на первый раз не гонитесь. Вы можете сказать вместо волхвы – цари, или мудрецы. Потом прочитайте это смышлёному якуту, который бы не знал русского текста Евангелия, и спросите его потом, понял ли он; если понял, – то как именно понял, пусть оно вам расскажет своими словами. Отсюда вы узнаете, правилен или неправилен перевод. Положим, что он понял так, как нужно. Тогда вы спросите его, чисто ли это вышло по-якутски по-народному; и пусть он вам поправит так, чтобы было чисто по-якутски. Вы сами должны обсуживать его поправки; поправки его и свой перевод вы прочитаете ещё другому подобному и из его мнения можете судить и уяснить дело ещё больше. Это не считайте окончательным делом. Но пока оставьте его и переведите что-нибудь также лёгкое и опять поступайте по сказанному. Очевидно, вы должны сами заняться грамматическим изучением якутского языка. Вами самими составленная грамматика (как я слышал от о. Аввакума) может вас ввергнуть в большие ошибки, потому что очень немудрено, что вы дадите формам значение фальшивое и потом под влиянием этих ошибочных понятий станете переводить. Я думаю, что грамматика Бетлинка²³⁰ вам будет весьма полезна. Недаром он – академик, недаром знает, и знает классически, много языков; а над якутской грамматикой работал четыре года, сравнительно с монгольским и татарским. По моему понятию необходимо существенные правила собственно якутского языка из его грамматики перевести на русский язык, также и словарь; а якутский текст, написанный Уваровским, перепечатать без немецкого перевода; именно в том виде, какой дал ему Бетлинк, т. е. сохранив его алфавит. Доложите Владыке, что единственное средство упрочить переводы и основательную катехизацию якутов есть ввести основательное, теоретическое преподавание якутского языка в якутском училище и даже в Иркутской семинарии для якутских воспитанников; не мешало бы, чтобы даровитейшие ознакамливались и с теорией монгольского языка. Что же касается лично Вас, то Вы должны заняться сами также теоретически по-якутски, и на первый раз изучите текст Уваровского при грамматике Бетлинка; для того, чтобы понять словосочинение якутское, которое весьма должно быть далеко от русского, я советовал бы вам прочитать из грамматики Бобровникова – нашего товарища – первые две или три главы словосочинения, разумеется, без примеров. Если у Вас в Якутске нет этой книги, то можете требовать несколько экземпляров из академии Казанской.

Преосвящ. Владыка может тотчас же просить Академию Наук перепечатать текст Уваровского, как он есть, но без перевода, под надзором самого Бетлинка. Перевод грамматики и словаря можно сделать в Казанской академии, и потом я прямо представлю его Бетлинку для проверки. По моему расчёту это составит все около 30 печат. листов; больше шестисот экземпляров не нужно, это можно исполнить, я думаю, на епархиальные средства. Иначе слишком затянут дело в духов.-учеб. управлении.

Я высказал Вам откровенно мои мысли, какие были внушены мне желанием, чтобы прочным образом устроить Ваши занятия. Ещё повторяю, что основательное преподавание якут. языка необходимо для успехов просвещения якутской церкви.

Прошу Вас испросить мне святительское благословение Владыки. Если мои мысли и предположения сочтёте нелепыми и бесполезными, то Вы можете мне и не отвечать – не стесняйтесь. Если же Владыка согласится на них в том или изменённом по Его соображению виде, то сообщите мне Вашу волю, – я по мере сил готов содействовать.

Ваш покорный слуга баккалавр Каз. дух. акад. Николай Ильминский.

Вверху первой страницы письма сделана следующая приписка:

Не слишком много убивайте времени над окончательной отделкой каждой главы; по мере работы Вы будете совершенствоваться, Вам после придут счастливые мысли, и Вы по окончании Евангелия от Матфея снова пересмотрите тщательно всё сначала.

Слова – в роде лицемер – Вы, посредством определения или перифраза, предлагайте дельным якутам; а лучше всего в примерах, чтобы для них было понятнее. Для понятия лицемер татары имеют арабское слово, но иногда говорят: двулицый.

* * *

Писал ли ещё Н.И. Ильминский к преосвященному Дионисию, за время пребывания последнего в Якутске²³¹, неизвестно; по крайней мере, от того времени больше писем не сохранилось. Но со времени перемещения преосвященного Дионисия в Уфу и до смерти Н.И. Ильминского, т. е. в 1884–1891 гг. они находились между собой в постоянной переписке. Письма Н.И. Ильминского за этот период времени сохранились в бумагах преосвященного Дионисия.

Иеромонах Дионисий.

Февраль, 1902 г.

(Из дневника миссионера)

На этом и закончил я вторую публичную беседу с отпавшими. Более я не счёл нужным продолжать беседу, потому что заметил утомление слушателей: беседа длилась около трёх часов.

По моему предложению слушатели разошлись по домам. Выходя из комнаты, некоторые из них высказывали обычное у татар благожелание: «сау бул» – будь здоров. Остались в комнате человек пять татар и столько же чуваш, в числе которых был и сельский староста. Хозяин Василий Евграфов предложил нам чай, к которому пригласил и присутствующих. Двое сели за стол, а остальные отказались.

Один из них оказался тестем хозяина (отец молодой его жены), а другой, по его словам, был писарем и приказчиком. Последний за чаем вступил со мной в беседу, которую начал возражением о расколе в Русской церкви, как признаке, по его мнению, неистинности христианской веры. Сделанное мной указание на вечно враждующие друг против друга секты в исламе:

1) шиитов и суннитов и

2) ханифитов, ханбалитов, шафиитов, маликитов, мугтазилитов и бабистов и пр. заставило моего собеседника взять своё возражение назад.

Затем он указал на примеры некоторых интеллигентных лиц (студентов, как он их назвал), не придающих религии никакого значения и сомневающихся в бытии Бога. На это я сказал, что действительно такие люди есть, были и будут, но это не доказывает, что Бога нет. Русское общество – большая семья, а пословица говорит: в семье не без урода. А что такие люди действительно нравственные уроды, об этом говорит книга забур (псалтирь): сказал безумец в своём сердце: нет Бога²³³. Так как беседа с этим татарином-индифферентистом не имела отношения к исламу, то я и не записал её полностью. Дальнейшие его возражения, как и приведённые, состояли в передаче слышанного им в полуинтеллигентной среде русской молодёжи и мелких чиновников. В лице «цивилизованного» своего собеседника я, следовательно, встретил деревенского проводника городской религиозной заразы и убедился, что князь тьмы века сего в Мелеузе имеет слугой не одного Рамазана.

После чая гости, простившись с хозяином, ушли по домам. Остался староста и чувашин подводчик. По уходе гостей я послал хозяина за Ивановной, чтоб проститься с ней. Чувашин мне и говорит: «ну, батюшка, спасибо тебе: ты здорово сбил их гордость, указав на ложность их веры. А то они всегда хвалились своей верой и Мухаммедом перед нами, а теперь мы знаем, что им отвечать: „хвалить-то хвали своего Мухаммеда, да выбитых его зубов и заколдованного „мухамметку“ не забудь“²³⁴». Отпустив эту остроту, чувашин самодовольно засмеялся.

Пожелав хозяину Василию Евграфову и Ивановне милостей от Бога и поблагодарив их за хлеб-соль, я со старостой и своим спутником Афанасьевым отправился на поданной лошади в дом отпавшего Космы Никитина, которого с семейством, согласно указу Консистории, я должен был увещевать. Разговаривая дорогой со старостой и с кучером по поводу вышеприведённого замечания последнего, я пришёл к заключению,

1) что отпавшие пытаются склонять к мухаммеданству и чуваш;

2) по незнанию мухаммеданского учения и за нетвёрдым знанием православного вероучения чуваши затрудняются защищать правоту своей веры пред совопросниками из татар;

3) беседы мои подействовали на чуваш благотворно, познакомив их со слабой стороной мухаммеданства и снабдив их несколькими готовыми ответами на возражения татар. Насколько было заметно, эти беседы убедили чуваш в превосходстве Христова учения над Мухаммеданским учением. Это и есть, пока единственный, видимый результат моих публичных собеседований в Мелеузе.

* * *

Дом Космы Никитина состоит из одной избы, разделяемой дощатой перегородкой на две неравные части. Первая, большая, половина представляет обыкновенную татарскую избу с широкими нарами и проч., а вторая – чулан, в который скрываются женщины и дети в присутствии в доме посторонних мужчин. Хозяина дома не оказалось. Дома были: старуха мать Космы Никитина, его жена и сноха, жена старшего сына. После обычного приветствия, я спросил хозяйку: могу ли поговорить с ними с полчаса?

– Говори, если требуется, – сказала жена хозяина.

Я пригласил их сесть. Старуха осталась сидеть на прежнем месте – на нарах, хозяйка со снохой сели на лавку, а я с Афанасьевым – на нары против старухи. Я обратился к старухе:

– Ты мать будешь хозяину дома?

– Да, мать. Сын уехал в Оренбург.

– Тебе, чай, много уже лет, бабушка, а слух и зрение у тебя хорошо сохранились.

– Последние годы плохо стала видеть, да и лета уже большие: девятый десяток, кажется, идёт. Умирать бы уже надо, да ажал (смерть) почему-то не приходит.

– Смерть придёт и не заметишь, бабушка; поэтому и надо всем думать о смерти: ведь и молодые умирают. А на старости лет не только думать, но и готовиться к смерти надо.

– Как готовиться? Смерть не требует этого: для неё всё равно.

– Для неё-то всё равно, но для нас не всё равно: если умрёшь не приготовившись, то на том свете будет плохо, а если приготовишься, то будет хорошо.

– Где нам знать, что там будет: мы не учёные, книг не читаем. А вот дети читают, и я слышала, что надо умирать с верой в Бога и пророка нашего (т. е. Мухаммеда) и будет хорошо.

– А по-нашему одной веры недостаточно для того, чтобы там, на том свете, было хорошо; нужны ещё молитва и хорошая жизнь здесь на земле.

– И мы, ведь, молимся, – намазы читаем.

– Но понимаешь ли ты, бабушка, слова, которые читаешь в намазе?

– Где нам понимать арабские слова.

– А ты не слыхала никогда молитв на татарском языке?

– Нет, молитвы все по-арабски.

– В моих книгах есть молитвы по-татарски. Если желаешь слышать, я прочитаю одну или две из них.

– Читай.

– Вот молитва, которую читают утром. Я прочитал «к Тебе, Владыко». А вечером молятся так: прочитал «Господи Боже наш». По прочтении спросил: понятно ли, бабушка?

– Понятно, по-татарски.

– В нашей стороне²³⁵ все так читают для татар. Подобные тебе старухи, слушая молитвы на своём языке, с пониманием молятся Богу и сознательно готовятся к смерти. Они молятся о том, чтоб Бог простил их грехи и очистил их ещё в этом мире, чтоб явиться в тот мир чистыми для рая. Человек ведь придёт на тот свет душой, а грехи с души и ножом не соскоблишь. Это у вас неправильно говорят, будто ангелы могут соскоблить грехи с тела человека после того, как оно некоторое время погорит в адском огне. В мире без греха прожить невозможно. На что свят пророк Давид и тот согрешил. Лишь усердная молитва и раскаяние в грехе его очистили. Вот как он молился: прочитал 50 псалом. И мы каждый день молимся Богу этими и подобными словами, потому что и мы почти каждый день грешим чем-либо. Хорошо нашим старухам: им всё понятно: а ты вот молишься и не знаешь о чём молишься. В молодости ты, вероятно, слышала молитвы по-русски и не понимала, а на старости лет слышишь и произносишь молитвы по-арабски и тоже не понимаешь. А вот я прочитал молитвы, так ты все слова понимала.

– Слова-то татарские, да молитвы чай не мухаммеданские?

– Истинная молитва, и для татар, и для чувашей, и для русских одинакова: Бог у всех Один и молиться Ему надо одинаково. Тот, кто молится Богу, но не понимает, о чём молится, подобен малому ребёнку, который просит у отца или матери то, что ему может причинить вред, напр., горячий чай, которым он может обжечься, вино и табак, которые и для больших вредны, и т. п.

– Без чая-сахара тоже нельзя жить, вставила слово жена Космы Никитина; вот наши мужики поехали в Оренбург, когда пить и есть хотят.

– Они поехали в Оренбург, а могут попасть в другой город или селение, ведь заблуждаются иногда в пути? Спросил я её, желая завязать с ней разговор.

– Говорят, что шайтан сбивает в таких случаях с пути.

– Верно говоришь: шайтан также сбивает людей с пути жизни. Напр. он обманом показывает людям худое хорошим, злое добрым, ложь истиной и таким образом многих вводит в заблуждение и влечёт на путь, ведущий в ад.

– А как можно узнать обман диавола?

– А вот как: если человек делал добро, жил честно и хорошо, да потом стал делать зло, обманывать и всячески грешить, то это значит, что шайтан обманывает его, сбивает с пути. Если человек раньше говорил правду, а потом стал говорить ложь, то это значит, что диавол обманывает его. Если человек родился в истинной, спасительной вере и жил в ней полжизни, да потом изменил своей родной истинной вере, уклонившись в сторону другого неистинного учения, то это значит, что диавол соблазнил его, сбил с истинного пути. Дела и слова людей, следовательно, свидетельствуют о том, по какому пути они идут. Если дела и слова человека не противны Богу и его собственной совести, то он идёт по пути к раю, а если дела человека и слова его противны Богу и его совести, то он заблудился и идёт по пути к аду, куда и ведёт его шайтан. Дьявол хитрый, поэтому он иногда для заблуждения людей избирает такие средства, которые почти незаметны для обыкновенных людей. Напр. в книгах должны заключаться одни лишь хорошие слова, а диавол иногда путает разум пишущих книги людей и этим незаметно для них вставляет между правдивыми словами сочинителя и свои лживые слова, отчего и получается неясность и противоречие в книге. Таких противоречий много в книге Рубгузи «История пророков», почему и недолюбливают эту книгу ваши же муллы. Нет ли у вас этой книги, я бы что-нибудь прочитал из неё?

– Смотри, вон книги на полке и читай, если умеешь, – сказала хозяйка.

В числе книг разной величины оказалась и книга Рубгузи. Раскрыв книгу, я начал читать об Александре Македонском. Прочитав полстраницы, я спросил: скажите, пожалуйста, кто такой Александр, о котором здесь написано.

– Сам читал, так должен знать, – сказала хозяйка.

– В том-то и дело, что по книге нельзя знать, кто такой Александр. В этой книге он называется то царём, то пророком, то каким-то двурогим²³⁶. Это всё равно, если бы о хозяине дома Косме стали мне говорить, что он или купец, или кузнец, или портной, или мельник, или с рогами, то за кого бы я его считал? Таких людей, которые сами не знают, кто такой Кузьма, я и слушать бы не стал. Ваша книга о пророках говорит так же неопределённо и бестолково: стоит ли её читать и слушать? Тот, кто писал эту книгу, очевидно говорит об Александре то, чего сам не знает. Не верьте ему. Верьте таким книгам, в которых нет противоречий (ихтиляф), в которых содержится правда и истина. Самая главная из этих книг называется Инжиль (Евангелие). Если вы любите правду, то слушайте не книгу Рубгузи, а Евангелие. Жалею вас, что не можете пользоваться для спасения своей души слушанием этой небесной книги. У меня же нет времени читать вам долго. Дай Бог вам когда-либо слышать истинные рассказы о пророках.

С этими словами я оставил дом Космы Никитина и отправился в дом сельского старосты.

Дом старосты чувашина представляет из себя избу, ничем не отличающуюся от изб чуваш Белебеевского и Мензелинского уездов. На жене старосты был чувашский головной убор. Это значит, что чуваши не совсем подпали ещё под влияние мухаммедан, иначе женщины утратили бы особенности головного убора.

Из беседы в доме старосты я вывел заключение, что чуваши действительно не одобряют отпадения крещёных татар в мухаммеданство. «Несколько раз, – сказал староста, – татары просили приговор об отводе места для постройки мечети, но мы не дали». Узнав из слов старосты, что коренные жители Мелеуза чуваши, а татары припущенники, я предложил старосте выяснить на сходе вопрос: «Если бы чуваши знали, что принятые ими в общество крещёные татары со временем отпадут в мухаммеданство, то позволили бы они селиться им в своей деревне или нет? Может быть, ваши предки приняли их к себе потому только, что они были православные, а раз они изменили этому условию совместной жизни, то едва ли должны рассчитывать на уступку земли для постройки мечети. Вы приняли их, как друзей, а они считают теперь вас своими врагами». Этот совет, очевидно, понравился старосте: он обещал передать об этом чувашам и сказал, что они не позволят татарам насмехаться над собой и Православной верой. Пожелав старосте и через него всем чувашам всякого благополучия, я отправился в дом священника. Побеседовав с о. Михаилом с час времени, я собрался в обратный путь.

Дальнейшее моё пребывание в Мелеузе хотя и могло быть полезным, но, как приходский священник, я не мог располагать свободным временем более того, сколько там пробыл. Мне было приятно сообщение о. Михаила о том, что в скором времени в Мелеузе будет второй священник из чувашей. Немалое удовольствие доставило мне и то обстоятельство, что о. Михаил пожелал основательно познакомиться с мухаммеданским учением и способами борьбы с ним. Для этого я предложил ему выписать необходимые книги из склада при Казанской Духовной Академии, куда и было адресовано тут же денежное письмо. Проездом в селе Зиргане я посетил священника о. Красносельцева, который весьма озабочен состоянием своих прихожан чуваш, склонных к мухаммеданству. В г. Стерлитамаке был у благочинного протоиерея о. Андреева, который справедливо заметил, что беседы «наездом» мало приносят пользы. По его словам, в Мелеузе надо бы иметь постоянного миссионера.

Побывав в Уфе у Преосвященного Антония и у муфтия Султанова, 15 мая благополучно вернулся домой на радость детей и жены, которую досужие языки в селе стали было беспокоить рассказами о восстании отпавших против христиан; передавали, между прочим, слух об убийстве одного из 30-ти присланных к ним священников и т. п. небылицы. Когда же на вопрос окружавших меня любопытных прихожан я сказал, что ничего подобного не было, а напротив отпавшие приняли меня, как гостя, то многие, крестясь, говорили: Слава Богу, а мы думали, что ты там в опасности, и молились об тебе.

– Ну, спасибо за это, сказал я.

Теперь молитесь и о тех несчастных, которых я увещевал в Мелеузе, чтобы и они не погибли, а возвратились в Христову веру и спаслись.

Особую разновидность киргизов, более близкую к монгольскому племени, составляют каракиргизы (чёрные киргизы), которые занимают горную страну Тянь-Шаня и Памира (дикокаменные киргизы), полукочевники, занимающиеся по горным долинам и ущельям в небольших размерах и земледелием.

К тюркам же принадлежат и туркмены в Закаспийской области, которых насчитывают более 260 т. человек, или 5% всего населения Туркестанского края. Они состоят из разных племён: текинцев – самого многочисленного между ними, иомудов, саларов, гокланов, сарыков и др. Они ведут полуоседлый, полукочевой образ жизни; более склонны к занятию скотоводством, хотя, впрочем, в последнее время, под влиянием русской администрации, начинает развиваться между ними и земледелие. Очевидно, современные туркмены переживают переходное время. По роду своих главных занятий, от которых зависит и их образ жизни, они разделяются на две группы: чарва и чомуры. Чарва – более зажиточны, занимаются главным образом скотоводством и кочуют в отдалённых песках, хотя имущество и семьи их остаются в постоянных аулах. Чомуры бедны, на кочёвку не выходят и остаются в аулах для охраны садов и посевов. Зачастую можно встретить, что в одной и той же семье один член семьи принадлежит к чарве, а другой – к чомурам²³⁸. Туркмены, взятые в общем, довольно плохие земледельцы, но хорошие скотоводы. Главным средством к жизни в прежнее время служили у них аламанство – хищнические набеги (баранта у киргизов), и калтаманство – мелкое воровство. Считаясь подданными то Хивы, то Персии, они всегда враждовали со своими номинальными господами и стремились к освобождению от всякой зависимости, производя громадными вооружёнными толпами на своих быстроногих конях разбойнические набеги всего чаще на пограничные владения Персии. Эти среднеазиатские разбойники одним своим появлением производили панику на слабых персов, с которыми они поступали весьма жестоко, грабя всё, что попадалось на глаза, убивая сопротивляющихся и продавая в рабство на рынках Хивы и Бухары мужчин и женщин. Под влиянием русского владычества совершилась удивительно быстрая перемена в этом отношении с туркменами: аламанство и даже калтаманство почти уже отошли в область прошлого; все туркмены оставили свои грабежи и разбои и предались мирным занятиям – земледелию, скотоводству и даже торговле, переходя всё более и более к оседлому образу жизни. В этом заключается громаднейшая заслуга русской администрации, которая в весьма короткое время сумела умиротворить это разбойничье среднеазиатское гнездо. В наследство от прежней жизни осталось у туркмен отвращение к труду, лень, которой особенно отличаются гокланы, порабощение женщины, которая считается домашнею вещью и почти покупается и которая несёт на себе всю тяжесть домашних работ, хотя, впрочем, она пользуется большей свободой, чем у оседлых туземцев Туркестана. Русское владычество и с этой стороны оказало своё благотворное влияние, облегчая понемногу тяжёлое положение женщины. В умственном отношении все туркмены и особенно из них – гокланы стоят ниже сартов и киргизов, не отличаясь даже простой восприимчивостью; поэтому русским предстоит много труда в перевоспитании их. Религиозное чувство также слабо; вследствие этого нет, к нашему удовольствию, и религиозного фанатизма. Школьное образование пытаются насадить здесь бухарские и хивинские выходцы; но бывший начальник Закаспийской области А.Н. Куропаткин не раз высылал их, за их вредную деятельность, из края. В остальном туркмены имеют большое сходство с киргизами, к которым они, впрочем, относятся с презрением и не роднятся, с тем только различием, что характерные черты выражены у туркмен резче, рельефнее; лучшим племенем из них считаются текинцы, а худшим – гокланы.

Остальную массу населения, до 15% общего состава, или до 800 т. человек, составляют разные пришлые мелкие народности. Арабы, хотя и потомки прежних мусульманских просветителей, но пользуются дурной репутацией, как лгуны и ловкие мошенники. Евреи, презираемые и преследуемые в прежнее время, только с приходом русских сделались равноправны; они занимаются ремёслами, торговлей и особенно ростовщичеством. Персы – рабы или потомки рабов, мусульмане шиитского толка, а потому держатся особняком. Татары – выходцы из России: или беглые прежнего времени, недовольные русскими порядками, или позднейшие переселенцы; хотя они и занимаются земледелием, ремёслами, но больше всего любят торговать, быть переводчиками и проповедниками ислама в качестве мулл и школьных учителей. Такая деятельность их вредит русскому делу в крае. Таранчи и дунгане, – выходцы из Китая, – занимаются хлебопашеством и огородничеством. Индусы, занимающиеся исключительно ростовщичеством, приходят сюда, как на отхожий промысел; вредная деятельность их заставила администрацию прибегнуть к некоторым ограничениям по отношению их. Цыгане – паразиты местного населения, как и собратья их в Европе. Армяне, которых всего больше в Закаспийской области и дальше, вдоль по линии железной дороге, занимаются торговлей; – и некоторые другие.

В религиозном отношении Туркестанский край представляет замечательное однообразие. Более 96% всего населения его – магометане и при том все – суннитского толка. Остальные 4% составляют православные (русские), армяно-григориане (армяне), евреи, мусульмане шиитского толка (персы), язычники (индусы) и самая незначительная часть временно проживающих в крае католиков и протестантов. Таким образом наши среднеазиатские владения представляют из себя мусульманскую страну. Мусульманский характер её усиливается ещё населением подвластных нам ханств, Хивы и Бухары, и соседством мусульманских стран Афганистана и Персии на юге и Степного генерал-губернаторства и Тургайской области на севере. Мусульманство очень крепко засело в оседлой части населения, которая высылает своих эмиссаров для религиозной пропаганды к кочевникам. Всякий, кто хотя отчасти изучил ислам, как религиозную доктрину, знает, что в нём нет духовенства; обязанности лиц, которых мы считаем духовными, у мусульман может совершать всякий совершеннолетний, свободный и грамотный человек, умеющий читать, хотя бы даже и без всякого понимания молитвы, и знающий способ совершения их, кроме женщин. Ислам – это в полном смысле беспоповщина, какой он и доселе продолжает оставаться в мусульманских государствах и в наших среднеазиатских владениях. В других же частях нашего государства, замечу, кстати, мы снабдили ислам официальным духовенством. Вот почему те лица, которые по роду своей деятельности имеют сходство с духовенством, не имеют в Средней Азии этого последнего значения и не пользуются, к нашему удовольствию, особым влиянием на население. Имамы, – предстоятели на молитве, – руководят молящимися во время намаза, совершают некоторые так называемые требы, лечат больных и иногда занимаются делом первоначального обучения. Дальше этого они не идут в своей деятельности; роль их совершенно стушёвывается особенно в городах; только в деревнях они, как грамотные люди, имеют кое-какое значение. Остальные же низшие служители при здешних мечетях имеют ещё меньше значения и влияния. Будет очень жаль, если мы признаем, по примеру остальных мусульманских частей нашего государства, за этими лицами официальный характер.

Главная сила, или, лучше сказать, главный оплот среднеазиатского мусульманства заключается в здешних учебных заведениях, которые все имеют вероисповедной характер, и в так называемом суфизме. Низшими учебными заведениями в крае служат: более общего характера, первоначальная школа грамотности – мактаб, специально для изучения некоторых молитв – далиль-хана, и для слепцов, изучающих Коран наизусть – карыхана. Из них особенно распространён первый тип: мактабы существуют почти при каждой приходской мечети. Влияние всех этих школ, вследствие крайней ограниченности, узкости и односторонности учебного курса, а также вследствие крайней механичности обучения и даже полного непонимания учащимися того, что изучают на арабском и персидском языках, влияние всех этих школ на народную массу незначительно. Результаты, достигаемые мактабами, в большинстве случаев так плачевны, что в учениках этих школ наблюдается громадный рецидивизм в сторону безграмотности. Вот чем объясняется тот факт, что, хотя в крае и много низших мусульманских школ, но грамотных в среде взрослых туземцев весьма мало. Высшие же мусульманские учебные заведения, мадраса, наоборот, имеют громадное значение в деле усиления ислама и громадное влияние на туземное население. Здесь изучаются мусульманское вероучение, Коран, толкования на него и многочисленные отделы шариата, арабский, персидский языки и их литературы и пр.: из светских наук преподаются только некоторые, которые или представляют из себя схоластическую дребедень, или так искажены, что не могут служить даже жалким подобием тех наук, имена которых они носят. Всё это крайне жалко, безжизненно, плохо и уродливо. Под «наукой», «изучением» здесь разумеется изучение ислама, который весь ушёл в схоластику и обрядность. Такое образование не развивает мысль человека, а подавляет её, не расширяет горизонт, а суживает его, способствует не прогрессу народа, а приводит его к регрессу. Но самое вредное влияние этих школ на народ выражается в том, что они служат рассадниками ханжества, обскурантизма и заядлого фанатизма. Преподаватели здешние, муддарисы, старательно доказывают муллам (учащимся), что «на их священной обязанности лежит истребление всех иноверных, что каждый из них должен жертвовать определённую часть своего имущества (зякат) на бедных мусульман и на ведение священной войны» и пр. Отсюда всякий последователь Мухаммеда, чем больше образован в мусульманском смысле, тем более фанатичен. Из этих высших мусульманских школ выходят муддарисы (профессора), казии (религиозно-народные судьи), муфтии (их секретари) и пр., словом – вся туземная весьма влиятельная интеллигенция, все должностные лица, которые служат выразителями общественного мнения и жизни. Все эти мадраса устроены частными лицами и обеспечены в своём существовании доходами с завещанных в их пользу заповедных имений, так называемых вакуфов, этого «неотчуждаемого достояния Бога». Хотя как сами мадраса, так и их вакуфы, находящиеся в ведении мутавалиев, должны находиться под контролем казиев, но уже давно контроль этот сделался фиктивным; вследствие чего вакуфы, из которых многие весьма значительны, бессовестно расхищаются как мутавалиями, так и казиями. На основании всего этого в высшей степени опасно, вредно как для нашего дела, так и в видах нашей политики, и даже преступно с русской точки зрения – оставлять без всякого надзора туркестанские мадраса, эти в высшей степени важные рассадники мусульманского фанатизма, и их богатейшие достояния – вакуфы, как это сделано совершенно неосновательно и крайне неосмотрительно в последнее время управления краем бар. Вревского, по почину действовавшего из совершенно необъяснимых побуждений г. Керенского. По ходатайству генерал-губернатора Н.О. Розенбаха и по инициативе бывшего в то время главного инспектора училищ

А.И. Забелина, была учреждена особая должность инспектора народных училищ, который ведал и управлял мусульманскими учебными заведениями в крае и теми, конечно, вакуфами, на средства которых они содержатся. Специалист В.П. Наливкин, с честью занимавший эту должность с 1890 по 1896 г., привёл в полную и всестороннюю известность все мадраса края, успел изучить во всех подробностях вверенное ему дело, отлично управлял им, приводя в должный порядок как мадраса, так и их вакуфы, внося в это дело новую, лучшую, русскую струю жизни, поддерживая всё полезное и необходимое и искореняя постепенно всё вредное и идущее вразрез с русскими целями и задачами, обнаруживая злоупотребления разных туземных просветителей и расхитителей общественного достояния. Главной целью своих служебных стремлений он считал сохранение и упорядочение вакуфов с тем, чтобы, при помощи этих крупных материальных средств, внести в среднеазиатскую мусульманскую школу истинный свет русского образования. Пред нами, русскими туркестанцами, уже предносилась близкая, постепенно и осторожно проведённая реформа туркестанских мадрас, со введением в них разных русских курсов, начиная, от курсов русского разговорного языка до курсов разных учебных предметов включительно, которые способствовали бы сближению туземцев с русскими, как вдруг совершенно неожиданно 8 июля 1896 г. за № 27 объявлен был следующий приказ бар. Вревского: «Для более правильной постановки надзора за низшими училищами вверенного мне края разрешаю, с согласия г. Министра Народного Просвещения, разделить их с 1 сентября сего года на три района и третий район поручить коллежскому советнику Наливкину, который заведовал только мусульманскими школами, с подчинением всем трём инспекторам находящихся в их районах училищ русских и мусульманских»... Прежде всего такое распоряжение страдает внутренним логическим противоречием, так как для более правильной постановки надзора за мусульманскими школами нужно вверить их специалисту, а не заурядным инспекторам, какими являются остальные двое. Затем это распоряжение совершенно неожиданно, и ничем не вызвано, так как главный виновник этой реформы г. Керенский в сочинении, помещённом в «Журнале Министерства Народного Просвещения» за ноябрь 1892 г., заявляет полное сочувствие и одобрение деятельности инспектора г. Наливкина. Вот что писано здесь: «Пред лицом инспекции, близко поставленным к этим школам, знатоком языка и быта туземцев, последние не только не скрывают настоящего положения медресе, но часто сами указывают на укоренившиеся в них недостатки и беспорядки, просят поправить и улучшить дело. Каковы бы ни были в настоящее время поправки и улучшения в высшей туземной школе, школа эта, оставаясь народной, или мусульманской, не должна оставаться обособленной от русского влияния, не должна чуждаться просветительного воздействия на неё со стороны русского правительства. Необходимые для этого дела средства найдутся в самих медресе. Для этого следует только упорядочить училищные вакуфы и наблюдать, чтобы доходы с них получались и расходовались правильно»²³⁹. «Лицам учебного ведомства часто приходится выслушивать от туземцев вопрос о том, скоро ли будут введены в медресе новые порядки»²⁴⁰. Наконец, разбираемое мной распоряжение вредно для самого дела. Заурядные инспектора народных училищ, которым вверен надзор за мусульманскими школами в двух районах, а в настоящее время – с уходом г. Наливкина из учебного ведомства – во всём крае, совершенно непригодны к роли заведующих мусульманскими школами, так как они совершенно не владеют туземными языками и нисколько незнакомы с исламом. Надзор со стороны таких не понимающих этого дела лиц делается не только вполне фиктивным, но и вредным. Итак, учебное ведомство в лице своего главного представителя здесь оказалось в этом деле, имеющем громадную государственную важность, далеко не на высоте своего призвания. Чем скорее будет восстановлена должность специалиста-инспектора мусульманских школ в крае, тем более мы будем осведомлены о всех волнениях и разных политических сюрпризах для нас с этой стороны, тем и положение наше в крае будет прочнее. Вопрос этот чрезвычайно важен.

(Окончание следует)

«10 января сего 1902 года явились ко мне китайцы Гао, Сюй и ещё несколько других и объявили, что они посланы своими односельцами в Ханькоу, чтоб избрать из христианских церквей одну, которая покажется им лучшею, и просить её веропроповедников изложить им своё вероучение, так как они желают принять христианскую веру, но ни одна из известных им церквей им не нравится по внутреннему их устройству и, главным образом, по тому произволу, какой господствует среди веропроповедников. Далее посланцы объявили, что выбор их остановился на Русской церкви и просили меня изложить им наше вероучение и правила».

Введя китайцев в храм и разъясняя им одно за другим святые изображения иконостаса, о. Шастин постепенно рассказал православное вероучение, объяснив в заключение, что наша Церковь не преследует никаких других земных целей, как-то: обогащения, владычества над народами и пр.

Выслушав это, продолжает о. миссионер, китайцы сказали, что всё это им очень нравится, что и они, ища единения с нашею Церковью, не преследуют других целей, а лишь желают спасения души. Затем они спросили, как именуется Русская Церковь в официальных бумагах и добавили: из слов твоих мы поняли, что вы проповедуете того же Иисуса, что и прочие христианские церкви: Французская, Английская, Американская; поэтому не состоите ли вы с ними в единении и, если мы примем вашу веру, не придут ли к нам прежде принявшие христианство наши односельцы и не начнут ли вводить у нас своих порядков?

Отвечая на это, о. Шастин сказал, что наша Церковь именуется Российской, Православной, Восточной Церковью и в разъяснение этого названия привёл краткий рассказ о разделении церквей и о принятии Русскими Православия. Поняв из этих рассказов, что Русская Церковь совершенно самостоятельная и не состоит в единении с прочими, известными им церквами, Китайцы пожелали узнать, кто нашей Церковью управляет, где живёт начальник миссии, где он теперь; спрашивали также, есть ли русские миссионеры в других местах Китая; кто приходит молиться в ханькоуский храм, есть ли здесь обращённые из Китайцев, почему Русские не проповедуют в Китае, как прочие народы?

Получив посильные ответы на все эти вопросы, посланцы выразили полную готовность принять св. православную веру и усердно просили о. Шастина поехать вместе с ними и поведать их односельцам; при этом объяснили, что их деревни расположены близ города Янь-Мянь-Чжоу, вверх по Янцзыцзяну (Янтсекиангу), около озера Хун-Ма-Ху, в ста пятидесяти вёрстах (300 ли) от Ханькоу. Китаец Гао сказал, что только в его деревне находится около тридцати семейств, желающих принять св. Христову веру.

Полагая не в праве ответить отказом на столь настоятельные просьбы о проповеди, о. Шастин просил подождать до воскресенья, чтобы поехать, совершив литургию, и в следующую субботу возвратиться.

Ожидать этого отъезда остался китаец Сюй, а прочие возвратились. В субботу и воскресенье Сюй присутствовал при богослужении и довольно правильно осенял себя крестным знамением по православному обряду.

«В воскресенье после обедни, отслужив напутственный молебен, мы выехали. Со мной поехал учитель мой, ранее оглашенный китаец Яо. Мы взяли с собой Евангелие и Катехизис на китайском и русском языках и ещё несколько книг. Проводник наш Сюй нанял лодку с двумя гребцами, взял провизии и денег на расходы. Мы же, по заповеди Божией, не имели и меди при поясе.

Лодка вверх по реке шла медленно и только в среду вечером мы прибыли в Фын-коу, местожительство китайца Гао и его единомышленников. Это довольно большое торговое село. Его окружают обширные хлопчатобумажные плантации и нивы, засеянные ячменём, кунжутным семенем и жёлтыми бобами; тутовое дерево здесь также в изобилии и местные шёлковые материи составляют предмет вывоза. Двадцать больших барок перевозят местные произведения на Ханькоуский рынок. Вновь вымощенная главная улица так же, как и в Ханькоу, с обеих сторон обвешана вывесками торговых домов.

Китайцы, извещённые проводником, вышли встретить нас с фонарями, факелами и носилками, и отнесли в дом Гао. Сюда вскоре прибыли приветствовать нас местные шен-ши (почётные общественники). На завтра, в четверг, несмотря на снег и непогодь, начавшиеся ещё с вечера, все желающие слушать нашу проповедь собрались в приёмной дома Гао и наполнили эту довольно вместительную комнату. Проповедь началась в первом часу и с коротким перерывом продолжалась до четырёх часов пополудни. Речь свою я начал свидетельством моей радости, при виде столь многих, желающих слышать учение православное, и мою полную готовность открыть им истинный путь спасения; затем, сославшись на своё неясное для них произношение, предложил говорить с ними при посредстве учителя Яо, но стоящие в передних рядах сказали, что они достаточно понимают мою речь и просили продолжать. Возложив надежду на Господа, и немощным дающего силу, я изложил вкратце священную историю Ветхого и Нового заветов. Десять заповедей были прочитаны учителем Яо из Катехизиса и затем переданы на разговорном языке. Девять заповедей блаженства также были прочитаны учителем по книге и пересказаны разговорным языком и, кроме того, кратко объяснены мной, как ступени нравственного совершенствования христианина. Окончив проповедь, я предложил всем, бескорыстно желающим дальнейшего оглашения и присоединения к Российской Православной Церкви, изложить это своё желание на бумаге, с обозначением всех, кого они имеют в семействе. Собрание разошлось.

Вечер этого дня и утро следующего занято было записью имен, причём я присутствовал лично. Записалось всего тридцать два семейства, в количестве ста девятнадцати душ обоего пола. Местный полицейский (Бао-чжен – староста) скрепил документ. Изъявившие желание принять св. православную веру настойчиво просили в непродолжительном времени открыть у них огласительное училище. Гао уступил свою приёмную под училище и одну из других комнат под помещение для учителя, подтвердив своё обещание письменно; таким же образом Сюй изъявил готовность вносить ежегодно на жалованье учителю по тридцать пять рублей, а остальные приняли на себя довольствие учителя пищей. Все жалели, что начавшаяся с вечера среды непогода не прекращались и не давала возможности обитателям окрестных сел, также желающим принять Христову веру, прийти для свидания со мной и для записи имён: На расстоянии вёрст двенадцати – говорили они – таковых находится семейств до сорока. Та же непогода помешала и нам отправиться в обратный путь. Остаток дня употреблён был на беседу с ищущими св. крещения. Объяснены им смысл и употребление крестного знамения, с произнесением слов: „во имя Отца, и Сына, и Святого Духа“; говорено о поклонах, о св. иконах, о возжжении масла и свеч, воскурении фимиама и прочей обрядности. Приготовление к смерти, обряд над мёртвым телом и последующее поминовение душ, особенно понравились китайцам. Затем, побуждаемый вопросами собеседников, я много говорил о домашнем времяпровождении, приличном православному христианину; об управлении церковном, об отношении Церкви к власти гражданской, причём особенно подчёркивал, что Русская Православная Церковь совершенно чужда притязаний на власть гражданскую и не вмешивается в дела мирские. Говорено было о праздниках, о постах, о молитве; наконец, изложена была молитва Господня и объяснена по евристической системе, что̀, видимо, оживило слушателей, уже утомлённых поздним часом и долгим напряжением внимания. Учитель Яо между тем списал из катехизиса и на память необходимейшие молитвы. Я вручил их хозяину дома, с просьбой дать грамотным списать и выучить. Присутствующие грамотные выразили на это полную готовность, а двое из них ещё ранее, один лично, а другой через отца своего, просили у меня позволения после китайского нового года приехать в Ханькоу, чтобы под моим руководством изучать христианские книги и, если возможно, русский язык, на что̀ я с радостью выразил своё согласие, так как здесь, кроме личного труда, от меня ничего не требовалось.

В субботу утром мы с удовольствием заметили, что буря утихла, вскоре и снег прекратился, и сквозь светлые облака проглянуло солнце. Более состоятельный из ищущих св. крещения, по фамилии Ли, просил меня обедать у него, но я отказался, торопясь возвратиться в Ханькоу. Пред отъездом я невольно задумался: случившееся со мной в эти последние дни так резко противоречило сложившемуся у меня с чужих голосов мнению о Китае и Китайцах. Выезжая из Ханькоу, я отчасти не был чужд несколько враждебного настроения к туземцам, вызванного минувшими политическими событиями; здесь же, вдали от европейских поселений, в продолжение нескольких дней я только то и делал, что благодарил окружающих Китайцев за оказываемые ими мне внимание и заботы. Я слышал, как побрякивала медь в руках небогатого Китайца, отсчитываемая на моё содержание; я видел, как хлопотал не то что весь дом, но и весь околоток, чтобы доставить мне больше удобства. Торгующий пшеничным печеньем, когда узнал, что его произведения более мне привычны, нежели рис, обычная пища Китайцев, каждый вечер и каждое утро начал являться с целой грудой ещё тёплых печений и с низкими поклонами просил скушать, хотя немного, пока не остыло. Изготовляющий сласти – нёс сласти, рыболов – нёс рыбу и пр.

Кого же они чествовали?

Ни на минуту я не подумал отнести эти чествования лично к себе: ведь они меня не знали. Ясно было, что в моём лице они чествуют нашу православную веру, Русь православную и великого Государя нашего, покровителя Православия. Не знаю, что̀ я чувствовал бы, если бы знаки внимания относились лично ко мне; вероятно, чувство стеснения неотступно смущало бы мою душевную жизнь и, во всяком случае, получилось бы скорее неприятное, чем приятное впечатление; теперь же, когда я знал, что почёт относится к самому дорогому, заветному, что̀ наполняет и возвышает мою душу, как и душу каждого истинного Русского, я почувствовал большой подъём духа; всё хорошее, когда-либо читанное, слышанное, передуманное и перечувствованное, вдруг воскресло во мне и слилось в одно светлое, тёплое и живое чувство. Вот почему, произнося коротенькую прощальную речь собравшимся, я не мог скрыть волнения и не мог не высказать того, что̀ сказал. В этой речи я благодарил сначала за приём и сопряжённые с ним хлопоты и денежные траты, потом сказал, что так как они, не зная меня, всё это сделали ради тех, от кого я послан и во имя Господа, Которого я проповедую, то Господь Сам и вознаградит их за доброе дело, а православная Россия хотя и не навязывает другим своих заветных дум и верований, но если кто добровольно их приемлет, то кто бы он ни был, всегда и везде раскрывает ему свои объятия и не считает его уже только близким, но своим.

Однакож, дело присоединения их в Церкви – дело великое и я, как человек незначительный, не могу решить его, а лишь донесу обо всём лицам власть имеющим; со своей же стороны готов служить делу спасения душ их и, если потребуется труд или жертва, не отступлю.

Приложившись затем к иконе Святителя Николая, которая была со мной, я дал приложиться и присутствующим.

Многие совершенно правильно полагали на себе крестное знамение и клали земные поклоны пред иконой.

После этого нас проводили до лодки. Когда мы уже поплыли, китайцы всё ещё стояли на мосту и, сняв шапки по русскому обыкновению, кланялись. Мы отвечали им тем же.

Обратный путь при быстром течении и попутном ветре мы совершили быстро, и в воскресенье, в четыре часа пополудни, высадились в Ханькоу».

– В китайской кумирне.

– Вскоре после занятия нами Мукдена, мне случилось проезжать в сопровождении моего вестового по пустынным улицам старой столицы Манчжурии. Внимание моё было привлечено большим зданием или вернее целой группой зданий, находившихся на краю площади, по которой мы проезжали. Здания эти были построены в хорошем китайском стиле и обнесены высокой стеной из серого кирпича. По этой стене, по особенным украшениям на гребнях крыш, по геральдическим каменным львам у ворот, не трудно было признать кумирню. Обрадовавшись этой находке, я рысью направился через пустую площадь к большим красным воротам китайского храма. Ворота оказались запертыми, но мой вестовой, ловкий как кошка, быстро перелез через стену и отпёр маленькую калитку, находившуюся сбоку, через которую я и вошёл в первый двор буддийского святилища. На минуту я остановился, чтобы прислушаться, нет ли в кумирне какого-либо движения, свидетельствующего о присутствии людей, но всё было тихо, мертво, ни один живой звук не достиг до моего слуха. Вторые ворота, представляющие из себя целый павильон с широкой черепичной крышей, были открыты, и через них я проникнул во второй двор, на котором и находятся обыкновенно капища со статуями богов. Этот двор, вымощенный четырёхугольными каменными плитами и представлявший из себя почти квадрат, был обнесён с трёх сторон зданиями с деревянными колонками и серыми черепичными крышами. Посередине на небольшом возвышении помещался чугунный жертвенник. Я остановился и вдруг увидел человеческую фигуру, неподвижно стоявшую в правом углу двора. Это был старик китаец маленького роста, тщедушный, сгорбленный. По всей видимости это был бонза-священник – один из немногих китайских духовных лиц, оставшихся в Мукдене и не пожелавших расстаться со своими святынями даже в тяжёлое время опасности.

Желая рассмотреть поближе этого представителя китайского духовенства, я сделал несколько шагов к нему. Как вдруг вся его несчастная фигурка затряслась, лицо исказилось выражением неописанного ужаса, и он грохнулся на колени, простирая ко мне руки и бормоча заикающимся сдавленным голоском какие-то непонятные слова. Наконец моему вестовому, кое-как говорившему по-китайски, удалось немного успокоить перепуганного старика, и он поднялся, недоверчиво озираясь и продолжая отвешивать глубокие поклоны. Вскоре, однако, видя, что мы не предпринимаем против него ничего враждебного, он окончательно освоился и начал что-то весьма быстро говорить, делая уморительные гримасы и жесты. Я продолжал прерванное исследование кумирни и вошёл в главное здание на противоположной воротам стороне двора. Бонза последовал за мной с плохо скрытым выражением тревоги на своём старческом изборождённом морщинами жёлтом лице. Однако, удостоверившись своими глазами, что я действительно не произвожу грабежа, а наоборот очень почтительно останавливаюсь перед раскрашенными и золочёными богами и рассматриваю их, даже не касаясь рукой, он совершенно ободрился и заговорил на своём странном языке, желая, по-видимому, объяснить мне значение идолов и священных вещей. Потом он дотронулся до моего локтя и стал тихонько тянуть меня за рукав, повторяя при этом одно и то же непонятное мне слово или фразу.

– Чего ему нужно? – спросил я вестового.

– Кто его знает, зовёт куда-то.

Я подумал, что может быть китаец хочет показать мне что-нибудь интересное, и охотно последовал за ним, тем более, что в главном здании я не нашёл ничего такого, чего бы мне не приходилось видеть в других кумирнях.

Мы вышли на двор, пересекли его в косом направлении и остановились перед боковым флигелем, весьма похожим на сарай, без окон, но с несколькими двустворчатыми дверями, верхняя часть которых состояла из затейливых деревянных решёток, заклеенных рисовой бумагой. Китаец отворил дверь, и я вошёл.

То, что я увидел, было до такой степени поразительно и невиданно, что я невольно остановился, с изумлением оглядывая мрачную внутренность капища. При полумраке, только слегка рассеянном светом из одной открытой двери, я увидел довольно длинный зал, наполненный какими-то неведомыми существами, попавшими сюда, как казалось, из другого мира, так странны и ужасны они были. Присмотревшись, я увидел, что это не живые существа, а статуи, но сделанные так живо и реально, что в первую минуту их свободно можно было принять за живых.

Неподвижно и торжественно сидели на своих высоких седалищах загробные судьи. Одни из них были спокойны и светлы лицом, – это благие божества, – другие – свирепы и ужасны со своими сдвинутыми бровями, глазами, выскочившими из орбит от гнева, с оскаленными зубами – это боги мщения и возмездия. Перед каждым из этих божеств возвышались алтари с потухшими жертвенниками и светильниками по сторонам. У их подножия и далее по всему залу виднелись фигуры второстепенных существ загробного мира, советчиков и исполнителей высшей власти. Это были добрые или злые существа, то с белыми, то с чёрными лицами, иные с рогами, с громадой осклабленной пастью, из которой сверкали два ряда страшных зубов. Некоторые вместо человеческих имели лошадиные или коровьи головы, но с человеческими глазами, с застывшей улыбкой человека на губах животного. Одни из этих чудовищ со свирепым видом обвиняли бедные души умерших и перечисляли их грехи; другие свидетельствовали о их добрых делах и просили милости, подняв руку кверху: третьи исполняли приговоры бессмертных судей и мучили грешников жестокими мучениями. Повсюду у их ног пресмыкались маленькие несчастные фигурки обречённых душ, которые то ползали на коленях, умоляя о пощаде, то извивались в ужасных страданиях где-нибудь в кипящем котле, или вися на железном остром крюке, вбитом в дерево, или подвергаясь бичеванию толстыми плетьми со свинцовым наконечником. Здесь злые духи гнали грешников трезубцами в пылающую печь, там они сдирали с них кожу и развешивали вместе с кожами оленей, мулов и других животных. И над всем этим ужасом царила какая-то страшная змея с человеческой головою, обвившаяся вокруг высокого столба и спокойным взглядом внимательно смотревшая на происходившее кругом. Много дикой и мрачной фантазии нужно было иметь, чтобы создать эти изображения!

Окончив обзор, я направился к воротам кумирни, сопровождаемый стариком, которому моё внимание и интерес к его идолам весьма, кажется, польстили. С его губ не сходила улыбка и весь он и лицом, и подобострастно согбенной фигуркой своей выражал довольство и радость. Когда же я на прощание дал ему доллар (мне пришло в голову, что бедняге быть может нечего было есть), он рассыпался в благодарностях и, казалось, был совершенно счастлив²⁴².

Забайкальская епархия на всём протяжении своём с юго-востока и на юге граничит с китайской империей, прилегая к ней округами Селенгинским, Троицко-савским, Акшинским и Нерчинско-Заводским. Границами Забайкальской епархии с северо-запада и севера служит далее губерния Иркутская, а с севера Якутская и с востока Амурская области. Поверхность епархии – гористая, носит название Забайкальского или Даурского нагорья. Становой или Яблоновой хребет, направляясь с северо-востока на юго-запад, делит Забайкальскую епархию на две почти равные части. Также почти на две равных половины делится Забайкальская епархия и по общему характеру своей растительной природы; севернее 53° северной широты начинаются леса (тайга), а южнее 53° северной широты встречаются чаще степи и более или менее плодородные долины. Однако континентальный суровый климат Забайкалья мало способствует земледелию даже и в южной его половине, где только около рек и в долинах изредка можно встретить хорошо возделанные и засеянные хлебом поля, огородничество также развито слабо; а что касается садоводства, то оно при холодных и бесснежных зимах даже положительно невозможно в Забайкалье. Тем не менее главным занятием жителей является всё же земледелие, кроме того, на юге (в степях) занимаются скотоводством, а на севере (в тайге) звероловством. У восточных берегов Байкала – рыбной ловлей и сверх того в разных местах области добыванием металлов (золотые, серебряные прииски и доб. свинца).

Всех жителей в Забайкальской епархии около 618 тысяч душ обоего пола. По племенам жители разделяются на русских (большинство), бурят (более 200 тыс. душ обоего пола) и тунгусов, орочон (до 20 т. д. обоего пола). Русские встречаются во всей епархии, ведут оседлый образ жизни, занимаются земледелием, ремёслами и торговлей и все суть выходцы из Европейской России. По религии все русские христиане – православные большая часть и немного раскольников; христиан других исповеданий очень мало; есть немного евреев. Буряты – монгольского происхождения – живут преимущественно в южной половине епархии, ведут наполовину кочевой образ жизни, занимаются скотоводством, земледелием, рыбной ловлею и охотой за пушными зверями. Большинство бурят идолопоклонники, исповедуют ламаизм²⁴³ и отчасти шаманство, но есть и православные христиане. Тунгусы – также монгольского происхождения – живут больше в северной, лесной половине Забайкальской епархии, ведут преимущественно бродячий и кочевой образ жизни, занимаются оленеводством и охотой. По религии тунгусы также большинство идолопоклонники-шаманисты²⁴⁴. Сверх того, следует упомянуть ещё о казаках; это владельцы землёй, несущие за то особые военные обязанности (пограничная военная стража), есть казаки из русских и из бурят, но почти все они по религии православные, а по домашним занятиям сельские хозяева (земледелие и скотоводство).

Деятельность миссионеров в отчётном году охватывала всю епархию. Всех миссионерских станов в епархии было 26.

Границы каждого миссионерского стана точно не определены, так что и количество прихожан каждого стана, а равно и число иноверцев в них с точностью определить довольно трудно. Трудность эта увеличивается ещё тем, что во многих станах кочующий элемент населения нередко переходит из стана в стан. На 220 тысяч человек инородческого населения 26 миссионеров очень недостаточно. Сравнивая по количеству наше православное духовенство только с ламами, мы должны сказать, что последних (лам штатных и нештатных) в епархии гораздо больше, чем православных священников, не говоря уже о миссионерах. Церквей православных в епархии по количеству больше, чем ламайских дацанов, но многие дацаны гораздо богаче, чем православные приходские церкви.

Деятельность миссионеров в отчётном году, как и в прошлый год, по необходимости была направлена не исключительно на дело только миссионерской проповеди, но приходилось миссионеру исполнять одновременно отчасти и обязанности приходского священника. Правда, церковное богослужение и требоисправления не должны считаться большой помехой делу миссионерской проповеди. Все миссионеры епархии за отчётный год старались во все праздничные и торжественные дни совершать богослужение в храме, к каковому богослужению почти каждый раз призывали инородцев, предупреждая заранее крещёных. Часто церковное богослужение сопровождалось и поучениями соответственно празднику или событиям местной религиозной жизни. И таким образом богослужение, пастырское наставление и в довершение всего нередко стройное пение церковного хора умиляло не только крещёных инородцев, но и посетивших храм инородцев язычников и незаметно помогало делу миссии. Тем не менее заботы по благолепию храма, по церковной отчётности, по школе, по домашнему хозяйству немало всё-таки отвлекали миссионера от его прямых обязанностей и затрудняли и без того нелёгкое миссионерское дело.

А что дело миссионера в Забайкальской епархии нелегко, это всякий поймёт, если только немного присмотрится к нему. Что нередко приходится миссионерам испытывать при исполнении своего долга, об этом лучше всего скажут их отчёты и главным образом их миссионерские записки и дневники.

Принимая во внимание гористое местоположение епархии со всеми климатическими неожиданностями и редкое, при том полукочевое, население страны, можно прежде всего судить о том, с какими путевыми неудобствами придётся считаться всякому миссионеру сразу же по выходе из дома.

«В первую поездку я убедился, говорит в своём миссионерском отчёте священник-миссионер Цаган-Усунского стана о. А. Солдатов, что ездить по району на обывательских лошадях с проповедью по улусам не возможно, при настоящей постановке дела, когда местные власти не оказывают содействия для сбора одноулусников в одно место; тогда, само-собой разумеется, что ямщик не будет вас возить от юрты к юрте и ждать, пока побеседуют там; так что мне из первого же улуса пришлось возвратиться и нанять протяжного ямщика от стана до крайнего улуса на расстояние в 200 вёрст, вперёд и обратно, за 30 руб.»

В отчёте за 1900 год о. сотрудник миссионер священник Никандр Титов говорит, например, следующее: «сообщение с орочонами (местное название тунгусов) весьма трудное: летом реки, горы, скалы, болота и тайга делают путь во многие тайги невозможным. Зимой же, в некоторые тайги по рекам можно ездить на санях, но не без затруднений при глубоких снегах. Самою выгодной ездой по тайгам признаётся верховая, которая очень изнурительна, как для путешественников, так и лошадей. Случается, что от глубоких снегов лошади под тяжестью падают и ездок должен также брести по снегу в тяжёлой зимней одежде. Холода бывают весьма сильные, а ночлег приходится иметь под открытым небом, лошадей кормить ветошью (травой, засохшей на корню)».

Но если миссионеру иногда и приходится без особых затруднений добраться до места проповеди, то и здесь нередко ждут его новые испытания. Желая указать, как в отчётном году была принимаема слушателями евангельская проповедь и какие трудности приходилось испытать при этом проповеднику, прежде всего остановимся на отношении язычников к миссионеру.

«Местные власти, говорит миссионер Цаган-Усунского стана священник А. Солдатов, ни мало не оказывают содействия миссионеру, а напротив, узнав о приезде миссионера, стараются дать всем знать об этом с той целью, чтобы каждый домохозяин отлучился куда-либо из дома, избегая беседы с миссионерам. В силу этого приходится заходить в каждую юрту отдельно и, если это юрта казака, то миссионеру сразу же приходится встретиться с неприятностью, так как ещё не вступая в разговор слышишь грубый вопрос – „зачем пришёл?“ а если заведёшь речь о вере, то сейчас же просят не затрагивать этого вопроса, так как дескать у нас есть свои ламы, которые и по своему положению поставлены не ниже русских священников и что они не ездят к вам, чтобы вмешиваться в дела веры». Затем один из наиболее резких случаев несочувственного отношения к проповеднику и проповеди со стороны народа мы можем привести здесь из дневника Ташеланского миссионера священника о. Василия Тарбаева. «Май 31, на 1 июня. Я поехал, пишет о. Тарбаев, на собственных лошадях до улуса Убор-Корка. Улус этот очень большой и весь заселён буддистами... Я приехал в улус не рано и остановился у одного порядочного бурята; по моём приезде из соседних юрт с любопытством собрались в юрту взрослые и дети, были, впрочем, также и женщины. Хозяин юрты Санмеев с удивлением тут меня спросил, как далеко вы, лама (миссионера зовут русским ламой) одни едете: теперь лошади весьма сухи, корма у бурят мало, сами едва сидим на подножном корму. Видно было, что Санмеев намекал, чтобы я уехал от него куда-нибудь. Поняв его мысль, я спросил, нет ли тут православных инородцев. На это Санмеев мне сказал, что раньше были, а сейчас их мы выжили отсюда, потому что они крещёные и с нами жить им неудобно. Когда я спросил – почему же неудобно-то он на это ответил: они кляузники, говорят, доносят, если какой-нибудь лама приедет к нам, – всё это известно в Думе и русскому попу. А когда затем я спросил Санмеева, нельзя ли у него остановиться на ночлег, он мне прямо отказал, указывая на то, что юрта мала и что на ночь, обыкновенно, в неё загоняют ещё телят и барашков». Я должен был отправиться в другой улус. Здесь попросился на ночлег, но мне ответили «уэртай», т. е. нельзя заходить – маленькие дети хворают. Становилось поздно. Хотя лошадь моя бежала уж значительно слабее, всё-таки я поехал в улус за 12 вёрст; но тут сбился с дороги, проплутал всю ночь по степи Киченгинской и утром уже, когда рассвело, пообогрелся в одной юрте Данжинова и то не раньше, как после рассказа о ночных скитаниях. Разумеется, не везде так относятся к миссионеру, но и того достаточно, что в дневниках подобные факты передаются совершенно спокойным языком, как не выходящие из ряда вон. Таких же фактов, когда проповедника не слушают, уходят из юрты при самом начале разговора на религиозную тему, когда говорят «Бог один да вера разна», и когда под теми или другими предлогами отказываются креститься – мы могли бы привести из миссионерских отчётов и дневников очень много, но в подробном перечислении этих фактов нет большой надобности.

Если теперь мы будем отыскивать причину несочувствия к проповедникам, причину отказов креститься, то окажется, что виноваты тут не проповедники миссионеры, как будто навязывающие инородцам свою религию, а ламы, которые, при своей многочисленности, оказывают очень большое противодействие миссионерскому делу. Если представить себя в положении лам, то их энергия в противодействии будет вполне понятна: ламы вынуждены стоять на своём из-за куска хлеба, бороться за своё пропитание и привилегированное положение в народе. Пользуясь уважением язычников, ламы и действуют прежде всего на женщин, как элемент более косный и, пользуясь положением женщины в семье, настраивают бурят против миссионеров. Так о. миссионер Улюнского стана о. А. Клюкин в своём отчёте за 1900 г. пишет между прочим: «ламство видит в проповеди Слова Божия гонение на них (лам), а в лице миссионера – гонителя и врага, который желает поколебать основание насущного пропитания в их жизни и ко всему этому ламы – здешние уроженцы имеют близких родственников в этом населении, и в родстве с родоначальниками». Точно так же говорит об этом и о. В. Стуков, миссионер Тугнуйского стана. В семейной жизни бурят, говорит в своём отчёте миссионер Цакирского стана священник о. Василий Лахин, достойно внимания положение женщин и их громадное влияние на мужчин. Главной причиной этого служит то, что браки у бурят заключаются по степным законам и расторжение их не сопряжено с какими-либо трудностями. Правда, за невесту у бурят платят калым, но он уже утратил теперь своё прежнее значение и не служит обузой для женщин. Проживёт, напр., женщина с бурятом три – четыре, много пять лет, и вдруг ей муж не понравится. Тогда она прямо говорит ему:

«Вот я жила у тебя столько-то лет, во всё это время работала тебе, вела хозяйство и этими трудами калым, какой ты за меня уплатил, я отработала». С этими словами она уходит от мужа и он никаким законным порядком не может вернуть её к себе. Пользуясь такой свободой, женщины бурятские часто бросают своих мужей. Поэтому мужья, боясь ухода жён, исполняют все их прихоти. Такое положение женщин у бурят хорошо понимают ламы и потому относятся к женщинам с большой вежливостью и вниманием. А те в свою очередь платят им привязанностью, являются ярыми защитницами лам и главными ненавистницами миссионеров. Насколько справедливы слова о. Лахина и насколько фанатичны женщины ламаитки, видно также из дневника миссионера Улюнского стана о. А. Клюкина.

«Ноябрь 15. Ездил, пишет о. Клюкин, в улус Алачи-Борхон для крещения детей новокрещёного Дмитрия Балжирова и некрещёной жены его, в сопровождении Заседателя Степной Думы, но крещения детей не состоялось за упорством матери язычницы, которая, несмотря на законное требование мужа, не соглашалась давать детей крестить, считая их своими только, после того как муж крестился; кроме того словами и действием проявляла вызывающие поступки, гнала из избы, имела при себе, как вооружение, дуло от ружья». Тут же далее о. Клюкин добавляет: «После того я вернулся в стан и просил степную Думу вызвать её с детьми для вразумления её и крещения последних, но степная Дума пока меня не уведомила о своих распоряжениях».

Действуя из своих личных выгод, ламы далее всячески стараются ослабить успех миссионерской проповеди, а для этого они ставят одной из важных своих задач – разрушить после каждой поездки миссионера то, что последний создал. Так, миссионер Иргенского стана иеромонах Серафим в отчёте своём пишет об этом: «Буряты в буддизме и языческом невежестве сильно поддерживаются бурятскими ламами, которые сотнями разгуливают по улусам, опивают и объедают бедного бурята, держат его в страхе, обогащают свои дацаны, почему пастырю миссионеру весьма трудно бороться среди стада волков: если миссионер заронил малое семя веры во Христа Спасителя, ламы стараются тотчас же вырвать его и ещё более озлобить бурята против христианства». А до какой смелости доходит в данном отношении деятельность лам даже нештатных, можно судить по словам другого миссионера о. Белоногова. «Если буряты заметят, – пишет он в своём миссионерском отчёте, – что кто-нибудь из них согласится креститься, стараются его всеми мерами отклонить или даже убрать от миссионера подальше. Так ныне на Гаринском ключе мной было уже совершенно подготовлен к крещению инородец, но явился какой-то нештатный лама для лечения на воды, узнав об этом инородце и тихонько почти от всех, бывших на Гаринских водах, ночью, продержав пред тем у себя бурята сутки, отправил его в улус, и невозможно было узнать в какой, а затем следом уехал и сам, чтобы не встретиться со мной».

Помимо религиозных мотивов влияние лам на бурят усиливается ещё и тем, что ламы в большинстве случаев люди зажиточные, даже богатые и в деле наживы не стесняющиеся в средствах; так напр., по заявлению большинства миссионеров ламы занимаются ростовщичеством, чтобы держать в кабале бедных бурят должников, по словам о. Стукова.

Опираясь таким образом на своё религиозное, общественное и финансовое положение, ламы настраивают местное языческое население не только против миссионеров, но даже и против своих же сородичей, решившихся принять христианство – против крещёных инородцев. Почти все миссионеры единогласно сообщают в своих отчётах о враждебном взгляде некрещёных инородцев на крещёных. Довольно обстоятельно изображено это отношение некрещёных к крещёным в миссионерском отчёте о. А. Солдатова.

«Жалкую жизнь, – говорит он, – ведут эти бедные крестники, как называют их буряты.

1) С самого момента принятия ими христианства их преследует каждый из некрещёных за ренегатство, начиная от ближних соседей и родственников и кончая родоначальниками.

2) Поэтому они (крещёные инородцы) в жизни мало чем и отличаются от бурят-язычников.

3) Все без исключения крещёные – народ бедный, так как помощи они ни от кого не видят; случилось, напр., крещёному инородцу обратиться к богатому язычнику буряту и предложить свои услуги за плату, – он или получит отказ, или ему предложат самую ничтожную плату; случится ли крещёному попросить у язычника дать ему в долг чего-либо из предметов первой необходимости в быту бурят (чаю, хлеба, пороху, свинцу и т. п.), он не встретит отказа, но ему дадут за баснословно дорогую цену с наложением процентов 15 и 20 коп. на рубль, – и бедный крещёный в короткое время становится неоплатным должником язычника.

4) Случится ли крещёному обратиться с какой-либо просьбой в свою инородную Управу или к голове, особенно в тяжебных делах, он никогда не найдёт правосудия и поддержки со стороны местных властей и будет всегда виновным. Большинство таких тяжебных дел решаются на основании „Степного положения“ судом родоначальников, где высказывается весь азиатский деспотизм, а крещёный, как инородец, не имеет права отказаться от суда родоначальников».

Этим же путём крещёные инородцы лишаются и своих земельных участков или терпят притеснения в отношении владения землёй. Об этом сообщается также у многих миссионеров в отчётах и дневниках, из каковых сообщений мы приведём здесь важнейшие. Так о. Белоногов в отчёте своём говорит: «Землями некрещёные инородцы владеют самыми хорошими (удобными) и при том в громадном количестве. Крещёным инородцам были особо отведены земли в 1889 году по 21 десятине на душу (всего на 105 душ в стане); но теперь, когда к Курумханскому стану присоединены крещёные из Кударинского ведомства и подросло новое молодое поколение, этой земли оказывается по местным условиям мало. Кроме того, в нарезанную в 1889 г. землю вошло немало болот и озёр. У некоторых же крещёных инородцев нет земли вовсе и им приходится покупать таковую у своих или у некрещёных инородцев. А если кто запашет пустопорожнюю землю из улусных крещёных, то нередко её дают ему засеять, а потом бесцеремонно её отбирают вместе с зерном». В дневнике своём о. Белоногов приводит и факт, подтверждающий последнюю мысль.

Желая креститься при указанных условиях, бурят поэтому волей-неволей вынужден задаваться вопросами о своём материальном положении по принятии христианства, вынужден в чём-либо или в ком-либо искать себе защиту. Чаще обыкновенно и случается, как говорит миссионер Ново-Курбинского стана о. Ал. Пляскин, что «буряты, желающие креститься, и по преимуществу из беднейших, прежде всего стараются подыскать себе богатых или влиятельных восприемников, а таких восприемников в сёлах и деревнях очень мало; конечно, всякий священник миссионер согласится воспринять двух-трёх крещёных бурят, которых сразу же после крещения и нужно на свой счёт содержать, кормить, обуть, одеть и пристроить к какому-либо делу, детей же отдать в училище». Но большинство крещёных всё-таки остаётся без этой поддержки.

Довольно важным обстоятельством в ущерб миссионерству служит также и медицинская практика лам. Медициной занимаются, по общему заявлению миссионеров, почти все ламы. «Кроме прямых своих обязанностей – совершать богослужения, ламы занимаются ещё медициной, – говорит миссионер о. Солдатов. – Несомненно, продолжает он, что некоторые из них хорошие доктора, но большинство – шарлатаны, приобретающие лекарства с надписью на каждом мешочке, какое это лекарство и от какой болезни, и дают они эти лекарства иногда совершенно не по болезни. Если случится буряту захворать, он обращается к ламе, который, приняв по обыкновению „хадак“, справляется с книгой, назначает лекарство и говорит, что кроме лекарства нужно ещё сделать „гурум“, т. е. читку книг; затем назначает цену лекарствам, а также и плату за гурум, соображаясь со средствами больного бурята. Не сомневаясь, что лекарства сделают своё дело, больной нередко выздоравливает, однако же чаще выздоровление своё приписывает больше гуруму, чем лекарствам. Сколько мы ни убеждали бурят, что в буддизме нет никаких гурумов и что буддизм не есть учение о медицине, они (буряты) все остаются при своём мнении и говорят, что ламы ложно говорить не будут». Из приведённой выдержки ясно, что, медицинской деятельностью в связи с религией ламы прочно поставили себя в мнении бурят и поколебать это мнение миссионеру можно разве только той же медицинской практикой, лишь не на таких шатких, рассчитанных на невежество началах, как у лам. Из православных же миссионеров, оказывается, только немногие (два-три) занимаются медициной.

Затем, к невыгодной же стороне для миссионерского дела следует отнести во многих местах и такого рода явление, когда православные русские подрывают в бурятах доверие и уважение вообще к русским и русскому ламе – миссионеру в частности. Так о. Лахин сообщает в своём отчёте:

«Первое, что бросается в глаза, при знакомстве с Цакирскими бурятами, это их недоверие и недоброжелательство к русским. Причиной этого служит то обстоятельство, что русские казаки, с коими издавна пришлось войти в близкие сношения Цакирским бурятам, постоянно обижали последних. Один напр., старожил рассказывал мне, что недавно только минуло то время, когда казаки могли безнаказанно не платить бурятам долгов, уводить у них много скота и даже убивали их с разными целями. Обижать бурят казаки продолжают и до сих пор, хотя, конечно, не так сильно, как прежде. Например, казак В.В. в присутствии многих своих односельчан рассказывал мне хвастливо, что он часто угощает пощёчинами тех из бурят, которые при встрече с ним ему не кланяются: „ведь они, батюшка, подданные нашего Царя, а податей ему не платят, мы же платим, значит, они должны нас уважать, говорит казак, а если не хотят уважать нас, так мы и расправляемся с ними по-своему“. Его действия и речь, прибавляет о. Лахин, одобрили все присутствовавшие».

Что же касается существа миссионерского вопроса, сравнительной состоятельности догматического учения христианства и ламайства, то всякому мало-мальски развитому человеку, знакомому с ламаизмом, будет очевидна несостоятельность последнего и высота христианского учения. Понять всю высоту христианского вероучения инородцы-язычники могли бы, разумеется, скорее, и скорее решились бы переменить религию – принять христианство, если бы были несколько более развиты. При настоящем же состоянии их развития, при слепом подчинении ламам и робости рассуждать самостоятельно, дело христианской проповеди должно быть от этого ещё труднее. О малом развитии и скудости понятий бурят некоторые миссионеры говорят очень ясно.

«Инородцы коснеют в своём суеверии, – говорит о. Белоногов в своём отчёте, – не понимая своих религиозных обрядов и обычаев, не знают ни молитв, ни названий своих бурханов, совершая только наружный обряд поклонения, да и сами ламы не понимают читаемых ими молитв во время служения. Инородцы безотчётно и вполне подчиняются влиянию лам, веря во всё, сказанное ими, и крайне боясь их заклинаний и запугиваний».

До какой степени буряты боятся лам и выходцев из Монголии, именующих себя также ламами, можно видеть из дневника другого миссионера о. Лахина:

«20 июня, – пишет о. Лахин, – зашли к старику Намцарай Бадееву. Когда зашёл разговор о вере, Бадеев хотя и не отказывался слушать, но предупредил, что рассказывать ему будет бесполезно – „я старик, сказал он, и хочу умереть в нашей старой вере“. На это мы было возразили и начали было уж доказывать неосновательность ламского учения о перерождении души человека после его смерти, как вдруг в это время вошёл в юрту выходец из Монголии, и внимание старика было отвлечено от нас. Выходец сделал поклонение бурханам, сел на самое почётное место и стал предлагать хозяину изображение какого-то бога, прося за него 25 коп. Старик начал отказываться, тогда монгол решительно потребовал купить у него или изображение бога или цветок. Старик взял цветок и подал за него монголу 6 коп., этим монгол остался очень недоволен и начал грозить старику. Угроза, может быть, достигла бы своей цели, но в это время мы спросили у монгола, есть ли у него билет. На это он ответил, что билет его у товарищей и, узнав, кто его спрашивает, тотчас же вышел из юрты. Следом за ним вышли и мы и в ближайшей юрте бурята Хабаева застали двух товарищей монгола, проделывающих то же самое, что мы уже видели.

Билетов у них не оказалось. Я спросил их, по каким делам они ездят к бурятам. „Продаём богов и лечим людей“, ответил один из них и затем показал свою аптеку, которая состояла всего из небольшой горсти каких-то трав. В религии буддийской выходцы оказались полными невеждами, не могли даже назвать основателя буддизма. Когда же мы попросили их рассказать об устройстве вселенной, то один из них начал вместо этого рассказывать об устройстве какого-то дацана. О таком невежестве в своей религии выходцев, именующих себя ламами, через переводчика было мной сообщено бурятам. Затем мы посоветовали им представить шарлатанов к улусному начальству, но один бурят на это сказал – „мы бы и рады выпроводить их, да боимся их сердить: они когда рассердятся, то какие-то знаки делают чётками, глядя на солнце и могут через это наделать нам много бедствий“. Я попробовал их разуверить в этом, но едва ли мне это удалось, так как трудно с первого раза убедить бурят, которые издавна привыкли, как в своих ламах, так и в выходцах из Монголии, видеть каких-то чародеев, способных накликать на людей всякие бедствия».

Правда, удаётся иногда миссионеру заставить рассудительного бурята признать нелепость того или другого суеверия, но едва ли это вынужденное признание может окончательно разуверить бурята. Так, напр., о. Белоногов и некоторые другие миссионеры в отчётах и дневниках своих сообщают о распространяемых в отчётном году ламами слухах про мощи Будды.

«Инородцы вполне поверили, пишет о. Белоногов, нелепому слуху, пущенному ламами в проезд Хамбо-Ламы о мощах Будды, будто бы привезённых Хамбой в золотом ларце». Как бы продолжая это краткое сообщение, говорит другой миссионер о. Клюкин в своём дневнике: «у бывшего тайши Баргузинских инородцев Сахарова, на столе я прочёл, выписку из газеты, из какой, этого он не знает, сказал тайша, но только выписка эта списана от Хамбо-ламы. Содержание её заключается в том, что 20 человек депутации, состоящей из монголов, хоринских, агинских бурят, калмыков явились в Петербург к японскому принцу, который привёз им мощи Будды, состоящие из части его зуба, и мощи эти переданы депутации торжественно, в настоящее время мощами этими благословляет Хамбо-лама».

Поговорив с тайшей о некоторых вопросах религии, я заметил ему, что Будда по смерти своей был сожжён и по прошествии не одной тысячи лет не осталось никаких останков его, даже самая религия его не сохранилась неповреждённой, а изменилась в ламаизм, тогда, значит, какие же мощи могли быть вручены японским принцем и как же они могли оказаться у одного ламы; с чем же тогда остались монголы и калмыки, у которых тоже есть высшие представители духовенства и чем же они-то будут благословлять. «Ну, конечно, – сказал тайша, – верить этому не следует».

Заканчивая изображение неблагоприятных отношений к миссионеру и христианской проповеди со стороны язычников-бурят, мы позволим себе упомянуть здесь ещё о нравственном облике представителей ламайства, об их нравственном развитии. «Есть штатные ламы, говорит в своём отчёте о. Белоногов, которые почти постоянно живут в улусе с жёнами и полным хозяйством, так, напр., в улусе Галгатае штатный лама Сампил Баянтуев живёт совершенно домом с инородкой Банной Баушаевой, о нештатных же ламах и говорить нечего: последние сверх того торгуют и ростовщичают». Если принять во внимание обет безбрачия в ламстве, то указанный факт, разумеется, даже с точки зрения ламайской морали должен считаться более, чем некрасивым. Инородцы же на нравственную испорченность лам смотрят довольно легко, полагая, что ламы могут всегда свои грехи «зачитать» т. е. замолить. Точно также и о. иеромонах Серафим в своём дневнике, пишет о нравственности лам; он говорит следующее: «Крещёный инородец Гавриил Гамов (на станц. Кондинской) со скорбью сообщал мне о действиях и безобразии бурятских лам, особенно монгольских выходцев, которые сотнями без всякого вида шатаются, опивая и объедая бедного бурята, держат его в темноте и невежестве и своим пьянством и безобразной жизнью сверх того вносят в среду бурят разврат».

При таком положении дела, и крещёные инородцы, живя среди язычников и в зависимости от местных языческих властей под давлением нехристианской жизни, само собой разумеется, ведут жизнь полуязыческую. Почти все миссионеры в своих отчётах и дневниках, конечно, не без душевной скорби отмечают, что у крещёных инородцев иконы и даже иногда шейные кресты нередко бывают поспрятаны в сундуках и вынимаются только на случай приезда миссионера. При этом, когда случайно приехавший миссионер находит у крещёного инородца в переднем углу бурханов, а иконы оказываются спрятанными в сундуке, то ему обыкновенно хозяин в своё оправдание говорит, что жена (если она язычница) велит в переднем углу держать бурханов, а икона спрятана в сундуке для того, чтобы её – или, как одни говорят, не украли и не наругались язычники, или чтобы икона не запылилась и не закоптилась, как говорят другие, или же оправдываются

За февраль