Руководство для сельских пастырей
1904. Т. 1. № 1–17

Благословиши венец наступающаго лета благостию Твоею, Господи.

Истекший год представил немало утешительных для сердца православного русского пастыря доказательств продолжающегося оживления религиозно-нравственного духа во всех слоях русского общества, начиная от высшей интеллигенции и кончая серым, простым людом. Светские журналы отводят немало страниц обсуждению религиозных вопросов и чаще, чем прежде, в симпатичном свете представляют деятельность нашего духовенства, вникая в его нужды и стараясь по возможности беспристрастно относиться к сколько возвышенному, столько же и трудному пастырскому служению. Если иногда раздаются несправедливые голоса против духовенства, они немедленно находят полный достоинства и силы ответ со стороны как самого духовенства, так и светских лиц, доброжелательно к нему настроенных. Авторитет пастырства заметно поднимается в глазах общества, и это зависит не только от нравственного подъема в русском обществе, но и от духовного подъема самих пастырей. Последние годы с ясностью показали нашим пастырям, что к такому великому делу, как попечение о душах, нельзя относиться беззаботно и поверхностно; что пастырю недостаточно уже быть простым только требоисправителем для прихожан; что обстоятельства и запросы современной жизни вызывают пастыря на иную – более широкую деятельность, чем прежде. Теперь желают видеть пастыря духовным отцом и руководителем пасомых, которому они могли бы доверчиво и без опасений обмана вручить свои души для путеводительства к царству Христову.

Жажда веры и чаяние истинного, православного пастырства характеризуют собою, можно сказать, наше время.

Вчитайтесь в религиозно-философские этюды, принадлежащие популярным современным светским мыслителям, прислушайтесь к этим воплям и стонам, которыми полны откровенные и искренние их речи о том, что касается трудности исследования духовной стороны природы человека, и вы поймете, что не по каким-либо суетным и мелочным побуждениям выступают они на новый путь искания сознательной религиозной веры. Не удовлетворенные прежними материализмом и позитивизмом, они теперь действительно всем сердцем ищут Бога и Христа Его, желают исповедовать христианство не одним благоговейным чувством, хотят веровать не по слепому, как они выражаются, «стародавнему преданию», как верили деды и отцы: они хотят сознательно убедиться в спасительности православной веры, хотят приблизиться к ней своим разумением, насколько это возможно, – сделать православие полным достоянием своего духа и успокоить мятежные волнения его религией высшего разума, в лучшем смысле этого слова… Кто из нас осудит современное стремление образованного человеческого ума к сознательному усвоению христианского учения? Кто дерзнет сказать, что это стремление бесплодно и ни к чему доброму не способно привести? Чья верующая душа не тронется сочувствием к искренним искателям веры, этим людям сильного ума и неподдельного одушевления, которые так жестоко мучатся в усилиях постигнуть желанный предмет их сердечных дум и помышлений, но пока еще не видят близкого конца своих работ? Кто из истинно верующих не благословит усердных тружеников религиозного ведения и не вознесет за них молитвы, чтобы милосердный Господь не попустил им погибнуть на новых, а потому естественно скользких и опасных путях искания религиозной истины, и просветил светом Своего Божественного разума умы и сердца их, так искренно и сильно жаждущие ныне приятия спасительной веры?

Одна замечательная особенность отличает современные искания Бога. Наши религиозные мыслители не останавливаются пред одними теоретическими и, так сказать, чисто научными вопросами религии. Они хотят приблизиться к вере с ее таинственной, мистической стороны; они жаждут ощущения на себе божественной благодати, о которой поучает христианство, но которой почему-то они не находят в Церкви, где спасительная благодать подается всем верующим. Не удивительно ли это последнее, не странно ли, почему алчущие таинств не видят в них той живой, бодрящей, спасительной силы, какая ощущается всеми верующими, и с холодным и пустым сердцем отворачиваются от Церкви? Неужели они не знают, неужели не чувствуют душою, что истинно таинственное есть только там, где обитает Божество, где веет дыхание Св. Духа, в той полной священного ужаса сфере, где многоочитые херувимы и шестикрылые серафимы пред лицом Божием трепетно закрывают крыльями светлые свои лики, но куда дерзновенно входит простой смертный человек, получивший на то право вследствие крестной за него жертвы Господа?…

Не напрасно говорят, что душа русского человека глубоко религиозна. В самом раннем детстве своей исторической жизни принял христианскую веру русский народ, – принял сердцем, но не умом, и в таком виде, как достояние сердца, сохранил ее во всей чистоте до настоящего времени, почти тысячу лет соблюдая в своем добром сердце. У русского народа развилась по преимуществу сердечная сторона духовной жизни. Ничто так не нравится русскому человеку, и ничто так не подкупает его в свою пользу, как проявления этой именно – сердечной стороны в душе брата: мольба, ласка, смирение, прощение способны умилить и растрогать русского человека так, как, без сомнения, не растрогается этим ни один из «культурных» представителей в мире, и повлиять на него с такою силою, что он не остановится, в случае надобности, ни пред какою жертвою. Для русского человека не страшен подвиг, не боится он суровых лишений, не изнемогает под бременем тяготы их; напротив, душа его жаждет подвига, ищет лишений, с радостью несет их бремя, так как верит, что все это спасительно для души, полезно, и без страданий для нее не было бы успокоения. Русский человек живет сердцем и не умом-разумом, а больше внутренним чутьем, «внушением» духа угадывает истину в различных обстоятельствах своей жизни. Сердцем он верит и в Бога, сердцем внимает и учению своей Православной Церкви, в живом и тесном союзе с которой он прожил всю предыдущую историческую жизнь свою. Сердцем же, наконец, он и дальше хочет жить, ощущением непосредственной близости к нему Бога, такой близости, какая устанавливается между любящими друг друга отцом и сыном и предполагает непрерывное взаимоотношение между ними. Отец возвращает своего сына, «наказует» его, – но и в гневе милует; сын принимает наказания от руки любящего отца, ни словом не выражает ропота, а тем более злобы против него – наоборот, он чистосердечно исповедуется ему в своей вине и признает себя достойным «вразумения»: он чувствует, что иначе не в состоянии собственными силами, без сторонней любвеобильной помощи подняться на требуемую человеческим достоинством от него нравственную высоту. Без помощи Божией, без заступления небесного русский человек не мыслит себя…

Вот и теперь – умножились среди нас премудрые и разумные, начинавшие, по большей части, мудрость свою с отвержения той истины, о которой сказано, что она открывается лишь младенцам. Однако, исследование истины привело-таки современных мудрецов к церковному порогу, и теперь они остановились уже пред дверями храма. Кажется, еще немного, – двери откроются, и они войдут в Церковь… Что же привело их к церковной ограде, как не это русское чувство потребности общения с Богом, живого союза с Ним, таинственного созерцания славы Божией внутренними, сокровенными очами сердечной веры? – Не могла русская душа вынести разрыва с Богом, смертельно тяжелым оказался он для нее, – и затосковала, застонала, зарыдала русская душа от мучительной боли сознания бесцельности своего существования. Что за жизнь, если нет Бога, и нет Его святой воли?! – воскликнула она. Что за смысл жизни, если в мире действительно царит один закон борьбы, и господствует одно право сильного, с железною необходимостью подчиняющие себе все? если меня жизнь не удовлетворяет и не приносит мне ничего, кроме тяжелых мучений? если, кроме земного, нет ничего высшего, лучшего и отраднейшего для человеческого сердца?… Нет, не правда все это! – ответила русская душа. Есть Бог, есть Его святая воля, управляющая миром, и закон Его для нас; есть, кроме земли, иной мир за ее пределами, – тот, где царствуют вечная правда и блаженство; есть, наконец, полная возможность требовать от разумного человека живой веры в Бога и в Его святое учение. В этой вере – спасение человеку… И начали говорить о вере наши мыслители. Сначала сказал о ней В.С. Соловьев, создавший теорию познания сверх-опытного бытия особым внутренним, «мистическим, или религиозным восприятием». Говорит теперь о вере, как основе жизни, известный проф. политической экономии в Киевском политехническом институте С.Н. Булгаков («Основные проблемы теории прогресса», напеч. в сборнике изд. Моск. психол. общ., под заглавием «Проблемы идеализма», с. 41). Светская критика с сочувствием встретила и психологический этюд проф. Московской академии Соколова: «Вера» (М. 1903), написанный под влиянием философских воззрений покойного В.С. Соловьева (см. ж. «Новый Путь», июль, с. 277).

Жажда живой веры достигла в нашей интеллигенции громадных размеров. При этом русская интеллигенция не удовлетворяется одною проповедью живой веры, но хочет еще видеть воплощение ее в самой действительности и, естественно, обращает взоры к пастырям, призванным своим служением являть образцы подлинной христианской веры. Личный пример действует на сердца красноречивее всяких премудрых слов. «Покажи ми веру от дел твоих, – говорит теперь пастырю Церкви: – если ты думаешь обратить нас к проповедуемому тобою учению веры, то представь нам прежде всего в себе воплощение правил, какие преподаешь, и докажи свою жизнью, что твоя вера дает тебе внутренний мир и действительное, а не на словах только, блаженство таинственного союза со Христом». «Не думаете ли вы, – писал еще в 1890 г. С.А. Рачинский, – что в том именно и состоит различие православного церковного духа от католического и протестантского, что мы не способны, подобно католикам, в деле нашего спасения возлагать наши надежды на благодать и авторитет священства; не можем, подобно протестантам, обходиться без этой благодати, без авторитета; но – алчем и жаждем пастырства доброго, пастырства истинного; но можем найти душевный покой лишь в той полноте церковной жизни, при коей пастыри действительно пасут свое стадо, при коей носимые действительно знают и слушают голос своих пастырей?» («Письма к дух. юношеству», М. 1899, с. 90–91).

Как настоятельно необходимы теперь сильные Христовым духом пастыри с целебными словами правой вере на устах, согревающей их собственное сердце, ангелоподобные в своей жизни! Как усиленно зовет их на доброе делание вся православная Русь, как она ждет их, как в них верит!.. Многого требует от них Россия: они должны стоять на высоте нынешнего научного звания, должны быть чутки к разнообразным веянием, охватившим широкую Русь, должны уметь угадывать, где под кучею наносного хлама кроется обломок драгоценности, и по достоинству ценить все хорошее, что заметят в людях, но – больше и главнее всего – должны быть сильны своим религиозным убеждением, проведенным в самую жизнь. «Наша сила, – говорил еще ап. Павел, – не в препретельных словесех человеческой мудрости, но в явлении духа и силы». Этим духом и силою побежден был некогда весь древний образованный мир; ими буяя мира посрамили тогда премудрых и разумных. Сила Божия через пастырей и теперь должна сокрушить все препятствия, которые мешают жаждущим истинной жизни найти ее в Христовой Церкви… Наша мысль останавливается невольно на тех убеленных сединами добрых пастырях, которые целый свой век неустанно трудились на ниве Христовой. У них – богатый духовный опыт. Пред ними прошли тысячи душ, каждая с своими особенностями, с своими недугами, с своими скорбями. Каждую приходилось поддерживать, ободрять, за каждою надо было надзирать, чтобы ни едина от них не погибла, но правильно совершала свой естественный рост при пособии благодатных таинств веры, – всех надо было путеводить ко Христу. Сколько зрелищ и каких различных – то радостных, то скорбных – приходилось созерцать такому пастырю за длинный период его служения, и какой богатый запас душеведения он мог сделать для себя!.. Он, как опытный врач, с одного взгляда может определить болезнь страждущего грехом брата и указать ему верное средство исцеления. Его слово, дышащее мудрость, проникает внутрь души, в самые сокровенные глубины духа; его горячая молитва ниспосылает мир мятущейся совести; благословение его старческой десницы вызывает слезы умиления. Нет нужды, что ослабели его физические силы: там, где они потребуются, их заменит крепкая юность, которая получит за это от дряхлого старца обильные уроки пастырской мудрости. От таких, так сказать, сугубо облагодатствованных пастырей по преимуществу ждет спасения наше общество, и на них возлагает оно свои надежды. – Откликнитесь, добрые старцы, на призыв о помощи, обращенный к вам! Ободритесь, забудьте на время ваши телесные немощи и прострите руку спасения этим утопающим в волнах религиозного сомнения несчастным духовным скитальцам! Укажите, в Ком для человека – истинный путь и живот вечный, и научите правильно идти спасительным путем веры к возлюбленному вами и возлюбившему вас Христу-Жизнодавцу!…

Но, слава и благодарение Богу! и молодое поколение наших пастырей согревается тем же духом христианской живой веры, каким дышат лучшие его учители. Среди молодых пастырей все чаще и чаще обнаруживаются ревностные и горячие служители Христовой веры, которые неустанно трудятся в обществе, проводя в сознание и душу людей спасительные начала вечной жизни во Христе и способствуя общему нашему духовному подъему. В видах лучшего достижения целей своего служения пастыри организуют из себя, по большим городам, проповеднические общества, составляют собрания, на которых обсуждают вопросы пастырской практики, выдвигаемые жизнью, – словом, как сами живут христианскою верою, так и в других искренно и горячо желают зажечь ее спасительный пламень. Привет им всем и пожелание, чтобы не ослабевали они в своей пастырской ревности, но, руководимые примером лучших своих представителей и почерпая от них обильные источники пастырской мудрости, побуждались к большему и большему преуспеянию в великом деле православного пастырства.

Как, однако, широка область пастырского воздействия, и как разнообразно должно быть оно! Интеллигенция ждет от пастыря наставлений разумной веры, но вместе с тем – и непременно живой; а за спиною передового, образованного класса общества стоит серая, темная масса простого народа. Многомиллионный русский народ до сих пор еще находится в состоянии духовного младенчества.

Не так давно он освобожден от внешнего, унизительного крепостного рабства. Его поработители, – эти, в сущности, старшие его же братья, – не думали о развитии богатейших от природы духовных сил народа; они оставили его душу без внимания и предоставили самому позаботиться в этом отношении о себе. Что же мог сделать младенец-народ?!.. Одна только Церковь осталась для него. В то время, когда все смотрели на крестьянина не больше, как на выгодного дарового работника, Церковь смотрела на него, как на человека, заботилась о его душе и помогала созидать спасение. Своею твердою верою и попечениями Церкви русский народ спасался в тяжелые годины бедствий, постигавших его, и благополучно переживал лютые времена.

Настала, наконец, пора серьезно подумать о просвещении народа. Интеллигенция взялась за это дело и повела его в направлении, противном всему складу духовной жизни народа. «Дальше от веры и Церкви» – вот лозунг, под которым работали просветительные силы, направленные в народ вскоре после эпохи освобождения. Но не по сердцу оказалась народу новая проповедь удаления от веры и Церкви. Он не отозвался на нее, не принял ее и не последовал за нею. С царствования блаженной памяти истинно русского православного государя императора Александра III началась новая эра в просвещении народа. Просвещение было поставлено, как и должно, на религиозную почву. Создалась церковная школа, а руководство ею было отдано в руки духовенства. Какой простор пастырскому воздействию представился с учреждением церковно-приходской школы! Какая благодарная нива открылась для просветительных трудов пастыря, отныне призванного к ним самою правительственною властью!.. Момент, действительно, чрезвычайной исторической важности переживаем мы теперь! Свежий, здоровый, бодрый, полный сил русский народ выступает на путь самостоятельного, свободного развития. Пред ним – широкий простор: он может приобщиться и к западной культуре, войти в общее русло культурной жизни западного человечества со всеми ее достоинствами и недостатками; но может стать и на иной путь, – может уклониться от дороги, проторенной народами, раньше него вступившими на историческую арену, и взять свой собственный курс, соединяющий с выгодами первого еще нечто новое, что не имело места в поступательном движении народов Запада. Некогда наши передовые народные деятели хотели повести народ тем же путем развития, каким шли народы Запада, и намеревались выбросить из круга понятий народа все предметы его религиозной веры. Но знаменательно, что этот же простой, «темный» народ нашел в себе достаточно сил сам стать на защиту драгоценного сокровища своей веры и показал, что ни за что не расстанется с ним, потому что христианская вера – его жизнь, его единственная радость и счастье. «Спасение»: – что может быть вожделеннее и важнее его для души истинно русского человека?! Посмотрите, какое громаднейшее значение имеет эта мысль о спасении в жизни русского человека. Можно сказать, он ею живет. Что бы он ни делал, что бы ни предпринимал, всегда и везде за временными и ближайшими целями, вдали, выступает у него, как вечная и единственная цель, спасение. На вопрос: для чего жить и трудиться? – русский человек, не задумываясь, ответит: для Бога и для спасения души. Этот ответ – не бессодержательная фраза и не пустой звук; нет, – у русского человека это – голос души, самого сердца, которым он живет.

Наш народ – не враг просвещения и культуры. Было бы неосновательно упрекать его в том. Только духовный склад русского народа таков, что во всем внешнем и житейском он желает видеть идеальную и религиозную подкладку. Где есть эта связь с религией и идеалом, там русский человек готов работать, если потребуется, до изнеможения и жертвы, потому что признает спасительность такой работы и верит в пользу ее. Надо было поставить просвещение народа в тесную связь с религией и начать с беззаветным самоотвержением учить его, как, напр., учил Татевский школьный подвижник, чтобы увидеть, как охотно может браться за науку русский человек. – Говорят об упадке народного хозяйства. Но обратите внимание, что тот же самый простой мужик, у которого падает дома хозяйство, образцово ведет его в монастырских обителях: в Соловках, на Валааме, у «батюшки» преп. Серафима и в др. местах, – и это, без сомнения, потому, что там он ясно видит идеальное начало, одухотворяющее собою самую заурядную и черную работу. Да! всем существом русский народ алчет и жаждет широкого влияния христианства на формы своей жизни. «Дайте мне, – как бы так просит он, – христианское просвещение, насаждайте в русских краях христианскую культуру; но, главное, сохраните неврежденною ту святую, православную веру, которою спасались и угодили Богу вышедшие от меня, родные мне и близкие сердцу, сонмы святых подвижников, молитвенников и чудотворцев, незримо оберегающих землю русскую и отвращающих от нее грозные тучи праведного гнева Божия…»

К широкой просветительной работе в духе православия среди народа призываются ныне лучшие силы России. Но где они? Можно ли признать лучшими силами тех деятелей, которые ежегодно выходят из стен наших учебных заведений? – Сердце обливается кровью при виде той неурядицы, какая царит теперь в жизни наших школ и особенно высших светских, этих, как прежде выражались, храмах науки, где преимущественно воспитываются будущие светские деятели! Юность – та пора, когда развиваются духовные силы человека, когда, следовательно, необходимо усиленно работать над созданием истинного миросозерцания и приобретать основательные научные знания, как прочный фундамент для дальнейшего умственного развития… Много ли думает об этом наша молодежь, оставленная без надлежащего руководства и без умелого призора почти на произвол судьбы, и поэтому готовая следовать за первым же «глашатаем истины», если только он сумеет подчинить толпу своему влиянию? Как безжалостно тратится попусту этот юный горячий идеализм, который столько яркого света мог бы внести потом в жизнь, если бы был, как должно, воспитан и направлен! Как теперь жестоко оскорбляются и топчутся в грязь лучшие молодые чувства, которые, при иных условиях, могли бы быть у нас неисчерпаемым источником радостей и счастья!..

Опять наш взор обращается к пастырям. В вас – спасение России, от вас зависит ее будущность. Ведь в настоящую историческую минуту положительно весь мир – и с напряженным вниманием – смотрит на молодую, пробуждающуюся к деятельной жизни Россию и желает всестороннее знакомиться с ее особенным миросозерцанием, с ее чаяниями и идеалами, каких не знает у себя Запад, употребивший свои силы на уразумение законов физической природы и оставивший без удовлетворения высшие запросы человеческого духа. Мир ждет от России воплощения идеалов духа и чувствует, что в Русской земле создастся то царство Христово, отчужденность от которого теперь так ужасно терзает Запад, высококультурный с одной стороны, но разнузданный и одичавший с другой. Неужели не сбудутся надежды, возлагаемые на Россию? неужели она не свершит своего мирового назначения и быстро сойдет с исторической сцены? – Нет, – мы твердо верим, что, рано или поздно, но, даст Бог, придет царство Христово на землю, и воплотится оно не где-либо, а именно придет оно на землю и воплотится в святой Руси. Начало этому великому делу уже прочно положено, и, несомненно, с каждым годом оно больше и больше будет подвигаться вперед. Продолжайте, отцы и братия, ревностно оглашать проповедью о Христе уши всех, от мала до велика; несите всюду – и в раззолоченные чертоги вельможи, и в ученые собрания мужей разума, и в убогую хижину простолюдина – спасительный свет христианской веры; не оставляйте малейших поводов предлагать людям учение истины, жизни и спасения. Духовная нива готова в России и ждет вас для усердного на ней делания.

С бодрою верою в торжество христианского добра, с горячим желанием помочь, по мере сил, печатным словом нашим труженикам – пастырям и с твердым упованием на помощь Божию в работе, журнал «Руководство для сельских пастырей» вступает в новый год своего существования.

«Благословиши венец наступающаго лета благостию Твоею, Господи»!

Н. Пальмов

К темным сторонам нашей русской церковноприходской жизни по всей справедливости следует отнести неупорядоченность отношений между представителем Церкви – пастырем и приходом. Неопределенность, произвол, «неподлежательное вмешательство», вторжение не в свою область церковных дел и вопросов приносят здесь горькие плоды и задерживают развитие и правильный ход жизни прихода. На этой почве создается столько печальных недоразумений, неприятных столкновений между пастырями и прихожанами, что все их и перечислить невозможно. И, что особенно должно быть горестно для духовенства, в большинстве случаев страдать, терпеть приходится здесь священнику, и только редко-редко при подобных обстоятельствах приход является потерпевшей стороной…

В последнее время у нас особенно много говорится и пишется о поднятии и возрождении прихода, об установлении правильных, истинно-христианских, любовно-близких и живых отношений между Церковью и приходом, между пастырем и пасомыми. Думается, при обсуждении этих вопросов, занимающих печать и общество, необходимо должно быть обращено серьезное внимание на указанную темную сторону жизни нашего православно-русского прихода. Необходимо ближе присмотреться к печальным фактам столкновений и недоразумений, так часто происходящих между священником и приходом, выяснить причины, их вызывающие, и подумать об устранении этих причин возможными способами и средствами. Кому не знакомы эти факты, часто как будто и мелочные, но в общем способные отравить жизнь и парализовать полезную деятельность пастыря!.. Они, главным образом, имеют место в области хозяйственных мероприятий по церкви и приходу, но не редко являются прямым вмешательством и в сферу богослужебной пастырской практики.

Церковное хозяйство в том виде, как оно ведется у нас, дает множество поводов для неприятных столкновений между двумя сторонами, потому что и взгляды на церковно-приходские нужды и самая оценка сравнительной их важности не одинаковы у священника и у прихожан… В приходском храме предстоит, например, неотложный ремонт: стены прокоптели, иконостас совершенно почернел и проч.; но, на беду, при той же церкви главный колокол не звучен и мал, – далеко меньше, чем в соседнем селе. Приход, оставляя первую нужду, упорно копит деньги на новый громогласный колокол, и сумма имеется уже достаточная… Попытайся священник в этом случае склонить прихожан сначала на собранные суммы произвести ремонт, а потом уже думать о колоколе, – он наверное не достигнет успеха. Если же поведет дело настойчиво, энергично, то рискует возбудить ропот, неудовольствие в своих прихожанах. – Возьмем другой пример. Церковный дом, где живет семейный священник, приходит в ветхость; при том же он совершенно не возможен для помещения семейного человека по своей тесноте. Нужда заставляет священника исхлопотать разрешение выстроить новый, более приличный и просторный дом. Начинается стройка. И тут редко избежит он укоризны и неудовольствия. – «Широко задумал ты, батюшка, строиться: вон какую домину сооружаешь!» – тотчас же заговорят прихожане прямо в лицо священнику: – «до тебя старые батюшки и в маленьком жили, – видно, казну-то больше жалели. По копеечкам, ведь, она, матушка, собирается». – Или возьмите церковные расходы на училищные, епархиальные и прочие нужды: необыкновенное, но неизбежное, увеличение их год от году способно вызвать – и действительно вызывает – среди прихожан, не посвященных в дело, массу обидных подозрений, особенно если церковный староста окажется человеком недоверчивым и будет находиться не в добрых отношениях к священнику…

Приведенные выше примеры взяты нами из области церковного хозяйства, интересоваться которым и принимать известную долю участия в котором все же имеет право каждый прихожанин. Но еще горше и тягостнее бывает положение священника, когда вмешивается приход совсем «неподлежательно» в его чисто-пастырские дела, с явным намерением судить и контролировать их. И от подобного нежелательного вмешательства не застрахован ни один священник. Поступает, например, энергичный, деятельный пастырь на приход, запущенный его предшественниками, и вздумает вводить должный порядок в практику, ревностно примется исполнять свои пастырские обязанности, – против его мер, клонящихся к восстановлению церковной дисциплины, тотчас же раздадутся враждебные голоса. Начинает он совершать по воскресным и праздничным дням службу Божию в положенное уставом время, благообразно и по чину, – ему начинают выражать недовольствие: «раньше так не водилось, во время успевали управиться – и в церковь заглянешь, и на базаре дела справишь, и домой поспеешь к обеду, а теперь служба в церкви чуть не до полдней!»… Решится пастырь вывести непорядки и упущения, столь обычные у нас при совершении браков, – опять ропот и неудовольствие: «Строгонек уж ты у нас очень, допреж так не водилось: и по три воскресенья оклики чтобы были, и трезвые чтобы все были при браке, а то со срамом выведешь и свадьбу отложишь! Нет, батюшка, до тебя, вон, при покойнике, ничего этого не знали; простой был человек, ни в чем не перечил. На свадьбу позовешь – приедет, с нами же запросто празднует»… При других подобных попытках ввести чин и порядок в свою служебную практику, при стараниях и заботах явиться всегда корректным в своих действиях, достойный пастырь опять может встретить то же упорное, слепое противодействие и глухой отпор со стороны прихожан. И всегда среди них найдутся люди, которые не постесняются выразить свой неразумный протест прямо в лицо «строгому батюшке».– Так выражается вмешательство в служебную практику священника в сельских приходах, причем здесь, по крайней мере, этим грубым поступкам прихожан можно подыскать извинение в их темноте, неразвитости. Но не лучше положение пастыря и в городских приходах: здесь всевозможным претензиям, требовательности прихожан нет границ и пределов, и эти претензии выражаются в более утонченной, мелочной, а потому – еще более обидной форме!..

И вот, на почве таких совершенно ненормальных взаимоотношений между представителями Церкви – пастырями и прихожанами, переходящих часто в открытую непримиримую вражду, множатся у нас в духовном ведомстве судебно-административные дела, – дела, в которых часто бывает не под силу разобраться начальству, и оно находится нередко в затруднении, чью принять сторону в тяжбе между приходом и священником. Но что особенно в данном случае печально, прискорбно, это то, что, будь известное духовное лицо, навлекшее на себя неудовольствие прихода, и совершенно право в своих действиях, оно удаляется большею частью из враждебного прихода: так требует идея нашего пастырского служения. А между тем, если вникнуть в душевное состояние такого невинно потерпевшего лица, то сколько откроется душевных драм, обиды, остающихся горьким осадком в душе человека на всю последующую жизнь!..

Но где же кроется причина подобных, в высшей степени нежелательных, фактов и явлений?

Виною всему – исключительная в своем роде неопределенность правового положения пастыря в приходе: с одной стороны, он сознает себя главою, настоятелем своего прихода, и сознание это обязывает, побуждает его действовать поступать во всем сообразно своему призванию; с другой стороны, его деятельность совершенно не ограждена от произвола и вмешательства прихожан какими-либо строго и определенно оформленными законоположениями. Он во всякое время лицом к лицу стоит к своему приходу безоружным, доступным для всевозможных нападок и оскорблений, – и эти нападки и оскорбления не перестают сыпаться на беззащитную голову пастыря в изобилии… Посмотрите – возможно ли что-либо подобное в других служебных положениях, в других ведомствах, где каждое служащее лицо ограждено должным образом от постороннего вмешательства и произвола в своей деятельности? – Там вы не встретите ничего подобного… Придет ли, например, в голову кому-нибудь вмешаться в служебные дела судьи, земского начальника, станового, а тем более – давать им указания, советы или противиться законным их действиям, распоряжениям?.. – Во всяком случае, осмелившийся на такой поступок тотчас же потерпел бы должное возмездие. Пусть излишняя строгость, регламентация взаимоотношений между приходом и священником могут послужить к охлаждению, отчужденности между ними; но нельзя же оставаться равнодушным при существующем произволе, неопределенности, угрожающих на каждом шагу правонарушениями! Трудно – что ни говорите – приобрести пастырю, при таких условиях, авторитет и влияние, удержаться на подобающей сану высоте, если всякий и в любое время может безнаказанно унизить его, показать над ним свой произвол!..

Потому-то, одновременно с заботами и стремлением к более тесному сближению прихода и Церкви, необходимо иметь в виду отмеченную темную сторону в современной приходской жизни и внести сюда, вместо мрака и нестроения, свет и порядок. Но как это сделать?

По нашему скромному мнению, в этом отношении многого можно достигнуть самим пастырям, не ожидая начальственного вмешательства и не прибегая к строгой регламентации, которая может здесь оказаться даже вредной и малоуместной… Прежде всего, не следует пастырю-священнику в самом начале своей службы на приходе относиться легко и поверхностно к этому немаловажному делу: тогда именно и лучше и легче уяснить установившийся в известном месте строй приходской жизни, исправить его недостатки и ввести правильность, ясность и законность в свои отношения к приходу. Лучший способ устранить всякий повод к недоразумениям и столкновениям с прихожанами – это открытое, во всем правильное ведение церковно-приходских дел с привлечением к участию в них и к их обсуждению прихожан везде, где это допустимо и законно. При таком способе действий отнята будет у неблагожелательных прихожан всякая возможность к жалобам на произвол и своеволие священника. Между тем, не держась строго подобного порядка, – очень часто и не по излишней склонности к своеволию или самостоятельности, а просто – «для упрощения дела», – священник легко может навлечь на себя ропот и неудовольствие целого прихода. Что касается вмешательства прихожан в область чисто пастырских дел и обязанностей, не подлежащих их ведению и распорядку, то и здесь пастырь найдет средства оградить себя от надоедливых и обидных притязаний. В данном случае пастырю необходимо с настойчивостью и определенностью выяснить пред приходом неприкосновенность своих прав в этой области и показать все неразумие и неуместность здесь приходского вмешательства. Вообще, следует сказать, что для устранения из церковно-приходской жизни указанной темной стороны требуется от пастыря крайняя осторожность, осмотрительность и закономерность в своей служебной деятельности и в отношениях к приходу. «Будите мудри, яко змии» – дал великую заповедь Господь еще апостолам; ее памятовать, ею руководиться подобает и каждому из нас.

Свящ. А. В-ий

Должность благочинного имеет очень важное значение. Прежде всего, ведению благочинного подлежит деятельность подчиненного ему духовенства: он обязан наблюдать, как проходит духовенство свою должность, как относится оно к прихожанам, как ведет себя, и вообще – стоит ли оно на высоте своего призвания. Благочинный должен не только наблюдать за деятельностью духовенства, но и руководить этою деятельностью, направлять ее на все благое и чинить все благое; недаром лица, облеченные такою властию, называются благочинными.

Если сама по себе деятельность духовенства высока, то настолько же должна быть высока и важна и роль руководителей этою деятельностью, особенно в настоящее время, когда от духовенства так много требуется и так много ожидается. Большинство духовенства живет в глуши, без интеллигентного общества, часто без книг для чтения, занято бывает заботами о материальном своем обеспечении, – одним словом, находится среди такой обстановки, что может потерять из виду те идеалы, которые ему предносились на школьной скамье, и к осуществлению которых оно должно стремиться. Кто же может прежде и ближе всего поддержать, укрепить, поставить его на истинный путь, как не ближайшее начальство – благочинные?

Далее, – ведению благочинного подлежат храмы Божии и их суммы. Насколько важно значение наших храмов, настолько же должно быть важно и руководство деятельностью тех лиц, которые заботятся о благолепии храмов, т. е. духовенства и ктиторов. Если важно содержать в должном порядке общественные дома, напр., учебные заведения, разные присутственные места и т. п., то насколько же важнее должно быть достойное содержание домов Божиих! – А такое содержание много зависит от благочинных, как ближайших начальников духовенства и церковных старост. Храмы наши, к сожалению, не везде содержатся в порядке: не редко можно видеть храмы, расписанные по вкусу какого-либо ктитора яркими красками; бывает так, что на иконах – прекрасная живопись, но ктиторы, по неведению, на такие иконы делают металлические ризы и тем уничтожают значение живописи. Всем известна также страсть ктиторов к громадным колоколам, – а о школах церковно-приходских, о библиотеках, попечительствах и т. п. они вовсе почти не заботятся. Конечно, виновны в том не одни ктиторы, а и духовенство. Но почему же на подобные ненормальности не обращают внимания ближайшие руководители духовенства и церковных старост?

Ведению благочинных подлежат значительные церковные суммы, которые жертвуются Самому Богу – на благие добрые дела: это, большею частью, лепты людей бедных, и потому понятна сама собою важность и значение таких сумм. Сообразно такому значению этих сумм, и контроль за ними должен быть самый строгий. Неправильный расход каждой церковной копейки есть уже святотатство, которое жестоко карается божескими и человеческими законами.

В круг обязанностей благочинных входит и наблюдение за школами. Благочинные, как власть имущие, и здесь могут принести много пользы. Наблюдатели школ – люди, посторонние в приходе; они наблюдают уже за тем, что устроено, организовано. Устроить же, поставить дело народного просвещения прочно – это дело местного духовенства, руководителями которого и в этом деле должны быть прежде всего и более всего благочинные. Но всегда ли и везде ли проявляется последними такое руководство?..

Положение о благочинных – Инструкция их издана давно, а жизнь идет вперед, задачи деятельности духовенства с каждым годом усложняются, разнообразятся. Что достаточно было 20–30 лет тому назад, того теперь слишком и слишком мало. Сообразно изменившимся условиям жизни и деятельности духовенства должен быть изменен и контроль над ним.

Уже по одному тому, что количество пасомых и приходских священников значительно увеличилось с тех пор, как издано было положение о благочинных, нужно принять соответствующие меры и к сообразному с жизнью положению благочинных. Над малым стадом, как известно, можно назначать и малолетних пастухов; но чем большее стадо, тем и пастухов назначают более надежных, более опытных, – того требует самое дело. Вот почему, на должность благочинного в настоящее время нужно обратить самое серьезное внимание.

Посмотрим же теперь, как поставлены у нас благочинные? Стоят ли они на высоте своего положения и могут ли стоять? – Наши благочинные имеют приходы; а известно, что совмещение многих должностей в одном лице нежелательно и не полезно. Нынешний благочинный, само собою понятно, прежде всего старается исполнить свою главную, прямую обязанность – приходского священника, благочиние же для него есть дело побочное, тем более, что и вознаграждение за труды по благочинию он получает гораздо меньшее, чем по приходу. К тому же, у него и времени нет во все вникать, как следует, особенно, если еще благочинный состоит законоучителем в школе (а иногда и в нескольких). Деятельность благочинных в настоящее время ограничивается тем, что они два раза в год на самое короткое время побывают в подведомственных им приходах, наскоро просмотрят документы церковные, получат различные сборы, для одного учета которых требуется немало времени, – и только. А некоторые благочинные даже не ездят по селам, а к ним привозят подведомственные священники и документы и сборы. Так поступают, главным образом, люди престарелые или не отличающиеся хорошим здоровьем. На то же, как относятся духовные лица к своей обязанности, проповедуют ли Слово Божие, как относятся друг к другу, к прихожанам и т. п., благочинные совсем почти не обращают никакого внимания. Одним словом, благочинные теперь контролируют только дела официальные, дела бумажные – канцелярские. Но ведь деятельность духовенства не в том только состоит. Может быть все исправно по документам, но не все в порядке в самой жизнедеятельности лиц, подчиненных благочинному; может быть и наоборот. Винить благочинных в том, что они не стараются упорядочить жизнь в благочинии и улучшить эту жизнь, нельзя, потому что они не имеют для этого физической возможности, а иногда и не могут этого сделать, хотя бы и хотели.

Ведь кто и как обыкновенно избирается у нас в благочинные? – Избираются такие же заурядные священники, как и все, преимущественно люди уже заслуженные, много послужившие в селе священники. При прежнем выборном начале само духовенство избирало из своей среды лиц, действительно достойнейших. – В одной епархии при избрании благочинных практиковался такой способ. Когда нужно было избрать благочинного, епархиальное начальство посылало по всем приходам доверенное лицо – чаще всего уездного протоиерея. Это лицо отбирало запечатанные пакеты от каждого члена причта, все члены писали в пакетах, кого они желают избрать в благочинные. Из таких пакетов преосвященный уже видел, кого лучше всего избрать.

Предположим, что на должность благочинного тем или другим способом будут выбраны лучшие, достойнейшие из священников. Но ведь они по образованию – такие же, как и прочие: окончили курс в семинарии, живут в такой же жизненной обстановке, как и прочие, так же им нужно заботиться о делах по приходу, по хозяйству и т. п. Как же они могут стать выше своих подчиненных по убеждениям, стремлениям и по всей вообще своей деятельности?.. По нашему мнению, на должность эту нужно привлекать лиц с высшим академическим образованием. А для того, чтобы привлечь таких лиц на должность благочинных, нужно определить достаточное содержание – по крайней мере, не менее 1500 руб. в год; лучше пусть будет меньшее количество благочинных (теперь их бывает 3 или 4 на уезд, – можно ограничиться одним с помощником из приходских священников). Благочинные эти должны быть бесприходными (нельзя ли соединить должности благочинного с должностью уездного наблюдателя?) и должны ведать только лишь одно свое дело – наблюдение за духовенством и приходскою жизнию¹ .

Нельзя не обратить также внимания и на следующее обстоятельство. Жалованье и вообще вознаграждение за свой труд благочинные в настоящее время получают очень небольшое. Этого мало, – получают его нынешние благочинные с тех же самых лиц, которых они приезжают ревизовать, и даже при самой этой ревизии. В некоторых местах положено две части жалованья получать из церковных сумм, а одну треть – из причтовых; большею же частию определенного жалованья не назначается, а благочинные получают благодарность за труд по усмотрению священников. – Такой способ получения вознаграждения совершенно не нормален.

Во время производства ревизии благочинные всегда обыкновенно останавливаются в домах причтов, которых они должны ревизовать. Ктиторы и причты стараются, разумеется, принять их как только можно лучше (конечно – на церковный счет). При таком порядке вещей – могут ли благочинные вполне беспристрастно производить ревизию?..

И выходит, что, собственно говоря, настоящего контроля над приходами теперь нет и не может быть. А чтобы такой контроль был, нужно изменить положение самих благочинных…

В настоящее время благочинные сами власти почти никакой не имеют, – они только служат посредниками между епархиальным начальством и приходами. А много есть таких дел, которые можно и гораздо удобнее было бы предоставить решать самим благочинным, например, часто бывают ошибки в метрических книгах или даже пропуски родившихся и т. п. Все подобные дела, при нынешних порядках, восходят до епархиального начальства, вследствие чего без всякой нужды теряется слишком много времени, ведется слишком много переписки, а между тем обстоятельства часто требуют безотлагательного решения того или другого дела. Новые благочинные и могли бы все это сделать на месте, собственною властью, произведши надлежащее дознание даже при самой ревизии церквей. При таком порядке вещей было бы легче и населению да и самому епархиальному начальству, которое теперь обременено массою «дел». Особенно подобные дела могли бы быть решаемы на благочиннических советах, которые теперь есть почти везде. Членам совета, как лицам, живущим на месте, виднее и удобнее решать их – и притом лично, а не путем переписки, как практикуется это теперь, когда подаются прошения епархиальному начальству.

Так как сборы с церквей очень многочисленны, что слишком осложняет деятельность благочинных, то можно предоставить эти сборы и представление денег или особенно избранным священникам, или же помощникам благочинных; а благочинные бы ведали только дела более важные, более существенные, вносили бы благочиние в приходскую жизнь, а не были бы сборщиками.

Подведем, в заключение, итоги всему сказанному нами о желательном преобразовании института благочинных:

1) Нужно изменить положение о благочинных – того требует самая жизнь.

2) Нужно по возможности на должности благочинных привлекать лиц с высшим образованием.

3) Благочинные должны быть бесприходными.

4) Содержание им должно быть увеличено, причем должен быть изменен и самый способ получения его.

5) Должна быть расширена власть их.

6) Нужно благочинных избавить от сбора денег, который предоставить особенным сборщикам.

7) Нужно исхлопотать, пред кем следует, чтобы благочинные имели право при ревизии пользоваться земскими лошадьми.

Свящ. В. Дроздов

«Не презирай заклинания»

(Св. Григорий Богослов)

Враги Церкви Христовой употребляют все усилия для того, чтобы запятнать ее светлый образ, набросить тень на ее непорочность. Поводом для их нападок не раз служила одна из самых употребительных книг в церковно-богослужебной практике пастыря, именуемая Требником. Требник, как известно, содержит в себе чинопоследования и молитвы на все случаи в жизни христианина. И вот, те самые возвышенные молитвы, которыми Церковь сопровождает своих чад от рождения до могилы, люди неверующие называют не чем иным, как суеверными заклинаниями, приноровленными ко всем возможным обстоятельствам в жизни человека. Это те же приемы колдовства, по их мнению, которые практикуются так называемыми знахарями в невежественной народной массе. «Для того, – с сарказмом заявляют они, – чтобы родильница перестала быть нечистою, чтобы избавиться от какого-нибудь несчастия, например, засухи градобития и т.п., нужно произнести известные заклинания из Требника; чтобы облегчить участь человека по смерти, нужно также произносить заклинания, сопровождая их различными обрядами. Таким образом, по их взгляду, Церковь не только поддерживает, но и распространяет грубое суеверие среди христиан». Таково тяжкое обвинение, возводимое на Церковь по поводу содержания Требника.

К сожалению, эти взгляды иногда встречают себе сочувствие и среди таких лиц, которые признают учение Христа, изложенное в Евангелиях, нередко с уважением относятся к святоотеческим творениям и к богослужению православному. Что более всего смущает таких лиц? – Так называемые заклинательные молитвы. Но заклинательные молитвы имеют свое основание в Евангелиях, в которых неоднократно указывается на то, что злые демоны вселяются в людей. Из гадаринского бесноватого Христом был изгнан целый легион бесов (Лк.8:30); из Марии Магдалины – семь бесов (Лк.8:2). Многие бесноватые исцелены были Спасителем пред учениками Иоанна (Лк.7:21) и в Капернауме (Лк.4:4). Эту власть изгонять духов нечистых Иисус Христос передал апостолам, а через них и их преемникам – иерархическим лицам в Церкви. Он говорил Своим ученикам: бесы изгоняйте (Мф.10:8). Се даю вам власть наступати на змию и скорпию и на всю силу вражию: и ничесоже вам вредит (Лк.10:19). И апостолы пользовались этою властью: именем Христа они изгоняли демонов (Деян.5:16; 8:7), даже их убрусы исцеляли бесноватых (Деян.19:12). Власть над духами злобы перешла от апостолов к их преемникам – пастырям Церкви. «Демоны, – говорит Тертуллиан, – боясь Христа и Бога в Христе, покоряются служителям Бога и Христа». – При изгнании духов злобы из одержимых ими еще в век апостольский произносились заклинания, что видно из формулы, которую употребляли, хотя и не имея на то власти, сыновья первосвященника Скевы: заклинаем вы Иисусом, Его же Павел проповедует (Деян.19:13). В древней Церкви существовала даже особая должность в клире – экзорцистов, или заклинателей; они произносили заклинания над одержимыми бесом, о чем свидетельствует Ориген: «если сила вражия нападет на чье-либо тело, смущает и обольщает ум, то христиане прибегают к частым молитвам, постам и призываниям заклинателей». Экзорцисты также произносили заклинания над оглашаемыми, потому что неверующие, по словам апостола Павла, ходят по князю власти воздушныя (Еф.2:2).

Православная Церковь, верная учению Св. Писания и Свящ. Предания, сохранила и до настоящего времени заклинательные молитвы: четыре в чине крещения, согласно учению ап. Павла, 6 молитв свв. Василия Великого и Иоанна Златоустого «к страждущим от демонов и на всякую немощь» и заклинание св. муч. Трифона в «чине, бываемом на нивах, или винограде, или вертограде, аще случится вредитися им от гадов, или иных видов». Возможно ли после всего указанного утверждать, что заклинательные молитвы противоречат христианскому учению и заключают в себе суеверие, не признав предварительно, что и сами Евангелия, послания апостольские и творения отцов и учителей Церкви наполнены также суеверными баснями? Возможно ли сравнивать заклинательные молитвы Церкви с заговорами, какие употребляют наши знахари? – Вот образчик знахарского заговора: «На море, на окиане, на острове Буяне стоит соборная апостольская церковь. В той соборной апостольской церкви стоит мать Пресвятая Богородица и преподобный Антоний, зубной исцелитель. Он просит и молит угодников Божиих о рабе Божием (имярек). Как у вас, угодники Божии, зубы не болели, так бы у раба Божия (имярек) зубы не болели. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь». – Как сравнивать с подобной бессмыслицей вдохновенные молитвы, составленные свв. Василием Великим, Иоанном Златоустым и другими святыми мужами?..

Что касается отдельных выражений, на которые указывают, как на заключающие в себе суеверие, то оказывается, что, при правильном понимании их, они не противоречат христианскому учению. Чаще всего подвергаются возражениям слова: «соблюди, Господи, от очес призора», находящиеся во второй молитве жене-родильнице. Эти слова многими объясняются в том смысле, что «Церковь здесь разделяет народное поверье в «лихой глаз», или «сглаживанье». По этому поводу представлено много объяснений, но лучшими из них являются те, которые опираются на словах св. Василия Великого. В слове «О зависти» он говорит: «о завистливых иные думают, что они наносят вред одним взором, так что от их завистливого взгляда начинают чахнуть тела крепкого сложения, по юности возраста цветущие всею красотою. Вся полнота их исчезает, как будто из завистливых глаз льется какой-то губительный, вредоносный и истребительный поток. Я отвергаю такое рассуждение, потому что оно простонародно и старыми женщинами поддерживается в женских теремах». Таким образом, св. Василий Великий, который признается одним из лучших выразителей церковного учения, считает народное верование в «лихой глаз» басней. Но он далее указывает на то, что глазами, поскольку они служат выражением злых пожеланий души, может пользоваться диавол и, по попущению Божию, наносить вред людям. Об избавлении от этого вреда и может молиться Церковь, так как она верит, что враг рода человеческого может пользоваться многоразличными средствами² .

Особенно много нападок делается на молитву, приписываемую св. муч. Трифону в «чине, бываемом на нивах, или винограде, или вертограде, если случится им вредитися от гадов, или иных видов». «Это заклинание не мученика Трифона, – говорит Гооар, ученый исследователь литургических памятников, – но, может быть, неизвестного имени и известной простоты мужа; оно подложно, фальшиво и совершенно достойно осуждения». Приговор резкий, но едва ли справедливый. Не без основания это заклинание молитва соединяется с именем муч. Трифона. В греческих евхологионах рассказывается, что однажды селение Камисад посетил гнев Божий. Всякую растительность пожирали в несметном количестве появившиеся насекомые и гады. Неизбежен был голод. Тогда св. Трифон обратился к Богу с горячею молитвою, причем произнес и заклинание. Бог услышал угодника: вредные насекомые и гады исчезли. Церковь, веруя, что св. Трифон и по блаженном успении не перестает ходатайствовать пред Богом за людей, и соединяет молитву об избавлении полей от вредных насекомых и гадов с его именем. – Переходя к содержанию, мы должны отметить два места, которые могут смущать и заставляют некоторых признавать молитву апокрифическою. Это, во-первых, то место, где св. Трифон заклинает насекомых и гадов «многоочитыми херувимами и шестикрылатыми серафимами и всеми бесплотными силами воинства небесного», и то, где он заклинает «великим именем, на камени написанном, и не носившим, но расседшемся, яко воск от лица огня». Эти места будто бы сближают молитву с заговорами, в которых болезни заклинаются не только именами святых лиц, но и предметами мира вещественного. – Но при внимательном сопоставлении между заговорами и указанными местами заклинания св. Трифона оказывается существенное различие. В заклинании св. Трифона оба места выражают мысль о величии имени Божия, которым и св. отцы Церкви заповедали заклинать демонов. Первое место указывает на служебное значение херувимов и серафимов, стоящих окрест престола Божия, а второе – напоминает, вероятно, о каком-нибудь чуде, совершенном св. Трифоном силою имени Божия, что вполне допустимо, так как св. Трифон, как известно из его жития, был великим чудотворцем и с детства имел дар чудотворения. Таким образом, между заклинанием св. Трифона и учением Церкви, которая заповедует заклинать именем Бога, творящего чудеса и славимого херувимами и серафимами, нет противоречия, а потому и строгие осуждения этой молитвы-заклинания не справедливы (Волынск. еп. в., 1903 г., № 33).

В «Яросл. епарх. вед.» помещен некролог свящ. А. Заозерского, где, между прочим, рассказывается следующее.

19 августа 1841 г. о. Александр совершал литургию. В 10 часов утра, в половине литургии, загорелся один из окружающих храм домов. Пожар быстро стал распространяться. В храм вбегает вестник и говорит о. Александру: «Батюшка! твой дом загорелся!» Выслушав это известие, о. Александр спокойно сказал: «Поди, скажи попадье, чтобы она берегла себя, а теперь я не могу оставить храма» – и продолжал литургию. Между тем, пожар разрастался и стал угрожать церкви. На северной стороне главного купола загорелась рама, и огонь мог спуститься на высокий иконостас. Руководствуясь наставлением «Учительного известия», о. Александр вынес из храма св. Дары и антиминс и на одной из могильных плит кладбища докончил литургию. В это время один из находящихся в храме – ловкий смельчак, с топором в руке, сумел подняться по иконостасу до купола и вышиб горящую раму, чем и предупредил пожар внутри храма, – ничто внутри его не пострадало. В селе сгорело 18 больших домов, у о. Александра сгорело все имущество, даже небольшой запас хлеба и сена. Испытание было перенесено мужественно. Благодаря редкому участию добрых людей, в течение 1842–44 гг. причт и прочие погорельцы выстроились вновь, хотя далеко не в прежнем виде; исправлены были и все повреждения храма. В особенности ободряющим для пострадавших было следующее обстоятельство. Вскоре после пожара на квартиру о. Александра, в его отсутствие, подана была неизвестным мальчиком записка на клочке бумаги такого содержания: «Осмотрите кружку у церкви; в нее вложен билет на церковь и погорельцев». По осмотре кружки в ней был найден ломбардный билет в 5000 руб. Кто был этот скрывший свое имя жертвователь, осталось совершенно неизвестным, несмотря на самые тщательные розыски.

За редактора, помощник редактора Г.О. Булашев

Вопрос о богоявленском водоосвящении принадлежит к числу тех многочисленных литургических вопросов, которые всегда, – и теперь и прежде, – возбуждали к себе самый живой интерес, но не получали надлежащего разрешения за недостатком необходимого научного материала. Известно, что богослужение Православной Греко-Восточной Церкви слагалось и развивалось в течение весьма долгого времени и насчитывает почти уже две тысячи лет своего существования. Не только главные годичные и суточные службы, но положительно каждый богослужебный чин, всякое церковное последование имеют за собою длинную и интересную историю. Не зная ее, невозможно составить верного, соответствующего существу дела и полного взгляда на смысл и значение различных богослужебных обрядов. К сожалению, исследование православного богослужения только за последние два-три десятка лет поставлено на твердую почву. Только с недавнего, сравнительно, времени пришли к мысли, что изучать богослужение нельзя, не имея в распоряжении данных к тому, т. е. не познакомившись основательно с теми древними богослужебными памятниками, которые воспроизводят службы, чины и последования, практиковавшиеся в церквах православного греческого Востока и наших русских, и которые более или менее тщательно сохраняются от уничтожения в старинных и знаменитых библиотеках Востока, Запада и России. Стряхнув многовековую пыль с почерневших и пожелтевших от времени греческих и славянских рукописей, исследователи православного богослужения начали изучать содержащийся в них литургический материал и на основании его приступили к научному объяснению особенностей нашего церковного чина. Литургической науке пока еще далеко, конечно, до создания полной истории богослужения в Церкви Греческой и Русской, – для этого еще много и много надо потрудиться литургистам, и – не одного, а нескольких поколений; но все-таки за последнее время уже стали появляться в свет отдельные монографии, составленные на основании изучения древних памятников богослужения, полные свежих и новых мыслей, и можно надеяться, что дело научной разработки такой в высшей степени интересной области религиозного творчества, как богослужение, в недалеком будущем пойдет гораздо быстрее и успешнее, чем оно шло до сих пор. Нам кажется, что подъем религиозного духа, который несомненно теперь начался в жизни русского общества, заставить самих пастырей обратить внимание на эту так долго остававшуюся в пренебрежении широкую область литургических предметов. Уже русский человек не довольствуется одним, если можно так выразиться – внешним присутствием при богослужении. Для него богослужение становится и не одною потребностью религиозно-настроенного сердца; он хочет вникнуть в смысл того, что видит и слышит в церкви, хочет участвовать в богослужении не одною внешностью и не одним сердцем, но и умом, и всеми силами и способностями своего духа. На эти законные потребности и добрые желания религиозно настроенных людей нашего времени Церковь, в лице пастырей, не может иначе ответить, как только обративши пытливый их взор назад, в даль прошлого, и указав источник разумения нашего богослужения в исследовании так теперь часто издаваемых древних литургических памятников. Эти памятники проливают свет на все современные богослужебные наши порядки, они же указывают и лучший выход из тех затруднений, которые не могут не возникать в богослужебной практике, раз мы не хотим считаться с историей богослужения.

Просим извинения у читателей за это отступление от прямо поставленной темы.

Интерес к разгадке богоявленского обряда великого водоосвящения у нас в России возник, можно сказать, с началом всего сложного, окончившегося столь печально для Церкви, дела книжного исправления. Уже в век Максима Грека стал горячо обсуждаться вопрос о том, сколько раз следует совершать освящение воды в праздник Богоявления – однажды ли, в канун Богоявления, или еще и на другой день, в самый праздник Богоявления. Практика двукратного водоосвящения в XV веке была новостью для русских. При господстве так называемого «Студийского» церковного устава (точнее – Алексеевского), Русская Церковь совершала только одно освящение воды, именно – в навечерие Богоявления (ркп. Моск. Синод. б., № 330–380, л. 125), и если русские знали о том, что, кроме навечерия, в некоторых греческих церквах великое водоосвящение совершается еще и в праздник Богоявления, то знали это по одним переводным богослужебным книгам, которые появлялись тогда на Руси, благодаря живым сношениям России с Византией. Греки, по праву духовного родства с русскими и старшинства над ними, усердно знакомили русских, через посредство сербов и болгар, со своими богослужебными порядками и старались насаждать их среди русских. Обычай дважды совершать водоосвящение утвердился уже в Греции гораздо раньше XV в.; но русские до появления в своей богослужебной практике Иерусалимского устава все еще соблюдали тот порядок, который был у них раньше. И только когда правительственная церковная власть, в лице митрополитов, распространявших в России греческое влияние, выразилась за преобладание в богослужебной практике Иерусалимского устава, тогда и в чине богоявленского водоосвящения произошли изменения согласно с порядками, утвердившимися по всей Греции. Освящать воду с XV в. начала два раза: в канун и в самый праздник. Новый порядок вызвал среди русских недоумение. Казалось, что нет надобности править один и тот же чин два раза в сущности в один богослужебный день. Авторитет Греческой Церкви был всегда силен в России, и поэтому, лишь только явилось недоумение относительно необходимости совершать освящение воды в день Богоявления дважды, русские обращаются за разрешением вопроса к знатокам греческого богослужения и хотят знать от них, прежде всего, действительно ли в Греции совершают теперь два раза освящение воды; а если совершают, то какой смысл соединяется с каждым из этих освящений, и в чем состоит разница между первым – накануне водоосвящением и вторым – в «заутрени»? Среди знатоков греческого богослужения едва ли не первое место занимал тогда Максим Грек. Деятельность его в России падает преимущественно на первую четверть XVI столетия; к этому же времени, или несколько позже, следует отнести его послание к некоему «благоговейному» мужу, спрашивавшему о богоявленском водоосвящении, под заглавием: «О освящение вод на заутрии святых Богоявлений», в каковом послании Максим Грек, на основании как личных наблюдений, сделанных им в различных обителях св. Афонской горы, так и на основании толкований Вальсамона к церковным правилам, старается выяснить, «откуда начало прият сицевый чин (водоосвящения) и коея ради вины второе бывает освящение воды на реке в заутрие Богоявления». Максим Грек указывает, что вторичное водоосвящение стоит в связи с обычаем, издавна практикуемым в Греческой Церкви, освящать воду в первый день каждого месяца. Обычай ежемесячного водоосвящения строго соблюдается, – говорит он, – в обителях святой Горы, и чин освящения воды совершается там очень торжественно; освященною водою кропят на Афоне не только монастырь с его постройками, но выходят со св. водою и за монастырские стены, в огород, окропляя «вся в нем саженая зелия, и сице соблюдаются невредима от червей и гусениц». Не вдаваясь в подробный разбор всего сказанного по этому поводу Максимом Греком, отметим только, что, очевидно, Максим Грек, говоря об освящении воды в праздник Богоявления и поставляя это освящение в связь с обычными в Греции новомесячными водоосвящениями, разумеет не великое и особое богоявленское водоосвящение, но то, которое, в отличие от него, называется малым. По мысли Максима Грека, одно водоосвящение не исключается другим, потому что в навечерие праздника этот обряд совершается в воспоминание крещения Господня во Иордане, а в праздник – вместо первого числа января месяца: с первого числа освящение переносится на шестое как бы для того, чтобы торжественною церковною процессией на реку усугубить величие светлого праздника Богоявления³ .

Но русских интересовало не столько это – малое водоосвящение, сколько другое – великое, о котором они и хотели иметь верные сведения. Максим Грек в этом случае не удовлетворил их. В 1651 г. известный старец Арсений Суханов, посланный на Восток с целью ближайшего ознакомления с греческими богослужебными порядками, а также и для приобретения древних греческих рукописей, в беседе с александрийским патриархом Иоанникием (в Каире) по поводу различных недоумений в церковно-богослужебной практике, вопросил патриарха, между прочим, и о том, «можно ль воду святить великим освящением крещенским в навечерии в церкви, и на самый праздник на реке в другой (т. е. раз)?» Патриарх ответил: «мощно; и зде», прибавил, «в Египте, егда христианство было, хаживали на реку Нил на утро пред службою, и там в другой святили богоявленским же освящением»⁴ . Как в вышеприведенных словах Максима Грека, так и в ответе александ. патриарха Иоанникия обращают на себя внимание выражения: «заутрие» и «утро пред службою», которыми определяется время совершения чина водоосвящения в праздник Богоявления. Очевидно, в XVI и XVII вв. этот обряд был приурочен не к концу литургии, как теперь, но занимал другое место в порядке праздничных служб, именно: он отправлялся рано утром, в промежутке служб утрени и литургии. Эту особенность следует отметить, так как она, как увидим ниже, имеет немаловажное значение при выяснении вопроса о первоначальном происхождении чина богоявленского водоосвящения.

На Московском соборе 1666–1667 гг. вопрос о богоявленском водоосвящении рассматривается уже официально представителями Греческой Церкви – патриархами Паисием александрийским и Макарием антиохийским, прибывшими в Россию для суда над патриархом Никоном. Увлекающийся поборник чистоты богослужебного обряда и враг нововведений, не понятый тогдашними приверженцами русской старины, – на их взгляд глубокой, но на самом деле очень недавней, – патр. Никон, когда находился еще у власти, отменил вторичное водоосвящение и оставил одно только освящение воды в навечерие праздника: «зане», как выразился патриарх, «едино крещение по апостолу, а не два, и древний чин святыя Восточныя Церкве точию в навечерие Богоявления водоосвящение творити повелевает». Делая такое распоряжение, патр. Никон возвращал, конечно, богоявленскую практику к древности, к временам господства Алексеевского устава, но этим же естественно возбуждал против себя недовольство тех, кто уже сжился с другими, позднейшими порядками Иерусалимского устава, или – кто дорожил в богослужебной практике внешнею связью с Греческою Церковью, которая руководилась тогда тоже Иерусалимским уставом. Недовольство патр. Никоном усилилось еще более от того, что энергичный владыка полагал отлучение всем, кто не хотел подчиниться его воле. Собор, осудивший вообще патриарха Никона, и в этом случае не стал на его сторону. Он разрешил от клятвы преданных ей патриархом Никоном и постановил относительно богоявленской практики руководиться впредь действующим Иерусалимским уставом: «повеления и клятву, – сказали отцы собора 1666–1667 гг., – юже неразсудно положи Никон патриарх бывший о действе освященныя воды по святых богоявлений, еже действовати единощи (точию в навечерии) разрешаем и в ничтоже вменяем. Повелеваем же и благословляем творити по древнему обычаю святыя Восточныя Церкве и по преданию святых и богоносных отец, в навечерии действовать освящению святых вод в церквах, а поутри на реке, якоже повелевают и вси церковные уставы, те же молитвы глаголати и действовати»⁵ . Так действовали восточные патриархи сами в 1667 г., так постановили они действовать на Богоявление и впредь. «О водоосвящении богоявленском, – читаем в деяниях собора, – быти тако, како в нынешнем 175-м (1667) году действовали вселенские патриархи: в навечерии в церкви, а на праздник Богоявления Господня на иордани; а воду святили в навечерии и на самый праздник богоявленским освящением»⁶ . Это определение собора 1666–1667 гг. сохраняет полную силу и до настоящего времени.

Итак, почти четыреста лет тому назад в России возникли вопросы, касающиеся чина богоявленского водоосвящения. Каково же, в самом деле, происхождение обряда богоявленского водоосвящения? Какая была первоначальная цель его и какая осталась теперь? Почему в праздник Богоявления водоосвящение совершается у нас дважды? На чем основано особенно благоговейное отношение верующих к богоявленской святой воде (агиазме)? – вот вопросы, которые, можно сказать, даже и до сих пор, как прежде, еще не находят себе ясного и полного ответа.

Попытаемся приблизиться к их разрешению, пользуясь известными нам данными современной литургической науки.

Н. Пальмов

(Продолжение следует).

Когда говорят о влиянии богослужения на духовную жизнь христиан, то обыкновенно это влияние рассматривается с одной психологической стороны, притом понимаемой в весьма узком смысле. Все значение нашего богослужения при таком понимании сводится к тому, что оно возгревает, во-первых, молитвенный дар человека, а во-вторых, воспитывает в нем добрые чувства к ближнему.

Правда, истинная молитва и чувство любви составляют, можно сказать, зерно нравственной жизни, из которого потом вырастает могучее дерево. Но ведь каждый человек знает, что последнее может развиваться только тогда, когда в нем есть жизненная сила, которая одухотворяет мертвый сам по себе растительный организм. Если же этой силы нет, то жизнь дерева естественно должна прекратиться. Некоторую аналогию этого явления мы можем наблюдать в духовном мире, в нравственной жизни человека. Наши добрые мысли, чувства и дела обязаны своим бытием не столько нам, носителям их, сколько той жизненной силе, которую мы называем благодатью Божией, и которая подается нам ради крестной смерти Спасителя. Но чтобы быть достойными принятия этой благодати, необходимо усвоить себе крестные заслуги Сына Божия, а это возможно только при отречении от греховной воли, которая выражается вовне, как добродетель послушания и подчинения Богом поставленному авторитету.

Богослужение Православной Церкви в известной мере преследует именно и эти две цели, т. е. оно, во-первых, напоминая о крестной смерти Спасителя, старается сделать ее для нас жизненным фактом, а во-вторых, дисциплинирует нашу греховную волю.

Таким образом, церковная служба, чтобы иметь все свое значение, должна так или иначе относиться к намеченным нами главным моментам духовной жизни человека.

В действительности так это и есть. В литургии – этом сосредоточии богослужения – пред нашими глазами проходят все главнейшие факты из жизни Спасителя, от рождения до смерти; а самым важным моментом ее, как известно, является пресуществление св. Даров.

Если мы посмотрим на таинство св. причащения с канонической точки зрения и установим, что оно может быть совершаемо только епископом или по благословению от него иереем, то, понятно, литургия, чтобы сохранить все свое значение и смысл, может отправляться только ими и ни в каком случае – лицами, ниже их стоящими на иерархической лестнице, хотя бы настояла самая крайняя нужда в совершении евхаристии. А потому, в дальнейшем изложении своих соображений и выводов относительно того, какие службы могут быть совершаемы без иерея, мы совсем не будем касаться литургии.

Выше мы сказали, что богослужение Православной Церкви дисциплинирует нашу греховную волю. Эта мысль требует некоторого пояснения.

В основании всякого греховного настроения и всякой греховной деятельности лежит самолюбие, которое всегда стремится к самоутверждению, выражающемуся в желании поставить себя на первом месте сравнительно с другими. Очевидно, что с нравственной точки зрения такое желание и такое стремление не законны, не нормальны; следовательно, по отношению к богослужению это достигается через установление в Церкви иерархии, которая, в качестве Богом установленного порядка, одна только призвана строить тайны Божии и совершать церковные службы. Поэтому, последние, по выражению богослужебных книг, могут быть начаты и продолжаемы только «по еже благословити священнику» или «славословившу священнику». Но, с другой стороны, послушание какому-либо священному лицу ради воспитания воли в целях нравственного совершенства может быть только тогда, когда представитель божественного порядка на земле имеется на лицо; когда же его нет, а между тем чувствуется «огнеопальное» желание, является необходимая потребность отправить какую-либо священную службу, – словом, когда верующие находятся в крайней нужде, тогда может быть допущено «пременение» общего закона относительно совершения богослужения, и таким образом вступает в силу «обдержный» случай, по которому церковная служба может быть совершена и мирянином или диаконом, если таковой есть на лицо. Таким образом, без иерея могут быть совершены следующие церковные службы: вечерня, повечерие – великое и малое, полунощница – вседневная, субботняя и воскресная, утреня, часы с изобразительными и молебны без водосвятия.

Но если можно отправлять некоторые церковные службы лицам, не имеющим священного сана, то невольно возникает вопрос: каким же образом в данном случае может быть достигнуто воспитание греховной воли, – воспитание, необходимое всегда и достигаемое через подчинение авторитету?

Правда, хотя в то время, когда богослужение отправляется диаконом или мирянином, нет на лицо иерея, который бы полагал предел их самоутверждению, однако дисциплинирование воли может быть достигнуто и в этом случае: с одной стороны, сознанием отправляющих службу, что они обязаны в данное время руководиться в своих действиях церковным уставом, а с другой – чувством единения со вселенской Церковью. Канонические постановления нашей Церкви направлены не вообще против всяких собраний мирян во имя религиозных целей, а только тех из них, в которых выражается противление Церкви и ее иерархи (5 и 6 пр. Гангрск. соб.).

Как же могут быть отправляемы без иерея диаконом или мирянином службы? Частнее: 1) может ли диакон облачаться при этом в свои священные одежды? 2) какое нужно делать начало? 3) может ли диакон кадить? 4) возглашать ектении? 5) кропить? 6) читать Евангелие, молитву преп. Ефрема Сирина? наконец, 7) какой должен делать отпуст?

Священные одежды

По уставу Православной Церкви, богослужение православное должно быть отправляемо в особых священных одеждах, из которых каждая имеет соответствующее знаменование. Может ли диакон облачаться в стихарь и орарь в том случае, когда он отправляет одну из указанных нами выше служб без иерея?

Все в храме совершается по благословению от священника. Это общее правило не имеет для себя исключения и в «облачении» диакона в священные одежды. Во второй главе Типикона говорится: «взем диакон стихарий свой и орарий, емлет от священника благословение, и, целовав десницу его, облачится в стихарь обычно». То же самое читаем и в Чине священныя и божественныя литургии: «приходит ко священнику диакон, держа в десной руце стихарь с орарем, и подклонив ему главу, глаголет: благослови, владыко, стихарь с орарем». Отсюда ясно, что диакон может облачаться в священные одежды для совершения богослужения только по благословению от священника; следовательно, если последнего нет, то он должен приступать к отправлению церковных служб в своем обычном одеянии.

«Начало» служб, отправляемых без иерея

Священник во время совершения служб является представителем божественного начала на земле. Сознавая это, он дерзновенно приступает к отправлению их, полагая «начало» в таких словах: «Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков»; или так: «Слава Святей, Единосущней, Животворящей и Нераздельней Троице всегда, ныне и присно и во веки веков». Эти возгласы, как начало церковных служб, приличествуют только иерею (или епископу) и не могут быть произносимы диаконом, а тем более мирянином. Последние, приступая к совершению служб, очевидно, должны выразить в «начале» прежде всего свое подчиненное положение, которое, в отсутствии предстоятеля, может быть высказано исповеданием общения с Церковью земною и небесною. «Начало» это, по Учебному Часослову (изд. 1898 г.), таково: «Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас». «Если службы и молитвословия, – говорит прот. Никольский в статье своей О часовнях, – начинает несвященный (Прав. к Божественному причащению, изд. в Киеве в 1873, 105), т. е. не иерей (Канонн., изд. в Киеве в 1854 г., л. 72), то он в начале их произносит не Благословен Бог наш, а Молитвами св. отец наших, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас (Канонн., л 71), или: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матере и всех святых помилуй нас (Канонн., л. 1; Правило, л. 105)». В Часослове, изданном в Москве в 1652 г., читаем: «аще ли инок наедине в келлии (начинает), то сотворит начало по обычаю: Боже милостив буди мне грешному, с поклоны. По сим глаголем с умилением и сокрушением сердца: За молитв святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго. Аминь. Сей стих и во всяком начале глаголется, аще несть священника».

Каждение храма и предстоящих

За вечерней на «Господи воззвах», на утрени во время чтения псалмов: «Услышит тя Господь в день печали» и «Господи, силою Твоею возвеселится царь», на «Хвалите» и «Честнейшую» и, наконец, в некоторых других случаях, например – на великом повечерии Рождества Христова и Богоявления, по уставу положено, чтобы диакон кадил алтарь, весь храм и предстоящих. Может ли он делать это и в том случае, когда отправляет церковные службы без иерея?

Ответ на этот вопрос может быть дан только отрицательный, потому что каждение бывает только с благословения священника. Так, в девятой главе Типикона читаем: священник «вшед в алтарь, вложив фимиам в кадильницу, и благословляяй е, глаголет и обычную молитву кадила» (л. 17; ср. Типикон., гл. 2, л. 2 об.; Послед. понед. 1 седм., л. 409). Здесь содержится общее правило – благословлять кадило; относительно же того, что диакон должен брать благословение на каждение, в приведенной цитате не сказано. Как бы в восполнение этого, в Служебнике, изданном в С.-Петербурге в 1890 г., говорится: «прием диакон кадильницу, и фимиам вложив, приходит ко священнику и, прием благословение от него, кадит святую трапезу окрест, и алтарь весь и священника» (л. 125). Каждение, упоминаемое здесь, относится к херувимской песни, но, очевидно, оно должно быть таковым всегда, т. е. всегда должно совершаться с благословения священника. Можно еще сослаться и на следующее замечание в чине проскомидии: «диакон, прием кадильницу и фимиам вложив в ню, глаголет ко священнику: благослови, владыко, кадило» (л. 87). Таким образом, диакон, отправляя без иерея какую-либо церковную службу, на которой, по уставу, полагается каждение, не должен делать этого. – Впрочем, здесь необходимо оговориться, что это общее правило относится к каждению, понимаемому в обыкновенном, буквальном смысле, а не ко всякому воскурению фимиама; последнее может быть допущено за богослужением, отправляемым и без священника, что, действительно, иногда и наблюдается на практике (хотя преимущественно у наших раскольников-беспоповцев). Некоторое основание для такого воскурения фимиама мы можем найти в Типиконе, в Последовании Святыя седмицы, где говорится следующее: параекклисиарх, «вшед в храм, вжигает свещи вся, и кадила, устрояет же сосуды два со углем горящим, и влагает в них фимиама много благовоннаго, и поставляет един сосуд среди церкви, другой же во святом алтаре: яко да исполнится церковь вся благовония» (л. 42).

Ектении

Во время отправления церковных служб диакон является помощником священника, и эта помощь для внешнего наблюдения главным образом сказывается в возглашении им ектений, занимающих в некоторых службах весьма видное место. Может ли диакон возглашать ектении в том случае, когда он отправляет богослужение без иерея?

Прот. Никольский в своем «Пособии к изучению устава богослужения» и в статье «О часовнях» отвечает на этот вопрос отрицательно. Основанием для такого ответа служит у него следующее соображение. Ектении находятся в самой тесной связи с теми возгласами священника, которые непосредственно следуют за ними. Если первые будут произнесены, а вторые нет (возгласы не могут быть произносимы диаконом или мирянином), то в службе получится что-то неполное, недоконченное. Возьмем, для разъяснения этой последней мысли, хотя бы «Чин погребения мирских человек», изложенный в Требнике. Там после обычных ектений, в которых испрашивается усопшему прощение грехов и царство небесное, священник читает молитву и возглас, содержащие те же самые мысли. «Боже духов, – читает он в молитве… – упокой душу усопшаго раба Твоего в месте светле, в месте злачне, в месте покойне… всякое согрешение содеянное им словом или делом или помышлением, яко благий человеколюбец Бог прости». Возглас, следующий за этой молитвой: «яко Ты еси воскресение и живот, и покой усопшаго раба», как видно, находится с нею даже в самой тесной грамматической связи. Очевидно, как в указанном, так и в других подобных ему местах отделять ектении от следующего за ними возгласа нет никаких оснований. Вот почему в келейных книгах, – как, напр., в Каноннике, в чине Молебнаго пения, – ектении не напечатаны, как бы это следовало при ином понимании разбираемого вопроса; в Часослове же 1652 г. на великом повечерии пропущена ектения: «Помолимся о Благочестивейшем», а указано прямо читать молитву: «Ненавидящих и обидящих». Само собою понятно, этот пропуск – не случайность, а ясное указание на то, что без иерея не должны быть произносимы ектении, тем более, что в указанном месте Часослова прямо сказано: «по сем вместо ектении глаголет молитву сию: Ненавидящих и обидящих». – Подтверждение нашей мысли мы находим и в Псалтири, изданной в Москве в 1649 году. В Последовании за усопших после 3-ей и 6-ой песни канона здесь ектений не положено, а после 9-ой замечено: «аще иерей глаголет ектению заупокойную… Помилуй нас, Боже… Аще ли инок и мирянин, то глаголет Господи помилуй 40 раз…»

Но можно ли установленное нами положение возвести в общее правило? – Принимая во внимание то обстоятельство, что оно основывается на вполне ясных и достаточных свидетельствах богослужебных книг, которые в данном случае являются авторитетом, нам думается, что не только можно, но даже и должно. Помимо приведенных уже оснований, это вытекает и из основной точки зрения на священника, как предстоятеля, а на диакона, как подчиненное ему лицо, делающее все в храме только с благословения иерейского. Правда, диакон не берет у священника пред каждой из ектений благословения, как это бывает с обрядом каждения, но он непременно все-таки делает в данном случае поклон, каковой имеет одинаковое значение с испрашиванием благословения.

Впрочем, практика, как это часто бывает, отступила в данном случае от законной нормы. Когда в селах приходится одному диакону без иерея отправлять литию, то он возглашает и положенные на ней ектении. Обыкновенно порядок последней получается такой: после начала «Молитвами святых отец наших» поются обычные тропари; по окончании последнего из них – «Едина чистая», диакон возглашает ектению: «Помилуй нас, Боже», и т. д., а потом – «Во блаженном успении»…

Чтение Апостола и Евангелия; молитва преп. Ефрема Сирина

Порядок церковных служб, отправляемых без священника, не носит такого характера торжественности, который по существу свойствен им. Эта простота, кроме указанных отличий в ектениях, каждении, начале и свящ. одеждах, зависит и от того отчасти, что на них или совсем не читаются Апостол и Евангелие, или если и читаются, то своеобразно. В службе, совершаемой иереем, с Апостолом и Евангелием связаны прокимен, аллилуйя и возгласы: «Вонмем! Премудрость!» «Премудрость, прости услышим святаго Евангелия», «И о сподобитися нам слышанию святаго Евангелия Господа Бога молим», «Слава Тебе, Господи, слава Тебе». Когда же богослужение отправляется диаконом или мирянином, то ни прокимна, ни аллилуйя, ни указанных возгласов не полагается (см. назначенную для домашнего употребления книгу: «Правило»; в ней в чине обедницы перечисленных выше отличий не положено). Но что Апостол и Евангелие могут читаться на службах, отправляемых без иерея, на это мы находим указание в «Правиле», и именно в следующих словах: «иноку внушается, что ему на утрени и на первом часе можно чести в келлии, кто что соизволит или от Евангелия и Апостола, или Псалтири, или кий акафист с канонами» (изд. 1863 г., л. 109). Правило это относительно чтения Евангелия и Апостола, конечно, можно расширить, т. е. приложить, напр., к чину царских часов, отправляемых в понедельник, вторник и среду Страстной седмицы, на которых, по уставу, положено чтение из Евангелия.

Представленные соображения о чтении Св. Писания на службах, отправляемых без иерея, принадлежат протоиерею Никольскому. Если бы нас спросили: согласны ли мы с ними? – мы затруднились бы дать на поставленный вопрос вполне определенный ответ по той причине, что о. Никольский говорит относительно общественного богослужения или, во всяком случае, предполагает его, между тем берет доказательства из келейной практики. А это далеко не одно и то же, чего никто, думаем, не станет оспаривать. Если богослужение Православной Церкви имеет, между прочим, и дисциплинарное значение, и если это значение мыслимо прежде всего и более всего тогда, когда церковная служба является общественной; то, очевидно, запрещать читать Евангелие или Апостол в келлии нет никаких оснований. Но, с другой стороны, также несомненно, что это частное положение нельзя расширять до общего закона.

Та же поспешность заключения видна и в рассуждениях о. Никольского относительно чтения молитвы преп. Ефрема Сирина. На вопрос: может ли читать ее не иерей? – он дает утвердительный ответ, и в доказательство ссылается на следующее место Устава: «мы глаголем Небесный Царю, по сем, воздевше руце, станем молящеся в себе, глаголюще молитву преподобнаго отца нашего Ефрема» (Посл. понед. перв. седм. Велик. поста). Также: «возведше руце, молимся в своей мысли, глаголюще в себе молитву св. Ефрема: Господи и Владыко живота моего» (Послед. вечерни в среду Сырной недели). Но из этих цитат вытекает только то, что мирянам не воспрещается или вернее – советуется читать «в себе», «в своей мысли» молитву преп. Ефрема Сирина; о том же, что она может быть произносима кем-либо из мирян вслух церковного собрания здесь совсем нет речи, следовательно, довод о. Никольского не может быть признан состоятельным.

Кропление св. водою; отпуст

Выше мы говорили, что диакон или мирянин не могут совершать водосвятного молебна. Это положение может быть понято только при догматической точке зрения на него.

По чину водоосвящения, благословляемая в нем вода подает благодать освящения всем «черплющим и емлющим ее». Но право подавать благодать освящения принадлежит лицам, стоящим на иерархической лестнице в сане не ниже священника. Если же мы примем во внимание то обстоятельство, что священные действия должны иметь и внешнее выражение, то, понятно, видимые акты этих действий должны принадлежать священнику. На этом учении основывается вся практика Православной Церкви относительно таинств и обрядов благословения и кропления святой водою. Впрочем, что касается последнего обряда, то относительно его в действительности существует не совсем законное отступление; но крайней мере, по смыслу определения собора 1667 г., диакон может кропить только в исключительных случаях.

Что касается «отпуста», то последний, по нашему мнению, вполне походит на «начало». Как «начало» видоизменяется, когда богослужение отправляется без священника, так и «отпуст», а главное – в одном и том же духе, как это видно из нижеследующего: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, – читаем мы в отпусте молитв на сон грядущим, – молитв ради пречистыя Твоея Матере и преподобных и богоносных отец наших и всех святых, спаси мя грешнаго» (Канон., л. 141). Приводя в подтверждение своего мнения выдержку из книги, назначенной для келейного употребления, мы не боимся впасть в ту же самую ошибку, какую указали выше у о. Никольского, так как в данном случае Канонник вполне согласен с книгами, изданными для отправления общественного богослужения.

Заканчивая настоящий свой очерк, не можем не указать того, что на рассмотренный нами вопрос существует и противоположный взгляд, изложенный в статье: «О диаконах» («Церк. Вед.», 1892 г., № 43), которая принадлежит перу профессора Московской дух. академии Заозерского. Но мы однако не можем согласиться с почтенным профессором, так как доводы, приводимые им в защиту своих положений, кажутся нам иногда не убедительными, а иногда – не обнимающими возможных случаев практики во всей их полноте. Например, профессор Заозерский в защиту той мысли, что священник не может дозволять диакону совершать церковные службы, ссылается на такие церковные постановления, как 14 правило VII вселенского собора, которое запрещает пресвитеру производить кого-либо в чин чтеца, оставляя такое право за хорепископами. Нам думается, что сопоставленные случаи не совсем однородны: если первый говорит только о частном, отдельном факте, вызываемом нуждой, то второй свидетельствует уже об известном превышении власти, которое, как проявление гордости, не может быть терпимо в Церкви, как воплощении смирения и любви. Впрочем, мы далеки от того, чтобы отрицать все значение статьи г. Заозерского; напротив, его общие рассуждения о положении диакона в чине церковном мы считаем весьма ценными, верными и строго научными.

С. А. Г.

В ст. 176 Уст. дух. конс. (изд. 1900 г.), в которой идет речь о мерах взыскания и исправления, третье место (по нисход. степени) в ряду этих мер занимает «временное запрещение в священнослужении с отрешением от должности и с определением в причетники». Следующими (по легкости) мерами являются – 4) «временное запрещение в священнослужении без отрешения от места, но с возложением епитимии в монастыре или на месте» и 5) «временное испытание в архиерейских домах и монастырях» и т. д. Всех мер взыскания числом 12.

Мы не имеем в виду настоящий раз касаться всех мер взыскания, их взаимного отношения. Мы обратим внимание только на 3-ю меру и посмотрим на эту меру с канонической и жизненно-практической точек зрения.

Высота иерейского служения, несомненно, требует и соответственной строгости наказаний за небрежение к делу Божию. В древней Церкви, в период образования канона, особенно часто практиковалось «извержение» из клира, из свящ. чина (Ап. пр. 27, 42, 44; то же находим в определениях пом. и всел. собор. См. «Правила св. апост., св. соб. всел. и пом. с толк., изд. Моск. общ. любит. дух. просв. М. 1876 г.); следующей мерой являлось временное запрещение священнослужения и особенностей иерейского сана с оставлением за виновным чести пресвитерства (см., напр., 26 пр. 6 всел. соб.). Но вместе с тем во всех правилах – апостольских и соборных – мы не нашли ни одного случая низведения священника на должность псаломщика. Напр., по 9-му прав. Неокес. соб. «пресвитер, сотворивший блуд, да не священнодействует, сохраняя прочия преимущества»; а по 10-му правилу того же собора – «диакон, аще впадет в тот же грех, низведен будет в чин простого служителя церкви»⁷ . Таким образом, те же отцы и за один и тот же проступок судят так, что честь пресвитера не оскорбляется низведением в чин простого церковнослужителя. Это же подтверждается – нужно, впрочем, сказать, посредствующим образом – и из 29 пр. 4 всел. соб., которое гласит: «епископа низводить на пресвитерский степень есть святотатство». Если для епископа быть пресвитером является святотатством, то для пресвитера, еще не лишенного навсегда сана, служение на должности псаломщика, несомненно, является бесчестием и во всяком случае наказанием, противным канонам.

Каким же образом эта мера принята в наше действующее законодательство?

Если мы обратимся к истории особенных церковных наказаний в Русской Церкви, то узнаем следующее.

Уже с давнего времени в России по отношению к духовным лицам применялись: 1) денежные взыскания, 2) телесные наказания и 3) запрещение с такими или иными ограничениями. Но «не ранее начала XVIII столетия входить в обычай соединять запрещение священнослужения с низведением на причетническую должность»: по данным, в первый раз в 1721 г. Св. Синод определил двум священникам, оговоренным в расколе, ради лучшего исправления, быть по указу в Москве при церквах церковниками… и не священнодействовать до указа⁸ .

Видим, далее, эту меру и в указе от 30-го июня 1821 г., и в Высочайше утвер. 22 дек. 1821 г. «правилах для искоренения преступлений». Форму выражения, близкую к форме последовавших затем законов 28 июня 1833 г., 17 мая 1835 г. и, наконец, самого Уст. дук. конс., эта мера нашла у Московского святителя Филарета. В «Правилах» его в 1832 г. читаем: «священнослужители по преступлениям против церковных правил, по неблагочинным поступкам и порокам, нетерпимые в сем сане, но не подвергшие себя уголовному суду, по лишении сана определяются по духовному же ведомству на нижние должности – дьячков, пономарей, звонарей, сторожей, служителей при монастырях…, смотря по тому, (где) могут быть терпимы, по важности вины и по качествам своим». Это общая мера, имеющая в виду священников (и диаконов), лишаемых сана навсегда. Для священников же, только временно запрещаемых, применялась мера определения именно в причетники⁹ .

Прежде чем говорить о том, какое впечатление производит эта мера в жизни, мы не можем не остановиться на двух донесениях Св. Синоду: в январе 1875 г. преосвящ. Самарского и (в январе?) 1876 г. высокопреосвященного митрополита Московского. Преосв. Самарский, объясняя о неудобствах «в настоящее время» посылать на причетнические места священнослужителей, присуждаемых за разные преступления к низведению в причетники, просил разрешения о том, каким образом приводить в исполнение решения, коими священнослужители присуждаются к низведению на причетнические места, в том случае, если таковых должностей не будет иметься в виду праздными, и не можно ли при этом заменять низведение священнослужителя на причетническую должность посылкою в один из монастырей… Св. Синод указом от 17 декабря 1875 г. предоставил преосвящ. Самарскому заменить низведение священнослужителей посылкою их в один из монастырей с тем, однако же, чтобы эта замена наказания употреблялась только в случаях крайней нужды, при неимении праздных причетнических мест, и чтобы при этом епархиальным начальством были принимаемы меры к обеспечению семейств таких священнослужителей, на время состояния их в монастыре. На донесение же митрополита Московского Св. Синод, определением от 23 янв. – 25 февраля 1876 г., кроме этого, предоставил еще, вместо низведения, впредь до исправления поведения оставлять таковых священнослужителей на занимаемых ими местах, но с запрещением священнослужения и под надзором благочинного, с выдачей из доходов причетнической части. Об этом определении были поставлены в известность все епархиальные преосвященные для руководства в потребных случаях.

Нельзя не видеть в этом определении решительного шага к смягчению и, может быть, устранению названной тяжелой меры взысканий. Можно было бы ждать дальнейших разъяснений соответственно нуждам последующего времени, но этих «разъяснений» или изменений устава не последовало, и «закон» действует во всей силе. Предупреждаем, мы не говорим об ослаблении взысканий, но лишь желаем, чтобы они были каноничны, целесообразны и не унижали великого сана священства.

На чем держится авторитет священника среди прихожан? – Думаем, что не на учительной и нравственной только сторонах его жизни, но на признании – может быть, даже не ясном и, так сказать, мистическом – высоты его, как особенного служителя Бога. С этой стороны низведение священника на должность псаломщика и отправление в приход кажется в высшей степени соблазнительным и недоуменным. Для прихожан совершенно не понятно, почему человек, вчера бывший священником, сегодня должен исполнять в приходе все обязанности псаломщика, а завтра, может быть, опять будет священником? Каким образом человек, совершавший небесное на земле служение, вдруг оказывается настолько приниженным, что не известно, как его называть: батюшкой или еще как? Нам пришлось в самое недавнее время видеть несколько священников в таком положении и слышать недоуменные вопросы прихожан… У самого наказуемого создается тяжелое до трагизма внутреннее настроение. Он думает не о тяжести проступка и исправления, а о том позоре, который давит его, охватывая всю его душу, когда он видит вопросительные или пренебрежительные взоры прихожан…

Нельзя, далее, забывать, что преступность против правил благоповедения и благоприличия в нашем духовенстве относительна, и часто случается, что иерей, низведенный во псаломщика, лишь немногим хуже своего настоятеля. В служебных отношениях все усложняется и путается. Говорить ли о тяжести материальной и о том, приносящем тяжелое до болезненности страдание, унижении, которое испытывает неповинная семья виновного? – Мы уверены, что при практикующейся мере сумма страданий, переживаемых виновным и связанными с ним невиновными, безусловно превосходит, напр., хотя бы проступки неблагоповедения в состоянии нетрезвости. Тяжелый русский недуг… Но не так бы его нужно врачевать.

Можно быть уверенным, что перспектива монастыря и в особенности наблюдения при епископском доме никому из священников не покажется легче, чем должность псаломщика. Но зато останется неблазнен их сан, и не будут терпеть всей силы унижения и бедствовать их семьи: они могут пользоваться половиной дохода в период пребывания главы в монастыре, а потом, в случае исправления – ведь и теперь низведение признается лишь временной мерой в целях исправления, последует перевод на другое место службы и, может быть, новая жизнь…

В настоящее время, ввиду того положения, какое занимает духовенство, и отношения к нему других классов, а также ввиду общей нервности и во избежание опасных последствий, напр., тяжелого нервного расстройства – примеры чего уже были, – нужно озаботиться устранением позорного и неправильного низведения священника на должность псаломщика («Церк. В.», 1903 г., № 44).

В настоящее время, при общем оживлении исторической науки, разрабатывается и вопрос агиологический. Имена высокопреосвященнейших Сергия и Димитрия, также профессоров Ключевского и Голубинского и целого ряда других тружеников науки останутся навсегда приснопамятными.

Но изучение агиологического материала пойдет гораздо успешнее, если в этом деле примут живое и деятельное участие священники тех приходов, а равно и настоятели тех монастырей, где почивают мощи того или другого святого. Как ни грустно, но надобно сознаться, что мы мало ценим свои святыни, и весьма часто в той местности, где почивают мощи того или другого святого, о нем знают менее, нежели в местностях отдаленных. Причиною забвения памяти отечественных святых было, между прочим, произведенное имп. Екатериною II-ю, в половине XVIII века, современное деление России на губернии. Географические пределы губерний, вследствие этого, передвинулись, и некоторые святые оказались не в тех губерниях, в каких они оставались известными для ученых. Географические данные не проверялись, и происходило то, что одного и того же святого ученые иногда считали впоследствии за двух совершенно различных, а двух совершенно различных, наоборот, сливали в одно лицо. По одним сочинениям в данной епархии назывались одни святые, по другим – другие. Справлялись, в случае надобности, о местном святом в ученом сочинении, причем часто оказывалось, что тезоименный есть, но в другой епархии и под другим названием, и заключали: «это не наш».

С другой стороны, не мало грустного недоразумения вызывало и вызывает и то обстоятельство, что имена многих угодников, причтенных к лику святых, в месяцесловах однако не помещаются. Причины этого кроются также в неразработанности агиологического материала. Бывает и так, что часто издаются брошюрки, где называются преподобными лица, которых на самом деле так называть нет оснований.

Главная задача – научная и практическая, осуществлению которой мы обязаны послужить в отношении памяти отечественных святых – должна состоять в том, чтобы научно выяснить: кто из русских подвижников благочестия и когда именно причтен к лику святых, и кто нет. Выяснение этого даст возможность определить: кого из них мы должны чтить, как друга Божия – нашего представителя на небесах, и за кого мы должны молиться Богу, как за нашего благодетеля, принесшего своею жизнью пользу отечеству. Тогда явится возможность составить полные святцы отечественных святых и диптих подвижников благочестия, чтимых панихидами. Тогда же можно будет избежать и того разногласия, какое царит у нас теперь в литературе, где причтенные к лику святых не называются преподобными, а непричтенные называются (в Истории митр. Макария, напр., Феодорит, просветитель лопарей, называется преподобным, между тем как он не причтен к лику святых).

Послужить этому делу весьма много могут, как мы уже сказали, приходские священники и настоятели обителей, где почивают мощи святых. Сделать это лучше всего будет, по нашему мнению, на страницах епархиальных ведомостей по следующей приблизительно программе:

1) Сведения, находящиеся на месте, о жизни св. угодника, именно: о рождении, родителях, месте родины, обстоятельствах дальнейшей его жизни, подвигах, кончине, месте погребения, вещественных памятниках, находящихся на месте: местности, упоминающиеся в житии, вещи, бывшие в распоряжении и употреблении св. угодника.

2) Об устроенной св. угодником обители: об обстоятельствах возникновения ее (предания, сказания), сотрудниках св. угодника, сохранившихся до настоящего времени вещественных памятниках (самое лучшее – сообщать все это в дословных выписках из документов: актов церковных, монастырских, земельных описей, жития святого, купчих, приходо-расходных книг и всех вообще сохранившихся бумаг).

3) Сведения о церковном почитании св. угодников, как то: сказания о кончине, погребении, написании первого образа его и об устройстве первой раки над мощами, с какого времени стали служить молебны вместо панихид; описание вида святого по иконе, – его лица, бороды, одеяния, что находится в руках, что изображено около него, сказания о чудесах (выписки); самое подробное описание современной раки.

Сообщение всех этих сведений, изложенных притом дословно из актов, принесет громадную пользу науке о святых наших: этим приходские священники и настоятели монастырей помогут осуществлению церковного дела великой важности и значения – составления Месяцеслова русских святых. Тогда-то и можно будет воздать должное почтение им – нашим молитвенникам, светочам православия, строителям нашего отечества. Тогда не будет уже того забвения их, какое мы видим ныне. Тогда можно и должно уже будет внести в церковные месяцесловы имена всех наших святых отечественных. Всем ли, не всем ли будет установлено общецерковное чествование – это дело Св. Синода; но что имена всех канонизованных святых должны будут войти в святцы – это безусловно необходимо, и несомненно будет сделано.

Русь могуче идет вперед и вперед, народы Запада и Востока все более и более проникаются интересом к русской жизни во всех ее проявлениях. Настанет время, когда будут интересоваться и нашими святынями. Православным же народам славянским русские святыни должны быть особенно близкими. Быть может, близок и тот день, когда православные славянские церкви, собравшись воедино, составят один общеславянский месяцеслов, в который войдут все канонизованные русские, сербские, болгарские, чешские и греческие святые. Жизнь наших святых мужей будет чтиться по всему Востоку, равно и мы – как прежде, так и теперь – будем чтить сродных нам славянских святых. К этому мы идем, и в этом будет лишь одно из проявлений славянского нашего единения.

Вот святое великое дело, для которого мы должны все потрудиться по мере своих сил и уменья, кто, чем и как может. Дай только Бог, чтобы это настало поскорее. В то же время этот труд доставит работающему не мало и душевного утешения и отрады.

Архимандрит Никодим

За редактора, помощник редактора Г.О. Булашев

Религиозное сомнение – болезнь общечеловеческая. На протяжении целого ряда веков не из одних уст можно слышать то самоуверенно-хвастливый вызов, то болезненно-мучительный стон:

Молиться я хочу; но тяжкое сомненье

Святые помыслы души моей мрачит;

И верю я и вновь не смею верить;

Боюсь довериться чарующей мечте;

Перед самим собой боюсь я лицемерить;

Рассудок бедный мой блуждает в пустоте.

(Полонский)

Религиозное сомнение – болезнь духа, и притом болезнь ужасная, мучительная как сама по себе, так и по тем последствиям, которыми она сопровождается. С ней нужно бороться, ее нужно лечить. Но лечение возможно только при правильно поставленном диагнозе, при исследовании тех причин, которыми болезнь вызывается.

Можно различить два вида религиозного сомнения: 1) сомнение чисто теоретическое и 2) сомнение практическое. Оба вида сомнения существенно различаются один от другого и вытекают из разных причин.

Причиной религиозного сомнения первого рода является бескорыстно искреннее желание познать истину. Оно вытекает из природы нашего ограниченного познания. Если бы человеку было доступно абсолютное познание, то он не мог бы сомневаться. Но человек приобретает знания постепенно, и притом большинство истин принимает на веру. Почти все знания свои дитя покупает ценою веры. Чистым сердцем, непосредственным чувством оно воспринимает в готовом виде религиозные истины и живет с ними, вполне признавая непререкаемую истинность их и авторитет научивших его. Верит и взрослый человек, если его ум подчинен простоте сердца. Но вот, под влиянием тех или других обстоятельств жизни, пробуждается в человеке самостоятельная критическая мысль, и для него начинается мучительная работа ума, стремящегося познать истину. Он начинает переживать кризис своего прежнего миропонимания, прежних взглядов и воззрений, создавшихся на почве веры. Он стремится самостоятельною деятельностью ума создать свое миропонимание, выработать свои убеждения. Он желает не просто верить, но и знать, что вера открывает ему действительный путь к достижению истины. Этот кризис убеждений мыслящий человек переживает в разные эпохи своей жизни; но чаще всего он совпадает с бурными годами юности. С расцветом физических и умственных сил узы авторитета, постороннего влияния, сковывавшие юношу, ослабевают. Он начинает, прежде всего, пересоздавать или поверять прочность здания своей внутренней жизни – идей, понятий, верований и идеалов. Пробуждается строго-критическое отношение к жизни и себе, и возникают в уме вечные, неразрешимые вопросы. Невольно приходится «задуматься глубоко над неразгаданным вопросом бытия» (Надсон). Человек невольно спрашивает себя:

Зачем ты призван в мир? к чему твои страдания,

Любовь и ненависть, сомненья и мечты

В безгрешно-правильной машине мирозданья

И в подавляющей огромности толпы?!…

(Надсон)

Человек стремится построить свою жизнь на разумных началах, внести в нее свет правды и добра:

Живя, я жить хочу не в жалком опьяненьи,

Боясь себя «зачем»? пытливо вопросить;

А так чтоб в каждом дне, и в часе, и в мгновеньи

Таился вечный смысл, дающий право жить

(Надсон)

Религия, ограничивающая полеты мысли авторитетом и догматом, не удовлетворяет самостоятельного или желающего быть самостоятельным искателя истины; он стремится выйти из-под опеки веры и, чувствуя внутреннюю мощь, старается разрешить все мучительные недоумения и жгучие вопросы силою своего ума. Ум его требует везде доказательств, строго-логического убеждения в истине. Ясность, очевидность, доказательность являются для него мерилом истины. С этим критерием истины он подходит и к религии, начинает поверять и ее истины и искать решения тревожащих его вопросов. Но религиозные истины не могут быть доказаны с логической очевидностью и ясностью, – религия хранит тайны, которые нужно принимать на веру. Для желающего своим умом познать Бога открывается широкое поле для сомнения. И червь религиозного сомнения, подтачивая покой и мир души, незаметно закрадывается в душу человека, стремящегося силою одного ума разрешить основные вопросы жизни.

Минутами, утомленный тщетными поисками истины и измученный сомнениями, человек готов снова возвратиться в лоно веры и отдаться всецело ее руководству. Но вспыхивает огонь желания самостоятельно найти истину, зарождается мучительная жажда своим умом увериться и убедиться в ней, – и червь религиозного сомнения вновь начинает тревожно шевелиться в томящейся в усиленных поисках за истиной, больной душе. Пытливый ум увлекается различными философскими учениями. То ему кажется, что он нашел истину в учении материалистов, которое довольно просто разрешает вопросы мирозданья, смысла и назначения жизни и для человека чувственного, с сильно развитыми страстями, открывает привлекательные перспективы жизни; – но ум, искренно жаждущий истины, не может удовлетвориться грубым учением материализма и снова готов верить. То ему кажется истинным и все разрешающим учение пантеистов с их строго-последовательной в своем развитии философией; – но полное уничтожение или отрицание личности, которое стоит в принципе пантеизма, не может долго привлекать к себе живую, не уставшую стремиться к единой истине, мысль человека.

Человек, не потерявший чувства истины, не может долго останавливаться на одном, определенном философском учении; он будет продолжать свои искания дальше – будет сомневаться. В своем искании истины религиозно сомневающийся человек делается подобным ладье, порывами ветра бросаемой из стороны в сторону по безбрежному океану: внутренняя неудовлетворенность, ненахождение истины в философских учениях, недостижимость ее творческой работой мысли заставляют ум человека колебаться и устремляться в разные стороны по широкому пути ее искания. Ум тщетно старается разорвать сковывающие его оковы тайн, и человек еще более мучится и страдает:

Есть страданья ужасней, чем пытка сама, –

Это – муки бессонных ночей,

Муки сильных, но тщетных порывов ума

На свободу из тяжких цепей.

Страшны эти минуты душевной грозы:

Мысль немеет от долгой борьбы,

А в груди – ни одной примиренной слезы,

Ни одной благодатной мольбы!..

Тайна, вечная, грозная тайна томит

Утомленной работою ум,

И мучительной пыткою душу щемит

Вся ничтожность догадок и дум.

(Надсон)

Вера и отрицание поочередно сменяются в душе человека, и одно сомнение, как властный деспот, не покидает своего седалища, заставляя больнее и больнее чувствовать внутреннюю пустоту отсутствия истины и побуждая к новым исканиям ее. А религия, как светлый маяк, стоит в отдалении от него; и он – то удаляется от нее, надеясь еще найти свой якорь спасения, то приближается, готовый отказаться от тщетных попыток, готовый раздавить в себе червя сомненья и веровать всему, чему учит религия.

Но и вступив под кров религии, он не перестает еще сомневаться. Он ищет веры сознательной, разумной. Он желает веровать так, чтобы всегда быть в состоянии дать отчет в своей вере; он хочет раскрыть, уяснить себе истину веры Христовой и отделить все чуждое ей и принесенное совне блуждающим во мраке умом. Часто истина христианства облекается в устах, жизни и деятельности ее исповедников в несвойственные ей одежды лжи, обмана, грубого насилия; часто она смешивается и скрывается среди заблуждений ума человеческого; часто грубый, расчетливый эгоизм стремится плотнее закутаться в тогу ее славы и достоинства. Необходима и здесь критическая работа мысли. И здесь часто приходится человеку, жаждущему истинного знания и разумной веры, впадать в сомненье, чтобы, не различив лжи, обмана от правды и истины, не впасть в грубые заблуждения суеверия и фанатизма.

Так путем часто длинного и мучительного процесса сомнения человек снова приходит к познанию истины в религии при посредстве веры. Муками сомнения человек убеждается, что истина веры Христовой безмерно возвышается над учениями слабого ума человеческого; при вере в нее, сливаясь с ней и сердцем и волею, человек еще более утверждается в том, что она такова по самой своей природе, по самому существу своему – безотносительно ко всем построениям, выводам и умозаключениям логики. В муках сомнения для искреннего и бескорыстного искателя истины рождается она во всем величии, окруженная лучезарным блеском своего достоинства, силы и власти, и человек, закалив свою веру в горниле сомнения, успокаивается, нашедши желанную пристань от бурных тревог своей души.

Таково религиозное сомнение первого рода. Оно, как можно видеть, не заключает в себе ничего греховного, антирелигиозного или антиморального, – эта болезнь не к смерти, так сказать, а к познанию истины. Таково было, напр., сомнение св. ап. Фомы, желавшего точнее увериться и утвердиться в истинности воскресения Христова – этого краеугольного камня христианской религии. Прежде чем уверовать в Божественное достоинство Спасителя сердцем горячо, искренно и крепко, ап. Фома сомневается умом. Его ум ищет оснований для своей уверенности, чтобы веровать разумно и сознательно: «если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его; не поверю» (Ин.20:25). И после, когда воскресший Господь вложил перст и руку Фомы в Свои раны и ребра, Фома горячо и убежденно восклицает: «Господь мой и Бог мой!» – Этого рода сомнение делает христианскую веру разумной и более твердой и устойчивой; оно служит лучшей гарантией для охранения истинной веры от мрака суеверий и других заблуждений. Искусившись в горниле сомнения, истина веры является для человека в большей силе, в большем величии и более действенно влияет на его жизнь и деятельность. И сама вера (религия) для людей с сильно развитой рассудочной деятельностью, живущих более умом, является окруженною уже более ярким ореолом истинности и спасительности.

Теоретическое сомнение переживает собственно каждый мыслящий человек, особенно в годы юности. У одних оно бывает более продолжительно и глубоко, у других менее продолжительно и не так глубоко. Как фактическое подтверждение переживания человеком этого рода (теоретического) сомнения, можно привести пример недавно скончавшегося философа В.С. Соловьева. В юных годах он много и сильно сомневался в религиозных истинах, и это сомнение привело его к искренней и глубоко-разумной христианской вере, так что вместе с именем философа он приобрел и имя выдающегося богослова. Он оставил изумительные по высоте мыслей и глубине понимания христианской веры научно-богословские труды, которые всегда могут произвести сильное и благотворное влияние на неверующую или сомневающуюся душу и привести ее к искренно-разумной вере.

Побуждений к теоретическому сомнению может быть много. Оно может быть вызвано, например, несовершенством окружающей христианской жизни, несогласиями и внешним нестроением в самой Церкви и т. п. Но чем бы сомнение это ни вызывалось, в основе его всегда будет лежать одна основная причина – искреннее желание самостоятельно познать, понять и раскрыть себе истину, представить ее во всем блеске и величии.

Практическое сомнение не ограничивается областью одного рассудка, но распространяется на сердце и волю человека, и если сомнение теоретическое ведет большею частью к познанию истины, сомнение практическое стремится скорее, наоборот, подорвать ее значение.

Теоретическое сомнение легко переходит в практическое, когда к рассудочной деятельности присоединяется гордость ума, которая, конечно, исходит от сердца (Мф.15:19). В этом случае быстро перемещается центр тяжести, и причиной религиозного сомнения является уже не стремление самостоятельно познать истину, а гордость помыслов. Она проявляется различно, но одинаково во всех случаях незаметно ведет к религиозному сомнению.

Прежде всего, эта гордость проявляется тогда, когда человек начинает жить и руководиться одним рассудком. Он делается склонным все разбирать, анализировать до мельчайших подробностей и беспощадно критиковать. Свой рассудок он ставит критерием всего существующего и его только показаниям придает ценность и значение.

Не вини меня, мой друг, – я сын наших дней,

Сын раздумья, тревог и сомнений;

Я не знаю в груди беззаветных страстей,

Безотчетных и смутных волнений.

Как хирург, доверяющий только ножу,

Я лишь мысли одной доверяю, –

Я с вопросом и к самой любви подхожу

И пытливо ее разлагаю.

(Надсон)

Так изображает поэт внутреннее состояние человека, доверяющегося одной только мысли… Человек превращается в какой-то механизм, в котором проходит своим путем система мыслей. Все другие силы души постепенно атрофируются под тлетворным дыханием все анализирующей мысли. Исключительная деятельность рассудка ничего не оставляет на долю других душевных сил – сердца и воли, глубокими запросами которых он легкомысленно пренебрегает. И как грозное, мстительное нашествие дикого варварского народа оставляет по себе одни печальные развалины, так и все анализирующий рассудок оставляет за собой одну пустоту. Он более склонен только отрицать, разрушать, но не созидать; поэтому он незаметно приводит человека к абсолютному скептицизму и заставляет его говорить: «не знаю, не знаю, не знаю» (Г. Сенкевич: «Без догмата»).

Само собою понятно, что абсолютный скептицизм необходимо сопровождается и религиозным сомнением. Под влиянием исключительно умственно-рассудочной деятельности сердце человека постепенно черствеет и делается бесплодным и невосприимчивым к религиозным истинам. «Я, – говорит герой романа Сенкевича – «Без догмата», – ставил знаки и философствовал там, где другие только любят. И, в конце концов, я не выфилософствовал себе ничего и свое сердце обесплодил». Вера, как проявление, главным образом, сердечной деятельности, постепенно ослабевает с замиранием жизни сердца. Она начинает казаться для него делом непонятным, наивным, свойственным только людям необразованным, простым, неразвитым. Но с пробуждением, хотя бы минутным, полной жизни сердца, пробуждается в скептике и религиозное чувство, является вера. Таков, напр., скептик Плошевский в том же романе Сенкевича – «Без догмата». Он мучится, страдает, терзаясь в своем сомнении; но отказаться от результатов рассудочной деятельности и поверить не может, потому что слишком горд для этого. Но вот на мгновение в нем пробуждается жизнь сердца, – и скептик идет служить молебен. Такого же рода скептик представлен и в романе Эдуарда Рода – «Вопросы жизни». «Я согласен, – говорит он, – даже отказаться от моих метафизических исканий и потребностей, решаюсь даже не знать, существует ли Бог: если Он существует, то Он так высок, так далек и так недостаточен для нашей природы, и ничто не доказывает, чтобы Он вступал с нами в какие-либо сношения» (стр. 27). Этот скептик не может понять простосердечной веры своей жены и старается влить яд религиозного сомнения и в ее сердце: «я говорю ей, – пишет он, – о поклонении истине, о прелести гордого сознания, что не обманываешься никакими иллюзиями или предрассудками, – сознания, что разум твой достаточно силен для того, чтобы разбивать все эти заблуждения, но на нее это не действует» (стр. 34). Но, прельщая других «прелестью гордого сознания», он умиляется душой при виде старушки, простосердечно молящейся в храме. «Несколько минут, – пишет он, – пламя ее свечи казалось мне солнцем правды и, проходя мимо алтаря, который должен был скоро рухнуть, я стал на колена и перекрестился… О чудная моя старушка! ты просветила меня гораздо более, чем многое множество прочитанных мною книг… ты заставила меня увидеть пустоту, которая царит в глубине моей души». Но проходят минуты такого душевного оживления, и снова скептик перестает сознавать пустоту своей души и в горделивом сознании продолжает по-прежнему сомневаться. Таким образом, скептицизм – это яркое проявление гордости ума – необходимо порождает собой и религиозное сомнение.

Гордость ума может проявляться также и в том случае, когда человек чрезмерно увлекается успехами в области познания, научными открытиями и изобретениями. Под обаянием сделанных наукой успехов он безотчетно устремляется в бесконечную даль, надеясь все познать, со всего снять покров тайны, приподнять завесу и осветить область неизвестного. Ум человеческий представляется ему способным раскрыть и объяснить всю картину мировой жизни до мельчайших подробностей. Цель жизни всего человечества он видит в общем земном благополучии и благоденствии. Социальное благо, как уничтожение различного рода внешних страданий, бедствий, равномерное распределение земных сокровищ, ставятся идеалом человеческой жизни. Все заботы и усилия направляются исключительно к тому, чтобы создать царство Божие на земле – и создать, притом, чисто внешними, механическими средствами. Равенство, свобода, братство и счастье понимаются не в духовно-нравственном смысле, а в смысле внешне-юридическом. Бессмертная душа с своими вечными, никогда не умолкающими требованиями духовного мира, потребностями высшего блаженства ускользает из внимания мыслителей, и остается один внешний человек, по выражению Слова Божия – «плоть» (Ин.3:6), заслоняющая собой мысль о Боге, о служении Ему и т. д. Идеалы «посюсторонние», социальные отодвигают «потусторонние», вечно юные идеалы добра, царство духовной любви и красоты.

Такое направление жизни человечества делается особенно заметным в наше время – при цветущем состоянии положительных наук и всецелом углублении в них человека. Обширные завсевания, открытия и изобретения этих наук все сильнее прикрепляют мысль человека к земному и заставляют его более и более вращаться в области чувственных интересов. Технические улучшения внешних условий жизни, облегчение труда, расширение области господства над природой – все это легко порождает в душе человека сознание собственной силы и мощи, горделивое самодовольство и чрезмерную веру в собственные силы и значение и еще более разжигает самолюбие и гордость человеческого ума. Понятно, человеку, превозносящемуся в своем горделивом сознании, не трудно сделать по наклонной плоскости шаг дальше: преувеличенная и не обоснованная вера в свои силы всегда способна породить конфликт и борьбу с верой религиозной, требующей (в христианстве, конечно), прежде всего, самоотречения и смирения. Вера в свои силы, мало оправданная, легко возносит человека на головокружительную высоту, с которой всегда возможно падение в пропасть сомнения. Образ «мира сего» в сознании человека, всей фибрами своего существа привязанного к нему, незаметно удаляет высший, совершеннейший образ Творца вселенной. А лишь только в сознании человека начинает блекнуть идея живого личного Бога, сомнение постепенно наполняет его душу. Под влиянием земных, чувственных интересов подвергается сомнению осуществимость религиозных верований и надежд, действительность будущей – бессмертной жизни и состоятельность связанных с ней идеальных стремлений и порывов.

К высокому прекрасному стремиться

Житейские дела мешают нам:

И если благ земных нам удалось добиться,

То блага высшие относим мы к мечтам.

Увы, теряем мы средь жизненных волнений

И чувства лучшие и цвет своих стремлений.

(Гете. «Фауст»)

Человек не только сомневается в благах высших, но идет дальше… Религия, которая требует веры, подчинения авторитету, принятия безусловных догматов, удовлетворения некоторых пытливых запросов простыми «ненаучными» объяснениями, признается устарелым «учреждением». Она трактуется, как пережиток, переходная ступень сознания человечества, как нечто противоположное и даже враждебное науке, задерживающее прогрессивное движение общечеловеческой жизни. Раздается проповедь, что религия отжила свое время, и теперь ее место должна занять наука… Говорить ли, что сомнение такого рода переходит в полное неверие?…

В художественной литературе мы находим немало примеров людей, зараженных таким сомнением. В литературе иностранной пред нами особенно ярко выступает Фауст в трагедии того же имени Гете. Нужно заметить, что автор этой всемирной трагедии воплотил в своем герое многие черты, взятые от себя; весьма часто устами Фауста говорит сам гениальный творец трагедии. Обладая широкими научными познаниями из области разнообразных наук, он долго и упорно сомневался в религиозных истинах, часто менял свои религиозные убеждения, пока не сделался пантеистом. Сомнение переживает и герой его трагедии. Он стремится к обладанию всесторонними знаниями, занимается всевозможными науками, не исключая даже магии и алхимии. Как результат всех научных изысканий, холодный позитивизм проглядывает в словах Фауста:

Достаточно познал я этот свет,

А в мир другой – для нас дороги нет.

Слепец, кто гордо носится с мечтами,

Кто ищет равных нам за облаками!

Стань твердо здесь и вокруг води свой взор;

Для мудрого и этот мир не вздор.

Вместе с гордым сознанием могущества своего разума душу Фауста тревожат муки сомнения. Навеянные гордостью ума, они лишают его душевного мира и покоя. Но как только Фауст, смиряясь в своей душе, проникается мыслью, что «мудрость вся земная нередко спесь лишь пошлая, пустая», в нем снова воскресает вера в Бога:

Душа, смири свои порывы!

Мечта невинная, проснись!

Утихла дикая тревога,

И не бушует в жилах кровь:

В душе воскресла вера в Бога,

Воскресла к ближнему любовь.

В нашей отечественной литературе типичным представителем людей, страдающих сомнением вследствие гордости ума, является Иван Карамазов в романе Достоевского: «Братья Карамазовы». Он горячо верует в «свою» науку, в «свою» истину, в силу разума и его значение в жизни человечества на пути к светлой, счастливой будущности; ему нравится то «милое прошлое», когда люди особенно верили в силу ума. «Я хочу в Европу съездить, Алеша, – говорит Иван Карамазов младшему своему брату, – и ведь я знаю, что поеду лишь на кладбище, но на самое, на самое дорогое кладбище, вот что! Дорогие там лежат покойники, каждый камень над ними гласит о той горячей минувшей жизни, о такой страстной вере в свой подвиг, в свою истину, в свою борьбу и в свою науку, что я, знаю заранее, паду на землю и буду целовать эти камни и плакать над ними»… Иван Карамазов верит в Бога, но не может «принять» сотворенного Им мира, полного неразрешимых загадок и противоречий. Он также только при помощи ума ищет разрешения мучащих его вопросов, хотя и сознает, что не имеет прав на это; еще не хочется «подчиняться и умолкать», – он ищет «своих мер» для устранения жизненных неустройств, страданий и мук.

Муки религиозного сомнения Ивана Карамазова особенно ярко изображены художником-психологом в главе: «Кошмар Ивана». Вследствие душевного напряжения и расстройства, сознание Ивана раздвоилось: его единое, неделимое «я» как бы распалось на два существа – одно верующее, другое отрицающее, которые и беседуют между собой.

– Уж и ты в Бога не веруешь? – ненавистно усмехнулся Иван.

– То есть как тебе это сказать? Если ты только серьезно…

– Есть ли Бог, или нет? – опять со свирепой настойчивостью крикнул Иван.

– А, так ты серьезно? Голубчик мой, ей-Богу, не знаю, вот великое слово сказал.

– Не знаешь, а Бога видишь? Нет, ты не сам по себе, ты я, ты есть я и более ничего? Ты дрянь, ты моя фантазия!

– То есть, если хочешь, я одной с тобой философии, вот это будет справедливо… Je pense donc je suis (cogito, ergo sum), это я знаю наверно; остальное же все, что кругом меня, все эти миры, Бог и даже сам сатана, – все это для меня не доказано, существует ли оно само по себе, или есть только одна моя эманация, последовательное развитие моего, существующего довременно и единолично… Словом, я быстро прерываю, потому что ты, кажется, сейчас драться хочешь…

Такой разговор происходит у Ивана с незнакомцем, которого он сам признает за воплощение себя – «только одной, впрочем, стороны… мыслей и чувств, только самых гадких и глупых»… Он – это я. Все мое низкое, все мое подлое и презренное», говорит Иван. Глубоко верующий брат Ивана Алеша понял болезненные муки и страдания Ивана. Это – «муки гордого решенья», заметил он и этими словами указал ключ к отысканию причины религиозного сомнения брата: она скрывалась в гордости ума Ивана.

Кроме литературных типов, можно указать и на исторических лиц, страдавших сомнением вследствие гордости ума. Таков, напр., Вольтер. Свои религиозные сомнения он излил в некоторых литературных произведениях («Задиг или судьба» – роман; «Мемнон» – маленькая сказка).

Нужно заметить, что враждебное отношение между религией и наукой создается только на почве полуобразованности, полуучености. «Полузнание отвращает от Бога», сказал еще Бакон Веруламский, и ведет в бездну сомнения.

Н. Горностаев

(Окончание будет).

За все время существования Русской Церкви никогда еще не предъявлялось к духовенству столько разнообразных требований и запросов, идущих со всех сторон, как в наши дни. Раскройте любой номер какого-либо духовного журнала, – и везде вы найдете оживленные суждения о тех или иных «задачах» современного духовенства; поговорите со светским человеком, интересующимся религиозными и церковными вопросами, – и от него вы непременно услышите: «да, нашему духовенству предстоит многое сделать теперь – и в церковной и в общественной жизни». Разумеется, не все требования, предъявляемые теперь к духовенству, заслуживают одинакового внимания: проекты о том, чтобы сделать священников агрономами, статистиками, метеорологами и т. п., со спокойною совестью могут быть оставлены без осуществления, как не имеющие никакого отношения к пастырскому служению. Но и за выделением подобных проектов все же остается немало таких запросов к современному духовенству, которые касаются самых существенных сторон пастырского служения – богослужения, церковного и внецерковного учительства, пастырского влияния на народ и интеллигенцию и т. п. – и требуют поэтому от духовенства разрешения и удовлетворения.

Духовенство наше не одинаково относится к этим запросам текущей жизни. Наряду с пастырями, хорошо сознающими важность настоящего момента, в духовенстве есть немало и таких лиц, которые явно тяготятся всяким новым требованием к ним и исполняют эти требования чисто официальным образом, не по сознанию важности дела, а лишь из-за боязни ответственности пред начальством. В своё оправдание они обычно ссылаются на те неудовлетворительные материальные условия, в которые поставлена жизнь духовенства. «Дайте нам полное казенное содержание, церковные дома, – говорят они (а некоторые даже и пишут в периодических изданиях), – и тогда требуйте от нас и живого слова, и сближения с интеллигенцией, и участия в общественной жизни прихожан и всего остального. А теперь, когда мы живём по большей части доброхотными приношениями, или, проще сказать, подаяниями от прихожан и должны угождать каждому крестьянину, не говоря уже о помещиках, – можно ли предъявлять к нам столько разнообразных требований?»

Таким образом, расширение пастырской деятельности поставляется здесь в зависимость от материального обеспечения духовенства. С общежитейской точки зрения это суждение вполне основательно: во всех почти областях труда материальное обеспечение работающих признаётся лучшим средством для усиления их работоспособности и для увеличения производительности труда. Хорошо обеспеченный труженик всегда исполнителен, дорожит своею службою и не ищет посторонних занятий в ущерб своим прямым обязанностям; кроме того, чем значительнее вознаграждение, тем выше в качественном отношении может быть состав служащих.

Но приложима ли эта точка зрения и к пастырскому служению? – Мы полагаем, что нет. Пастырство есть «искусство из искусств»; это высшая сфера человеческой деятельности, не имеющая для себя равной. От ремесленника и чиновника требуется только внешняя исполнительность, от пастыря – и внутренняя настроенность, духовная ревность о славе Божией. К первым никто не вправе предъявить требования, чтобы они жертвовали своим здоровьем и жизнью для своего дела, – пастырю же самоотвержение вменяется в обязанность: «пастырь добрый душу свою полагает за овец» (Ин.10:11). Для всякого иного дела от человека требуются лишь физическая и умственная трудоспособность и готовность трудиться в известной сфере, – а от священника, кроме того, и особые духовные дарования, ниспосылаемые благодатью Божией. И эта благодать Божия иногда действует «не тщетно» для пастырского служения там, где, по человеческим расчетам, нет никакой надежды на успех. Христианская Церковь благоговейно чтит память многих доблестных пастырей, которые, подобно ап. Павлу, «явили себя, как служители Божии в великом терпении, в бедствиях, в нуждах, в тесных обстоятельствах, под ударами, в темницах, в изгнаниях, в трудах…» (2Кор.6:4–5). Внешние бедствия не препятствовали им победоносно бороться против врагов Церкви, обладающих и властью и материальными средствами. Еще более таких пастырей осталось в неизвестности для мира, ведомых только Богу. Вообще, и понятие о пастырском служении, предлагаемое Словом Божиим и святоотеческими творениями, и история Церкви ясно показывают, что материальное обеспечение не должно быть признаваемо за необходимое условие для успеха пастырского дела. Конечно, пастырь Церкви, как и всякий человек, не может обойтись без пищи, одежды и крова и имеет неоспоримое право на обладание таким «хлебом насущным»: «или мы не имеем власти есть и пить?» – спрашивает ап. Павел (1Кор.9:4). Но этот «хлеб насущный» не создает – и не может создать – того пастырского духа, который только и обеспечивает, при помощи благодати Божией, надлежащий успех пастырского служения. Приведем сравнение из иной области. Вести войну без запасов провианта для солдат невозможно, конечно; и всякий благоразумный военачальник старается заблаговременно запастись достаточным количеством фуража для своего войска, идущего в поход. Но и самые обильные запасы провианта не помогут сами по себе победить врага, если воины не будут обладать патриотическою настроенностью, храбростью до готовности умереть за отечество и надлежащею военною опытностью. Талантливые полководцы всегда сознавали важность этих духовных качеств войска и, умело воспитывая и возбуждая их, часто с малыми силами, плохо даже снабженными оружием и провиантом, одерживали верх над многочисленным врагом. «Не в силе Бог, а в правде» – вот девиз истинно христолюбивого воина, начиная с благоверного князя-военачальника Александра Невского. Пастыри Церкви – те же воины, притом передовые в воинствующей Церкви Христовой, но их брань «не против плоти и крови, но против… духов злобы поднебесной» (Еф.6:12), и потому оружие пастырей должно быть чисто духовное – щит веры, шлем спасения и меч духовный, который есть слово Божие, и все вообще средства специально-пастырского воздействия, предоставленные пастырям Церковью. Очевидно, что в такой борьбе материальная сторона имеет несравненно еще меньше значения, чем в борьбе с телесными врагами. Самое большее, что здесь может дать материальное обеспечение, – это освободить духовенство от забот о хлебе насущном, предоставить ему больше возможности заниматься приходскими делами, но отнюдь не создать ту идейность, которая требуется от пастырей. А без этой идейности священник и свой досуг употребит на свои личные нужды, но не на расширение своей собственно пастырской деятельности.

Все эти соображения вполне приложимы и к современному положению духовенства. Мы совершенно согласны с тем, что материальное обеспечение духовенства и в настоящее время еще оставляет возможность и право желать лучшего, но все же теперь каждый священник может прожить безбедно, не страшась нищеты ни в течение своей службы, ни в старости, по выходе за штат. О таком благополучии вряд ли и мечтали наши деды и прадеды, в поте лица своего трудившиеся за сохою наравне с крестьянами-прихожанами. Но много ли шире и плодотворнее пастырская деятельность современного духовенства, более обеспеченного материально, сравнительно с деятельностью старого духовенства, почти нищенствовавшего? – Выключим из деятельности нынешнего духовенства все то, что делается им исключительно по предписанию начальства, поставим ему в заслугу лишь предпринимаемое им по личной инициативе, – велик ли будет остаток? – Мы найдем, правда, что сравнительно с прежним теперь усилилось пастырское учительство – церковное и внецерковное, – значительно увеличилась церковно-школьная деятельность духовенства, расширилось миссионерство; но зато теперь несравненно более возросла и нужда во всем этом, так что усилия современных пастырей далеко не отвечают всей полноте и широте идущих к ним запросов. Некоторые же нужды пасомых, общие во все времена, гораздо лучше удовлетворялись старым духовенством, чем нынешним. Так, например, религиозно настроенный русский человек всегда любил истовое богослужение и «благолепие» храмов Божиих; но в прежнее время, по общему признанию, эта любовь поддерживалась духовенством, а теперь она ослабляется, особенно в городских церквах с их партесным пением и «учеными» псаломщиками. Всегда, далее, для успеха пастырского служения имело важное значение сближение духовенства с прихожанами; но и в этом старое духовенство превосходит новое. В прежнее время священник и в городе знал всех своих прихожан, не говоря уже о селах, где духовенство жило одною жизнью с крестьянами; а теперь иной городской священник знает в своем приходе только более или менее выдающихся домовладельцев и чиновников, к остальным же прихожанам он заходит раз-два в год, и этим часто и ограничивается его пастырское внимание к ним. Да и в селах многие из современных священников чуждаются простого народа из-за боязни «омужичиться» и ищут сближения с купцами и помещиками. И нужно заметить, что это отчуждение, крайне вредное для пастырской деятельности, обычно встречается там, где священник имеет значительное материальное обеспечение. Чаще всего оно замечается в южных губерниях; но, как известно, эти губернии – родина и место наибольшего развития штундизма и иных рационалистических сект. В этих же губерниях наблюдается и другое печальное явление – отсутствие кандидатов для занятия священнических мест. Напр., в Подольской губернии в конце июля были свободны 23 места священнических, причем некоторые из них не заняты с прошлого года. Почему же не занимаются эти места, несмотря даже на хорошие материальные условия? Очевидно, потому, что нынешние питомцы духовной школы, не имея в себе искренней любви к пастырскому служению, бегут от этого служения во все стороны, не прельщаясь даже и «хорошим материальным обеспечением», которое выставляется многими иереями, как единственное средство привлечь в ряды духовенства «достойных людей». И это бегство всего больше замечается там, где духовенство живет в достатке; следовательно, материальное изобилие в доме родителей отнюдь не содействует воспитанию в детях любви и охоты к священству, а, напротив, оно побуждает их искать более легкого и еще более обеспеченного труда. Получается нечто неожиданное: и свои бегут, и чужие не идут! А в старые годы семинаристы охотно шли и на бедное священническое существование, да и теперь священнические места скорее замещаются в более бедных губерниях, чем в богатых. Это обстоятельство только подтверждает нашу мысль, что не материальными благами обусловливается успех пастырской деятельности. Конечно, не грешное дело и полное казенное жалованье получать, и церковные дома иметь, – но нельзя и ставить этого «во главу угла». Тяжело видеть материальную скудость пастырей, – но еще тяжелее, еще печальнее смотреть на их духовное оскудение, на то, если они будут глухи и немы в то время, когда к ним обращаются с запросами со всех сторон и ожидают от них авторитетного ответа на недоуменные вопросы современной религиозной и общественной жизни. (Орл. еп. в., 1903 г., № 32).

«Венчать по несколько пар вместе, – говорит прот. Хойнацкий в своем Практическом руководстве для священнослужителей при совершении свят. таинств (о браке § 66), – как это допускают иногда некоторые, особенно сельские священники, во всех отношениях не благопристойно и положительно запрещается у нас властью церковною (опред. Св. Синода 1773 г. июня 3-го дня), а потому и виновные в нарушении этого правила могут подвергаться ответственности, как нарушители всякого благочиния церковного».

Нечего, разумеется, и говорит, что каждый священник обязан безусловно и беспрекословно повиноваться всем распоряжениям церковной власти; но власть церковная имеет право изменять и отменять свои распоряжения и постановления, если они не имеют канонического характера, и если их изменение или отмена вызываются обстоятельствами и нуждою.

В этих видах мы берем на себя смелость поставить вопрос: почему не дозволить бы венчать по несколько браков вместе, если это запрещение не имеет канонического характера?

Указа Свят. Синода 1773 г. июня 3-го дня у нас под руками нет, и потому мы не знаем тех оснований, по которым запрещено им венчать по несколько браков вместе. Но ни в Апостольских правилах, ни в постановлениях вселенских и поместных соборов, ни в канонических посланиях св. отцов по этому вопросу ничего не сказано. В законоположениях Русской Церкви до 3-го июня 1773 г. также, вероятно, нет по этому вопросу никаких разъяснений. Как совершались браки до этого времени у нас на Руси, и как совершаются они в настоящее время на Востоке, мы не знаем.

Прот. Хойнацкий говорит, что венчать по несколько пар вместе «не благопристойно» и является «нарушением всякого благочиния церковного». Что венчать браки по несколько пар вместе есть нарушение законоположения Русской Церкви – это верно, и никто не в праве так поступать, пока существует закон, но чтобы это было «не благопристойно» и служило «нарушением всякого благочиния церковного» – с этим едва ли можно согласиться. Ведь дозволено же крестить по несколько младенцев за раз – и притом в одной купели, без перемены воды, – почему же это последнее не является и не считается «не благопристойным» и «нарушением всякого благочиния церковного»? Крещение есть такое же таинство, как и брак. Если через крещение за раз в одной купели нескольких младенцев таинство крещения не теряет своей силы, то неужели таинство брака через венчание за раз по несколько пар потеряет силу? – Думаем, что никто не станет этого утверждать.

Что касается обрядовой стороны того и другого таинства, то между ними существует полная аналогия. Если выполнение обрядовой стороны не встречает препятствий при крещении нескольких младенцев за раз, то не найдется препятствий и к выполнению с формальной стороны брака при венчании за раз нескольких пар, смотря по количеству пар имеющихся в церкви венцов.

«В требнике патр. Иосифа, – говорит прот. Хойнацкий в своем Руководстве (§ 16), – полагается: «аще случится младенца два или три крестити, или множае, глаголем молитвы обще всем, а не особо всякому, и все последование крещения, точию имя глаголем коемуждо свое», т. е. везде там, где надо произносить имя крещаемаго, священник вместо одного должен произносить имена всех крещаемых по порядку, а вследствие этого вообще и во всех тех местах, где в молитвах говорится о крещаемом в единственном числе, читать во множественном. Только самое крещение, или точнее – погружение в воду крещаемых, при этом священник должен производить над каждым крещаемым отдельно и отдельно же над каждым произносить «облачается раб Божий» при одеянии в ризу. Остальное затем опять все должно идти по указанному выше – до самого миропомазания, которое тоже должно быть совершено над каждым крещаемым отдельно по обычаю (указ Св. Синода 1733 г. июля 18 д.). Если при этом случится крестить детей мужеского пола и женского пола вместе, то, не отделяя их друг от друга, священник должен только «для благочиния при погружении отдавать первенство мужескому полу пред женским (Свят. Кипр. посл. к Афанасию; Археогр. Акт. т. 1, № 253), и затем все прочее совершать, как указано». Касательно совершения таинства крещения священники предостерегаются даже в том, чего они не могут сделать физически: им предписывается крестить (погружать) каждого младенца отдельно. У какого же священника найдется столько рук, чтобы сразу, одновременно погрузить, напр., пятерых младенцев? Понятно, и погружение, и все прочее совершается по очереди.

Обратимся к совершению браков: не то же ли самое выйдет, что и при крещении? Свечи брачующимся давать отдельно каждой паре, а за раз нескольким парам, разумеется, нельзя дать хотя бы уже по одному тому, что у священника только две руки; перстни – по очереди; приводить к аналою – по очереди; спрашивать о согласии или несогласии вступить в брак – по очереди; венцы надевать – по очереди; общую чашу подавать – по очереди; обводить вокруг аналоя – по очереди; снимать венцы – по очереди. Выходит все именно так, как при крещении. Только молитвы читаются всем вместе один и те же, как и при крещении, с произношением отдельно каждого имени брачующихся. – И что же тут может выйти «неблагопристойное»?

Между тем, разрешение венчать хотя не стольких пар, сколько имеется в церкви венцов, а, напр., двух, трех, было бы настоящим благодеянием для тех священников, которым приходится венчать в один день, – обыкновенно в праздник, после богослужения 5–7 браков. Достанет ли подобающего при совершении таинства сосредоточенно-благоговейного настроения у священника, чтобы семь раз прочитать одни и те же молитвы? Да достанет ли и сил физических? – Человек – не машина, которая механически, бессознательно действует по раз заведенному порядку, – да и та «подтирается».

Труд пастырей при совершении браков усугубляется еще и тем обстоятельством, что во многих местностях существует обычай вводить новобрачных в дом в венцах. Когда же священник успеет в один день, считая день с полудня, обвенчать семь браков и при этом каждую пару новобрачных проводить в дом, отстоящий от церкви на целую версту? Уничтожить этот последний обычай, существующий с незапамятных времен, значит – возбудить в прихожанах бурю негодования. Установить в совершении браков очередь, перенося их на разные дни, так же трудно, да, пожалуй, и невозможно, потому что совершение браков в намеченный родителями брачующихся день связывается с разными условиями семейными, экономическими и т. п.

А часто бывает и так, что браки относятся родителями брачующихся к самому последнему дню, в который можно венчать, так что дальше венчания совсем уже откладывать нельзя.

Иерей

Кто знает жизнь нашего сельского духовенства, тот не мог не обратить внимания на так называемый обычай «передачи мест». Дело происходит так. Когда умирает священно- или церковнослужитель, у которого есть взрослая дочь-невеста, семейство почившего хлопочет, чтобы место осталось за ним, и ищет зятя, достойного занять это место.

Как же нужно относиться к этому обычаю?

Существует два совершенно противоположных мнения по этому вопросу. Одни (люди светские) называют наследственность мест аномалией в церковной жизни, требующим непременного устранения злом. Другие (сельское духовенство), наоборот, смотрят на него, как на явление необходимое и ничуть не вредное. Кто же прав? Как разрешить этот «больной» вопрос? Мы называем этот вопрос «больным» потому, что он все более начинает занимать умы наших архипастырей, и такое или иное разрешение его серьезным образом отзовется в жизни сельского духовенства.

Чтобы понять и оценить какое-либо явление, необходимо всегда раньше выяснить себе его причины. Где же причины, породившие и поддерживающие обычай передачи мест по наследству?

Причины эти коренятся в самом быте духовенства, в его материальной необеспеченности. Когда умирает священнослужитель, его семейство остается, по большей части, совершенно не обеспеченным. До пенсии, при теперешних сроках, редко кто дослуживает, а эмиритальные кассы только еще открываются. И вот, чтобы семейство умершего не пошло по миру, исстари вошло в обычай принимать на освободившееся место зятя для поддержания сирот.

Еще преосвящ. Иоанн Смоленский высказал (что многими и доселе повторяется) ту мысль, будто указанный порядок совершенно не нормален, и что храм и пастырское служение не могут быть передаваемы в качестве приданного за дочерью священника, а должны быть замещаемы достойными кандидатами. – Но это возражение против векового обычая нельзя признать сильным. Ведь и на «сдаточные» места замещаются лица, имеющие полное право на священный сан. Иное дело, если бы эти места замещались какими-нибудь недоучками. Тогда подобное замечание, конечно, имело бы полное основание.

Гораздо серьезнее указание на то, что во время приискания зятя (а это делается не вдруг) приход остается без священника, и таким образом происходит задержка в церковной жизни. Но и это зло не так велико, как оно представляется. И при простом перемещении подобная задержка происходит. Значит, разница здесь только в каком-нибудь месяце времени. Наконец, и на это время приход не остается совершенно без священника. Обычно – соседние священники совершают в праздном приходе все необходимое. Таким образом, и это возражение не имеет особенной силы.

Указывают еще на то, что в тех епархиях, где практикуется «сдача» приходов, очень трудно молодым кандидатам добиться места, и поневоле приходится жениться на той, на которой вовсе не желаешь. – И это опять не совсем верно. «Сдаточных» мест никогда не бывает и половины. С другой стороны, и кандидатов священства никто не неволит тотчас же поступать на место.

Некоторые, наконец, указывают на то, что теперь уже большинство священников воспитывают своих дочерей в епархиальных училищах, и, следовательно, эти последние всегда могут найти себе кусок хлеба в качестве школьных учительниц. – Это совершенно верно. И тем не менее передача мест может иметь основания и в наше время даже помимо того, что не все же умирающие священники оставляют лишь взрослых детей. Известно, что каждый священнослужитель оставляет после себя такое или иное хозяйство. В этом и заключается, по большей части, все наследство сирот. С назначением на освободившийся приход чужого, все это хозяйство должно пойти за бесценок, потому что вдова не в силах его поддерживать, – и, таким образом, сироты лишаются последнего куска хлеба. Вот чтобы сберечь эти сиротские крохи, и держится во многих местах в силе старый обычай «сдачи» мест, пока быт духовенства не изменился еще к лучшему.

М. Л.

Редактор, Ректор Киев. Дух. Сем., Архимандрит Кирилл

Пастырь, прежде всего, есть служитель алтаря, лицо священнодействующее, совершающее божественные и страшные таинства. Право священнодействовать дано пастырям Церкви Самим Божественным Учителем, Господом Иисусом Христом. «Священнослужение, говорит св. Златоуст, хотя и совершается на земле, но – по чиноположению небесному. Так и должно быть. Ибо не человек, не ангел, не архангел и не другой кто-либо из сотворенных, но Сам Утешитель учредил это служение и людей, еще облеченных плотию, соделал представителями ангелов»¹⁰ . Мало этого – св. отец часто и усиленно настаивает на том, что вся деятельность священника, как тайносовершителя, производится не самим священником, его наличными силами, а благодатью Св. Духа, силою Божиею, так что священник произносит только слова, а действует сила и Божия благодать¹¹: он, по выражению св. Златоуста, только «ссужает свой язык и простирает свою руку, а все устрояет Отец и Сын, и Святой Дух»¹² . Таким образом, по мнению св. Златоуста, не только начало, но и продолжение священства, не говоря о его действенности, зависит от Бога, и само священнослужение есть дело не человеческое (хотя в нем и участвует человек), а Божие.

Священнослужение было и в Ветхом Завете, носило на себе печать таинственности, отличалось большою внешней пышностью и имело весьма важное значение в религиозно-нравственной жизни иудейского народа.

Но несравненно важнее по своему значению для спасения христиан и гораздо таинственнее по своим внешним принадлежностям и внутреннему смыслу священство Новозаветной Церкви. Превосходство этого служения открывается из того уже одного, что священник христианской Церкви совершает величайшее и спасительнейшее таинство – евхаристию, возносит своими руками Самого Спасителя, как жертву, и находится в эти страшные и таинственные минуты среди сонма ангелов и архангелов, «которые, облаченные в светлые одежды, окружают жертвенник точно так, как бы воины, стоящие в присутствии царя»¹³ . В умилительном восторге св. Златоуст так живописует этот торжественнейший момент христианского богослужения: «когда видишь Господа, закланного и предложенного в жертву, – священника, предстоящего сей Жертве и возносящего молитвы, народ же весь, окропляемый драгоценною Его Кровию, еще ли думаешь, что ты находишься среди людей и стоишь на земле, что ты не перенесся мгновенно на небеса и, отвергнув все плотские помышления души, обнаженным от всего земного духом и чистым умом не созерцаешь небесного? О чудо! о человеколюбие Божие! Сидящий в горних со Отцем в сей час объемлется руками всех, дает Себя осязать и ощущать всем, кто только желает, и все тогда могут зреть Его очами веры»¹⁴ . Чтобы яснее показать превосходство и величие христианской Жертвы пред жертвой иудейской, а отсюда и превосходство новозаветного священства пред ветхозаветным, св. Златоуст обращает внимание своего друга Василия (к которому написаны слова о священстве) на обстановку того жертвоприношения, которое совершал пророк Илия в присутствии царя Ахава и жрецов Ваала, и на обстановку приношения Жертвы христианской, и путем такого сравнения показывает превосходство последней над первою. «Представь пред очи св. Илию, – говорит св. отец, – представь, что его окружает бесчисленный народ, жертва возлежит на камнях, все другие соблюдают тишину и глубокое молчание, один только пророк воссылает молитву, и что после того пламень мгновенно ниспадает с неба на жертву. Все сие приводит в удивление и благоговейный страх. Теперь перейди к жертвоприношению нашему и увидишь, что оно не только удивительно, но и превосходит всякое удивление. Предстоит священник, низводя не огонь, а св. Духа, возносит усердную молитву не о том, чтобы огонь ниспадал с неба и попалил предложенную ему снедь, но дабы благодать, нисшедши на жертву, возжгла души людей и соделала светлейшими чистого сребра»¹⁵ . В это время «священник, – по выражению св. Златоуста, – стоит, «нося образ Христа»¹⁶ . А насколько важно и велико таинство евхаристии в глазах св. отца, можно видеть из того, что милостыню, которую он ставит выше самого девства¹⁷ и называет «матерью любви, отличающей христианство»¹⁸ , – милостыню и именно – чашу студеной воды и кусок хлеба, поданные единому из меньшей братии, он сравнивает с «чашей Тела и Крови Христа, которую один только священник имеет право предлагать»¹⁹ , и желает этим сравнением показать величие и спасительность самой милостыни. Кроме этого, священник совершает еще таинство крещения, т. е. такое священнодействие, в котором человек возрождается духовно и очищается телесно, облекается во Христа, соединяется с Сыном Божиим и делается членом «блаженныя оныя Главы», т. е., Иисуса Христа. Таким образом, пастыри Церкви являются вторыми нашими родителями, но только более почтенными и достойными большого уважения и благорасположения²⁰ , чем родители плотские: эти последние родили нас, говорит Златоуст, от крови и похотения плоти, а те рождают от Бога, даруют нам святое пакибытие, истинную свободу и благодатное усыновление²¹ ; одни рождают нас для земной жизни, другие – для небесной²² . Отсюда св. Златоуст называет священников «духовными отцами»²³ и «духовными родителями»²⁴ в отличие от родителей плотских. Почтение к священникам тем более необходимо, что, по словам св. Златоуста, честь, воздаваемая служителям Божиим, относится к Богу; отсюда – чем более почитаются служители Божии, тем более воздается почтения Самому Богу, и наоборот – чем больше презирают и осуждают священников, хотя бы и справедливо, тем больше оскорбляют величие Божие²⁵ . «Зная это, – говорит св. отец, – никогда не будем пренебрегать служением иереев Божиих»²⁶ . – В Ветхом Завете иудейские священники могли совершать только внешнее очищение, телесное; священники же Нового Завета имеют власть очищать не проказу тела, но скверну души; следовательно, настолько же превосходят иудейских священников, насколько душа превосходит тело²⁷ . И не только пастыри христианской Церкви могут «очищать скверну души», – нет, им дано еще Спасителем право (власть) «вязать и решить» грехи людей, им вверены и подчинены самые души людей, «ибо сказано: елика аще свяжете на земли, будут связана на небеси: и елика аще разрешите… будут разрешена» (Мф.18:18). И далее: «имже отпустите грехи, отпустятся… и имже держите, держатся» (Ин.20:23)²⁸ . «Какая власть может быть дана более сей?» – спрашивает св. Златоуст. – Да, пастырям Церкви дана самая высшая власть над людьми, потому что их власть простирается на души пасомых. Если сравнить с этой властью власть родительскую, то последняя окажется несравненно меньше первой, потому что плотские родители не могут защитить своих детей ни от болезни тела, ни тем более от смерти телесной, между тем как священники «часто спасали болезненные души, долженствовавшие погибнуть, – то подвергая их кроткому наказанию, то удерживая при самом начале от падения не только учением и наставлением, но и помощью молитв; – поскольку они не только возрождают нас (крещением), но имеют власть разрешать от грехов, соделанных после сего возрождения. Ибо сказано: болит ли кто в вас; да призовет пресвитеры церковныя, и да молитву сотворят над ним, помазавше его елеем, во имя Господне. И молитва веры спасет болящего, и воздвигнет его Господь: и аще грехи сотворил есть, отпустятся ему (Иак.5:14–15). Кроме того, плотские родители никакой не могут оказать помощи детям своим, когда эти последние оскорбят какого-нибудь знаменитого и сильного человека, но священники примиряют духовных чад своих не с вельможами, не с царями, а с Самим Богом»²⁹ . «Священник представительствует за своих пасомых пред Богом», «молится за них», «подает им духовный дар»; да и вообще «руками священника совершается все, через них отверзаются и врата небесные»³⁰ . Превосходство пастырской власти столь велико, что с ней не может равняться даже власть царская. Вот как об этом рассуждает св. Златоуст. «Священство, говорит он, важнее самой царской власти. Не говори мне о багрянице, о диадеме и золотых одеждах, – все это тень и маловажнее весенних цветов. Всяка слава человеча, говорит пророк, яко цвет травный, хотя бы ты указал на самую славу царскую (Ис.40:6). Не говори мне об этом, но если хочешь видеть различие между священником и царем, исследуй меру власти, данной каждому из них, и увидишь, что священник сидит гораздо выше царя. Хотя царский престол кажется нам важным по прикрепленным к нему камням и облекающему его золоту, но царь получил власть распоряжаться делами земными и больше этой власти не имеет ничего; а престол священства утвержден на небесах, и священнику вверено устроять тамошние дела. Елика аще свяжете на земли, будут связана на небеси: и елика аще разрешите на земли, будут разрешена на небесех (Мф.18:18). Что может сравниться с такою честию? Небо получает начало суда с земли. Судия сидит на земле, а Владыка следует за рабом, и что последний присуждает внизу, то Он утверждает горе»³¹ . В другом месте о том же предмете св. Златоуст говорит таким образом: «иные пределы царской власти, и иные священства; последнее больше первой… Царю вверено здешнее, а священнику небесное. Царю вверены тела, а священнику души; царь прощает недоимки денежные, а священник греховные; тот заставляет, этот убеждает; тот имеет оружие чувственное, этот духовное оружие; тот ведет войну с варварами, а этот с бесами. Последняя власть больше»³² . Даже «и в земных делах священник имеет больше значения, чем царь, потому что получивший священство есть более властный блюститель над землею и над совершающимся на земле, нежели носящий багряницу, и что надобно не уменьшать величие этой власти, но скорее отказываться от жизни, нежели от прав, которые свыше дал Бог этой власти»³³ . «Посему, Бог преклоняет и самую царскую главу под руку священника, научая нас, что последний по власти больше первого, ибо низший благословляется от высшаго»³⁴ . И однако этим не исчерпывается величие и важность священнического служения. Пастырь является посредником не только между своими пасомыми и Богом, но и посредником между Богом и всем миром (вселенной); он «совершает общественные молитвы за всю вселенную»³⁵ , умилостивляет Бога за грехи всех людей – не только живых, но и умерших; он умоляет Бога об избавлении от огня, меча, о прекращении междоусобных браней, просит мира, плодородия, скорого всем избавления от всех тяготящих и угрожающих бедствий – частных и общественных. Одним словом, пастырь Церкви, по словам св. Златоуста, «так приступает к Богу, как бы ему вверен был весь мир, и он был общий всем отец³⁶ , отец целой вселенной»³⁷ . «Священник стоит посредником между Богом и родом человеческим, низводя на нас оттуда благодеяния и возводя туда наши прошения, примиряя со всем родом нашим разгневанного Бога и нас, разгневавших Его, избавляя от рук Его»³⁸ . – Ходатайство священника за людей пред Богом не ограничивается настоящей земной жизнью, но простирается и в мир загробный, может приносить пользу всем и после смерти священника, лишь бы только священник при жизни «не уменьшал величие своей власти» и охранял святость своего сана от внешних притязаний (т. е. от притязаний светской власти)³⁹ .

Доказывая превосходство новозаветного священства пред ветхозаветным, св. Златоуст вместе с ап. Павлом называет его небесным, т. е. духовным. «Оно, хотя совершается на земле, достойно небес. Когда Господь наш Иисус Христос предлежит закланным агнцем, когда нисходит Дух Святой, когда Седящий одесную Отца присутствует здесь, когда верующие посредством Купели крещения делаются сынами (Божиими) и гражданами небесными, когда мы находим там свое отечество, город и дом, когда для здешнего становимся чужими; то не есть ли все это небесное? Разве наши песнопения не небесные? Разве не то, что поют горе божественные лики бесплотных сил, согласно с ними воспеваем и мы здесь долу? Разве и жертвенник наш не небесный? Нет на нем ничего плотского, все предлежащее духовно, не превращается в пепел, дым и смрад наша жертва, но делает все предлежащее чистым и светлым. Разве не небесны эти священнодействия, когда их совершители имеют и ключи неба»⁴⁰ ?

Если от полномочий, какими священник облечен свыше, мы обратимся к именам, которые ему усвояются св. Златоустым на основании Свящ. Писания, то увидим, что и в этом отношении священник преимуществует пред всеми титулованными особами, потому что имя «ангела», «бога», «служителя Божия» усвояется священнику, как его обыкновенное имя, принадлежащее ему по праву. Св. Златоуст говорит: «Писание обыкновенно называет священника и ангелом и богом; то оно говорит: богов да не злословиши, и князю людей твоих да не речеши зла (Исх.20:28); то: устне иереове сохранят разум и закона взыщут от уст его: яко ангел Господа Вседержителя есть» (Мал.2:7)⁴¹ . После этого совершено естественным и понятным становится такое восклицание св. Златоуста: «великое дело, возлюбленные, великое дело предстоятельство в Церкви», «подлинно великое достоинство священников»⁴² ! Достоинство священников столь велико, что, в случае их согрешений, св. отец требует для них наказания или очищения гораздо большего, чем какое нужно для обыкновенных людей за тот же грех. Напр., «ежели кто сделал блуд будучи священником, то сей самый сан увеличивает жестокость его наказания⁴³ ; «а ежели сделал блуд какой-либо священник ныне, это особенно уже есть верх всех зол»⁴⁴ . Дочери священников в ветхом завете в силу того, что они – дочери священников, наказывались гораздо строже, чем обыкновенные девицы, за тот же грех. Тем более это должно быть в отношении к самим священникам⁴⁵ , потому что священники облечены высоким саном и высшею властью. А кому много дано, с того много и взыщется⁴⁶ .

Если так важны, высоки и ответственны обязанности священника, как служителя алтаря, как посредника между Богом и людьми в делах веры и спасения, то само собою понятно, что и сам священник должен обладать преимущественными качествами и выдающимися способностями, чтобы отвечать своему великому и святому званию и призванию. Св. Златоуст не вдается в подробное перечисление всех качеств, достоинств и способностей, какими должен обладать священник, как служитель алтаря, – он больше обращает внимание на святость и величие того служения, которого удостаивается принявший священство, и в этом видит сильнейшее побуждение к достойному и незазорному прохождению пастырского служения. Это и понятно. Коль скоро пастырь сознает высоту и важность своего служения, он употребит все усилия и средства к тому, чтобы быть верным своему призванию и чистым пред судом Бога и людей; и наоборот, если принявший священство смотрит на себя, как на наемника, то никакие перечисления пастырских добродетелей и качеств священника не побудят его быть истинным служителем Церкви Христовой. Впрочем, св. отец указывает и на самые качества, необходимые для пастыря, как совершителя таинств.

И прежде всего, священник, по словам св. Златоуста, должен обладать чистотой внутренней и внешней. «Священник должен, говорит он, иметь душу, светлейшую самых лучей солнечных, чтобы никогда не оставлял его Дух Святой, обильная благодать Божия», «без которой священнику быть невозможно, и чтобы он мог сказать: живу не ктому аз, но живет во мне Христос» (Гал.2:20). Обязанности пастыря требуют от него ангельского совершенства; он имеет нужду в большей чистоте, нежели пустынник». «Душа пастыря должна сиять подобно свету, освещающему вселенную»⁴⁷ . То правда, что иметь чистоту необходимо каждому истинному христианину, потому что она служит к славе Божией; но священнику следует о ней заботиться в особенности. Это потому, что священник, как совершитель тайн Божиих и молитвенник за род человеческий, стоит на такой высоте, на которой ему никак невозможно скрыть малейших своих недостатков; а раз пасомые заметят их, они соблазнятся и погубят свои души⁴⁸ . Между тем, за соблазн меньшей братии не только священнику, а и всякому старшему брату Господь угрожает геенной, огнем неугасимым. С другой стороны, «ничто так не раздражает Бога, как священнослужение недостойное»⁴⁹ . В силу этого, священник постоянно должен следить за течением своей внутренней духовной деятельности и стараться о том, чтобы ничто и никогда (по возможности) не возмущало его душу и не нарушало нормального состояния его душевной жизни. Только под условием такой чистоты и может пастырь преподавать «мир всем», принимать и низводить благодать Св. Духа и молиться за всю вселенную; только под этим условием священник и может быть достойным посредником между Богом и людьми.

Внешнее поведение священника должно соответствовать его внутренней чистоте и отражать последнюю в себе. Это соответствие должно выражаться во всех жестах, во всей его фигуре и походке, особенно в выражении его лица, во взоре, который не без основания признается зеркалом души. Руки и язык у пастыря особенно должны быть чисты, так как эти орудия больше других членов человеческого тела служат человеку при отправлении им своей деятельности: руками священник касается Самого Христа и преподает благословение, а языком призывает великое имя Бога и благодать Св. Духа⁵⁰ . Отсюда – неприлично и грешно священнику поднимать руку на ближнего своего, брать чужую собственность и, вообще, совершать ею (рукою) что-нибудь нечистое, роняющее достоинство священного сана; отсюда – не следует священнику говорить лишних слов и вести пустой разговор.

Кроме внешней и внутренней чистоты, священник должен еще иметь постоянный «благоговейный страх, взирая на великость своей власти»⁵¹ и важность своего сана, должен всегда опасаться, как бы не переступить границы данной ему власти и тем не нарушить своего долга. Это тем необходимее для священника, что он, по свойственной ему, как человеку, слабости, всегда склонен забывать заповеди Христовы, а иногда и совсем не исполнять их и впадать даже в тяжкие грехи⁵² . Желая сильнее подействовать на друга своего Василия, а в лице его и на каждого священника вообще, св. Златоуст обращает внимание Василия на ап. Павла, который, несмотря на то, что был избраннейшим сосудом благодати Божией и удостоился зреть Славу Божию, быв восхищен до третьего неба, – однако страшился и трепетал перед величием своей власти⁵³ . И таким страхом священник должен исполняться во все время своего священнического служения, а в особенности в момент совершения божественных и страшных таинств, потому что в это время он бывает окружен небесным воинством⁵⁴ и действует, как посредник между Богом и человеком, «нося образ Самого Христа»⁵⁵ . Такой страх и благоговение удержат его от многого дурного и послужат сильным побуждением к жизни совершенной и вполне соответствующей священному сану.

Благоговея пред величием своего служения, священник уже в силу одного этого должен тщательно охранять свои права от всяких посторонних поползновений и нарушений. Было бы великим с его стороны унижением поступаться своими правами в пользу непризванных лиц и поступать по внушению и распоряжению этих последних: священник должен быть главою в своей церкви и самостоятельно распоряжаться в пределах данной ему власти, особенно там, где дело касается алтаря и таинств. Более всего неприлично священнику, по словам св. Златоуста, подчиняться влиянию женского пола, которому ап. Павел запретил не только учить в церкви, но даже и говорить⁵⁶: подобное подчинение вредно и для Церкви и для самого священника. Поэтому всякий раз, как только священник заметит в ком-либо из женского пола желание распоряжаться делами церковными, должен остановить такое дерзновение и указать на противозаконность подобного желания. Если такое дерзновение обнаружит человек, облеченный светскою властию, или даже сам царь, то и тогда священник со всею решительностью должен обличить его (дерзновение), каковы бы ни были последствия такого обличения. В этом случае священнику следует руководиться примером священника Азарии, обличившего царя Озию, когда последний вздумал совершить каждение во святилище, возгордившись своим благочестием. Азария не посмотрел на то, что Озия был царь и царь, притом, благочестивый, которому, по-видимому, следовало бы оказать снисхождение, – но не допустил, и решительно и быстро сказал царю, что каждение дело священника, и что Господь может покарать царя за его дерзновение. И св. Златоуст восхваляет такой смелый поступок Азарии, указывая на него, как на пример, достойный подражания каждого истинного служителя Христовой Церкви. Но только такое обличение священник, по словам св. Златоуста, должен совершать хотя и быстро и решительно, однако – кротко, без запальчивости, без гнева и резких выражений. И в этом отношении священнику Христовой Церкви следует подражать Азарии. Последний, удерживая и обличая царя Озию, «не сказал: о нечестивый и пренечестивый, ты все низвратил и ниспровергнул, ты дошел до крайней степени нечестия, и не распространился в продолжительных обличениях, но как отсекающие делают это быстро, чтобы скоростью сечения уменьшить чувство боли, так и он краткостью обличения умерил пламенный гнев царя⁵⁷ . Да и вообще, в подобных случаях «дело священника только обличать и показывать дерзновение, а не употреблять оружие, не браться за щиты, не потрясать копьем, не натягивать лук, не бросать стрелу, но только обличать и показывать дерзновение»⁵⁸ . Значит, и в таких случаях, когда священнику весьма естественно вознегодовать, он должен сдерживаться и не ронять своего сана, но поступать сообразно со своим достоинством и с высотою того дела, за святость и неприкосновенность которого он ратует. В крайнем случае, если обличение не подействует, он должен обращаться с молитвой к Богу, призывая руку Божию на нечестивца⁵⁹ .

Но, благоговея пред величием священного сана и охраняя свои законные права от посторонних посягательств, пастырь должен быть чужд пристрастия к этому сану, собственно к той власти, которая соединяется с ним, и не должен стараться сохранять его во что бы то ни стало. Это потому, что такое пристрастие может послужить для него источником многих предосудительных поступков, – может, например, склонить к лести, к рабскому и низкому поступку, к человекоугодничеству и прочее. Тогда как «кто не желает иметь власти сей, тот не боится и лишиться оной; а небоящийся все сделает с приличною христианам свободою, не оскорбляя ни Бога, ни людей»⁶⁰ . По мнению св. Златоуста, должно благоговеть пред священным саном и, благоговея, удаляться от него, но не удерживать за собою власть священника, когда заслуживаешь низвержения, как недостойный⁶¹ . Если священник впадет в грех, влекущий за собою извержение из сана, то, по словам св. отца, сам должен сложить с себя священный сан, не дожидаясь, пока это совершат власть имеющие. Извержения или снятия сана в таких случаях бояться не должно. «Как на поле брани храбрые воины и сражаются неустрашимо и падают мужественно, так и вступившие на поприще священного служения должны и священствовать и в случае низвержения нисходить со степени священства с таким расположением Духа, как прилично христианам, зная, что такое низвержение не меньший заслуживает венец, как и исправление обязанности⁶² . Даже и тогда не следует унывать священнику, когда «он подвергается низвержению с этой власти, не сделав ничего такого, что было бы противно сану и не достойно оного, потому что несправедливым судьям будет за это наказание, а ему награда, по слову Спасителя» (Мф.5:11–12)⁶³ . – Чтобы с таким достоинством и мужеством охранять свои права и относиться к низвержению, священнику необходимо обладать твердым характером и большой силой воли. И св. Златоуст в числе разных душевных качеств священника неоднократно упоминает о твердости его характера. До какой степени священнику необходимо иметь это качество, можно видеть из того, что о слабохарактерных священниках св. отец не может без стыда и говорить⁶⁴ .

Итак, внутренняя и внешняя чистота, страх при сознании своей духовой власти и благоговение пред величием священного сана, или постоянная благочестивая настроенность, наконец, твердость характера и сильная воля – вот те качества, какие желательно видеть св. отцу в каждом истинном пастыре Церкви Христовой.

Это, так сказать, положительные качества служителя Церкви, или то, что должно быть в священнике. Но св. Златоуст говорит и о том, чего не должно быть в священнике. Как пастырь в высшей степени опытный, св. Златоуст знал, что священники, высоко смотрящие на свой сан и служение, могли довести такой взгляд на священство до крайности, – могли, напр., впасть в гордость или тщеславие, тем более, что «власть сама по себе побуждает делать многое, Богу не угодное, и надо иметь душу самую мужественную, чтобы пользоваться ею (властью), как следует»⁶⁵ . В первом случае они могли слишком гордо обращаться со своими пасомыми и клириками, а во втором – могли допускать тем и другим поблажки, – чтобы заслужить от них похвалу и расположение. Сознавая весь вред, могущий произойти от этого, св. Златоуст убеждает священников удаляться от этих пороков и особенно от тщеславия, как порока наиболее опасного, заключающего в себе много других пороков. Чтобы сильнее подействовать на сознание священников, он перечисляет, какие именно «чудовища гнездятся в скале тщеславия». «Это – гнев, уныние, зависть, вражда, клевета, осуждение, обман, лицемерие, коварство, негодование на людей, совершенно невинных; удовольствие при виде беспорядков церковных со стороны сослужителей, печаль при виде их благосостояния; это есть любование похвале, желание славы (оно более всего снедает душу человеческую), учение, предлагаемое в угождение, принужденное ласкательство, низкое человекоугодие, презрение бедных, услужливость богатым, почести неприличные и вредные; дары, пагубные как для приносящих, так и для приемлющих; страх рабский, приличный только презренным невольникам; недостаток дерзновения до последней меры, строжайший вид смиренномудрия, в котором, однако, нет нисколько истины; величайшая робость на подвиг обличений и наказаний, или лучше – обременение незначительных людей всею тяжестию оных, а вред сильными вельможами несмелость такая, что не позволяет и слова вымолвить пред ними»⁶⁶ . – Как вестнику мира и любви, священнику особенно должно остерегаться гнева и раздражительности, потемняющих ясность души человека, столь необходимую священнослужителю. Как можно преподавать «мир всем», когда душа кипит гневом?.. А между тем, если о чем особенно, то именно о мире следует иметь всегдашнее попечение священнику⁶⁷ .

К. Б.

(Окончание следует).

Затем, одною из существенных причин религиозного сомнения является также испорченность сердца, которая обнаруживается в практическом материализме, чувственной, себялюбивой жизни.

Чтобы быть истинным христианином, нужно не только верить в Бога, в божественное достоинство Христа, но и жить по вере. К Богу приближают – с одной стороны, смирение, как отрицательно выраженное начало христианской жизни, как победа над эгоизмом; с другой – любовь, как положительное содержание обновленной во Христе жизни человечества. Только тот, кто пребывает в любви, пребывает в Боге, и Бог в нем пребывает (1Ин.4:16). В познании Бога – этой высочайшей Истины – особенно применим психологический закон: подобное познается подобным. Чтобы познать Бога – высочайшую Святость и совершеннейшую Любовь, нужно заботиться о своей святости и чистоте. Для хранения в своей душе христианского смирения и любви нужна великая сила духа, нравственная мощь и самообладание. Но если грех побеждает человека, то он постепенно теряет способность богопознания. Зараженное грехом сердце постепенно теряет доблести духа и в корне извращает истинные стремления души: «из сердца – по слову Спасителя – исходят злые помыслы» (Мф.15:19). В душе человека на место смирения порождается гордость, и на место любви – холодный эгоизм. Под влиянием чувственной жизни в человеке теряет свою ясность и напряженность чувство истины, правды и добра; в нем омрачаются внутренние непосредственные представления Божества, – мысль о Боге-Любви затемняется, и остается одна безотрадная идея грозного Судии и виновности за свою себялюбивую чувственную жизнь. Под давление тяжелого сознания своей виновности человек старается как бы то ни было оправдаться в собственных глазах с тем, чтобы спокойно отдаваться прежним увлечениям и наслаждениям. Под влиянием такого настроения человек начинает сомневаться в религиозных истинах, которые служат основанием для нравственности. Если Бог не существует и религия есть ложь и выдумка заинтересованных в этом лиц, в таком случае падает ответственность за грехи, тогда нечего смущаться и беспокоиться. Религиозное сомнение так естественно и так необходимо возникает в сердце, увлеченном земною жизнью, что, если бы математические истины стояли в связи с нравственностью, то человек и в них стал бы сомневаться.

Но религиозное сомнение, возникающее на почве практически-материалистической жизни, не бывает глубоко. Человек сомневается, но не страдает; сомнение не тревожит его душу, не угнетает тяжелыми пытками, а скользит, так сказать, по поверхности души, доставляя, с известной стороны, успокоение. Это и понятно почему: в обыкновенное время человек всецело бывает поглощен жизнью с ее наслаждениями; ему чуждо самоуглубление, которое может способствовать прояснению и подъему религиозного чувства, вопросы высшего порядка не тревожат и не волнуют его; а если ему неизбежно приходится становиться лицом к лицу с этими вопросами, он скептически спрашивает словами Пилата: «что есть истина?» (Ин.18:38).

Примером такого рода сомнения служит религиозное сомнение языческого мира пред пришествием на землю Христа. Страсти всецело охватили разлагавшийся организм язычествовавшего человечества. Исключительно чувственные наслаждения и удовольствия заполняли все время господствовавшего сословия. И что же? – Искренняя вера в раньше благоговейно чтимые божества иссякла в сердцах язычников. Религия с своим богослужебным культом была предоставлена исключительно людям необразованным. Римский пантеон служил главным образом музеем для статуй языческих божеств. Религиозное сомнение, как предутренний сумрак, охватило собой образованные классы, во многих местах, впрочем, распространившись и на простой, необразованный люд. И когда взошло солнце христианской истины, языческий мир, ослепленный ее светом, в большинстве скептически же отнесся к проповеди апостолов о воскресшем Христе. Наконец, причину религиозного сомнения должно искать в ненормальности волевой жизни человека. Слабость воли, отсутствие внутреннего нравственного подвига самоусовершенствования порождает собой и религиозное сомнение.

Слабость воли, прежде всего, влечет за собой бесхарактерность и беспринципность: человеку все равно, как бы ни жить, чем бы ни руководиться. Человек слабовольный – это сын времени; он живет чужими мыслями и идеалами, как бы заимствуя их напрокат, и часто, поэтому, меняет их, следуя модным течениям и влияниям мысли. В жизни такого человека нет ничего положительного. Он сегодня отвергает и опровергает то, пред чем вчера поклонялся и во что горячо веровал. Под влиянием общей непостоянной настроенности у него создается такое же неустойчивое отношение и к религии, – он верит и не верит. Его вера не тверда и не постоянна: сомнение, как дамоклов меч, всегда висит над ней, готовый пресечь и разрушить ее. Можно сказать, что человек слабовольный и бесхарактерный ни во что не верит и ни в чем не сомневается, – в то же время – во все верит и во всем сомневается.

Но сомнение всегда ближе бывает к общей настроенности слабовольного, беспринципного и бездеятельного человека, потому что ему более, чем кому другому, чужд подвиг нравственного самоусовершенствования, – а отсутствие этого подвига неизбежно приводит к религиозному сомнению. Сомнение более всего обрекает человека на бездеятельность. Сомневаться – значит разрушать, – а это легче, чем веровать – созидать и утверждать. Если человек верует во что-либо, то он должен проводить в жизнь свои верования, жить согласно с ними. Если веровать во Христа, то нужно и жить по-христиански, нужен постоянный нравственный подвиг самоусовершенствования. Но это тяжело и трудно для человека слабовольного, не привыкшего бороться с низменными страстями и наклонностями. Естественно, что такой человек внутренне отчуждается от веры Христовой и охладевает к ее учению и наставлениям. Он начинает свободно относиться к ее догматам, нравственности и обрядам, изменяя и перетолковывая их по своему усмотрению. Он становится чуждым по духу Церкви Христовой и постепенно отсекается от ее духовного тела. Он удаляется от Церкви – этого светлого маяка, напоминающего нам среди греховного мира о лучшей, совершеннейшей жизни. Вместе с удалением от Церкви в человеке ослабевает религиозное чувство, и он падает в пропасть сомнения.

Мало этого, – среди бурного, исполненного всяких бедствий и волнений, непостоянного плавания по житейскому морю, Церковь Христова является для человека благодатною целительницей, утешительницей и помощницей, облегчая его бремя, воодушевляя, вливая в его сердце бодрость и энергию, утешая и помогая продолжать жизненное шествие. Наоборот, человек, удалившийся из ограды св. Церкви и не желающий подчиняться ее спасительному руководству, ближе всего стоит к возможности религиозного сомнения. Когда его жизнь складывается хорошо, и он уверенно идет по жизненному пути, то верит; но как только тернии бедствий и несчастий преградят ему путь, он, подобно ап. Петру (Мф.14:28–31), начинает колебаться в истинах веры и начинает тонуть в волнах сомнения. Так, нежелание нести нравственный подвиг самоусовершенствования чрез удаление от Церкви приводит к религиозному сомнению.

Вот почему среди простых, необразованных людей, часто в изнеможении падающих под непосильным бременем беспросветного упорного труда, но всецело преданных св. Церкви и ревниво оберегающих на деле, своею жизнью ее заветы, мало можно встретить людей сомневающихся. Несчастия, бедствия и лишения жизни заставляют их, наоборот, усерднее прибегать под кров Церкви и испрашивать благодатной помощи и утехи. Вера простолюдина в горниле страданий и несчастий еще более закаляется и делается глубже и сердечнее. Наоборот, среди людей, прервавших внутреннюю связь с жизнью Церкви, более лиц, религиозно сомневающихся. Под ударами жизни их слабая, как комнатное растение, не нашедшая плодоносной почвы вера иссякает и переходит в сомнение, а при исключительных обстоятельствах жизни – и в полное отрицание и отчаяние.

В художественной литературе примером сомнения, создавшегося на почве безволия, может служить сомнение Плошевского – героя романа Сенкевича «Без догмата». Отличительной чертой этого человека, которая беспрестанно тяготит его, является отсутствие силы воли, бесхарактерность. Он говорит, думает, рассуждает очень хорошо; но ему недостает решительности привести в исполнение свои мысли и думы. Поэтому для него часто совершенно безразлично, как верить, во что верить? Он – «без догмата», и это равнодушие у него переходит в сомнение, – тогда он начинает мучиться и внутренне сокрушаться.

Этим мы закончим рассмотрение причин религиозного сомнения и сделаем только еще одно небольшое замечание относительно религиозного сомнения, названного нами практическим. Нельзя представлять дела так, что в каждой отдельной личности может действовать и вызывать религиозное сомнение одна какая-нибудь причина. Такое представление было бы глубоко ошибочно. Наоборот, указанные причины всегда тесно соединяются, и переплетаются друг с другом и оказывают свое влияние на душевную жизнь человека в строгом взаимодействии. Часто нельзя бывает указать, где действует одна причина, где другая, – они взаимно обусловливают и дополняют друг друга. Строгое разграничение указанных причин религиозного сомнения можно сделать только на бумаге – в рассуждениях о человеке вообще; но живой человек может в одно и то же время гордиться и превозноситься успехами знания, наук и не быть чистым сердцем, быть абсолютным скептиком и страдать слабоволием, болеть отсутствием внутреннего подвига самоусовершенствования. Конкретным примером этому может служить несколько раз уже указанный нами скептик Плошевский в романе Сенкевича «Без догмата».

Н. Горностаев

Во время Великого поста, особенно на 1-й неделе, бывает весьма много говеющих в селах. В народе существует поверье, будто только по истечении 6 недель после причащения можно есть скоромное и разрешать все; оттого многие, особенно молодые, стараются говеть только на 1-й или на 2-й неделе, чтобы вышло к Пасхе 6 недель после причащения св. Таин. Кроме того, говеют на 1-й неделе еще и потому, что служба на этой неделе более торжественная, более умилительная, – именно читается и поется канон св. Андрея Критского.

При множестве говеющих священно-церковнослужителям приходится испытывать очень много затруднений, особенно во время приобщения. Раньше я приобщал на амвоне, подле решетки, что было неудобно: всякому хотелось приобщиться прежде. Старик – тесть мой посоветовал мне, на основании многолетнего личного опыта, приобщать не на амвоне, а в царских вратах. Обыкновенно делается так: становятся два человека подле одной дверки решетки и пропускают по несколько человек за решетку; приобщаются эти, тогда пропускаются новые, – и таким образом никакой толкотни и давки не бывает.

Когда много приобщающихся, то бывает задержка в запивании, при чем происходит неизбежная давка. Для устранения беспорядка, лучше всего заранее распорядиться, чтобы запивание после причащения производилось в двух местах – близ южных и северных дверей алтаря, или же из двух-трех ковшиков, и чтобы теплота наливалась не одним псаломщиком, а несколькими лицами.

В большинстве сел одновременно с взрослыми приобщаются и дети, особенно грудные. Приобщение грудных детей в таких случаях производит невозможный беспорядок: дети плачут, кричат, матери их громко успокаивают и т. д. В прошлом году я решительно объявил, что детей в субботу не буду приобщать, а в воскресенье, кроме трудно больных. И дело вышло много лучше: не так было трудно приобщать, и не было такого беспорядка, как прежде. Жалею, что раньше не додумался до этого.

Прежде также в нашей церкви не принято было подавать свечи при исповеди, а во многих церквах и теперь нет этого обычая. Следует установить, чтобы прихожане приносили по свече на исповедь: 1) по количеству свечей можно с точностью установить количество говеющих; 2) этим увеличится доход церкви, что, при настоящем обременении церквей сборами, далеко не лишне. Кроме того, у нас свечи, принесенные на исповедь, поступают в церковь за половинную цену против покупки их на заводе, – а это опять доход для церкви; деньги, вырученные за свечи, по соглашению с ктитором, идут на попечительство, которое имеет целью помогать бедным в приходе и содержать школы.

При говении прихожан нужно обращать внимание на господствующие в приходе пороки, напр.: скотоложничество, воровство и т. п. Скотоложничество развито между сельскою молодежью, которая в поле и на лугах пасет скот. Многие даже не знают, что это – великий и тяжкий грех, а иные стыдятся открываться в этом грехе. Воровство также очень развито между подростками и молодыми парнями: крадут птицу, плоды и т. п., а иногда забираются и в амбары. В большом ходу между молодежью еще кулачные бои и вообще драки. Сельская молодежь часто не знает даже другого развлечения, как заводить разного рода «бои»… Горе нам, пастырям духовным, что у наших пасомых такие тяжкие грехи и такие жестокие обычаи! Говение же самое удобное время для исправления прихожан, тем более, что в другое время молодежь и в церкви редко бывает. Можно при этом читать и готовые поучения, но гораздо лучше – вести отеческие простые беседы – импровизации о том, как тяжко согрешают люди, когда предаются таким порокам, как воровство, драки, особенно же скотоложничество; что за последний грех Церковь даже не дозволяет допускать до св. причастия…

Великий пост – время хождения по домам с молитвою. Некоторые священники ходят два раза с молитвою в Великий пост, но большею частью – один раз. Иные, когда ходят один раз, читают молитвы на благословение брашна и на благословение сыра и яиц; иные же читают молитвы «в начале поста»: Надеяние всем концем и проч. Так как с каждого дома на Пасху приносятся куличи, брашна, сыр и яйца, и читаются тогда молитвы на освящение их, то зачем читать те же молитвы по домам, особенно если приходится молитвить не на последней неделе Великого поста, когда неуместно упоминать о брашнах и проч.? Больше смысла читать молитвы «при начале поста», чтобы Господь сподобил всех в чистоте течение постное прейти и пр.

По прочтении в доме священник обыкновенно просит хозяев вынести «за труды», что положено, и идет затем в другой дом. – Конечно, и одно чтение молитвы имеет важное значение для поддержания религиозности в прихожанах, потому что здесь дается вместо земных небесное, вместо тленных нетленное и т. д. Но ограничиваться в данном случае одним исполнением обряда не следовало бы, – нужно, так сказать, и «отплатить» прихожанам за те приношения, которые мы от них получаем. Скажут: приношения эти не велики. – Да, в частности – не велики, но в общем – и не малы, особенно если взять во внимание бедность наших сельских жителей, для которых пожертвованное «батюшке» яйцо имеет ценность.

Что же мы можем дать прихожанам во время молитвы и вообще во время посещения их домов?

Хорошо было бы объяснять во всех подобных случаях в каждом доме, хотя в кратких, общих чертах сущность молитвы, чего мы просим этою молитвою у Бога. Но на такое объяснение нужно время, которым могут располагать только священники в малых приходах; в больших же приходах это очень затруднительно. Тем не менее, нужно хотя что-либо сказать для блага домохозяев – и не для одного только духовного блага, но и для материального.

И прежде всего, мы, пастыри духовные, мало заботимся о том, чтобы прививать культурность в народе. Между тем, это мы можем сделать, да это – и наш долг. Многому, очень многому можно поучить во время хождения с молитвою. Напр., знаем мы, что в известной семье царит разлад, – нужно посоветовать жить в мире и добром согласии, особенно женщинам, из-за которых чаще всего бывают разделы. Увидим детей дома, – нужно спросить, почему они не в школе; можно поговорить о значении грамотности и т. п.; особенно нужно советовать, чтобы учили грамоте девочек. Увидим ли книги, – хорошо спросить, какие это книги, откуда взяты; можно посоветовать, чтобы выписывали в складчину журналы и газеты и т. п. Увидим ли больного, – можно расспросить о болезни, посоветовать лекарство; поговорить о том, что нужно беречь здоровье, не простуживаться, что болезни происходят от нашей неосторожности и т. д. Богатым людям, близ которых живут бедняки, особенно вдовы и сироты, посоветовать помогать последним и попросить домохозяев хлеб или что другое, назначаемое для священника, передать бедным, или самим сделать это, чтобы тем приучать прихожан к благотворительности своим односельцам, а то часто крестьяне много жертвуют «на Афон» или разным проходимцам, а соседям, находящимся в крайней бедности, не помогают. Нужно направить на истинный путь таких людей. Увидим в доме порядок и чистоту, – можно похвалить хозяев за старание о чистоте в полной уверенности, что они скажут соседям о похвале «батюшки», и соседки постараются, по мере возможности, прибирать и в своих избах и соблюдать чистоту, особенно в ожидании священника. В таких домах, где заметим особенную грязь, можно поговорить о значении чистоплотности, о которой крестьяне в большинстве мало заботятся, и оттого часто болеют такими, напр., болезнями, как чесотка и т. п.: если мы не скажем своим прихожанам, что нечистоплотность и т. п. вредны, то кто же скажет им о том?.. Можно спросить, все ли говели, почему не ходят все в церковь и т. п. В семьях, где есть, напр., заведомые алкоголики, можно посоветовать лечить таких людей у врачей, читать книжки о вреде пьянства, дать подходящие книжки, если есть (кстати, очень полезным в этом случае может быть журнал – «Вестник трезвости», стоящий всего лишь 1 руб. в год. Адрес редакции: С.-Петербург, Гороховая, № 32). Проходя по двору в сопровождении домохозяина и увидевши допотопную соху, можно поговорить о том, что теперь есть усовершенствованные плужки, которыми пахать гораздо удобнее, причем и урожаи хлеба бывают лучше; а для большей наглядности и убедительности нам самим нужно заводить усовершенствованные сельскохозяйственные орудия: пора сделать так, чтобы не нам у прихожан учиться, а чтобы они учились у нас. Чем больше вращаешься среди народа, тем больше приходится убеждаться в том, что напрасно оставлено преподавание в наших семинариях сельского хозяйства и медицины: между нашей наукой и жизнью – великая пропасть… При виде сырой хаты можно поговорить о том, что нужно вставлять на зиму вторые окна, а также устраивать грубочки. Замечательно, что крестьяне, даже и состоятельные, не вставляют на зиму двойных рам, и оттого окна у них совершенно обмерзают, и появляется сырость. И вообще, очень и очень негигиенично крестьяне строят свои хаты, причем все вообще постройки располагают невозможно в пожарном отношении, говоря: «если Бог грехам потерпит, то не будет пожара»…

Одним словом, много полезного можно сообщить прихожанам во время посещения их домов. Таким путем можно заслужить их расположение к себе и тем более побудить щедрее вознаграждать нас за наши труды, без всякого «вымогательства», которое очень нежелательно.

Благодарение Богу и нашему Благочестивейшему Государю Императору Николаю Александровичу, издавшему манифест от 26 февраля 1903-го года, мы, надо полагать, будем поставлены в гораздо лучшие отношения к прихожанам и получим в более или менее близком будущем возможность беспрепятственно делать свое дело. Дай Бог, чтобы скорее настало это время! А пока что, нужно вознести сердечные молитвы к Господу Богу о благоденствии Государя, обратившего милостивое внимание на наше положение, и постараться оправдать доверие к нам Верховной Власти, именно – полагать душу свою за овцы своя и для овец своих, чтобы явиться добрыми пастырями. Само собою понятно, что для этого последнего мало одной материальной обеспеченности, а нужно еще искреннее горячее стремление послужить для блага пасомых, нужна искра Божия, что да пошлет всем нам Пастыреначальник наш Господь Иисус Христос.

Случилось в приходе очень прискорбное обстоятельство. Одному крестьянину возили лес на избу. Как всегда обыкновенно бывает в таких случаях, хозяин «поставил» обильную выпивку. И вот два крестьянина заспорили, кто больше выпьет. Пили, пили, – и один скоропостижно умер от водки. – Во время первого же внебогослужебного собеседования пришлось сказать прихожанам приблизительно следующее:

«Тяжело, очень тяжело мне, вашему пастырю, что один из вас умер скоропостижно от водки, да еще и в Великий пост. Господь взыщет с меня за мое нерадение о вас, что я не сумел сберечь свою духовную овцу. Горе, горе мне!.. Хотя я вам часто говорил, что нужно беречься водки, – говорил, что можно умереть от излишнего употребления ее, но, надо полагать, не умел говорить, как следует, как должно. Пусть же настоящий случай будет уроком и мне и вам: мне – больше, усерднее учить вас; а вам – внимательнее слушать меня и исполнять то, что я советую. Не пейте водки! Когда возьмете стакан в руки, вспоминайте всегда несчастного опившегося, так как и с каждым из вас может случиться то же… Господи! помоги нам в деле отрезвления всех»!

...Думаю, что это Господь наказал меня. Читал я, что один священник открыл общество трезвости в одну из суббот Великого поста, после приобщения прихожан св. Таин. Действительно, это самое благоприятное время для того. Хотел и я было открыть такое же общество во время истекшего Великого поста, да так и не открыл. – Враг силен, – он, должно быть, отклонил меня от этого святого дела. Помню, я твердо решил было открыть общество; но тут же думалось, что и без того дела много, что приход большой, что здоровье мое слабое и т. п. Так и отложил… А если бы я открыл во время общество трезвости, может быть, и не произошло бы такого прискорбного обстоятельства, как смерть прихожанина от водки… Как тяжело на душе!..

Так как на первых неделях Великого поста приходится исповедовать до 900 и более говеющих, то при исповеди предлагаешь обыкновенно не много вопросов, именно – спрашиваешь о таких грехах, которые более распространены между прихожанами. Желательно было бы, чтобы собратья-священники сельские поделились, какие вопросы они предлагают. Удобнее всего, конечно, это можно было бы сделать на страницах журнала «Руководство для сельских Пастырей». Я мужчинам предлагаю такие вопросы: не божился ли? не оскорблял ли родителей, жену, детей? не бил ли их и не ругал ли? не бил ли вообще кого-либо? не брал ли чего чужого – хлеба, леса, денег? не бил ли жестоко и без нужды скота? не упивался ли вином? не ругался ли дурными словами? не согрешал ли с своею женою в посты, под праздники? не согрешал ли с чужою женою? со скотом? и т. п. В заключение: не знает ли еще каких-либо за собою грехов? Женщинам же предлагаю такие вопросы: не божилась ли напрасно? не ворожила ли? не гадала ли? не кляла ли мужа, или детей, или еще кого? не ругалась ли? не брала ли чего чужого или (особенно) из дома? не ругала ли и не била ли скота? не грубила ли родителям? не согрешала ли с чужим мужем? и т. п. В заключение: не знает ли еще каких грехов за собою? – Детей, конечно, приходится иначе исповедовать. У них спрашиваю: не брал ли чужого? не дрался ли? не бил ли скота? не оскорблял ли старших? и т. п.

Хорошо советовать грамотным представлять записочки о своих грехах: кто представит записочки, тот, значит, думал о своих грехах, что прежде всего и нужно при исповеди.

Трудное и великое дело исповедь! Нам, пастырям, нужно помогать друг другу в этом деле. Будем же друг друга тяготы носити, – и тако исполним закон Христов.

Свящ. В. Дроздов

Весьма значительная часть церквей не имеет крепостных документов на те земли, которые, состоя в собственности их, служат источником содержания причтов. Такие земли иногда значатся в крепостных документах соседей-землевладельцев, и это дает последним повод заявлять свое притязание на церковные земли, причем эти притязания с их стороны иногда сопровождаются самоуправным завладением.

В случае самоуправного завладения с чьей-либо стороны частью церковной земли, причт и церковный староста сами непосредственно, а всего удобнее уполномочив кого-либо из своей среды, должны обратиться к местному земскому начальнику с просьбою «о восстановлении нарушенного владения церкви и о взыскании убытков, причиненных самовольным завладением». Иск этот должен быть предъявлен в течение 6 месяцев со времени завладения спорною землею земскому начальнику⁶⁹ , а в случае пропуска этого срока, с подобным иском должно обратиться в окружный суд. Должно заметить, что в этом случае, на основании 1313 ст. Уст. гражд. суд., не требуется приложения указа консистории с уполномочием на ведение дела. Такие указы требуются судом лишь при рассмотрении дел «о праве собственности».

Иск о восстановлении нарушенного владения имеет своим основанием 531 ст. т. Х, части 1 (изд. 1887 г.), которая читается так: «Всякое даже и незаконное владение охраняется Правительством от насилия и самоуправства дотоле, пока имущество не будет присуждено другому, и сделаны подлежащие по закону о передаче онаго распоряжения».

Задача защиты церковного имущества в этом случае облегчается тем, что суд не входит в рассмотрение документов, удостоверяющих право собственности на недвижимое имение, но лишь восстановляет нарушенное владение. Достаточно представить суду нескольких свидетелей, которые могут объяснить, что подвергшийся завладению со стороны постороннего лица участок земли до завладения состоял в пользовании причта церкви, предъявившего иск. Ссылка противника на имеющиеся у него крепостные документы в глазах суда не имеет никакого значения, так как в иске о нарушенном владении не рассматриваются права собственности. Но все же лицо, принявшее на себя защиту церковной недвижимости, может указать и доказать суду, что церковь приобрела на спорный участок право собственности, так как он находился в ее бесспорном и спокойном владении в течение земской давности, т. е. 10 лет. Для доказательства этого положения достаточно указать двух или трех свидетелей.

В заключение отметим, что причтам и церковным старостам надлежит озаботиться приобретением крепостных документов на церковные земли и обмежеванием их через казенных землеустроителей, дабы раз и навсегда обеспечить церковную землю от захватов посторонними лицами (Орл. еп. вед., 1903 г., № 47).

Редактор, Ректор Киев. Дух. Сем., Архимандрит Кирилл

При каждой сельской церкви, как известно, есть такое или иное количество (обыкновенно не менее 33 десят.) ружной земли, которою пользуется причт. Прежде эти земли были, можно сказать, главнейшим источником содержания для духовенства. В то «доброе», как его принято не совсем правильно называть, старое время сельское духовенство почти ничем в своем быту не отличалось от крестьян пасомых; жило оно, правда, несколько зажиточнее рядовых крестьян, но так же, как и эти последние, пахало, сеяло, жало, косило и молотило. В настоящее время обеспечение сельского духовенства мало-помалу улучшается. Оно уже почти нигде само не обрабатывает землю, а или сдает «со снопа», или в аренду, или же обрабатывает наемными руками. Тем не менее, и при теперешнем материальном обеспечении духовенства, ружная земля продолжает служить важным подспорьем в его содержании. И с этой стороны существование ружных земель при церквах имеет смысл, – но вовсе, по нашему мнению, не тот, какой придавался ему раньше, в 60–70-х годах, когда в духовных семинариях стали даже вводить преподавание сельского хозяйства, как особой науки, и думали, что духовенство явится пионером рационального хозяйства среди крестьянского населения… Тщетная надежда! Само духовенство почти везде пользуется теми же первобытными способами ведения сельского хозяйства, что и крестьяне.

Но если существование ружных земель при церквах имеет теперь свой raison d’être, то это лишь пока, и его можно только терпеть, как неизбежное зло.

Конечно, если смотреть на священника, как на чиновника, который, отправив свои непосредственные обязанности по совершению богослужения и треб, может успокоиться, то занятие им сельским хозяйством на поле и может быть рассматриваемо, даже как средство для полезного времяпровождения. Но подобный взгляд на пастырство совершенно не должен иметь места. Священник – духовный отец народа, его учитель, его руководитель и освятитель; и, как хороший отец, он должен всю жизнь свою посвятить воспитанию этого порученного ему Господом стада, дондеже достигнут все в меру возраста совершенна. Вот его цель, вот его задача. На пути к исполнению этой цели у него стоит хозяйство. «Никто, сказал Спаситель, не может служить двум господам (Богу и мамоне); ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить, или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть» (Мф.6:24). И священник не может быть в одно и то же время безукоризненным добрым пастырем и рачительным сельским хозяином. Следующие факты могут лучше всего иллюстрировать это наше положение.

Церковные ружные земли всегда соприкасаются с крестьянскими. В соседстве неизбежны столкновения. Нечаянно ли и неумышленно, или же злонамеренно крестьяне травят своим скотом луг и поле священника. И это не раз и не два. Что должен делать в таких случаях священник? – Как хозяин, он не может не сердиться на крестьян, не может при этом не ссориться, а подчас и не судиться даже с ними; как священник, он не должен не только судиться, но и просто гневаться. Как примирить такое раздвоение? – На практике обычно берут перевес то одни, то другие интересы, по большей же части – интересы хозяйственные. Отсюда – частые ссоры и процессы духовенства с крестьянами. Разве это нормально? Добрый ли это пример для прихожан?

Другой факт, взятый также непосредственно из жизни. – Известно, что русский мужичок охотнее пойдет работать за стакан водки, чем за деньги. Расчетливые сельские хозяева пользуются этою его слабостью; пользуется ею – негде греха таить – и наше духовенство. Во многих губерниях редкий священник не собирает так называемых «толок», или «помочей». Нужно ли косить сено, грести его, возить или жать рожь, – все это делается за водку. Какой же характер, после этого, получают все общества трезвости, основываемые теми же священниками? как после этого проповедовать им с церковной кафедры против пьянства? Не значит ли это – разрушать одной рукой то, что делается другой?.. И подобных неудобств для духовенства при владении ими ружной церковной землей очень много.

Вышеприведенные примеры ясно показывают, какую шаткую почву имеет под собой общераспространенное мнение, что занятие сельским хозяйством сближает духовенство с народом к обоюдной их пользе; из них же можно видеть и то, какого рода это сближение: со стороны духовенства, в указанных нами случаях – совершенно эгоистическое, вынужденное экономической бедностью, потакание грубым привычкам; со стороны крестьян – стремление выпить лишнюю рюмку водки, – вот основы этого сближения.

Но не такого сближения требует идея пастырства. И этому-то духовному сближению препятствуют хозяйственные заботы, поглощающие внимание духовенства, по крайней мере, добрую половину года. Между тем, у священника, по-настоящему, не должно быть и минуты, свободной от своего прямого служения, – кроме, разумеется, необходимого отдыха, – если только он вполне добросовестно будет относиться к своим обязанностям – истового, благоговейного, а не сокращенного до последней возможности и крайне спешного совершения богослужения, учения и управления. В настоящее время священники, в большинстве случаев, ограничиваются тем, что по принуждению или из материального расчета преподают Закон Божий в школах, причем преподавание это очень часто возбуждает жалобы с их стороны на недостаток времени, и обременительность для них законоучительной обязанности, а остальная паства остается такой же почти «темной», как и во времена монгольского ига. Между тем, прямая обязанность священника – неустанно учить всю паству, так чтобы не оставалось ни одного пасомого, который бы не мог дать ответа вопрошающему о уповании. Правда, это дело не легкое. Но ведь не напрасно же пастырство отцами Церкви считалось самым трудным из всех служений (Златоуст)…

Что же, спросят нас, сделать с церковными ружными землями? отобрать их от церквей? – Да, отобрать! Само собою понятно при этом, что для сельского духовенства необходимы огород, сад для отдыха и удовольствия, и усадьба для лошади, без которой ему нельзя обойтись на случай поездок по приходу. На все это достаточно четырех десятин для священника и псаломщика. Остальную землю с удобством можно продать соседним крестьянам, а на вырученный капитал, с присоединением новой ассигновки от казны, вознаградить духовенство за эту секуляризацию увеличением жалованья, по меньшей мере, рублей до 900 священнику и т. д.

М. Л.

Всякий раз, когда служители Церкви Православной отказываются совершать моления об умерших иноверцах, по просьбе их родственников, со стороны этих последних слышится укор православному священнику в духе нетерпимости, в нарушении правил любви христианской, объемлющей даже врагов, в противоречии, в которое будто бы впадает сама Церковь Православная, вознося моление о мире всего мира, о соединении всех, и с другой стороны отказывая в молитвенном утешении родственникам умершего иноверца.

Такой именно упрек привелось выслушать автору сего по поводу его отказа совершить панихиду по умершем иноверце – лютеранине в его квартире, при его мертвом теле, и чин погребения его – упрек, с добавлением со стороны одной из обвинительниц, православной, что она не знает религии, отличающейся большим духом нетерпимости, чем православие. Последний упрек показался мне особенно горьким и до крайности непристойным, тем более, что выходил из уст православной девицы, которая по положению своему должна бы более, чем другие, быть знакома с истинным духом православия. И тогда же я решил указать в письменном изложении все основания, которые, по моему крайнему разумению, может и должен приводить православный пастырь в ответ на упреки Церкви, служителем которой он состоит, в духе нетерпимости, в нарушении заповеди о любви, в противоречии себе и т. п.

Какие же это основания?

Это, прежде всего, конечно, самое положение Церкви, как общества. Всякое благоустроенное общество имеет обыкновенно устав, которым как определяются права и обязанности членов его, так и обусловливается самое существование его и достижение им предположенных целей. И если бы какое-либо общество наделяло правами, принадлежащими членам его, таких людей, которые не хотят соблюдать обязанностей, налагаемых этими правами, то такое явное нарушение им своего устава несомненно сопровождалось бы ущербом, вредом для прямых целей его существования и даже могло бы повести к расстройству самого общества. А не состоя членом известного общества, нельзя заявлять и претензий на права, принадлежащие только членам его. Никакое, например, военное общество никогда не допустило бы, чтобы, по просьбе родственников, умершему человеку, не имеющему никакого отношения к военному сословию, оказывались при погребении воинские почести. В противном случае оно оказалось бы нарушителем своего устава, своей дисциплины. Почему же за всяким благоустроенным обществом человеческим считают необходимо нужным признавать право строгого выполнения своего устава, строгого соблюдения своей дисциплины, а благоустроеннейшее общество Божественное – Церковь хотят лишить этого права? Почему требуют, чтобы оно нарушало свой божественный устав всякий раз, когда начальствующих членов его просят об этом люди, посторонние ему? По какой логике осуждают его в нетерпимости, когда оно, пользуясь своим законнейшим правом, отказывает в своих благах тем, кто при жизни своей не только не хотел пользоваться ими, но, может быть, даже и с насмешкою издевался над ними?

Но, скажут, это общество, Церковь Православная, призвано к цели умиротворения людей, к распространению царства Божия на земле, которое есть, по апостолу, правда и мир и радость о Дусе Святе (Рим.14:17).

Да, церковное общество, как Богом устроенное, имеет и цели очень высокие, превосходящие своей высотою цели всякого другого, земного общества; цели его – да вси едино будут: якоже Ты, Отче, во Мне, и Аз в Тебе, да и тии в нас едино будут (Ин.17:21). И вот именно в силу этой-то высочайшей цели, для обыкновенных обществ недостижимой, Церковь и не может молиться об умерших людях, не принадлежавших при жизни к числу членов ее. Нравственное единение верующих в Церкви Христовой, достигаемое их верою и любовию, при содействии благодати Божественной, простирается до такой глубины духа, что у членов Церкви может и должно быть одно сердце и одна душа (Деян.4:32). В этом духовном единении верующих, или в этом, по словам преосвященного Антония, претворении нашего себялюбивого и разделенного естества в естество церковное, в этом воссоединении человеческой личности со Христом и ближними (Церковью) во едино естество Церкви и заключается основание для молитвы друг за друга и особенно за умерших, для молитвы за нас святых праведников и для крещения младенцев по вере восприемников (Сочинения, т. 2, стр. 22). Такое именно понимание единения церковного, при котором из него безусловно исключаются все иноверцы, представляет, кажется, вполне достаточное и резонное основание к отказу молиться за умерших иноверцев. Такая молитва являлась бы молитвой о том, что, по нравственному состоянию умершего иноверца, оказывается совершенною невозможностью, то есть об его единении с Церковью, только по смерти. Раз человек при жизни своей не выработал в себе зачатков этого единения с Церковью, с телом Христовым, то откуда возьмутся у него эти зачатки по смерти? Ведь не напрасно же апостолом сказано: еже бо аще сеет человек, тожде и пожнет (Гал.6:7)? Не напрасно и другой апостол пишет: есть грех к смерти: не о том глаголю, да молится (Ин.5:16)? А в искренности и глубине безграничной любви к ближним и ко Христу этого возлюбленнейшего ученика Его, этого апостола любви, не может быть никакого сомнения. Не напрасно же и сам Бог говорит ветхозаветному пророку: ты же не молися о людях сих, не услышу бо тя (Иер.11:14)? Очевидно, могут быть люди в таких нравственных состояниях, которыми исключается самая возможность молитв за них со стороны членов Церкви; ибо такая молитва была бы своего рода искушением Бога (Втор.6:16), прошением о нарушении Им же установленного порядка нравственного совершенствования человека и достижения им вечного блаженства не иначе, как при условии теснейшего союза со Христом и Его телом – Церковью (Ин.15:5, 6; Мф.18:16).

Но как же Церковь молится об обращении заблудших, о мире всего мира, о соединении всех?

Да, молится, но только до тех пор, пока для этих заблудших, для этих «всех» не пресеклась возможность усвоить себе плоды молитвы ближних при условии покаяния, при условии веры. Св. Церковь, верная завету своего Господа и Главы: шедше научите вся языки (Мф.28:19), и проповедует всем народам и объемлет молитвой веры и любви весь живущий род человеческий – да будет едино стадо и един пастырь (Ин.10:16); и если молитвы ее отметаются многими, как бесполезные, то она, по смерти их, и предоставляет их праведному суду Божию, не считая возможным возносить о них и молитву. Возможно еще надеяться на спасение утопающего в море через принятие его на плывущий в виду его корабль, но только до того времени, пока утопающий держится еще на поверхности воды: но раз он уже утонул в пучине морской, бесполезно было бы бросать спасательные снаряды, за которые он уже не может ухватиться. Подобно этому, и плавающие в корабле церковном считают возможным принимать в него всех погибающих, предлагая им спасительные средства, доколе они могут ими воспользоваться, доколе они могут быть приняты на борт сего корабля. Но раз эти спасительные средства отметаются погибающими, и они не хотят ни приблизиться к кораблю св. Церкви, ни войти в него, и в таком состоянии умирают, то Церковь не считает уже возможным оживить их своими спасительными средствами и не без основания отказывается прилагать таковые по отношению к ним. И напрасно упрекают в таких случаях пастырей св. Церкви в нетерпимости, в жестокости: в них они нимало неповинны, как неповинен в жестокости тот врач, который отказывается лечить неизлечимо больного. Правда, для успокоения родственников такого больного, он мог бы, допуская сознательный обман, и лечить его, но требовать подобного сознательного обмана от служителей истины нельзя, тем более нельзя им самим, не отрекаясь от своего звания, допускать такой сознательный обман – это недостойно их.

А что, действительно, представляла бы наша молитва об умерших иноверцах, по просьбе их родственников, заведомо отрицательно относящихся к нашей Церкви, к нашим молитвам, как не сознательный обман Бога и людей? Мы бы молились без надежды на исполнение нашей молитвы или с сомнением, т. е. поступали бы как раз противно заповеди Христа о молитве, ибо Он сказал: вся елика аще молящеся просите, веруйте, яко приемлете: и будет вам (Мк.11:24). Далее, мы бы одаряли врученными нам Христом духовными благами людей (и умирающего и его родственников), заведомо попирающих Его заповедь о Церкви и о союзе с Ним, заведомо не признающих действительной цены и силы сих благ для умершего, заведомо считающих их пустою формальностью, если и имеющею значение, то только для некоторого утоления печали их самих и не печали по Бозе, а печали мира сего (2Кор.7:10). Наконец, мы одаряли бы сими благами людей, которые обращаются к нам только в силу необходимости, а не свободно, и для того, чтобы, воспользовавшись ими по-своему, снова уйти от нас, чтобы не знать более нас, нашей св. Церкви совсем или до следующего подобного случая. Не означало ли бы все это сознательного умаления с нашей стороны безмерно высокой цены и достоинства тех духовных благ, которые имеются в нашей св. Церкви в виде молитв за умерших членов ее, от которых, по нашему и их верованию, бывает им превеликая польза? Не означало ли бы это нарушения нами того запрещения, которое так ясно и определенно выражено в словах Христовых: не дадите святая псом, ни пометайте бисер ваших пред свиниями (Мф.7:6)? Не означало ли бы это также забвения нами других слов Христовых, которые мы должны напоминать обращающимся к нам, не свободно, а в силу необходимости, иноверцам: что мя зовете: Господи, Господи, и не творите яже глаголю (Лк.6:46)?

Итак, в силу того нравственного единения, каким проникаются члены тела Христова – Церкви между собою и со Христом, Церковь не может насильно привлекать к нему людей, отвергающих сие единение, и при жизни их и тем более по смерти, не может и молиться за них по смерти, отказывает им в благах своих, которые сообщаются ею только своим, присным по вере.

Представляется нам в словах Самого И. Христа и пример подобного отказа в благах Его царства людям, именно вследствие неподготовленности их к сим благам, вследствие, так сказать, пропуска срока вступления их в Его царство. Припомним притчу о десяти девах и приложим ее к настоящему случаю, и мы еще более утвердимся в справедливости своего отказа молиться за умерших иноверцев.

Тогда восташа вся девы тыя, и украсиша светильники своя. Юродивыя же мудрым реша: дадите нам от елея вашего, яко светильницы наши угасают. Отвещаша же мудрыя, глаголюще: еда како не достанет нам и вам, идите же паче к продающим, и купите себе. Идущим же им купити, прииде жених: и готовыя внидоша с ним на браки, и затворены быша двери. Последи же приидоша и прочия девы, глаголюще: Господи, Господи, отверзи нам. Он же отвещав, рече им: аминь, глаголю вам, не вем вас (Мф.25:1–12).

Мудрые девы отказывают юродивым в исполнении их просьбы о помощи; Христос отказывает опоздавшим в принятии в брачный чертог. А, кажется, было и желание вступить в него, были светильники, было у опоздавших, значит, некоторое право на вступление в брачный чертог – в Царство Небесное, но все же они не вошли в него, им отказано: не вем вас. Св. Иоанн Златоуст в объяснение этого говорит: «юродивые они потому, что надеялись достать елея у мудрых дев и искали его не во время, хотя эти девы и были в высшей степени человеколюбивы, чем они особенно и прославились. Да и просят юродивые у них не всего, – дадите нам, говорят они, от елея вашего, – и указывают на крайнюю необходимость, говоря: светильницы наши угасают.

Но, несмотря на все это, получили отказ, и ни человеколюбие тех, у которых они просили, ни удобоисполнимость просьбы, ни необходимость и нужда просимого не помогли им получить просимое. Чему это научает нас? Тому, что если изменят нам собственные наши дела, то никто не будет в состоянии помочь нам, и не потому, что не хочет, а потому, что не может. И девы ссылаются на невозможность» (Толков. на Еванг. Матф. бес. 78, т. VII, стр. 785–786). И мы, отказывая в церковно-общественной молитве за умерших иноверцев, ссылаемся не на нежелание помочь им этой молитвой, а на невозможность помочь. Христос, отвечая на просьбу юродивых дев, говорит: не вем вас. И мы можем, по примеру Его, ответить на просьбу иноверцев: не знаем вас, не признаем за своих, как и вы не признаете и не думаете признавать нас за своих.

Правда, эта притча Христа говорит о втором пришествии Христовом и о вступлении после него в царство славы праведников, и об отвержении от него грешников. Но притчи Господни открывают нам естественную, лежащую в самой сущности предметов, связь между духовным и вещественным миром, между видимым и невидимым, между земным и небесным (Прот. И. Смирнов. Слова и речи, ч. 2, стр. 100). А если так, то значит, они дают нам право, как по земному и видимому судить о небесном и невидимом, так и о должном порядке видимого и земного заключать по невидимому, небесному, духовному. Недаром и в молитве Господней нам заповедано просить: да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли.

Итак, на основании притчи Христовой о десяти девах, мы выводим заключение о невозможности для нас, согласно воле Христа: не вем вас, молиться за умерших иноверцев, по смерти их. Пропущено ими время вступления в Церковь Христову при жизни их, – не могут они быть в числе благодетельствуемых ею и по смерти своей.

И не только этими словами Христа мы можем оправдывать свой отказ в молитве за умерших иноверцев. От нас, служителей Христовых, требуют, чтобы мы молились за всех, и своих присных по вере и чужих, как при жизни их, так и по смерти. Но ведь наш Пастыреначальник, Господь Иисус Христос, в некоторых, и особенно важных случаях, ограничил свою молитву, делая предметом ее только верующих в Него. Нет молитвы Христовой более возвышенной по смыслу, более важной по времени ее произнесения, чем Его первосвященническая молитва. И кому не известно, что предметом ее были в особенности апостолы и их будущие верные последователи! Вот слова этой молитвы: Аз о сих молю, не о всем мире молю, но о тех, их же дал еси мне… Отче Святый, соблюди их во имя Твое, их же дал еси Мне, да будут едино, якоже и мы… Святи их во истину Твою: слово Твое истина есть… И за них Аз свящу Себе, да и тии будут священи во истину… Не о сих же молю токмо, но и о верующих словесе их ради в Мя: да вси едино будут: якоже Ты, Отче, во Мне, и Аз в Тебе, да и тии в Нас едино будут (Ин.17:9, 11, 17, 19, 20, 21). Известный толковник Евангелия объясняет эти слова Христа (ст. 9) так: «Они (апостолы) достойны Твоей отеческой любви и охранения особенно, не как мир, не принявший учения Моего и Твоего и не уверовавший в Меня – Мессию! И этот неверующий мир не исключается совершенно из молитвы Господа, но только выставляются преимущества учеников пред миром, по которым они достойны особенного попечения о них Отца небесного Я теперь только о тех молю, которые действительно достойны просимой мною благодати. Господь Сам повелел молиться за этот мир и Сам молился за него, но не в том смысле, в каком Он молится теперь за учеников, как достойных особенного покровительства Божия». И далее, в объяснение стиха 20: «предмет этой молитвы – вся Церковь Христова в ее шествии от славы в славу, от веры к единению с Богом и от сего и в сем – к славе Сына и Бога» (Еп. Михаил. Толков. Еванг. на Иоанна, стр. 539 и 546).

Если же наш Пастыреначальник Христос в важнейший момент Своей земной жизни – в момент отшествия ко Отцу Своему – находил нужным молиться только о Церкви и о сохранении ее в святости, то почему нас, служителей Его, укоряют в жестокости, в духе нетерпимости, когда мы, молясь об особенных благах духовных для тех, их же Он дал есть нам, т. е. для наших пасомых, отказываем в молитве о сих благах тем из людей, которые не суть наши, которые при жизни своей не хотели войти в безопасную ограду нашего двора овчего, т. е. нашей св. Церкви? Тем более отказываем, что мы не знаем блага духовного выше сего блага – упокоения в царстве небесном.

Пусть же не укоряют ни нас, пастырей, ни нашей матери, св. Церкви Православной, в духе нетерпимости, в противоречии себе, когда мы на вынуждаемую силою обстоятельств, а не свободную просьбу иноверцев помолиться об умерших их сродниках так же, как мы молимся о своих присных по вере, отвечаем отказом. Пусть не укоряют в особенности потому, что общей молитвы к Богу об их помиловании мы не отказываемся возносить: мы поем, провожая их к могиле, трисвятую песнь, потому что в иноверных христианах мы признаем христиан же, только отлично от нас исповедующих свою веру во Христа.

Ни один протестантский пастырь, ни тем более католический ксендз не сочтет для себя возможным совершить подобную молитву над умершим православным, по просьбе родственников его, а ксендз исполнение подобной просьбы сочтет для себя даже за великий грех пред Богом. А если бы, паче чаяния, и счел возможным исполнить ее, то власть духовная, католическая, извергла бы его из сана, да пожалуй отлучила бы и от церкви, как недостойного члена, как сообщника схизматиков.

Этого одного достаточно, чтобы обличить великое заблуждение тех, которые в совершенном неведении православия, обвиняют его более, чем всякое другое вероисповедание христианское, или даже всякую другую религию, в духе нетерпимости. А всего вышеизложенного, полагаем, достаточно для выяснения тех оснований, в силу которых наша св. Церковь отказывает в молитвах своих умершим иноверцам (Православно-Русское Слово, 1903 г., № 18).

Было морозное утро. Деревья, лошади, извозчики белели от инея. Солнце сияло ослепительно. Под ногами звонко скрипел снег. Молодой фабричный Игнат уже целый час шел без цели по городу, угрюмо опустив голову. Ему нездоровилось: вчера он получил недельный заработок и слишком засиделся в трактире с приятелями. Нестерпимо болела голова, и ныло все тело. К этому присоединялось еще жгучее чувство раскаяния. Игнату давно уже противна его пьяная, грязная жизнь. Он не раз собирался покончить и с трактиром, и с водкой, и с веселой компанией собутыльников. Но… слаб Игнат, не достает ему решимости. И вчера не хотел он «идти», да соблазнили приятели.

А на днях Игнату пришло письмо с далекой родины, из деревни. Писала мать, вдова-старушка. Жаловалась на нищету, болезнь снохи – жены Игната, беспризорность малюток-внучат, просила денег, звала к себе. «Приходи, голубчик Игнаша, писала мать: за что ты покинул нас, горьких сирот? Не такой ты был, соколик, раньше. Смирный был, ласковый, работящий. Крепко надеялась я на тебя. Кормильцем называла. Любила, лелеяла тебя. И теперь люблю, Игнаша. Приходи к старухе, к семье. Затосковались мы по тебе. Дай хоть посмотреть на тебя, родной».

Три года не был Игнат дома и не виделся с родными. Вечно пьяный, он как-то забывал о них, даже не писал им. Стыдно и больно было Игнату вспоминать теперь об этом. Он хорошо понимал, что дома – тяжелая нужда, постоянные слезы. Там с часу на час ждут, что вот-вот Игнат остепенится и станет трезвым работником и честным семьянином, каким был прежде.

* * *

Раздался удар колокола. За ним другой, и третий… Было воскресенье, и звонили к обедне.

– «Приди ты, немощный, приди ты, радостный», – припомнилось Игнату. Он в свое время учился в школе. Батюшка и учитель всегда хвалили его за прилежание, и он был радостью для матери, которая утешалась его успехами. И теперь у Игната осталось кое-что от прежних знаний. Немного, впрочем. – «Забывается», говорил он сам: – если бы читать!»…

– «Приди ты, немощный», – продолжал думать Игнат: – и меня зовут в храм. Дай зайду. Давно не бывал. Может, и полегчает на душе.

И он зашел в ближайшую церковь.

Церковь была полна народу. Солнце косыми лучами прорезывало волны кадильного дыма и красивыми блестками играло по золоту иконостаса, церковных облачений и утвари. С хор неслось стройное пение.

– «Блажени кротцыи»… – пели на хорах: – «Блажени алчущии и жаждущии правды… Блажени чистии сердцем»… «Кроткие… алчущие… чистые», – бессознательно повторял Игнат: – а я?

И представились ему все гнусные, отвратительные картины его пьяной жизни…

– «Нет! Должно быть, не место мне в Божьем храме, – сказал Игнат: – не для меня он, отстал я от него. А в былое время и я умел молиться. Сладко мне бывало в церкви. Радость и покой я здесь находил»…

* * *

Диакон вынес на амвон Евангелие. Игнат сделал несколько шагов вперед и стал вслушиваться в чтение. Раньше он всего больше любил слушать Евангелие. Диакон читал о блудном сыне.

Счастливо жил сын в родительском доме. Ни в чем не имел недостатка. Все нужное и полезное было у него. Отец любил его и всячески заботился о нем. Но подрос сын, и тесно ему стало под одной кровлей с отцом. Захотелось воли и свободы. Он берет у отца свою долю имения и отправляется в чужую, незнакомую страну. Здесь, вдали от отца, начинает веселую разгульную «блудную» жизнь. Но скоро расточает взятые у отца богатства и впадает в крайнюю нищету. Пришлось приняться за грязную, непривычную работу и питаться вместе со свиньями, чтобы только не умереть с голоду. И вспомнил блудный сын в своих невзгодах о прежнем довольстве и счастье под кровом любящего отца. Горько ему стало. Понял он, что не нужно было уходить из отцовского дома. Неразумно поступил неопытный юноша: увлекся, заблудился… И вот в душе его зарождается сначала несмелое желание, а затем созревает твердая решимость вернуться к покинутому отцу, с раскаянием броситься к его ногам, осудить себя на участь наемника… И блудный сын спешит к отцу и так говорит ему:

«Отче, согреших на небо и пред тобою, и уже несмь достоин нарещися сын твой: сотвори мя яко единаго от наемник твоих». Обрадовался отец возвращению сына. Глубоко тронуло его искреннее раскаяние блудного, и он немедленно приказывает рабам: изнесите одежду первую, и облецыте его, и дадите перстень на руку его и сапоги на нозе; и приведше телец упитанный заколите, и ядше веселимся: яко сын мой сей мертв бе, и оживе; и изгибл бе, и обретеся. И начаша веселитися».

Игнату давно знакома притча о блудном сыне, но теперь он слушал эту притчу как будто в первый раз. Теперь он ближе понимал ее, – находил в ней самого себя. Он сам был блудным сыном. Оставил бедную мать, любящую жену, крошек-детей… Они голодают, холодают, а он пьянствует, развратничает… Бог, церковь забыты… Совесть засыпает… Крепче задумался Игнат над своею жизнью. Сильнее потянуло его к прежней, хорошей жизни, к жизни разумной, трудовой, чистой. Вернуться бы вновь к этой жизни!.. Ведь можно же было сделать это блудному сыну?..

Обедня кончалась. «Приступите к Нему и просветитеся, и лица ваша не постыдятся, слышались слова псалма: сей нищий воззва, и Господь услыша и, и от всех скорбей спасе и… Блажен муж, иже уповает Нань… Взыскающии Господа не лишатся всякаго блага. Приидите чада, послушайте мене, страху Господню научу вас… Уклонися от зла, и сотвори благо»…

С глубоким вниманием слушал Игнат, и благодатный призыв псаломщика находил отклик в его душе. Он стоял на коленях и глазами, полными сокрушения и надежды, взирал на образ Спасителя. «Аз упокою вы», читал он на свитке в руке Христа. Уста Игната шептали слова молитвы.

Священник вышел сделать отпуст. Игнат поднялся и подошел ко кресту. Ласковым, участливым взглядом посмотрел на фабричного старичек-священник. Он словно провидел думы Игната и его настроение.

– Зайду к батюшке, – решил Игнат, – побеседую. Он, видно, добрый: посоветует что-нибудь, поддержит меня, слабого.

* * *

– Да! От греха подальше, – говорил Игнату батюшка о. Афиноген, сидя в своей скромной столовой за стаканом чаю: – и чем скорее, тем лучше. К греху легко относиться нельзя. Он – что лесная трясина: смотришь на трясину, – цветами покрыта, нарядная такая, красивая; а ступил на нее, и конец, – засосет тина. Как можно скорее нужно броситься назад, а чем дальше идти, тем будет хуже и хуже. Греховная дорога гладка только сначала, а там – колючки да острый камень… По-доброму, по-христианскому хочешь ты сделать, брат. Бросай, бросай пьянство. Разум и совесть – начальники в нашей душе. Раз они говорят, что жизнь твоя дурна, нужно их послушаться. Нужно переменить жизнь, исправить, улучшить.

– Я хорошо понимаю это, – перервал Игнат: – да, ведь, трудно переделать-то себя.

– Трудно? Но так и должно быть, отвечал батюшка. От плоти нашей бывает трудно-то. Удовольствия, неги хочет плоть наша. Противны ей воздержание и трезвость. Но, ведь, кроме плоти, в тебе еще и дух есть. Нельзя, значит, во всем повиноваться и следовать влечениям одной плоти. Вот и приходится бороться с нею. Сначала тяжело это, потом – все легче да легче, а под конец плоть и совсем подчинится духу, будет у него в послушании, и вся твоя жизнь пойдет по разуму да по совести. Ведь, и святые не без борьбы достигали совершенства. Они уходили в пустыни, молились, совершали тяжелые подвиги – и все для того, чтобы подавить плотские страсти, закалить волю, воспитать и возвысить дух. И нам необходимо бороться с греховными наклонностями и привычками. Таков закон природы нашей: плоть хочет одного, а дух – другого. Нужно их примирить. А так как дух для нас неизмеримо дороже плоти, то и выходит, что плотские желания нужно ослаблять. Через это будут усиливаться духовные… Да! Без труда да без борьбы в спасении души не обойтись. Ни к чему доброму без них не придешь. Вот, ты теперь на повороте к трезвой жизни. Ты сам, на собственном опыте изведал гибельность пьянства. Чего же лучше? Сейчас же и бросай прежнее пьянство. Не пей. Захочется выпить – крепись. Не иди в трактир. Раз навсегда забудь о нем. Будут соблазнять приятели – стой на своем. Ни на минуту не забывай, что ты сам понял вред водки и твердо порешил не пить больше. Имей пред глазами пример блудного сына. Он не заглушал в себе доброго намерения исправиться, но поспешно «востав иде ко отцу». Он не колебался и не медлил. Будь тверд и ты. А станешь колебаться – призывай помощь Божию. Молись. Воспоминай жизнь св. угодников. У них поучайся терпению в добродетели. Смотри, как они трудились над своим духовным совершенствованием. Я, вот, недавно был в Киеве. Там в пещерах есть мощи преп. Иоанна. «Многострадальным» он называется. Преп. Иоанн всю свою жизнь боролся со страстями и похотями плоти. Чтобы ослабить их, он много и долго подвизался; наконец, всего себя по самую грудь закопал в землю да так и остался в ней до смерти. И до сих пор нетленное тело многострадального подвижника стоит в земле; только глава да руки видны из-под нее. Смотрел я на мощи преп. Иоанна и дивился. Вот где, думалось мне, живой и вечный урок всем нам, немощным и леностным! Вот как нужно укреплять волю и развивать духовную жизнь!... И сколько таких уроков можно найти в жизни святых!... Ты, вот, грамотный. Читай жития угодников Божиих. Умудряйся их великим опытом. Легче будет тебе тогда повернуть на правильную дорогу жизни и настойчивее будешь стремиться к своей благой цели – исправиться и стать трезвым. Реже назад будешь оглядываться. Как часовая стрелка, пойдешь все вперед и вперед… Думаю, что будешь памятовать мои слова, – закончил свои наставления о. Афиноген и тотчас же добавил:

– Не подумай, что непременно нужно истязать или умерщвлять свою плоть. Совсем нет! И не то я хотел сказать. Не нужно только, говорю я, давать плоти силу над духом, не нужно разнуздывать ее. Пусть она никогда не выходит из-под господства духа, из-под опеки разума и совести…

Глубоко в душу Игната запала простая, сердечная речь старика-батюшки. Он пошел из квартиры о. Афиногена к себе на фабрику словно перерожденный. На сердце у него было легко, покойно, светло. Как-то иначе, чем утром, смотрел Игнат и на все кругом. Городовые, торговцы, прохожие, уличные мальчики казались ему такими хорошими, добрыми, счастливыми. Игнату хотелось сказать каждому из них что-нибудь радостное-радостное… Когда-то прежде Игнат чувствовал себя таким в Светлый праздник…

* * *

Прошло три с половиной месяца. Приятели не узнают Игната. Никакими средствами не заманишь его в трактир. Не помогают и насмешки. «Как дуб», – отзываются об Игнате товарищи. В будни Игнат за двоих работает, а в праздники ходит в церковь, а потом на религиозные чтения. Читает душеспасительные и полезные книжки. Еще на Святой послал домой письмо и 40 рублей денег, а к лету и совсем уходит в деревню.

Ник. К-ов

Метрическая запись, по существу своему, имеет весьма важное значение, как свидетельство о правах гражданского состояния, необходимое для каждого в разнообразных условиях его личного, семейного и общественного быта. Запись о рождении младенца в метрические книги заносится при крещении его обыкновенно со слов восприемников. При крещении детей прихожан метрические записи крещаемых не представляют затруднений: если бы показания восприемников о родителях младенца показались почему-либо сомнительными, они легко могут быть проверены по исповедным росписям. Но могут быть случаи, когда к священнику обратятся с просьбою окрестить младенца проезжающие, у которых нет при себе никаких документов; или принесут окрестить подкидыша, родители которого не известны, или восприемники, принесшие младенца для крещения, откажутся объявить имена родителей. Как тут быть, что тут делать священнику?

По совету известного канониста прот. Чижевского (ст.: «По вопросу о метрической записи крещаемых младенцев», «Рук. для сел. паст». 1900 г., № 43, стр. 187), в таких случаях священник «должен сообщать полиции и просить последнюю сделать дознание о личности родителей младенца, и полиция никогда в этом не отказывает». В подстрочном примечании к статье прот. Чижевский объясняет: «для полиции такое дознание сделать легко, допросивши восприемников или лиц, принесших младенца для крещения. Также точно священник просит полицию истребовать документов родителей младенца, если они или восприемники не представили этих документов, – что полиция также всегда удовлетворяет».

Когда же крестить младенца – до собрания полицией сведений о личности родителей или после? Если не крестить до собрания сведений, – для чего, понятно, потребуется немало времени, – то младенец в это время может умереть без крещения, в особенности, если он подметный и пролежал на улице, быть может, целую ночь. Тогда кто будет виноват? – Разумеется священник.

«В случае опасной слабости младенца (а кто, кроме врача, может определить состояние его здоровья?), буде священника нет, может и мирянин окрестить, то есть, погрузив в воду, выговорить формулу: крещается раб (или раба) Божий во имя Отца и проч. Мирянином однако же учиненное такое крещение, если не умрет младенец, должен пресвитер совершить молитвами и прочими обрядами, до крещения принадлежащими» («О должн. пресвит. пр. § 84). Так важно крещение младенца, что, в случае нужды, не только может, но и должен совершить его даже мирянин, и не только без соблюдения юридических формальностей, а и с опущением чина крещения. Иначе – «чьим-бо нерадением младенец не крещен умрет, того правило 68 Номоканона отлучает от причастия на три лета с поклонами на всяк день по 200 и потом в понедельник, среду и пяток во всякую седмицу» (там же). И это относится и к мирянину, допустившему младенца умереть без крещения.

«Подметных детей, если достоверного известия нет, крещены ль или ни, хотя бы и хартия при них нашлась, свидетельствующая, что крещены: однако безымянная и не именующая священника, который крестил, без сомнения надлежит крестить, по правилам собора Карфагенского 73, Вселенского шестого 85. Петр Могила митрополит Киевский в Требнике своем поучает: „Не безприлично таковаго крестя, при самой форме прибавить таким образом: крещается раб Божий, аще не крещен есть, во имя Отца и проч.» (там же, § 86).

«Священник, по нерадению допустивший умереть младенца без крещения, отрешается от места и определяется в причетники» (Уст. дух. конс., § 183). Священника, не крестившего младенца неизвестных родителей, разве не могут обвинять в нерадении, в случае смерти младенца до крещения? Разве не могут доказывать и доказать, что младенец был крайне слаб, и что священник, и, хотя бы и с целью исполнения формальностей, не обратил на это должного внимания? Что же тогда выйдет? – Суд и дело. И если по суду будет доказано, что священник действительно по нерадению не обратил должного внимания на слабость младенца, тогда он понесет кару, определенную в вышеизложенном § Уст. дух. конс. – и только лишь из-за соблюдения одной формальности. Что же лучше допустить – несоблюдение формальности и неправильную запись в метрике, или смерть младенца без крещения? – Дело ясно само по себе: за первое полагается замечание, выговор, штраф, за второе – отрешение от места, низведение в причетники.

Допустим, что священник оправдается. – Но чего стоит состоять под чисто уголовным судом и долгое, быть может, время ожидать себе возможной грозной кары?.. А сознание своей виновности пред совестью, пред Богом и пред самим младенцем, которому он, из-за исполнения формальности, затворил двери царства небесного?..

Если же крестить младенца до получения полицейских сведений о родителях младенца, то для чего тогда и сведения собирать? – Ясно, для того, чтобы внести их в метрические книги, чтобы запись была точная, определенная и верная. Но в таком случае запись приведется вносить в метрики через несколько дней, недель, а, может быть, и месяцев после совершения крещения, что будет совершенно противозаконно. В § 41 Благочиннической инструкции предписывается, чтобы «исправленная треба (крещение и погребение) тотчас записана была в метрическую книгу, и тому лицу, у которого исправлена была треба, выдано было свидетельство за подписом членов причта и приложением церковной печати». «За означение родившихся, сочетавшихся браком и умерших в метрических книгах не непосредственно после исправления относящихся к каждому случаю духовных треб, как сие предписано в законах о состояниях (кн. 11, разр. 1, § 1), а по протечении времени более или менее продолжительного, на память, или по показаниям семейств, или по каким-либо отдельным запискам, виновные священно- и церковнослужители подвергаются наказаниям, или взысканиям, определенным за сие в уставе дух. консисторий» (Практ. рук. для священнослуж. о крещении, прим. к § 84. Хойнацкого).

Да и как, под каким числом того или иного месяца и под каким № записывать? Под тем ли числом, когда действительно крещен младенец? или под тем, когда получены полицейские сведения о родителях младенца? – Но в первом случае в метрических книгах выйдет путаница и неисправность, потому что после крещения такового младенца могло быть совершено и записано в метрику несколько других крещений, вследствие чего число крещения того младенца, а равно и № по порядку, остались позади. Во втором случае выйдет подлог. А если полиция почему-либо вовсе не доставит требуемых сведений, то в метрике окажется пропуск записи крещения младенца, что выйдет хуже неправильной записи.

Но как же записывать при крещении младенцев, имена родителей которых не известны? «Некоторые из священников, – говорит прот. Хойнацкий в своем Практическом руководстве для пастырей, – недоумевают иногда, как записывать в метрических книгах о крещении подкидышей или найденышей, а также детей, крещенных в случаях надобности повивальными бабками и т. п. Чтобы, по возможности, правильнее делать это, для сего при записи о крещении найденышей или подкидышей всего лучше наблюдать примерно следующую форму: в графах о дне и месяце рождения, если при подкинутом или найденном младенце не было никакой записки, означить время его рождения приблизительно, принимая во внимание его рост и величину, по обыкновенному соображению; конечно, если при этом случится записка, то можно обозначить время рождения и по этой записке; затем в графе о звании, имени и фамилии родителей и пр. можно писать так: «из подкинутых (или найденных), а потому родители его (или ее), ни их звание и вероисповедание не известны». В остальных графах все должно быть записываемо по обычаю» (§ 56). Конечно, в гражданском правовом отношении такая запись крещенному ничего не принесет: он остается выделенным из всех званий и состояний; но что же делать? – Вина в этом лежит не на священнике, а на самих родителях, бросивших своего ребенка на произвол судьбы.

Священник, по словам прот. Чижевского, не есть только учитель православных христиан, совершитель богослужения, таинств и мирских треб, но является вместе с тем и гражданским чиновником, которого епархиальное начальство за неисправное ведение метрических книг подвергает взысканиям, определенным в 192 и 193 ст. Устава дух. консисторий; а потому он советует священнику быть осторожным при записи в метрическую книгу событий рождения и крещения, чтобы не подпасть взысканиям, определенным в вышеозначенных статьях Уст. дух. конс. Что же сказано в этих статьях? – В ст. 192 говорится: «Неисправное ведение приходорасходных книг священнослужителями и причетниками наказывается выговором, или денежною пенею, смотря по степени неисправности». Очевидно, здесь и речи нет о ведении метрических книг. В ст. 193 сказано: «Тому же наказанию подвергаются священнослужители и причетники за неисправное ведение метрических книг, исповедных росписей и обыскных книг. Впрочем неоднократно замеченная в сем неисправность, соединенная с явным нерадением или неблагонамеренностью, подвергает виновных священников отрешению от места и определению на места причетнические». Но разве окрестить младенца, звание и имя родителей которого неизвестны, составляет преступление? – А запись крещеного в форме, указанной прот. Хойнацким, составляет неисправность, соединенную с явным нерадением или неблагонамеренностью? Очевидно, тут нет никакой неисправности, тем более – соединенной с нерадением или неблагонамеренностью, и наказывать священника за такую запись нет никакого основания, тем более, что вопрос о записи приносимых для крещения младенцев, родители которых неизвестны, по сознанию самого прот. Чижевского, не разъяснен. «Желательно, говорит он, чтобы вопрос этот разъяснен был Св. Синодом, и самое разъяснение было напечатано ко всеобщему сведению и руководству в официальной части журнала «Церковные Ведомости».

«Что (касается) до записывания детей, крещеных повивальными бабками, говорит прот. Хойнацкий, то на это есть старинное правило в постановлениях Большого Московского собора 1666–67 годов, который, предписывая завести при церквах метрические книги, между прочим указывает следующее: «аще отроча в дому, належащия ради смертныя беды, крещено будет, тогда да написано будет: Крестила (по причине смертной опасности) истинно во благоговении известная баба… имя рек»… Это, очевидно, такая форма лучше которой нельзя придумать; священникам остается только, в случае восполнения оставленных обрядов крещения над младенцем выздоровевшим, присоединить к этому: «по случаю же выздоровления младенца – миропомазал его, с восполнением прочих обрядов крещения по чину, священник NN».

Иерей

Комиссия по делам раскола в Архангельской епархии рекомендует причтам раскольнических приходов следующее: а) совершать поминовение умерших в православии прихожан в дни воскресные и праздничные и за годовыми литургиями в продолжение целого года, если где таковые поминовения не введены; б) в дни 9, 20 и 40 со дня смерти православного прихожанина, если не совершаются заказные литургии в те дни, вводить в обычай совершение панихид по таковом умершем, предваряя оные панихиды благовестом на колокольне с трезвоном в обычное время для извещения всем вообще прихожанам о совершающемся в церкви богомолении. О введении такового обычая священники обязаны разъяснить прихожанам заблаговременно; в) совершать по возможности литургии с целью поминовения умерших и в субботние дни в продолжение целого года; г) не уклоняться от служения панихид по покойникам на дому, когда о том просят родственники их. Принудительные какие-либо меры со стороны причта при этом деле не позволительны; д) причты обязательно должны провожать тело умершего из церкви на кладбище, а также, где возможно и удобно по расстоянию, и из дома в церковь, и е) наконец, священники должны иметь неослабное попечение о тех болящих и престарелых православных прихожанах, которые живут среди раскола, и которым может грозить наибольшая опасность совращения в раскол со стороны раскольствующих родственников. Вышеозначенных своих прихожан пастырь церкви должен иметь постоянно в виду и посещать их как можно чаще, для уяснения себе религиозного их положения, а также для напутствования их св. тайнами. Эта заботливость со стороны пастыря о своих немощных пасомых высоко поднимет авторитет священника в глазах прихожан, а раскольнические «наставники» и «отцы», которые также пользуются случаями болезни для своего дела – совращения православных в раскол, потеряют всякое значение и сами перестанут посещать в данном случае таковых лиц (Кормчий. 1903 г., № 49).

Редактор, Ректор Киев. Дух. Сем., Архимандрит Кирилл

Деятельность пастыря, как тайносовершителя, имеет целью – низводить на верующих благодатные дары, без которых невозможно ни начало, ни последующий рост христианской жизни. Все священнодействия и молитвословия христианского богослужения, вся видимая сторона последнего отвечает этой великой и важной цели; но она имеет еще и другое назначение. Необходимым условием действенности таинств или того, чтобы благодать Св. Духа воздействовала на верующего, является молитвенное настроение последнего. Это настроение столь важно, что без него таинство, при всей своей действительности, может быть не действенным в отношении приступающего к нему человека. Христианское богослужение, будучи видимым знаком таинственного воздействия на человека благодати Божией, служит еще объективным средством, или условием, для возбуждения в верующих молитвенного настроения, как субъективного состояния; к этому приспособлены все священнодействия и молитвословия христианского богослужения, и с этой точки зрения они имеют глубокий – не только религиозный, но и психологический смысл. Отсюда – самый храм является школой христианского образования и воспитания, училищем благочестия. Пастырь, являющийся при совершении христианского богослужения самым главным действующим лицом, может или понижать, или повышать указанное значение христианского храма и совершаемых в нем таинодействий. Это зависит от того расположения и настроения, с какими сам пастырь будет совершать богослужение. Вдохновленный пастырь, весь проникнутый благоговением к таинодействиям, совершает богослужение с чувством религиозного ощущения и в силу этого производит на верующих неотразимое впечатление. Присутствующие невольно увлекаются таким пастырем и сами проникаются молитвенным настроением. Напротив, пастырь, безучастно относящийся к совершаемому им богослужению, сообщает вялость своего настроения и верующим. Такой пастырь действует на присутствующих за богослужением подобно усыпляющему средству, и нужно много молитвенного огня, и главное – внимания к самым священнодействиям, чтобы не поддаться такому влиянию со стороны пастыря. Вот почему весьма важное значение придается (и придавалось) личности пастыря, и при его избрании заповедуется обращать большое внимание на его благочестивую настроенность, или благоговение. По этому же самому и св. Златоуст требует от священника особенных качеств и именно – таких, которые, обнаруживаясь при богослужении, способствуют возбуждению молитвенного настроения в сердцах верующих. Но с каким бы благоговением и воодушевлением ни исполнял священник свои обязанности тайносовершителя, как бы поведение его ни располагало к молитвенному настроению, последнее не зависит исключительно от него. Это настроение, как субъективное (и даже субъективнейшее) состояние, создается и питается не одними внешними, хотя бы и духовными, средствами, но едва ли не более всего – собственными усилиями человека. Если человек не желает проникнуться молитвенным настроением, если он занят совсем иными мыслями и чувствами и, находясь при тайнодействиях, мыслями и сердцем блуждает далеко за стенами святого места, то его не тронет и благоговейнейший служитель алтаря, потому что внимание такого человека будет закрыто для впечатлений, идущих со стороны священника. Поэтому каждый верующий должен желать молитвенного настроения, должен свободно открывать свою душу и сердце для тех течений, которые идут и от тайнодействий, и от храма со всею его обстановкой, и от благоговейно настроенной личности священника, совершающего богослужение. Внимание его должно быть сосредоточено именно на этих ближайших предметах – и только. Внешнему воздействию должен отвечать внутренний духовный акт воли. Если для того, чтобы услышать какой-либо звук, нужно в его сторону обратить ухо и сосредоточить свое внимание, то еще большая энергия требуется со стороны человека в деле духовных восприятий, когда нужно приготовить место для Самого Христа или св. Духа, потому что таинственное действие благодати Божией совершается не внешним, механическим способом, а чисто внутренним, духовным, в горниле совести и под непременным условием свободного произволения человека, его искренней готовности принять это таинственное посещение. Итак, в силу того, что необходимым условием воздействия на верующего благодати Божией является молитвенное настроение самого верующего, которое, как субъективное состояние, создается, главным образом, самим верующим при помощи христианского богослужения и примера священника, – деятельность последнего, как тайносовершителя, может быть плодотворной только под условием искреннего и активного отношения к ней самих пасомых.

Св. Златоуст, высоко ценивший эту деятельность пастыря Церкви и считавший ее особенно спасительною для верующих, много говорил о том настроении, которое ему желательно было видеть среди присутствующих за богослужением, и которое было так необходимо для таинственного воздействия благодати Божией на душу верующего. Сам глубоко верующий и искреннейший человек, готовый всею душою отдаться всякому возвышенному чувству, он к тому же побуждал и своих слушателей. В своих побуждениях к этому он был неистощим и производил на слушателей сильное впечатление. Не будем перечислять всего того, что св. отец предлагал своим слушателям в качестве побуждений к сосредоточенному молитвенному настроению, потому что эта область слишком обширна и потребовала бы много времени и места для своего полного исследования, хотя в сущности по содержанию своему не представляет чего-либо оригинального. Тут встречаются все обычные побуждения, заимствованные и от святости места и величия тайнодействий, и от спасительности и необходимости благодати и т. д. Но, обычные по своему содержанию (или предмету), побуждения этого рода (т. е. направленные к возбуждению в верующих молитвенного настроения) проникнуты одной идеей и запечатлены одним духом. Все они говорят об одном и том же, все они сосредоточивают сознание слушателя и читателя на одной мысли – что христианский храм со всеми его принадлежностями и совершаемым в нем богослужением есть особое, необычайное место, есть иной, высший мир, спасительный для христианской души. Если в «мир сем» на каждом шагу можно встретить соблазн для души, то в храме Божием возможно одно только назидание; если там все говорит о жизни внешней, плотской и низшей, то в храме слышится призыв исключительно к жизни внутренней, духовной и высшей. Этот «иной мир» на грешной земле так устроен, что, кроме спасительного, другого значения для человека иметь не может. Не говоря о таинствах и вообще о внутренней стороне богослужения, в христианском храме всякая принадлежность – по-видимому, даже незначительная – имеет, однако, по словам св. Златоуста, важное значение, так как или напоминает, или знаменует какое-либо событие из христианской истории. Если кто захочет искать примеров для поддержания, то в этом отношении христианский храм представляет целый сонм великих мужей, представителей всяких добродетелей и в самые разные времена человеческой жизни, при всевозможных условиях и обстоятельствах ее. Никто, поэтому, не может пожаловаться, что для него нет посильного и подходящего примера; пусть только каждый искренно пожелает подвизаться в добродетели, а пример ему найдется.

Итак, христианский храм со всем своим содержанием носит, по мнению св. Златоуста, печать высшей жизни и есть до некоторой степени преддверие жизни небесной. Отсюда ясным становится, почему св. отец, говоря о христианском храме и богослужении, с особенной силой подчеркивал мысль о храме, как особом мире, отличном от «мира сего». Во-первых, эта глубокая мысль, воспринятая сознанием слушателей, не могла остаться мертвою, но, естественно, послужила бы основанием и источником возвышенного взгляда на богослужебную сторону христианской веры, что, в свою очередь, благотворно повлияло бы на установление нормальных отношений к деятельности пастыря, как тайносовершителя, со стороны пасомых. В сознании верующих эта мысль была бы, таким образом, сильнейшим побуждением для серьезного отношения к христианскому богослужению, и что особенно хорошо – это отношение создалось бы в верующих совершенно свободно, путем самостоятельного духовного процесса, и потому было бы прочно. С другой стороны, всякие завещания и наставления св. Златоуста, направленные к воспитанию в верующих любви к храму и богослужению, от этой мысли получали твердое обоснование и могли оказаться бесплодными только в отношении к закоренелому человеку, не желавшему при суждении о храме стать на указанную точку зрения. Но зато для других, особенно тех, которые, утомляясь житейской суетою, жаждали душевного успокоения и сердечной услады, мысль о христианском храме, как «особом мире», была (по крайней мере, могла и может быть) весьма отрадной.

Развивал эту мысль о храме, св. Златоуст, кроме того, давал и частные наставления о поведении христиан в доме Божием. Во всех этих наставлениях слышится, в сущности, один призыв – призыв к духовной самособранности и сосредоточенности на предметах божественных тайнодействий. Каждый верующий должен всецело погружаться в этот своеобразный мир христианской жизни и проникаться его религиозно-мистическим духом, – таков смысл всех рассуждений св. отца о поведении в храме. Нечего, конечно, говорить о том, что он желал видеть своих пасомых постоянными посетителями храма, – это само собою понятно, – нет, он желал от своих слушателей гораздо большего. Св. Златоуст сознавал, что ему одному трудно и даже невозможно влиять на каждого из пасомых отдельно и одного из них призывать к постоянному или, по крайней мере, частому посещению церковных собраний, другого – к приличному поведению в храме и т. п. Между тем, нужно было заботиться о спасении всякой души, потому что за каждого надлежало дать отчет пред Господом. Единственный выход из столь трудного положения он видел в помощи себе со стороны пасомых, наиболее исправных посетителей церковных собраний. Поэтому, св. Златоуст всегда обращался к ним и горячо убеждал влиять на тех из своих ближних, которые или совсем не посещали церковных собраний, или же, посещая их, вели себя рассеянно, разговаривали, смеялись, вообще вели себя неблагопристойно и только другим мешали пребывать в молитвенном настроении⁷¹ . Не все, конечно, решались брать на себя эту довольно щекотливую обязанность, – многие и даже очень многие – уклонялись от нее, и св. Златоуст сильно обличал этих последних. Указывая, по своему обыкновению, массу побуждений для такой деятельности пасомых в отношении своих слабых ближних, св. отец в заключение рассуждений слагал с себя ответственность за погибель этих душ на тех, которые не внимали его увещаниям и не радели о своих ближних. Оправдание для себя он находил в том, что в христианской церковной общине, как и в человеческом организме, между членами должна быть постоянная взаимопомощь и круговая порука, в силу чего ответственными за здоровье организма (и его членов) являются все члены организма, а не одна голова⁷² .

Заботясь о непрестанном посещении пасомыми церковных собраний и о благоговейном поведении присутствующих за богослужением, св. Златоуст не ограничивал эти заботы пределами храма, но простирал свою пастырскую ревность и за его пределы. Он готов был возвратить золотое время христианской эры – время Иерусалимской общины, когда дома христиан были храмами, и глубоко скорбел, что в его время наблюдалось обратное явление – самый храм обращался в место купли-продажи⁷³ .

Это благочестивое желание св. отца имело далеко немаловажное основание. Как ни полезно посещать храм Божий, но одни эти посещения недостаточны для удовлетворения религиозных потребностей и для воспитания прочного молитвенного настроения, потому что посещения эти непродолжительны и впечатления от них могут быть не настолько глубоки, чтобы сообщать человеку молитвенное (благоговейное) настроение на целый день, тем более, что за стенами храма на человека устремляется бурная волна житейской суеты. Между тем, в целях религиозного воспитания желательно наиболее продолжительное действие на человека христианского храма и богослужения. И св. отец желал, чтобы такое действие простиралось на верующих и дома. Само собою понятно, что священнику это дело было не совсем по силам: с него было вполне достаточно и тех трудов, которые он совершал в стенах храма; продолжение благотворного воздействия храма на душу верующих вне его должно было лежать, по мысли св. отца, на обязанности самих уже пасомых. Вследствие этого, св. Златоуст очень часто рисовал пред своими слушателями картину жизни благочестивого христианина, который, помолившись в храме Божием и пришедши домой, отдыхает, а потом вместе со своими домашними и соседями занимается или благочестивыми разговорами о лицах и событиях христианской Церкви, или же чтением божественных и духовно-нравственных книг. Он желал видеть подобную картину в каждой христианской семье и был уверен, что такое провождение времени после присутствия за богослужением может не только поддерживать в христианине молитвенное настроение, полученное в храме, но и усиливать его.

Итак, св. Златоуст, предъявляя строгие требования к священнику, как тайносовершителю, не освобождает от трудов и пасомых; он желал видеть последних не только исполнительными посетителями храма, но главное – искренними любителями христианского богослужения и носителями церковности; он желал, чтобы церковность христиан не была простым и временным обрядовым благочестием, а соединялась с глубоким религиозным чувством и покоилась на искренней душевной настроенности, то есть имела психологическую основу и была постоянною. Стало быть, на церковность св. отец смотрел, как на стихию, необходимую для роста христианской жизни, коренящейся в совести человека и обнаруживающейся во внешних поступках и поведении. Поэтому-то, он и хотел, чтобы эта стихия пребывала не в одном храме, а и в доме, и чтобы она была обычной атмосферой, потребной для жизни христианского духа. Последнее же возможно только при постоянной и искренней самодеятельности христиан. Вот причина, по которой св. отец в пасомых хотел видеть усердных помощников священника, как тайносовершителя. В развитии этой мысли он остался верным своему основному взгляду на пастырство (вообще), как на такое дело, которое может быть плодотворным только при взаимодействии пастыря и пасомых⁷⁴ .

К. Б.

«Семинария должна воспитать и подготовить будущего пастыря к идейному служению в приходе, должна вдохнуть в него душу живую; влить в него огненную ревность о Боге и Его народе; всем своим строем громко и неустанно будить в нем наилучшие чувства и порывы, чтобы в конце концов вывести его на жизненную арену в полной боевой готовности апостола любви и подвижника долга. Это – святая обязанность всех, стоящих у семинарского образования, на них мы не лишены права возложить значительную (если не наибольшую) часть ответственности за то, если их питомец, выйдя на делание Христово, поторопится с легкой душою надеть на себя унизительное одеяние лукавого и ленивого наемника»⁷⁵ …

Прочитав эти слова, мы невольно задумались… Какие прямые, верные, горячие и… жестокие слова! И нам, как и автору их, стало больно и грустно.

Уже не в первый раз и не случайно, а часто и как бы систематически, особенно в последнее время, раздаются такие обвинения по адресу стоящих у дела семинарского образования. Они же молчат, потому что привыкли слушать и переносить. И молча несут они тяжелый, изнурительно тяжелый труд образования будущих пастырей церкви; и только иногда из измученного сердца вырвется вопль: «доколе, Господи, доколе»!

Пастыри плохи: они не горят ярким светильником на свещнице своего прихода, «а питают свою деятельностью только судебную консисторскую литературу»: они «тусклы и чадят вместо того, чтобы светить и греть»⁷⁶: отчего же примеркают и гаснут светильники? Нечем их заправить или не от чего зажечь? На стоящих ли у семинарского образования должна быть возложена ответственность за то, что они гаснут? – Нет! говорим мы: на них менее, чем на кого-либо, падает тяжелая ответственность. Не иссякло масло и не угас огонь в светильниках семинарии: и по интеллектуальному развитию, и по энергии, и по любви к труду они стоят не ниже своих сотоварищей – светских педагогов⁷⁷ . Об их же преданности своему делу красноречиво, страшно красноречиво говорит статистика безвременных смертей от туберкулезных заболеваний, нервных и психических расстройств.

Они воодушевлены, особенно в первые годы своей деятельности, горячим желанием послужить всеми силами своей души тому делу, которому посвятили себя; многие до конца жизни остаются неисправимыми идеалистами, хотя их путь – via dolorosa. Идеалы сохранились, не погасла в педагоге и святая ревность, которая может «будить наилучшие чувства и порывы» в воспитанниках. Светильники горят, хотя жизненная невзгода гасит их. Отчего же гаснут светильники, зажигаемые от них? Оттого, думается нам, что они плохо заправлены… но не в школе, а раньше… Причина, думается нам, этого печального явления кроется в слабости, а в некоторых случаях и в полном отсутствии воспитательного воздействия на питомцев духовно-учебных заведений со стороны семьи, откуда они поступают в школу и куда возвращаются из школы. Не подлежит сомнению, что семья является одним из главных, если не главным фактором воспитания. Самые ранние, сильные впечатления и воздействия, определяющие характер, душа ребенка получает в семье и от семьи. В семье же воспитанник духовного учебного заведения проводит рождественские, пасхальные и летние каникулы; с нею он связан любовью, доверием, всеми фибрами своего существа, связан органически, всегда крепче и живее, чем с учебным заведением. Воздействие семьи conditio, sine qua non воспитания. Влияние и воздействие семьи всегда имеет и будет иметь преобладающее значение в сознании жизненастроения будущих пастырей Церкви. Каково же в действительности это воздействие? – Нужно сознаться, хотя и горько сознаться, что воспитательное воздействие семьи в смысле образования в младших членах ее пастырского настроения крайне слабо, а иногда и совсем отсутствует. Сознательно в этом отношении очень мало или почти ничего не делается. – В ранние годы жизни ребенка семья, если это добрая семья, влияет бессознательно – нравственною атмосферою, добрыми обычаями, всем укладом семейной жизни. Если же семейная атмосфера душна и нездорова, то, конечно, получается обратное воздействие… С пробуждением же и развитием сознательной жизни, с появлением анализа, критицизма бессознательные импульсы семейной жизни и обстановки теряют определяющее значение. Юноша старается освободиться от них, но с этого момента воспитательное воздействие семьи ослабляется и сводится до minimuma. Словом, влияние воздействия семьи обратно пропорционально физическому и духовному росту: в самый же критический момент образования мировоззрения, формирования жизненастроения юноша остается без воспитательного воздействия со стороны семьи. – Для иллюстрации достаточно напомнить хорошо знакомые картинки праздничных или летних каникул. Учащаяся молодежь приезжает в родные палестины и предается давно желанному отдыху. Отцу, конечно, некогда наблюдать за мировоззрением сына: он часто бывает занят своими многосложными обязанностями. Мать же «питает и греет» сына и на этом сосредоточивает всю силу своей материнской любви к нему, которого там истомили уроками, изнурили плохою пищею, недоеданием, недосыпанием и прочими ужасами, которые рисует ей настроенное рассказами воображение. Оба родителя совсем не интересуются внутреннею, подчас кипучею, работою и внутренним миром своих детей, не следят и за внешним проявлением последнего, следуя многовыразительному русскому девизу: «ученого учить – только портить». Учебные неуспехи, ненормальности характера, несоответствующее направление воли, замечаемые и отмечаемые педагогическим начальством, обычно приписываются строгости или невнимательности, а иногда прямо несправедливости и придирчивости самих педагогов. – Праздник престольный, оживленная компания соседей-гостей сидит за обеденным или чайным столом… или же в тихий, теплый летний вечер собрался свой родной кружок… О чем так шумно-весело разговаривают в праздничном обществе и интимном кружке? – О семинарии и преподавателях. Слышатся остроты, шутки, меткие и плоские слова, воспроизводятся сценки с комическими персонажами-педагогами. Былое перемешивается с настоящим. «Отцы» солидарны с «детьми». Пред вашим сознанием восстает sui generis картинная галерея типов-карикатур, и невольно думается, что семинария такое заведение, которое доставляет богатый материал для юмористических журналов. Светлый, положительный тип, кажется, – одинокий луч в темном царстве, резче оттеняющий мрачный фон картины. В незначительных, по-видимому, фактах сказывается общая и старая тенденция, метко характеризующая отношение отцов, а за ними детей, к своей alma mater. Отцы иногда не только не учат, но и портят своих детей, потому что, сами не воспитывая, парализуют воспитательное воздействие учебного заведения. Семья является уже не равнодействующею, а противодействующею школьному воспитанию силою.

Нам скажут: наше духовенство бедно, забито, завалено работою: оно не может оказывать воспитательного воздействия⁷⁸ . Поэтому оно вправе возложить все воспитание своих детей на учебное заведение, а ответственность за него на стоящих у дела воспитания. Не спорим: пусть будет так… Но не мешайте же, по крайней мере, великому и трудному делу воспитания, содействуйте всеми силами и средствами, какие Бог послал, а не противодействуйте: «Не кляните, а благословите».

Развяжите руки тем, которые стоят у дела воспитания, дайте им средства выполнить дело, которое они желают делать. – Мы не закрываем глаза и не в розовом свете представляем современное положение и строй наших духовно-учебных заведений. Но стоящие у семинарского образования лучше, чем кто-либо иной, сознают ненормальность положения; они больше, чем другие, страдают, мучаются, «если их питомец, выйдя на делание Христово, поторопится с легкою душою надеть унизительное одеяние лукавого наемника»… Но что же, скажите, они могут сделать? Ведь их, непосредственно стоящих у дела воспитания, только пять-шесть человек. Пять-шесть воспитателей… на 500–600 человек!.. Цифра ироническая… В кадетских корпусах на 30 человек полагается воспитатель, и воспитательные силы признают недостаточными. Пять-шесть воспитателей на 500–600 человек – это в сущности тоже, что один или ни одного…

В семинарии есть, конечно, преподаватели, которые, по идее, д. б. воспитателями. Но положение их не менее печально и беспомощно. В семинариях нет института воспитателей – из преподавательской корпорации: вне своих учебных часов преподаватель не имеет возможности воздействовать на учеников. Но и в урочные часы он положительно лишен этой возможности: в классе 40–50 человек; у преподавателя несколько классов или параллельных отделений с количеством 150–200 учащихся – с индивидуальными особенностями: различными способностями, развитием, интересами. Преподаватель, как и воспитатель, не имеет ни физических, ни психических сил изучить все эти индивидуальные различия, чтобы соответственно последним воздействовать на учащихся; он не в силах даже вести преподавание согласно правилам педагогики. Ему едва-едва хватает времени на разъяснения и спрашивание уроков. А тут нужда, вечно стоящие пред сознанием вопросы о завтрашнем дне, семье заставляют его бегать по урокам или искать иных побочных занятий, обеспечивающих кусок хлеба. Этот вечно висящий над головою дамоклов меч заставляет преподавателя работать как почтовая лошадь, работать до изнеможения, до отупения, и убивает в нем живую душу!.. Идеалы тускнеют и ревность не та… Орел не повинен в том, что не может парить в небесах, когда крылья связаны. Развяжите крылья орлу – и он взлетит в родные небеса.

В последнее время общественное сознание невольно останавливается на стоящем на очереди больном вопросе приходской жизни – материальной необеспеченности духовенства; вместе с ним необходимо поставить на очередь вопрос о материальном положении педагогического персонала духовно-учебных заведений. Нужно теперь же снять с педагогов тяжелый гнет материальной нужды, убивающей живую душу. Нужно поставить личность педагога на должную высоту, освободить ее от всех стесняющих ее деятельность условий. Это важный и неотложный вопрос, который требует неотложного разрешения. Пора же, наконец, сознать, что никакие реформы, никакие самые идеальные программы⁷⁹ горю не помогут, пока душа воспитательного дела – живая личность педагога будет стеснена в своей самодеятельности и парализована.

Печальное материальное положение нашего духовенства известно всем, кто намеренно не закрывает глаза. Но будем говорить откровенно: духовенство не все делает, что оно могло бы сделать для воспитания будущих пастырей, и совсем мало делает собственно для педагогов. Просьбы о пособии, квартирный и пр. вопросы, предлагаемые на Епархиальных съездах, всегда встречают дружную оппозицию и отклоняются «за неимением средств», потому что эти вопросы всегда ставятся на последний план. Очевидно, для него alma mater нелюбимая мачеха. Эта-то недоброжелательная тенденция, это равнодушие к нуждам воспитательного дела, в связи со слабым воспитательным воздействием семьи, являются главным тормозом для дела воспитания будущих пастырей церкви. – «Последняя горше первых». Мы стараемся все свалить на учебное заведение, ненормальный его строй и преподавателей: мы обманываем себя. Это страшный гипноз, это убаюкивающее совесть пение сирены, которое влечет в бездну… Это грех не одного только духовенства; нет, это тяжкий грех всего русского общества, это страшная болезнь современной русской жизни, которая уносит тысячи молодых жертв. Пора встряхнуться и взяться за дело, пора сознать печальное положение воспитательного дела, открыто и мужественно взглянуть в глаза опасности и всеми силами и средствами приняться за великое дело воспитания. Пастыри церкви должны первыми приняться за это великое дело, потому что они должны быть руководителями жизни, потому что они призваны к нему Пастыреначальником: «блюдите, говорит Он, да не презрите единаго от малых сих» (Мф.18:10) Св. апостол заповедует: «подобает убо епископу (пастырю) быти… свой дом добре правящу, чада имущу в послушании со всякою чистотою: аще же кто своего дому не умеет правити, како о церкви Божией прилежати возможет» (1Тим.3:2, 4–5).

Когда эти великие и вечные слова станут постоянным жизненным правилом каждого пастыря и служителя церкви, тогда светильники, теперь гаснущие, вспыхнут на свещнице и будут гореть ярким не меркнущим светом Христовым. Сие и буди, буди.

Ан. Максаков

Стало весьма заметным в последнее время стремление членов сельских причтов попасть в город на места священно-церковнослужительские при городских церквах.

В разговоре с собратьями, послужившими на сельском приходе довольно многолюдном, следовательно, и доходном всего 5–8 месяцев, приходится от некоторых слышать неудовлетворенность положением сельского священника и желание при первом удобном случае бежать в город; о семейных же священниках и причетниках, равно как и о тех, которые нуждаются часто в медицинском пособии, уж и говорить нечего: для таких мысль и стремление попасть на городское место составляют в большинстве случаев чуть не главную преобладающую цель жизни.

Нам хотелось бы разобраться в этом знаменательном явлении современной жизни приходского духовенства и указать: во-первых, причины его; во-вторых, вникнув в сущность и основание этих причин, попытаться выяснить, насколько они состоятельны и оправдываются наличной действительностью.

Причины эти весьма разнообразны и многочисленны, однако могут быть подразделены на общие и частные. К первым относятся: 1) ощутительно обнаружившиеся ненормальности во внутренней жизни наших сел относительно порядка их устройства и управления; 2) бедность и невежество сельских жителей, – борьба с этими вековыми недостатками пасомых не под силу одному священнику, при полном отсутствии лиц, могущих быть в этом отношении союзниками сего последнего, и 3) причина, вытекающая из первых 2-х, – трудность, а в некоторых случаях решительная невозможность для священников установить добрые, хоть сколько-нибудь правильные отношения к сельским прихожанам.

Из частных же причин следует упомянуть: 1) (и самая важная) желание многосемейных членов причта иметь детей при себе и облегчить дело воспитания и определения их в учебные (чаще светские) заведения. Сюда же должны быть отнесены: 2) необходимость для некоторых священников и причетников обращаться часто к медицинской помощи, – в городах нужда эта, конечно, легче удовлетворима; далее, – 3) некоторых побуждает стремиться в город неуменье сколько-нибудь сносно и прибыльно вести сельское хозяйство и получать пользу от ружной земли, с которою в городе не приходится иметь дела; 4) другим нравится городская жизнь, как более пригодная и способствующая личному самообразованию; 5) найдутся, быть может, наконец, и такие, что пошли бы на городские места с целью получить себе дело – в церковно-школьном ли управлении, или должность члена училищного правления, какого-нибудь комитета и т. п.

Изложенные частные причины, побуждающие священников просить себе места при городских церквах, слишком ясны и очевидны, чтобы на них долго останавливаться и прибавлять что-либо к их уяснению. Другое дело – указанные общие причины; на них мы считаем нужным остановиться подробнее, хотя уже по одному тому, что общественное мнение, особенно по выходе в свет Высочайшего Манифеста 26 февраля, теперь много занимается вопросом о «сельском благоустройстве», о «сближении общественного управления с деятельностью приходских попечительств при православных церквах».

Едва ли, кажется, нужно доказывать и говорить много о том, как мало заключается в современной приходской жизни наших сел порядка и благоустроенности. Если успели в каком-нибудь селе выстроить или обновить церковь, то школьное дело, за отсутствием хорошего помещения, сильно хромает; будет устроена школа, найдутся другие, требующие немедленного удовлетворения, нужды прихода, как то, наприм.: устройство иконостаса, причтовых помещений и т. д. Здесь, во всех этих делах, конечно, священник, как всегда обыкновенно и бывает, должен быть душою, главным инициатором, двигателем, а подчас и прямым исполнителем всякого рода благих начинаний для прихода. Не будем брать во внимание тех сельских приходов, где, благодаря сильному влиянию и самому близкому участию, а нередко – и собственным богатым жертвам местного помещика или же земского начальника, приход стал вполне благоустроен: в нем и церковь новая, и школа устроена, есть прекрасный хор певчих, есть даже благотворительные учреждения и подобное тому. Такие приходы, как равно и такие благовлиятельные помещики, теперь на Руси – счастливая редкость, чтобы не сказать прямо – исключение. Берем во внимание заурядные села; обратимся к современной действительности и посмотрим, какова она.

Укажем факты из обыденной жизни, в справедливости которых, надеемся, едва ли кто усумнится, так как факты эти, к сожалению, стали обычными и случаются теперь чуть не сплошь и рядом.

Явился молодой священник на приход в село, – явился полным жажды работать и трудиться, устроять и сеять святое, разумное, доброе, прекрасное и полезное для блага своих пасомых.

Церковь, недавно устроенная, крепка, вместительна и благолепна; при ней имеется церковный капитал в 4000 руб. – результат сбережений нескольких годов из арендной платы за принадлежащую собственно церкви землю в количестве 30 десят. Поместился священник с своей женой и ее матерью в плохеньком крестьянском о 2-х-комнатах домике, так как его предшественник, вышедший за штат (за неумение устроить в приходе своем церковную школу), живет в собственном, довольно удобном доме. Молодой священник понравился всем очень за уменье быть добрым, не гордым и обходительным с прихожанами, а еще больше за то, что прекрасно, отчетливо и громко служит в церкви. «Слава Богу, долго ожидали, наконец – дождались и мы хорошего батюшки», говорят между собою прихожане. Священник чуть не с первого дня своего поступления на приход начинает говорить о необходимости иметь пригодное помещение для церковной школы, так как последняя перекочевывала из одной избы в другую. Слушают пасомые со вниманием священника, и он склонен думать, что его сердечное, ясное слово касается добрых сердец сельских простецов; радуется, доволен он… Но проходит год, – школы в приходе нет; а в частных беседах, к ужасу своему, узнает священник, что его прихожане далеки от решимости приводить в исполнение его советы и указания относительно устройства школьного помещения. Несколько раз просил батюшка своих прихожан собраться всем приходом, чтобы побеседовать о том же предмете, но никак приходской сход не мог состояться: каждый раз, лишь только прихожане узнавали, зачем их приглашают на сход, не хотели туда собираться.

Кой-как удалось батюшке, благодаря содействию полицейского урядника и волостного старшины (а этих властей, к сожалению, сельские жители слушают больше и скорее, чем священника), созвать приходской сельский сход. Является сюда священник; заявляют ему, что между собравшимися нет двух человек – заправил-кулаков… Батюшка, однако, горячо и убедительно начинает разъяснять цель собрания, а дальше говорит о нужде иметь в приходе хорошее здание для школы… Вот подходит один из отсутствовавших заправил и, поздоровавшись со стоявшими позади, громко спрашивает их: «що це вин (т. е. священник) вам тут казав?»…

– Каже – школу строить…

– Яку школу?!.. На яки гроши?!.. – как бы ничего не зная, кричит сельский воротило и, не дождавшись ответа, протискивается в толпе и подходит близко к священнику.

– Батюшка! – авторитетно и громко начинает он, – до котораго часу мы любим и уважаем вас, ни як соби тилько не уразумием; чого це вы заходылысь себе беспокоить с тиею школою… навищо вона вам здалась?.. дальше – за яки гроши мы ии будем строить?..

– Разве вам, господа, не известно, – отвечает священник, – что еще 2 года назад, по просьбе моего предместника, преосвященный разрешил употребить из церковных сумм для устройства школы 700 р.?..

– Э, батюшка, да буде вам звисно, що мы из церковных грошей не хочем брать и мидной копийки: старосты (церковны) сбирали их не для школы вашои, а для церквы…

– Но ведь деньги церковные могут, – да и должны быть, – употреблены для вашей, братие, общей пользы; распоряжение архиерея все-таки должно быть выполнено… – пробует убеждать дальше священник.

Но никого он этим не убедил…

– Не желаем мы школы строить, – продолжал тот же крикун, – стройте соби с старостою (церковный староста был пока на стороне благомыслящих), а до нас не тилько не касайтесь, а просемо – и не обзывайтесь!.. А-же правду, господа громада, я говорю?..

– Правду! правду!… Не хочем строить школы: мы люды бидни, на свои гроши не построемо, а церковных не дозволемо тратыть; прийдетця церковь красыть, або що-небудь поправить, тоди буде одно тилько здырство (располог)…

– Ходим до дому; сю песню мы давно уже чулы; нехай сам (священник) строить…

Расходятся один по одному прихожане; остался батюшка на пороге сборной избы; как громом поражен он.

Вероятно, всего ожидал, но такого грубо-равнодушного отношения к себе и к своему слову он никак не предвидел.

– «Что же это такое?!.. – думает себе он, – мое желание им добра, душевного блага так презрительно и притом так решительно и бесповоротно отвергается ими, казавшимися мне такими хорошими и добрыми прихожанами»?!

Расстроенный, с невыразимой горечью на сердце, возвратился священник домой. Через несколько дней после этого, по совету некоторых своих знакомых, решается он испробовать еще одно средство к осуществлению задуманного дела, именно: обратиться к местному земскому начальнику, тем более, что в одном (последнем) из многих распоряжений духовной консистории последняя именно рекомендует обратиться для исполнения распоряжения преосвященного к содействию г. земского начальника. Явившись к нему, батюшка подробно рассказывает историю своего дела: архиерейской резолюцией, данной еще 2 года назад, в Н-ке должна быть устроена школа преимущественно на церковную сумму; из этой суммы разрешено употребить на указанный предмет 700 руб., а недостающее может быть пополнено пособием из сумм епархиального училищного совета, благотворителей и т. д.; но местные прихожане тормозят, даже противятся доброму делу…

Со вниманием слушал г. земский начальник священника; движениями головы, доказывавшими явную солидарность и полное согласие с священником, начальник поднял упавший дух сего последнего, и у него явилось желание все в подробности рассказать, поделиться всем, что было на сердце… Каков же был ужас батюшки, когда на заключительные свои слова: «Я усерднейше просил бы вас, г. земский начальник, принять зависящие от вас меры к побуждению прихожан не только не препятствовать мне в благом и для них необходимом деле, а принять в нем живое участие», он услыхал: «Вы бы их, батюшка, поусерднее громили проповедями… этак почаще проповедями с церковной кафедры; это у вас, знаете ли, огромная сила. Что же касается меня, то я, видите ли, плохой в этом отношении пособник вам, так как лично вашим церковным школам не сочувствую». Следует дальше томительное с обеих сторон молчание: у священника – от тяжелого чувства беспомощности и разочарования, особенно при мысли, что пропала уже последняя надежда на лучший исход его дела, – а у начальника – от видимого желания поскорее разделаться с несносным визитером-просителем.

Невероятных усилий (о которых не будем здесь распространяться) потребовало от священника дело устройства школьного здания в Н-ке. Школа была устроена, но дорого пришлось поплатиться священнику за успех своего дела. Пасомые не пропускали случая мстить своему батюшке за его «самоволие»: то под сильную метель и 20-градусный мороз и ветер водили его 6 января «на Иордан» освящать воду за 3 версты от церкви, невзирая на его мольбы пойти, в виду его слабого здоровья, к ближайшему месту или колодцу; то с угрозами предъявляли незаконное требование выдать им (заимообразно) на 3 года без надлежащего разрешения 300 рублей из церкви на расходы в судебном процессе с помещиком соседнего села; то предъявляли такие же незаконные требования при исполнении им тех или других треб; то, наконец, строго воспретили церковному старосте выдавать вторично разрешенные преосвященным 500 рублей церковных денег на расширение и ремонтировку того дома, в котором ему пришлось обитать со своим семейством, – и староста, несмотря на строгие и неоднократные предписания епархиального начальства, подчинился голосу «громады», на одной из сходок объявившей: «як выдасы гроши, то поплатысся своим имуществом»…

Измучившись в конец, священник вынужден был уйти от таких прихожан.

Вышеизложенное – все подлинно, точно и справедливо списано с живой действительности.

Едва ли кто-нибудь будет после этого спорить, что положение священника в селе при теперешней неурядице и неустройстве сего последнего стало невыносимо тяжелым – до nec plus ultra. Сравнивая другие должности, положения и обязанности, невольно приходишь к печальному выводу, что трудно и представить что-либо тяжелее положения сельского священника. С одной стороны – предписания начальства (особенно в школьном деле), о которых если бы священник и забыл, то ему напомнят о них, да еще как чувствительно напомнят; с другой – полное равнодушие общества не только к личности священника, но и к тем благим его начинаниям, которыми преследуется общая польза; далее, – неприглядность обыденных жизненных условий, забота о воспитании детей, при отсутствии на то средств; полная материальная зависимость от прихода, толкающая священника на невыгодные в нравственном отношении компромиссы и уступки, заставляющая его мирволить сильным (чаще – не душою, а мошною) мира сего, идти на сделки с своей совестью, в противном же случае подвергаться возможности нажить себе врагов, а далее подпасть под «формальное» следствие и суд, – вот все (хоть, быть может, не вполне – все), чем богата современная действительность в жизни сельского священника… И о, если бы эта тяжелая действительность, дающая место печальным фактам – в роде вышеуказанных – в приходской жизни наших сел, изменилась к лучшему! Духовенство, – преимущественно, конечно, сельское, – воспрянуло духом со времени издания Высочайшего Манифеста 26-го февраля, уповая, что в недалеком будущем начнется, быть может, лучшая пора в его жизни. Слова Манифеста, повелевающие: «поставить задачей дальнейшего упорядочения местного быта сближение общественного управления с деятельностью приходских попечительств при православных церквах там, где это представится возможным», дают надежду на то, что в жизнь и деятельность приходских попечительств будет внесена новая струя широкой и благотворно-живительной деятельности, а посему, рано или поздно настанет время, когда приходский священник не будет оставаться на ниве пастырского делания всегда одиноким, всюду беззащитным и беспомощным, – как это сплошь и рядом бывает теперь, – а найдет себе добрых союзников и энергичных помощников в проведении в народную жизнь всего хорошего и полезного.

Между тем, в конец измучившись в современной тяжелой действительности, некоторые из сельских священников (а таковых теперь стало много и очень много) имеют намерение уйти от нее… Но является серьезный трудноразрешимый вопрос: куда уйти?.. Ведь люди, за малым различием, везде одни, с одинаковыми положительными качествами, с одинаковыми же и недостатками. Будет дан многолюдный сельский приход, – но он потребует от священника больше дела и соединенных с последним хлопот и огорчений, особенно в том случае, если он будет не благоустроен, в смысле отсутствия в нем церковно-приходской школы или причтовых помещений и под. тому. При таком недоумении много помогают совет и внушения товарищей и знакомых – «можно бы проситься в город»: там и прихожане, казалось бы, несколько культурнее; там и церкви богаче и обеспеченнее; там, говорят, и приходы благоустроеннее – и школы есть, и помещение легче отыскать. Одно может удерживать только – это дорого стоящая городская жизнь; но и это приходится игнорировать священнику многосемейному в надежде на возможность иметь детей при себе и при воспитании их в учебных заведениях вести сравнительно незначительные расходы.

И вот является в епархии слишком внушительное по своим размерам количество охотников на городские места. Пример слишком заразителен: успех одного соблазняюще действует на другого…

Не будем останавливаться на том (не признавая дальнейшего входящим в пределы заметки этой), что городских, особенно священнических, мест в епархии очень мало; что в действительности получает назначение на эти места самый ничтожный % просителей и искателей; что и на городских местах некоторые священники чувствуют себя гораздо хуже, чем другие в селах – сколько благодаря материальной нужде, столько же – неумению понять своих пасомых (а эти, в свою очередь, часто сначала не понимают, а дальше бывают не довольны священниками), и что, наконец, частые переходы с одного места на другое, эта погоня за кажущимся земным счастьем есть не что иное, как указанная древним Соломоном vanitas vanitatum et omnia vanitas, дающая в конец человеку ущерб его здоровью и томление духа… Однако, факт весьма заметного стремления членов сельских причтов получить городское место остается во всей его силе; мы хотели бы только обратить внимание на этот факт и своими мыслями и впечатлениями поделиться с читателями⁸⁰ .

Свящ. М. Варвинский

Обыкновенно в селах носят покойников в церковь и на кладбище на носилках, т. е. на слегах, которые употребляются во время молотьбы. Носилки для этой цели перепутываются или веревками, или холстом. В иных приходах на этих носилках гроб вносят в церковь и вместе с ними опускают его прямо на поле; при самом отправлении погребения около гроба совсем не ставят подсвечников. Присутствовавшая в одной сельской церкви во время отпевания покойника городская женщина заметила священнику: «Вы, батюшка, точно зверя какого хотите бить этими палками (т. е. носилками) покойника». Тогда священник этот начал делать так: гроб ставится на два табурета, впереди гроба ставится аналой, на котором полагается евангелие, крест и икона, приносимая с покойником; перед аналоем ставится подсвечник, по обеим сторонам гроба – также по подсвечнику. Носилки на время отпевания выносятся из церкви. Так как гроб, стоящий на табуретах, бывает значительно приподнят, вследствие чего неудобно прощаться с покойником, особенно детям, то на время прощания гроб опускается на пол.

При погребениях, равно как и во многих других случаях, наш простой народ соблюдает много суеверных обычаев, например – в могилу бросают какую-либо монету и т. п. Был такой обычай и в нашем приходе, но теперь уже он совершенно оставлен. Наша священная обязанность – всячески стараться уничтожать суеверные обычаи. К сожалению, мы, обыкновенно, мало обращаем внимания на суеверия своих прихожан, и недаром обвиняют нас в том, что простой народ наш и по сию пору остается каким-то полуязычником, хотя прошло уже около тысячи лет со времени принятия им веры Христовой.

В самом деле, не остатком ли язычества является хотя бы, например, обычай на праздник Рождества Христова, после утрени, жечь среди двора навоз, «чтобы тепло было покойникам»? Некоторые просят «батюшку» вывести после венчания молодых из церкви в боковые церковные двери, чтобы тем сбить с толку недоброжелателей, которые могли заблаговременно наговорить злое молодым, в уверенности, что они, как это принято, будут выходить из церкви западными дверями и т. п. Правда, многие и сами не знают, для чего они выполняют тот или иной суеверный обычай: «так делали наши деды и отцы», говорят они в свое оправдание. При всем том, нам грешно смотреть на все это сквозь пальцы.

Само собою понятно, что успех борьбы с суевериями главным образом будет зависеть от распространения просвещения среди нашего простонародья, особенно среди женщин. Многое уже в этом отношении сделано и делается, но впереди предстоит сделать еще больше: слишком уж мало расходуется у нас денег на народное образование. Весьма хорошо было бы также, если бы приходские священники собирали сведения о суевериях и сообщали о них в таком нашем общем органе, как, например, «Руководство для сельских пастырей», а также сообщали бы, какие меры они принимают для искоренения тех или иных суеверий.

Еще больше принесли бы пользы делу пастырства во всех отношениях периодические всероссийские съезды духовенства. Если считают настоятельно необходимым устраивать такие съезды деятели на многоразличных других поприщах, то тем более необходимы всероссийские съезды духовенства. Много нашлось бы важных вопросов, которые могли бы быть решаемы на этих съездах. Наше духовенство в настоящее время живет совершенно разобщенною жизнью. Между тем в древности, как известно, довольно часто собирались соборы – отчего бы им не собираться и теперь? В нашей Японской миссии ежегодно бывают соборы – и не одного только духовенства, а и выборных из приходов (см. «Церк. Вед.»): отчего бы не устраивать и у нас подобных соборов, с целью обсуждения не одних только материальных вопросов, как это теперь бывает на наших съездах, но и общих вопросов, касающихся пастырской деятельности?..

…Пришлось купить недавно малый требник Московского издания. В этом требнике, оказывается, нет молитвы «на Рождество Христово», а также и «на освящение домов», то есть нет таких молитв, которые очень нужны для духовенства; между тем есть молитвы, которые не особенно нужны, например, «на освящение пчел» и тому подобное. Очевидно, требник этот издан людьми, мало знакомыми с пастырскою деятельностью.

Свящ. В. Дроздов

Редактор, Ректор Киев. Дух. Сем, Архимандрит Кирилл

Свершилось!.. Долго собиравшиеся на Дальнем Востоке черные политические тучи неожиданно разразились, наконец, страшною грозою, заставившею перекреститься русского человека и дрогнуть сердце его до последних изгибов! Миролюбивейший и гуманнейший из Венценосцев, так недавно еще созвавший Гаагскую конференцию с целью всеобщего разоружения и водворения благодатного мира во всем мире, оказался вынужденным «извлечь меч» для самообороны против коварного врага и обратиться к Своему возлюбленному народу со следующими знаменательными словами: «Мы с непоколебимой верой в помощь Всевышнего и в твердом уповании на единодушную готовность всех верных Наших подданных стать вместе с Нами на защиту Отечества, призываем благословение Божие на доблестные наши войска армии и флота» (Высочайший манифест). Со стороны Государя Императора нашего были приняты все меры и средства к тому, чтобы избежать вооруженного столкновения с Японией. На задорные, а некоторые и прямо вздорные требования и претензии Японии наше Правительство отвечало в самом миролюбивом тоне, соглашалось на многие весьма существенные в пользу ее уступки, так как все отеческие заботы Русского Венценосца, все его задушевные помыслы и великие труды обращены были исключительно на дело внутреннего развития и процветания России. Но оказалось, что переговоры и дипломатические ноты Японского правительства были одною лишь хитроумной маской с целью усыпить нашу бдительность и прикрыть спешные усиленные военные приготовления. Когда же приготовления эти были закончены, Япония тотчас же раскрыла свои карты: не дождавшись даже последней ноты Русского Правительства, она прекратила с нами дипломатические сношения, отозвала из С.-Петербург своего посланника и без объявления войны предательски атаковала своими миноносцами нашу эскадру, стоявшую на внешнем рейде крепости Порт-Артура. Япония поступила в этом случае не как цивилизованное государство, каким выдает себя, и каким имело неосторожность считать его до тех пор наше Правительство, а совершенно по-варварски, вопреки самым элементарным требованиям международного права и даже простой порядочности. Этого мало. Известная американская газета «New-York Herald», со слов японского консула в Чифу, опубликовала, что консул этот, пользуясь предоставленным ему нашими властями правом вывезти из Порт-Артура живших там японцев, привез с собою, в качестве якобы простого слуги, переодетого видного японского морского офицера, который по дороге был встречен японской эскадрой и сообщил ей все сведения о расположении нашего флота, не ожидавшего никакого нападения. «Военное шпионство, – совершенно справедливо замечает по этому поводу Киевлянин (№ 32), – есть одна из принадлежностей войны; но консул, перевозящий шпиона (курсив наш), – это азиатская насмешка» – и насмешка, добавим от себя, крайне дерзкая – «над воззрениями и обычаями цивилизации»!..

Возмутительное нападение Японии, так сказать, из-за угла сразу же сделало начинающуюся войну весьма популярною и вызвало всеобщее сочувствие к нам европейских образованных наций. Все полтораста миллионов русских сердец забились, как одно; из всех полутораста миллионов русских грудей вырвалось единодушное, могучее «ура», требовавшее справедливого и должного отмщения поправшему все законы Божеские и человеческие врагу. Нужно было лично видеть те манифестации, которые устраивались самим народом на улицах и площадях городов, а в последние дни и в захолустных селах, чтобы понять, что с таким народом никому борьба не по силам. Это было нечто грозное, стихийное, но вместе и в высшей степени трогательное и умилительное. В многотысячной толпе рядом шли серые люди и высокопоставленные лица, и русские и представители разных подвластных нам народностей. Все охвачены были одним высокопатриотическим чувством и с непокрытыми головами, многие с национальными флагами в руках, то мощно пели народный гимн, то молитвенно изливались в тропаре: «Спаси, Господи, люди Твоя», то потрясали воздух дружным, долго не смолкавшим и грозно раскатывавшимся, подобно грому, «ура». Офицеров носили на руках с криками: «да здравствует русская армия!» Отовсюду поступают непрерывным потоком пожертвования «на Красный Крест», «на приобретение военных судов», «на призрение семейств павших в битве воинов», «на военные нужды». Жертвуют копейками, рублями, тысячами, даже миллионами. Жертвуют отдельные лица, жертвуют церкви и монастыри, общественные учреждения, корпорации, города и села. Жертвуют православные, евреи и сектанты. Так из далекого Благовещенска по телеграфу сообщают, что «местная молоканская община, отслужив моление о здравии Государя Императора и о даровании побед, пожертвовала в пользу семей местных запасных чинов 1100 рублей». А можно ли не умилиться при чтении такого, напр., телеграфного сообщения из Полтавы: «прибывший из Миргородского у. старик-крестьянин лично вручил губернатору свои 1000 руб. с просьбой передать Царю-Батюшке на нужды войны?»… Добровольцами же и сестрами милосердия записывается так много, что громадному большинству приходится отказывать…

Не много моментов такого подъема народного духа может указать история…

Да, если мы были не готовы в роковую ночь с 26-го на 27-ое января, то вполне готовы теперь, и никто нам не страшен! На начинающего Бог! Мы все меры употребили для избежания кровопролития и беремся за оружие лишь для самообороны; а такая война – не только законная, но священная, – это, по меткому выражению Московских Ведомостей (№ 29), «Божеский призыв». И еще только открылись военные действия, как у нас уже нашлись Степановы и Рудневы, необыкновенный героизм которых поразил весь свет и является верным залогом того, что, «в искушеньях долгой кары претерпев судеб удары, окрепшая, – по словам великого поэта нашего А.С. Пушкина, – Русь» никому не даст себя в обиду и сумеет с честью и достоинством постоять за себя.

Но при этом не нужно самообольщаться. Японцы – не такой враг, которого можно «шапками закидать». Японский флот пока значительно сильнее нашего Тихоокеанского; японская армия – первоклассная. Мы имеем дело с врагом очень сильным, а главное – необыкновенно хитрым и крайне коварным. Японцы ни перед чем не останавливались, не останавливаются и не остановятся, так как легкомысленно затеянная и предательски начатая ими война теперь является для них вопросом жизни и смерти. Телеграф, напр., сообщает, что, «по сведениям из Пекина, Япония вывезла в Манчжурию массу материалов для подделки русских кредитных билетов, чтобы нанести вред русской казне». Немецкие же корреспонденты передают из Токио, что «Японское правительство наблюдает за движением русской армии через японцев, обитающих в Манчжурии. Каждый шаг известен в Токио. Некоторым солдатам велено попасть в плен, чтобы шпионить». Притом же, Япония начала войну, побуждаемая к этому Англией и Северо-Американскими Соединенными Штатами, при помощи английских и американских капиталов. И Англия теперь уже даже не скрывает не только своего злорадства по поводу наших первых неудач, но и прямо вызывающего образа действий по отношению к России противозаконным занятием своими войсками Тибета, несмотря на решительный и энергичный протест нашего Правительства. А потому, не говоря о крайне нежелательных и неблагоприятных для нас в самые последние дни осложнениях также и на Ближнем Востоке, нам грозит еще, быть может, одновременно и война с Англией, причем, по сообщениям телеграфа, в Лондоне уже «организовался огромный биржевой синдикат с целью обесценивания русских бумаг». Таким образом, нашему дорогому Отечеству предстоит великое испытание, которое потребует от него большого напряжения если и не всех, то, во всяком случае, громаднейших народных сил.

«Враг» наш «изведал» от нас, говоря словами А.С. Пушкина, пока еще мало. Но иначе и быть не могло. По заявлению Правительственного Вестника, «все русское общество с понятным нетерпением желает скорого возмездия и с лихорадочным чувством ждет известия с Дальнего Востока. Единение и мощь русского народа навряд ли позволяют кому-либо на свете сомневаться в том, что Япония понесет достойную кару за свое вероломство и за нарушение мира, сохранение которого для всех народов являлось всегдашним желанием нашего возлюбленного Монарха. Но вся обстановка войны заставляет нас терпеливо ожидать известий об успехах нашего оружия, которые могут оказаться не ранее начала решительных действий русской армии. Нападение на самую отдаленную часть нашей территории, отстоящую от центра государства на многие тысячи верст, и искреннее желание нашего Правительства сохранить мир, что делало невозможною заблаговременную подготовку к войне, заставляют нас употребить немало времени для того, чтобы начать наносить Японии такие удары, которые соответствовали бы могуществу России и, при наименьшем пролитии дорогой русской крови, были бы достойным возмездием нации, дерзко вызвавшей нас на бой. Пусть же русское общество терпеливо ожидает грядущих событий, вполне уверенное, что наша армия заставит сторицею заплатить за брошенный нам вызов. Серьезные операции на суше начнутся еще не скоро, и мы не должны – и не можем – ожидать быстрых известий о наших действиях на театре войны. Напрасно проливать русскую кровь для быстрой отплаты нашим врагам было бы недостойно величия и мощи России».

Будем же, в полном сознании правоты и святости своего дела, твердо верить, что Русь, своею «кровию искупившая» в тяжелую, но блестящую годину Отечественной войны «Европы вольность, честь и мир» (Пушкин), выйдет и из нового испытания; ниспосланного ей Богом, со славою, которая всегда являлась неотъемлемым и заслуженным ореолом доблестного русского оружия! «Умеет Русь мир хранить, но умеет и врага отразить. Грудью крепкою станет она вся, как один человек, за Царя своего, за Церковь свою святую и за Отчизну дорогую. Видела она времена Самозванщины и Лихолетья, пережила напор шведов и натиск Наполеоновских войн. Но Господь был ее поборником и крепким защитником. Враги рассеялись, как дым. А Русь Святая из браней вышла в блеске величия, возросла, расширилась по лицу земли, и стала крепкая, сильная, могучая, непобедимая» (Всеподданнейшее письмо высокопреосв. Антония, митроп. С.-Петербургского, от 28-го янв. 1904-го года). Первосвятители Русской Церкви пожертвовали на нужды войны свое жалованье, а высокопреосвященнейший Антоний, митрополит С.-Петербургский, кроме того, во «Всеподданнейшем письме» своему Государю Императору с святою и непоколебимою твердостью заявил: «нужно будет – церкви и монастыри вынесут драгоценные украшения святынь своих на алтарь Отечества». От нас, разумеется, таких больших жертв никто не потребует, но и наша посильная лепта найдет должное применение и явится как нельзя более благовременною…

Оо, приходские пастыри! В ваших честных руках «живая душа народная». Возгревайте же в особенности в настоящее трудное время эту «живую душу народную» частыми молебными пениями о здравии и долголетии Благочестивейшего Государя Императора и о даровании Ему «на враги победы и одоления»; поддерживайте в народе «дух бодр» собственным примером и церковным пастырским словом. В последнем случае обратите также внимание народа и на то, что настоящая война, помимо всего, есть война света учения Христа против тьмы языческой, война евангельской истины против заблуждений и зловерия буддизма и синтоизма, война креста Христа против бездушных идолов и фетишей…

«Дерзайте убо, дерзайте, людие Божии: ибо Той победит враги, яко всесилен».

«С нами Бог, разумейте, язы́цы, и покоряйтеся, яко с нами Бог».

«Кто Бог велий, яко Бог наш!..»

Г. Булашев

В помещавшихся в Руководстве для Сельских Пастырей за истекший год наблюдениях и заметах Сельского Священника последний, между прочим, высказал: «Не хорошо что в иных приходах выносят покойников из дома и из церкви на кладбища одни только диаконы, особенно когда плата за погребение полностью поступает на весь причт». И в доказательство этого продолжает: «Прежде всего, диаконы без священника одни не могут отправлять какие-либо требы. Далее, несправедливо это и по отношению к прихожанам: они ведь обыкновенно платят за погребение, а потому нужно, чтобы погребение совершалось по чину и благообразно всем причтом, а не одним лицом. Наконец, это несправедливо и по отношению к диакону: за что он единолично несет труд, за который получает вознаграждение другой? На диаконов и без того возложено много, – я разумею преподавание в школе. Не следует допускать этого, даже в тех случаях, когда диакону за вынос покойников дается прихожанами особое вознаграждение» (№ 45, стр. 280).

С таким суждением мы, в виду некоторых данных и соображений, согласиться не можем. Не находим, прежде всего, ничего нехорошего в поднятии и проводе покойника до церкви одним диаконом. Несравненно хуже было бы, если бы священник, не имея никакой возможности сам поднять покойника, не соизволил на сие и диакону. Этим он причинил бы немалую скорбь и печаль сродникам почившего, и себя поставил бы в нежелательное отношение к прихожанам. А случаев невозможности самому поднять покойника у священника может встретиться не мало. Он, например, собрался ехать поднимать покойника, а за ним приехали и просят ехать за семь и более верст напутствовать опасно больного-умирающего, или окрестить младенца, которого по слабости нельзя привезти в церковь. Могут быть два покойника: один – в деревне, отстоящей от церкви на восточной стороне в пяти верстах, другой – в деревне на южной стороне в осьми верстах. Если того и другого покойника будет поднимать сам священник, то он, выехав из дома в шесть часов утра, – а раньше-то для поднятия и выехать нельзя, особенно в осеннюю и зимнюю пору, – должен будет начать литургию не ранее 12 час. И с этим еще можно бы мириться. Но дело в том, что он, без стеснения для себя, не может заставлять ожидать так долго литургии родственников поднятого уже покойника, тем паче – пришедших из деревень сотни прихожан. Это легко может случиться, как и случилось в одном селе в Дмитриеву субботу. Скажут: отложить в таком случае поднятие и похороны одного покойника до другого дня. Но это легко сказать, и не так легко сделать, да едва ли и священник имеет на это право, не говоря уже о неприятности, какую откладыванием он неизбежно причинит тем, у которых и так много горя. Не следует забывать и того, что священник тоже может утомляться и ослабеть, особенно в непогоду, до того, что не в состоянии будет с должным вниманием и спокойствием приступить к совершению литургии. Во избежание подобных неудобств и для себя и для других, полагаем, ничего не будет нехорошего, если священник, отправившись поднимать одного покойника, или напутствовать умирающего, или крестить новорожденного, диакону предложит и благословить поднять другого.

Но «диаконы», говорит Священник, «не могут отправлять одни без священника какие либо требы». А почему? ничего в записках не сказано. Самовольно, без разрешения священника, правда, диаконы не могут единоличным служением удовлетворить какой-либо религиозной потребности прихожан. Диакон, без благословения священника, не может облачиться в свящ. одежды. Но сказать, что диакон, и с разрешения и благословения священника не может совершить без него известного обрядового священнодействия, не будет ли слишком много? В ставленной граммати сказано, что диакон: 1) обязан при Божественной Литургии и при иных таинствах, совершаемых от иерея, и при прочих священнодейства служениях и чинах служити со страхом Божиим и многим вниманием и говением к самого Господа славе вся приличная диаконом служения совершати; во-вторых, диакон должен повиноваться иерею своему, споспешествуя и труждаяся во всем во благое, и, не сущу иерею, учити люди от Божественных писаний Божественным заповедям и жительству Христианского закона. Вящше же сего, ничтоже творити дерзати иереем подобающих, ниже проскомисати, ниже прежде иереев причащатися Тела и Крови Христовой и иных Святынь касатися; ниже самому себе самого или иного кого причастити когда, ниже присущу иерею учити, ниже иерея председати». Высокопреосвященнейший Филарет, при обозначении прав лиц иерархических, говорит: Епископ преподает благодать и право другим на совершение таинств; священник совершает таинства; диакон служит при таинствах. Из этих двух цитат видно, что диакон не имеет никакого права совершить какое-либо таинство (исключая, понятно, крещения в случае смертном); право на это исключительно принадлежит священнику. Но ничего ясного и определенного не сказано о том, чтобы он, с разрешения и благословения священника, не мог совершить какого-либо обрядового священнодействия, не относящего к таинству; а напротив, говорится, что он должен повиноваться иерею своему, и со страхом Божиим… вся приличная диакону служения совершать⁸² , споспешествуя и труждаясь во всем во благое. Не без удивления поэтому прихожанин выслушает отказ поднять покойника диакону, на которого он смотрит, как на лицо священное, каков он и есть в действительности; которого видит в церкви предстоящего вместе с священником пред престолом Божиим, возбуждающего христиан к молитве и возносящего молитву, проповедующего слово Божие и прочая священная действующего. Недоумение его удвоится, когда он, с одной стороны, видит при гробе псаломщика – лицо не принадлежащее к иерархии – читающего псалтирь, после каждой кафизмы произносящего трисвятое, тропарь, – «Со святыми упокой» и молитву об упокоении души усопшего; а с другой стороны услышит, что диакон, лицо освященное, иерархическое, не вправе поднять и проводить покойника с разрешения и благословения священника, хотя бы только с пением: «Святый Боже»; когда и раскольникам дозволено, при проводах умершего на кладбище, творение молитвы по принятым у них обрядам.

Далее в записках говорится, что поднятие и провод покойника диаконом не справедливо по отношению к прихожанам: они ведь обыкновенно платят за погребение; а потому и нужно, чтобы погребение совершалось по чину и благообразно всем причтом, и не одним лицом. Действительно, в Церкви Божией должно быть все благообразно и по чину. И если бы диакон дозволил себе совершить погребение полностью без священника, тогда он учинил бы деяние безобразное и бесчинное, на каковое ему не в праве дать разрешение и благословение ни один священник; так как погребение, по чиноположению, есть одно из важных священнодействий, только иереем подлежащее, и которое другому, «за молитвы св. отец», совершить нельзя. Но поднимая покойника и провожая его до храма для совершения над ним уставного погребения, диакон учиняет только предваряющее, обрядовое деяние, без которого нередко и обходятся, и чин погребения от этого нисколько не нарушается; и потому поднятие с погребением смешивать нельзя, как нельзя смешивать, напр., с литургиею читаемое диаконом для причастников последование ко св. причащению. Первое (поднятие) совершается священником в епитрахили, а второе (погребение) непременно в фелоне; и по возгласе от священника начинается с псалма: Живый в помощи Вышняго, что можно усматривать из чина погребения младенческого и из того, что нередко поднятие и вынос тела бывает накануне дня погребения и всегда пред литургиею, после которой с особым началом и совершается погребение. Что либо одно из двух: или диакон вправе без священника читать последование ко св. причащению; тогда он вправе, с благословения священника, и покойника поднять и проводить на кладбище. Если же он не вправе делать последнего, тогда он не вправе и последование читать один, а должен при нем находиться священник и произносить, где нужно, возгласы.

Нельзя согласиться и с тем, что прихожане платят и за поднятие покойника и за погребение, как за одно действие. Первое может быть, но может и не быть, особенно при заразительных болезнях и увеличении смертности; исполнение второго составляет обязанность священника, и без него не хоронится умерший. Хорошо разграничивают то и другое прихожане, и признавая поднятие покойника отдельным от погребения трудом, отдельно и платят за то и другое. Так как не все имеют возможность вознаграждать причт за поднятие покойника; то чтобы не лишить их религиозного утешения, особенно при удрученном их положении, священник и благословляет диакона поднять и проводить покойника без всякого за то вознаграждения, за что премного остаются благодарными прихожане. И в этом, повторим, нет ничего безобразного и бесчинного; напротив, как проявление заботливости и попечения священника облегчить скорбь детей своих духовных, прийти к ним с утешением, похвально, и, как таковое, должно быть позволительно. Отказ причинил бы не малую скорбь прихожанину с родственниками, а в народе породил бы ропот на священника.

«Наконец, несправедливо поднятие покойника, по словам священника, одним диаконом и по отношению к последнему, несущему труд, за который получает вознаграждение другой; тем более, что на диаконов и без того возложено много⁸³ . Я разумею преподавание в школе». Когда священник свободен и посылает диакона поднимать покойника, пожалуй, он несправедливо поступает, но не безусловно виноват в этом; потому что не всегда безопасно ему, готовящемуся литургисать, самому ехать в непогоду и мороз за семь и более верст, и после совершать литургию. К тому же не мало священников болящих – старцев, удрученных летами и трудами, с трудом доходящих до церкви и едва обретающих в себе силу совершать литургию и нередко в храме холодном. Городским священникам, пожалуй, уместно указать на это; но сельским священникам ставить в вину нельзя, если они, будучи свободными, посылают диакона поднять покойника; и тем паче нельзя наказывать их за это. Хорошо и легко рассуждать и предписывать в кабинете; но не легко, а иногда и не возможно и при желании исполнить предписываемое. Прежде чем решать в отрицательном смысле известный вопрос, надо предварительно подумать, возможно ли осуществление его в жизни в смысле положительном⁸⁴ . Что касается того, что на диаконов и так возложено много дела по обучению в школе, то по этому поводу можно бы многое сказать; ограничимся утверждением, что ни один священник не дозволит себе отвлекать к требоисправлению диакона, занимающегося в школе, – и сам по себе, и по распоряжению начальства, освобождающему диаконов от участия в служении во дни учебные. К сожалению, у нас образовался тип диаконов, которые только и годятся, чтобы поднимать покойников с пением «Святой Боже», и в учительстве не сильны. С последним указанием составителя записок, что не следует допускать поднятие диаконом покойника, хотя бы ему за вынос давали особое вознаграждение, нельзя не согласиться; так как подобное допущение не может не породить недовольства у других членов причта и не повести к иным злоупотреблениям еще большим.

Вот те доводы и основания, по которым, по нашему понятию, нельзя считать нехорошим, незаконным, бесчинным допущение диаконов к поднятию и проводу покойников. Основания эти взяты из давней и едва ли не повсюдной практики церковной и из того благосклонного взгляда, какой имели на это архипастыри, и по которому не только поднятие покойника, а и совершение утрени и обедницы с часами «за молитвы святых отец» широко практиковалось особенно в приходах, в которых не мало землевладельцев, имевших благочестивый обычай под особенные праздники отправлять на дому всенощные богослужения. Пишущий пережил в своей епархии восемь епископов; все они знали о поднятии покойников диаконами, и никто из них никогда не только не запрещал этого, а, напротив, в случае болезни священника разрешал диакону с псаломщиками на Пасху ходить со святыми иконами по домам прихожан, с пением Пасхального канона; а в числе их были точные канонисты, напр.: высокопреосвященнейший Григорий II, строгий ревнитель и охранитель устава, ни под каким видом, напр., не разрешавший в седмичные дни поста совершения заупокойной литургии Златоустовой. Предпоследний же епископ, преосвященный Макарий, посвящая псаломщика в сан диакона на псаломщицкой вакансии, прямо заявлял священнику, что он делает это в помощь ему, говоря: «Покойника он тебе поднимет и проводит его до кладбища». Даже в городах, где бы не должно было допускать этого, архипастыри, как напр., высокопреосвященнейший Филарет, митрополит Московский, и после него бывшие до митрополита Сергия, не налагали запрещения на это; следовательно, считали это дозволительным и непротивным уставу. К этому убеждению приводит нас и недавно встреченная нами переписка одного высокопоставленного лица с покойным архимандритом Павлом Прусским. Последний, если не обманывает нас память, на вопрос первого, на основании Устава находил нисколько не противным ему, если какой-либо мирянин грамотный в селении своем, отстоящем от церкви на далеком расстоянии, вследствие чего насельники оного не всегда находят удобным и возможным быть в церкви в воскресные и праздничные дни, да соберет их в один дом и прочитает им по часослову известную службу⁸⁵ . Как же после этого не дозволить диакону в случае нужды, с благословения священника, поднять и проводить покойника, с пением: «Святый Боже»? Очень, повторяем, желательно встретить разъяснение этого вопроса.

Заштат. свящ. П. Малинин

Горожане одного уездного города Воронежской губ. соорудили театр, стоимостью в 30 тысяч рублей. Печальные думы наводит на каждого здравомыслящего человека такая трата денег, когда кругом вопиющая нужда: городская церковь, например, вот уж несколько лет, за недостатком средств, стоит недостроенной; много бедного люда нуждается в средствах к жизни и в школах; ощущается большой недостаток медицинского персонала и медицинских средств; плохи санитарные условия города; на улицах, за отсутствием мостовых, невылазная грязь. Между тем, наши провинциальные культуртрегеры, в неразумной погоне за столичными и губернскими, последние городские гроши затрачивают на предметы роскоши и удовольствия!.. Не интересы веры и Церкви их занимают, не нужды бедствующего населения, а ложный «прогресс», желание не отстать от современных псевдо-просветителей народа, которые самоуверенно заявляют, что религия уже отжила будто бы свой век, и ее должна заменить наука и искусство; что не храмы Божии просвещают и облагораживают человека, а театры. И вот, по всему лицу земли Русской кипит лихорадочная деятельность культуртрегеров: все русское, православное, национальное уничтожается, а западно-европейское, «культурное», чуждое вере и русской народности, насаждается. Храмы Божии у них в полном забвении, – пусть их строит народная «масса», «чернь», на доброхотные подаяния, а они городские суммы тратят на храмы Ваалу – на театры. Им желательны города и села без церквей, но с театрами, народ – без веры, пастыри – без паствы, школы – без преподавания Закона Божия. Идеалом их «просветительной» деятельности являются, по-видимому, деяния современных гонителей христианства во Франции. Идя этим, давно уже намеченным ими, путем «прогресса», они с каждым годом все более и более подтачивают здоровый организм Православия и народности. Подавая народу, за его же трудовую, облитую потом и омоченную слезами копейку, вместо хлеба насущного – камень, вместо живой воды – отравляющее питье, они со временем достигнут своей цели: навяжут народу западную культуру, отдалив его от веры и Церкви; привьют ему чувственно-животные инстинкты, подавив в нем живую веру в Бога… Да избавит Господь Церковь Свою святую и православный народ русский от такого бедствия, которое страшнее всех стихийных бедствий: пожара, наводнения, засухи, эпидемических болезней и т. п. Стихийные бедствия, посылаемые Богом человечеству, располагают наш религиозный народ к покаянию и исправлению жизни, а лишение веры и благочестия сделает его зверем, «скотом несмысленным», готовым на всякие преступления.

При таком «прогрессе», при таких двигателях просвещения народного, печальная перспектива предвидится для народа в будущем. Если навстречу этого «культурного» движения не выступят ревностные борцы за православие, то не пройдет и полувека, как весь русский наш народ будет поглощен «культурой» и отвращен от веры и Церкви.

Но кто эти борцы? Увы!.. Одни только пастыри Церкви! Озираясь семо и овамо, иереи не видят в кругу светской интеллигенции помощников себе в своей пастырской деятельности. Как будто мы живем в древние времена христианства и окружены людьми, чуждыми христианской веры!.. Однако же эта истина – неоспорима: мы, пастыри Церкви, одиноки. Но да не смущается сердце наше!.. Храни, иерей Божий, вечные животворные заветы Христа, воплощай их в жизни твоей и не страшись тогда никакой враждебной тебе силы: Бог твой помощник и покровитель и Его божественная благодать.

Порадеем же, добрые пастыри, о нашем духовном делании на ниве Христовой. Почва на этой ниве пока еще благодарна, хотя и засорена терниями ересей и раскола и волчцами религиозного индифферентизма. Изыдем на дело свое святое и на делание с утра и даже до вечера нашего жития! Поработаем Господу со страхом, свое и своей паствы спасение содевающе! Поработаем, пока еще есть день: приидет нощь, егда никто же может делати! Не далеко то время, когда наша духовная нива будет, быть может, бесплодна, когда духовный наш вертоград предан будет иным делателям не для созидания уже, а для поругания и разорения. Нужно нам вооружиться терпением Иовлевым, ревностью Илииною, мужеством Моисея, кротостью Давида и трудолюбием Павла, чтобы не ослабеть в своей деятельности. Пусть нас укоряют интеллигенты в мнимой отсталости и невежестве, – воздадим им добром за зло; пусть хулят нас и ругают, – будем искать утешения в молитве и чтении Слова Божия. Кто же дерзнет хулить святое имя Божие, тому не смолчим, но да заградим уста его мечем духовным, иже есть глагол Божий… Ужели будем стыдиться пред «культуртрегерами» за свое исповедание и проповедание веры святой? Каждому дадим посильный ответ о нашем уповании (вере)! В минуты же уныния и сомнения припомним грозный глас Пастыреначальника Господа: Иже постыдится Мене и Моих словес в роде сем прелюбодейнем и грешнем, и Сын человеческий постыдится его, егда приидет во славе Отца Своего со ангелы святыми (Мк.8:38), и с новою бодростью станем работать во славу Божию, дабы каждый из нас в невечернем дни Царствия Христова, в праведное воздаяние трудов его, сподобился услышать оный вожделенный глас: добре, рабе благий и верный… вниди в радость Господа твоего (Мф.25:23).

Жизнь часто ставит совершенно неожиданные вопросы – такие, которые давно рассмотрены, решены, и, казалось бы, относительно их не остается ничего сказать нового. Таков, напр., вопрос о присяге. Канонисты давно сказали свое веское слово о религиозном, социальном и государственном значении присяги, употребляемой в Православной Церкви.

Русский народ знает присягу, давно установился народный взгляд на нее, как на самый священный, страшный и ответственный шаг в жизни всякого православного христианина, на который он решается только в крайнем случае; особенно это нужно сказать о нашем простом народе, преимущественно деревенском жителе. – Люди, которых коснулась городская культура своим наиболее вредным влиянием, подрывающим искреннюю веру, пожалуй, легко могут приступать к присяге, считая ее известной формой закона или даже, по недоразумению, церковным обрядом; но не таков взгляд глубоко верующих, искренних, простых деревенских крестьян. Здесь трепет и ужас пред лицом Всевидящего Бога, – там некоторая развязность, бойкость, смелость. Сравните, напр., крестьян, принимающих в Церкви присягу на верноподданство Государю Императору, или сельскую полицию, присягающую там же, – и свидетелей горожан, положим, в окружном суде, – и вы наглядно увидите всю разность душевного их состояния. Правда, я беру разные, известные мне, случаи; но от этого дело мало изменяется. А что дорого для народа, с тем и необходимо наиболее осторожно обращаться, чтобы не профанировать религиозных чувств народа.

Между тем, в последнее время стали приводить к присяге, по требованию акцизных чиновников, сидельцев казенных винных лавок, притом – по той самой форме, по которой приводятся на верноподданство. Выходит, что продажа водки есть, как будто бы, такое важное государственное дело, на котором зиждется благосостояние всего народа. Интересы казны обязан соблюдать всякий гражданин, о чем он дает присягу, принимая подданство, и нет нужды – по крайней мере в данном случае – снова повторять то же самое. Да и самые «интересы», «ущербы», «убытки», упоминаемые в присяжной форме, необходимо понимать в более широком смысле, как духовные требования от всех подданных повиноваться Верховной власти не столько «за страх», сколько «за совесть» и сохранять ее прерогативы. Понимая иначе, пришлось бы всех подрядчиков от казны приводить к присяге – и, прежде всего, железнодорожников, как наиболее частых и крупных контрагентов казны; однако мы этого не видим. Казна соблюдает свои материальные интересы судом, как частные лица. Церковь как бы поступается своими святыми правами в угоду материальных расчетов казны, если предположить, что привод к присяге сидельцев имеет в виду казенные «ущербы», убытки, понимаемые в буквальном смысле. Церковь имеет свои вечные законы, свои правила, которые она должна охранять стойко, крепко. Русский народ, особенно высший его класс, так отвык от подчинения правилам св. Церкви, что даже такое справедливое деяние высшей церковной власти, как отлучение от Церкви графа Толстого, вызвало в обществе и печати целую бурю толков, мнений, неудовольствий, так что, кажется, если бы возможно было, то потребовали бы извинения за справедливый суд Церкви. Это уж, при столь частом проповедовании свободы совести, совершенно пахнет крепостничеством Церкви и духовенства. Да оно так и бывает в жизни. Прислушайтесь к толкам в обществе: одному не нравится продолжительность церковных служб; другому – славянский язык богослужения, строгость постов и пр.; третий не просит, а требует от священника, чтобы его сейчас же удовлетворили, так как он – «не мужик», а повыше рангом, а мужики, явившиеся раньше, могут ожидать. Можно бы указать массу жизненных фактов, где предъявляются к Церкви и духовенству иногда невозможные, дикие требования в грубой форме, – и Церковь и духовенство смиренно переносят все. Церковь проповедует вечные истины, а потому должна быть чужда каких-либо материальных выгод или убытков. Освящать продажу питей таким актом, как присяга, значит, – потакать злу, санкционировать то, что правительство само признает за зло. Правда, говорят обыкновенно, что сидельцы принимают присягу для того, чтобы соблюдать свято, ненарушимо правила торговли. – В государстве много различных должностей, для каждой из них существуют известные правила, а ведь не все же лица, обязанные подчиняться этим правилам, принимают особую, нарочитую присягу? Напр., народные учителя, – они окутаны правилами, на них покоится вся судьба России; это те люди, которые могут принести великую пользу и неисчерпаемый вред; однако же, им доверяют, хотя и в смысле надзора за их деятельностью они поставлены в гораздо худшие условия, чем сидельцы, у которых через две недели едет начальство: то сборщик, то акцизный чиновник, то контролер; тут, кажется, некогда думать о нарушении правил торговли. Скажут, пожалуй, еще: «здесь преследуется нравственная цель». – Нет. Нравственности нельзя насадить никакими казенными правилами, все одно, как нельзя приказать кому-либо быть честным, справедливым; скорее наоборот: можно подорвать ее в самом святом для русского народа деле. В самом деле, до сих пор русский народ смотрел на присягу, как на важный религиозный акт в государстве, на коем покоится благоденствие всего народа, с трепетом в душе приступал к присяге – и вдруг он постепенно станет приучаться к тому, что присяга уж не так страшна, что это дело обыкновенное, житейское, применяемое даже при торговле водкой; да и питье водки не великое преступление, не грех, раз так усердно регламентируют правила ее употребления, продажи, да еще для большей силы подкрепляют почему-то присягой. Недаром в народе за короткое время вошла в обычай поговорка: «кто водки не пьет, – казне добра не мыслит»! Это, разумеется, шутка пока еще, но очень меткая, характерная, как и все, переживаемое народом. Можно предположить еще, что агенты винной монополии боятся, как бы Церковь своей проповедью о трезвости не нанесла материальных убытков казне, как бы не стала слишком усердно браться за дело отрезвления народа в ущерб казенным интересам. – Боязнь совершенно напрасная: Церковь всегда была в союзе с государством, всегда в течение 19 веков призывала христиан к трезвости; были в среде ее замечательные витии, ораторы, которые «глаголом жгли сердца людей», а зло не прекращалось, – оно на время могло утихнуть, но не искорениться. Может быть, тут имеют большое влияние исторические, бытовые, нравственные условия? Изменятся эти условия, – исчезнет и само зло.

Церковь же, как вечное учреждение, не должна приноравливаться ко времени: в этом ее основание, ее преимущество пред чисто человеческими учреждениями. Притом, необходимо принять во внимание наше время – время индифферентизма к вере в нашем светском обществе, распространения всевозможных сект среди простого народа. Сектанты, конечно, не замедлят выставить против Православной Церкви обвинение в том, что она не только не старается искоренить зло среди своих чад, а, напротив, как бы освящает его своим авторитетом, – а ведь, Церковь, по слову св. апостола, должна быть чиста, непорочна.

Когда меня зовут приводить сидельца казенной винной лавки к присяге, я иду и думаю: что же это за должность такая особая, и в чем состоит ее служение государству и обществу?!.. Я наперед знаю, что сиделец – бывший учитель, прослуживший в этой должности 18 лет; мне хочется сказать ему в этот важный момент его жизни что-либо приятное, но я не нахожу слов. Я ничего не сказал ему, а только спросил его: «Вы, кажется, бывший учитель, – а не помните, вы не принимали присяги, когда поступали учителем в народную школу»? – «Нет», ответил он. Мы вошли в церковь, я тотчас привел к присяге, а после подписали присяжный лист: я, бывший учитель и акцизный чиновник. Все, – скажут, – так просто, естественно, но все это невольно наводит на грустные думы.

Свящ. Роман Петров

При соборном служении иерей безусловно должен уступить место протоиерею, затем, не имеющий набедренника – священнику, награжденному им, и т. д. до скуфьи, камилавки, синодального наперсного креста и пр. Кроме этих иерархических условий, есть условия служебные, в силу которых благочинные из священников уступают место только протоиереям, а в остальных случаях только первенствуют, хотя бы находились священники более заслуженные, так как священники должны оказывать благочинному всякое почтение (Инстр. бл., 61). Точно также первенствуют и окружные духовники, как отцы духовные, избранные самими же священниками. Кроме этого, в нашей Церкви искони существуют отличия ученые, на основании которых священник, окончивший курс академии, первенствует пред священниками из семинаристов, точно также и протоиерей академик пред протоиереем из семинаристов, хотя бы эти священники и протоиереи-семинаристы были награждены набедренниками, скуфьями и т. д., а те нет. Настоятель местной церкви с семинарским образованием, состоящий в священном сане уже много лет и даже награжденный наперсным крестом, имеет все права на старшинство при соборном служении перед молодым священником с кандидатским крестом (Ц. В., 1888, № 6). Если настоятель известной церкви из неокончивших курс, а служащие с ним священники хотя и моложе его, но окончили полный семинарский курс, то из них должен первенствовать в священнослужении настоятель местной церкви. В данном случае право старшинства обусловливается не степенью школьного образования, а служебным положением священнослужителей (Ц. В. 1880, № 21). Если же служат лица равной иерархической или служебной степени и ученого положения, то первенствует раньше рукоположенный или раньше получивший протоиерейство, камилавку и т. п. Впрочем, пастыри всячески должны избегать у престола Господня споров о месте, помня заповедь Спасителя, чтобы болий между ними был яко мний, и старей, яко служай, тем более, что первенство ничего не прибавляет к достоинствам пастыря и, напротив, смирение его нисколько не унижает (Рук. д. с. п. 1885 г., № 36. Сборн. С.В. Булгакова, стр. 471).

Редактор, Ректор Киев. Дух. Сем., Архимандрит Кирилл

Вопрос о церковно-приходских попечительствах в настоящее время является одним из самых жизненных вопросов. Он обсуждается за последние годы довольно часто на страницах и духовных и светских периодических изданий, пишутся по поводу его обширные статьи. Иначе и быть, впрочем, не может. Высочайшим манифестом от 26 февр. 1903 г. церковно-приходские попечительства призываются к жизни деятельной, к энергичному участию в общегосударственной работе. Им предстоит, таким образом, в ближайшем будущем весьма видная роль в жизни прихода. Чтобы попечительства сумели стать на подобающую им высоту и тем оправдать Царские надежды и доверие, Правила о церковно-приходских попечительствах, как говорят, будут скоро в св. Синоде пересматриваться вновь. Но если где, то в особенности в данном случае необходимо применить пословицу: «семь раз отмерь – однажды отрежь». Новый устав о попечительствах должен быть особенно тщательно выработан, и только потом уже представлен на Высочайшее утверждение. После исправлять ошибки будет не так-то легко и удобно. Наглядным доказательством этого служит то, что духовенство и по настоящее время пользуется уставом 60-х годов. А потому, кто из близко стоящих к делу лиц имеет что-либо заявить, должен сделать это заблаговременно, пока еще не поздно. С своей стороны мы считаем необходимым сказать кое-что о той роли, которая должна принадлежать в церковно-приходском попечительстве представителям Церкви – местному духовенству.

Статья 3-я действующего пока «Положения о приходских попечительствах при православных церквах» читается так: «Председатель попечительства избирается общим собранием прихожан, по большинству голосов, из лиц, пользующихся доверием, не исключая и местного приходского священника, который (по ст. 2) есть, во всяком случае, непременный член попечительства. Председателю попечительства присваивается звание попечителя прихода. В случае отсутствия попечителя, вместо него в попечительстве председательствует священник – настоятель приходской церкви». Об остальных членах причта в «Положении» совсем не упоминается: очевидно, что общее собрание прихожан может их, простым неизбранием в члены, совершенно отстранить от всякого участия в делах попечительства.

Будет ли изменена вышеприведенная 3-я статья и как – пока вопрос открытый. По нашему же глубокому убеждению, она должна быть признана устаревшей.

В самом деле, не странно ли: попечительство является руководителем церковно-общественной и религиозно-нравственной жизни прихода, – и во главе его стоит не священник?.. Да кто же должен стоять на страже духовной жизни паствы, как не сам пастырь ее? Кто должен быть главным духовным руководителем в приходе, как не духовный отец? Помещик? земский начальник? почетный прихожанин? кулак деревенский – местный мироед – и т. п. лица?..

А отчего бы, скажут иные, и не так? Ведь священник – и без того влиятельное лицо в приходе, и так он имеет возможность постоянно руководить духовною жизнью прихожан, как церковный проповедник и как духовный отец. – Все это так. Но какая же нужда ставить еще и иного рода руководителя во главе попечительства (а в том числе и самого местного духовенства) светское лицо? В надежде на совместную дружную работу – не так ли? – Нет, – тут-то ее именно и трудно ожидать. Светский председатель, особенно из либералов, а тем более – из тайных сектантов, будет, быть может, стремиться к разрушению того, над чем священник энергично трудится. Станет ли содействовать ему последний? – Ясное дело, что нет!.. Нечего удивляться, поэтому, если есть священники, уклоняющиеся от открытия в своих приходах церковных попечительств главным образом из опасения, что в председатели попечительства на сходе может совершенно неожиданно быть избранным такое лицо, которое станет не содействовать, а лишь тормозить многие добрые начинания священника. А ведь подобных личностей найдется не мало чуть ли не в каждом приходе.

При выходе в свет действующего в настоящее время положения о церковно-приходских попечительствах условия церковно-общественной, религиозно-нравственной и политическо-гражданской жизни были далеко не те, какие достались в удел XX-му веку. Тогда, в 60-х годах, во-первых, народ русский был еще очень религиозен, да и интеллигенция модными западными идеями еще не была увлечена так, как теперь, и уставами Церкви дорожила, почему при выборе председателей попечительств особенно больших ошибок не могло быть. Кроме того, в самом включении должности председателя церковно-приходских попечительств в число выборных должностей видна особенная мудрость законодателя: он хотел, быть может, чтобы только что обиженные освобождением крепостных крестьян помещики и дворяне постарались войти в добрые, хотя бы то и покровительственные, отношения с освобожденным простым народом и могли быть несколько удовлетворены через избрание их в «попечители прихода» и через поставление, таким образом, почти во главу его. Главным же образом самому-то освобожденному народу было наглядно показано, что он теперь вполне свободен – имеет право выбирать по своему личному усмотрению своих представителей, руководителей, так называемых «попечителей». При всем том, и в действующем пока «Положении» уже заметно сильное тяготение в пользу председательства священника. Это ясно из того, что лицо «заменяющее председателя», по «Положению», не избирается, а определенно указывается следующими словами: «В случае отсутствия попечителя, вместо него в попечительстве председательствует священник – настоятель приходской церкви» (Из ст. 3-й «Полож. о прих. попеч. при прав. Церквах»). А что самого председателя нашли тогда возможным избирать, так это вполне естественно… Ведь тогда, в 60-х годах, было иное время, иные нравы, иные условия, иные запросы и требования жизни, резко отличающиеся от тех, которые настали через 40 лет после. Тогда народ еще очень дорожил старинными, традиционными, истинно православными обычаями и заветами предков, искал истины и света в религии, рвался к Церкви, свято чтил ее обряды, уважал авторитет духовенства. Но вот, вскоре после того, в тех же 60-х годах, с начавшего уже разлагаться духовно запада модное неверие, под влиянием известного направления литературы и ее представителей прорвалось и к нам бурным потоком. Этот тлетворный дух, с каждым годом все сильнее и сильнее заражая воздух, породил полный атеизм, анархизм и многочисленных видов сектантство. До какой степени заражены иные местности указанными язвами, говорить излишне, так как это известно, более или менее, всякому, хотя сколько-нибудь следящему за духовною литературой, не говоря уже о читателях специальных миссионерских журналов.

Само собою понятно, что в приходах, сильно зараженных расколом и сектантством, раскольничья или сектантская партии будут искусно и настойчиво агитировать в пользу избрания председателем попечительства кого-либо если и не из явных, то из тайных своих единомышленников. В члены же попечительства раскольники и сектанты, без всякого сомнения, сумеют и постараются провести не мало лиц, отпадших от Церкви. Если же при нескольких членах попечительства, принадлежащих к явным и тайным врагам Церкви, и председатель будет тоже раскольник или сектант, то что может сделать местный священник, когда он будет лишь простым членом попечительства, теряющимся в массе остальных, равноправных ему, членов? Голос его будет умышленно затираться противной партией, и никакие благие намерения и начинания его не будут достигать своей цели. Для обстоятельного рассмотрения его докладов и заявлений не будет даже уделяться достаточно времени. Председатель станет тактично покровительствовать своей партии, враждебной православию, и вся деятельность попечительства будет сводиться – если не прямо, то косвенно – вместо блага, ко вреду Церкви…

В тех же приходах, где есть разные высокопоставленные лица или только считающие себя таковыми, смотрящие на прочих прихожан свысока, ясное дело, многие из них будут добиваться чести стать «попечителями прихода», т. е. председателями попечительства. Тут станут пускаться в ход при выборах и власть, и авторитет, и связи, и всякого рода уловки. Но полезно ли для Церкви Божией и для того дела, которому попечительства призываются служить, если множество подобных лиц, добившихся председательствования в религиозно-нравственных собраниях, будут принадлежать к таким, которые религиозными вопросами обыкновенно вовсе не интересуются и интересы Церкви совершенно игнорируют?..

Разумеется, среди светских людей в каждом приходе есть достаточно истинных сынов Церкви Православной, лиц, могущих с честью нести знамя православия. И мы даже лично знаем попечительство, где председателем состоит чиновное лицо, однако дела идут у попечительства так, что можно сотням других попечительств брать пример с него. Но это – исключение. Тут и г. председатель – искренне преданный делу человек, и священник в этом приходе пользуется громадным авторитетом; он умеет привлечь всех нужных лиц к самой живой и плодотворной деятельности, и доволен и председателем, и членами, и всеми прихожанами, а они, в свою очередь, довольны им. – К сожалению, таких попечительств не много.

К тому же, можно ли поручиться, что в председатели будут избраны именно лица, преданные Церкви? Да и не могут ли эти лица с большею пользою для дела быть лишь простыми членами попечительства? – Нам, по крайней мере, кажется, что они тут даже более желательны. В таких членах священник-председатель будет находить себе главную опору и поддержку. Они помогут ему постепенно сблизить деятельность церковно-приходских попечительств с деятельностью общественного управления.

При этом сам собою возникает вопрос: может ли получиться общая удовлетворенность от избрания того или иного частного лица в председатели? – В приходе, где есть несколько интеллигентов, – напр.: два-три помещика, управляющий заводом, земский начальник, врач и т. п. – кого избрать? Будет избран один, – останутся в обиде прочие. Большинство из них не станут, пожалуй, даже посещать собраний попечительства, хотя и будут состоять в числе «членов», чтобы не унизить своего достоинства сидением «на стороне»… То же самое весьма возможно и в селах, где интеллигентных лиц совсем нет. Если будут председательствовать кто-либо из крестьян, возможнее всего – из числа «местных кулаков», – зависть станет мучить остальных «мироедов». А ведь деревенские кулаки-односельцы и без того обыкновенно питают друг к другу скрытую неприязнь. И вот начнутся подкопы и «подвохи» под г. председателя. Деятельность его будет высмеиваться и вышучиваться и его врагами и его прежними приятелями…

Необходимо все это устранить, что так легко сделать. Надо самим «Положением» во главе попечительства поставить обязательно священника. Иначе и быть не должно. Но чтобы среди священников не могло быть неудовольствия и разногласия из-за чести быть избранными в председатели попечительства, там, где при церкви не один, а два или несколько штатов, не надо должность председателя попечительства делать выборной, а прямо закрепить ее за настоятелем храма. Это – единственный и самый верный путь к устранению происков и злоупотреблений при выборах и неудовольствий и вражды после выборов. Когда всякий будет знать ясно и определенно, что председатель попечительства не избирается, а по самому Высочайше утвержденному уставу состоит таковым настоятель храма, тогда никому, хотя бы то и высокопоставленному лицу, не придет в голову считать для себя унижением быть в попечительстве простым членом. Тогда не только помещики и земские начальники, но и князья, и графы, и губернаторы, и генералы легко поймут сами, что в храме (где большею частью и происходят собрания попечительства) первые лица – не титулованные светские особы, а местные священники, из которых главный – настоятель храма. Он при служении предстоятельствует, а в собрании прихожан председательствует. Все остальные священники, если церковь не одноштатная, должны писаться товарищами председателя и занимать в собрании прихожан места рядом с председателем. Этого требует высота их сана и положение в приходе. Светские лица и в товарищи председателя избираться не должны, хотя бы опять-таки во избежание партийности при выборе. Все остальные члены причта, – оо. диаконы и псаломщики должны быть непременными членами попечительства, равно как и церковный староста. По действующему пока «Положению», диаконы и псаломщики в числе непременных членов попечительства не состоят. Выходит, что если они собранием прихожан почему-либо не будут избраны в члены попечительства, то и в делах его не должны принимать участия. – Но это, как для всякого очевидно, в настоящее время является совершенно не нормальным. 40 лет тому назад, правда, сословие «дьячков и пономарей» не пользовалось не только почетом, но даже часто и уважением. Теперь не то. Нынешние псаломщики, за редкими исключениями, люди интеллигентные. Ныне среди псаломщиков много будущих священников и немало лиц, имеющих право и возможность занять хорошие светские должности, что нередко и бывает. Вот почему некоторые священники и теперь обязательно приглашают на собрания попечительства всех членов причта, считая себя не вправе обижать последних неприглашением. Руководствуются они в данном случае тем, что «попечительства могут приглашать в заседания свои, кроме их членов, других лиц, по своему усмотрению» (§ 4 Положения). Оно и естественно: ведь попечительская кружка высчитывается при ежемесячной высыпке церковных сумм, и весь причт своею подписью свидетельствует под месячными итогами правильность записи прихода и расхода сумм церковно-приходского попечительства.

Да и не должны ли быть члены причта одними из ближайших сотрудников и соработников священника в приходе? Они лучше посторонних лиц знакомы и с церковными и со школьными нуждами. Они же, часто вместе со священником посещая дома всех прихожан, сообща с ним непосредственно видят и народную жизнь – пороки и недостатки, подлежащие искоренению, народную нужду, ожидающую материальной помощи и т. д. Кроме того, диаконы и псаломщики во множестве случаев и сами – будущие священники; а потому, их участие в делах попечительства на правах членов сообщит им известного рода практический навык в ведении важного попечительского дела и избавит их в свое время, когда они будут, быть может, сами председателями попечительств, от многих промахов и ошибок, дав им возможность стать сразу на верную дорогу, что и для них, и для общего дела будет весьма полезно. С этим нельзя не считаться.

Если где, паче чаяния, окажутся важные лица, которые не пожелают, по гордости своей, посещать собраний попечительства потому лишь, что будут считать для себя унижением занимать в собрании прихожан место ниже священника, то из-за них волноваться не приходится. Бог с ними! Пусть не принимают участия в делах попечительства. Такие люди в попечительстве – даже и не желательный элемент. Они – не истинные христиане. Что и за паства, что и за пасомые, если они смотрят свысока на своего пастыря!.. Ведь в их присутственных местах и светских собраниях священник и не думает искать себе председательства, а смиренно занимает доставшееся ему скромное местечко, – не странно ли, по меньшей мере, с их стороны добиваться в храме места, которое по всем правам принадлежит и должно принадлежать одному только священнику?..

В настоящее время епархиальные начальства, утверждая составы церковно-приходских попечительств, в должности их председателей утверждают часто светских интеллигентных лиц, а то и прямо простых крестьян. Епархиальное начальство, конечно, не может во многих случаях не видеть, что состав попечительства несколько надо бы изменить, но принуждено утверждать избрание «общаго собрания прихожан» известной церкви, так как выборы произведены, с формальной стороны, согласно действующему пока «Положению», правильно, так сказать – «законно»… Будем же утешаться тем, что попечительствам этим остается функционировать, вероятно, уже не долго. С выходом нового «Положения о церковно-приходских попечительствах», по всеобщем распубликовании его, конечно, должны произойти и новые выборы членов. «Непременные члены», по должности и по своему положению в обществе, будут, разумеется, в новом уставе указаны. Станем надеяться, что и оо. диаконы и гг. псаломщики не будут забыты, и будут включены в число «непременных членов» попечительства. Станем с уверенностью ожидать, что председателем попечительства будет не выборное лицо, а ясно и определенно укажется в таковые о. настоятель храма, при котором попечительство открывается. Остальные же его сослуживцы – оо. протоиереи и иереи – будут именоваться «товарищами председателя»… Иначе, по нашему мнению, и быть не должно…

Свящ. М. Троцкий

Спаси, Господи, люди Твоя!

С напряженным и трепетным вниманием вся многомиллионная православная Россия, как один человек, следит за судьбою своих кровных сынов и братьев, этих беззаветно храбрых воинов, которые так мужественно теперь бьются далеко, на Востоке, с сильным врагом за честь и славу родины. С горячею молитвою к верховному Владыке мира и к всемощной Заступнице рода христианского, обливаясь горькими слезами, отправляет Русь в далекую землю новые и новые воинские отряды, напутствует их благословением и, по разлуке, ни на одно мгновение не перестает духовно жить вместе с ушедшими, терзаться их скорбями, радоваться их радостями. У нас нет иных крепких дум и сердечных забот, как только о наших родных в Японии. Все прочее забыто, или – на втором плане; главное и существенное сосредоточивается на Дальнем Востоке, около поселений загадочной «желтой расы».

Но не одна Россия обращает туда напряженное внимание. Безусловно, весь цивилизованный мир с глубочайшим интересом выжидает исхода кровопролитной войны двух великих держав, из которых каждая, всем своим внутренним и внешним обликом, представляет что-то особенное, не укладывающееся в обыденные рамки и выработанный Западом определенный государственный шаблон. Думается, что всеобщий интерес к нынешней войне вызывается не одними корыстными соображениями относительно того, кому из европейских держав владеть побережьем восточных морей и островами Японии, или, по крайней мере, кому господствовать своим политическим влиянием на Дальнем Востоке. Помимо этих вопросов, в уме всех заинтересованных войной народов необходимо должны возникать вопросы высшего порядка, так как в современной войне нельзя не чувствовать идейно-серьезной подкладки.

В самом деле, Россия не искала войны с Японией. Напротив, она, вслед за миролюбивым своим Царем, напрягала все усилия к тому, чтобы отстранить от себя кровь и ужасы войны. Шаг за шагом, во время дипломатических переговоров по маньчжурским и корейским делам, Россия склонялась на уступки в пользу Японии, но ничто не помогло там, где ожесточение и ненависть достигли крайнего предела. Не дождавшись конца переговоров, Япония, как дикий, разъяренный зверь, бросилась на Россию, желая, по-видимому, одним ударом смять ее… Решительно нельзя понять, чем так ожесточила Японию Россия против себя. Остается предположить, что в этой вражде, которую возымели против русских японцы, нашло себе место нечто выходящее за пределы столь частых между соседними государствами политических столкновений из-за таких, или иных «стяжаний». От «стяжаний» Россия в данном случае отказывалась, но отказ не спас ее от войны. Да, при том, «стяжание» и захват чужих земель сами по себе ведь не задача русской политики. Во все продолжение своей истории Россия не этим жила. Наоборот, она тут-то и терпела обычно неудачи, так как никогда не обнаружила уменья во время наложить руку на соблазнительный кусок чужой земли и овладеть им прежде, чем успеют сделать это другие. Вспомним минувшую войну 1877–78 гг., когда из-за освобождения славян мы пролили столько крови. Мы имели тогда полное право на внешнее вознаграждение за свою жертву. Но что получила Россия? Не воспользовались ли ее стараниями и успехами иностранные державы и не обратили ли их в свою пользу? Так и всегда бывало с Россией. Россия не умеет получать выгоду даже от давно приобретенных – дорогою ценою владений (напр., на Кавказе), которые в руках любого из западных народов были бы источником громадных доходов и предметом самой беззастенчивой эксплуатации. Гнет побежденных и выжиманье из них всех соков с целью наживы не в характере русских. Русские привыкли к бедности и ценят чужой труд настолько высоко, что не позволяют себе тунеядствовать на счет других, как это, в сущности, делают западные.

Не на этой почве сталкивается Япония с Россией. На какой же? – Мы думаем, что в переживаемой нами войне, может быть, и не заметно, особенно по началу, вступили в борьбу христианство и язычество. Христианство не западное, извращенное человеческим суемудрием и связанное с политикою, а христианство истинное, православное, не омраченное и не приниженное горделивым разумом, далекое от политических видов. С ним вступает в жестокую брань японское язычество, в высшем его проявлении буддизма и конфуцианства, ставшее давно в Японии такою же национальной верою, как у нас православие. Для русского человека православие и национальность неотделимы друг от друга; неотделимы и для японца его национальность и язычество, его национальная религия. Мы веруем, что наша государственная сила тверда и мощь обеспечена, если чиста, крепка и сердечна наша православная вера; японцы также думают, что раз изменится их национальная религия, не замедлит за этим пасть и самая японская национальность, а далее и государство. Таким образом, видим, два верующих народа столкнулись: закоренелый язычник и народ, воспитанный и выросший в христианстве. Что-то выйдет из этой борьбы?!..

Мы живем событиями, до некоторой степени напоминающими первые времена христианства. И теперь, как тогда, язычество первое бросается защищать себя от побеждающей силы христианства. Как тогда древние языческие политики видели в разлившейся волне нового учения погибель государству, созданному древней национальной религией, так думают и современные японские политики. Как тогда, в древности, требовали для спасения государства искоренения «зловредной секты», так теперь японские националисты вспоминают эдикт 1639 года, по которому заключались в омбору (государственную тюрьму) и распространители христианства и носящие «позорное имя» последователей Христа (ст. 5 императ. эдикта губернаторам г. Нагасаки). В национализме древний мир, столкнувшийся с христианством, думал найти свое спасение, в нем же ищет спасения и Япония.

Долгую историческую жизнь прошли японцы. Они создали свою особую культуру, у них собственная и, на их взгляд, совершенная старинная религия. Ни в ком и ни в чем они, по-видимому, не нуждаются, – тем более не желают чувствовать над собою сторонней опеки… Но вот, за последнее особенно время, на японцев надвинулись европейцы. Они предлагают свои услуги по части насаждения и распространения западной культуры, и действительно они добросовестно знакомят японцев с нею и передают им усовершенствования новейшей техники. В нынешнее время, рассуждают японцы, ни одному государству нельзя обходиться без тех усовершенствований, особенно военных, какие показали нам европейцы, без этих мин Уайтхеда, пулеметов Максима, угля Кардифа, пироксилина и пр. и пр. Но, с другой стороны, ведь европейцы не просто только знакомят нас с своей культурой и передают нам все свои изобретения. Нет, они добиваются и здесь, на нашем Востоке, в наших исконных владениях и на наших морях, где столько времени мы были почти единственными и всесильными владыками, господства себе. Эти миссионеры – проповедники христианства, европейской религии, – самые злые враги Японии. Они больше, чем другие европейцы, вредят нам. Они подрывают веру в нашу государственную религию и государственные устои. Они поселяют среди нас смуты и раздор, подготовляя ими гибель государству. Миссионеры искусные слуги своих правительств. Они помогают правительствам осуществлять их тайные завоевательные цели. Никому так не удается хорошо достигать этого, как миссионерам. Их следует ненавидеть всякому патриоту японцу. Миссионеры самое страшное зло, которое только может представляться для Японии. Надо поторопиться пресечь его, иначе – гибель Японии.

Интересно исторически проследить, как японцы дошли до ненависти к христианству, и какие поводы имеют они считать христианских миссионеров хитрыми, своекорыстными людьми и политическими интриганами.

На основании документальных данных известно, что первыми проповедниками христианства среди японцев были католики-португальцы, которым принадлежит и честь открытия Японии в половине XVI века (1542 г.⁸⁷ ) Видным миссионером там был Франциск Ксавье, ближайший друг и единомышленник знаменитого Игн. Лойолы. Ф. Ксавье проповедовал христианство сначала в Индии, а затем прибыл в Японию и остановился в г. Макао. Не зная туземного языка, он пользовался при проповеди услугами обращенного в христианство японца Анзиро, который перевел на японский язык евангелие от Матфея. Ксавье проповедовал в Бунго, Нагато и Киото. Насколько успешна была христианская проповедь с самого начала, о том свидетельствуют большие цифры основанных храмов и число христиан. В 1581 г. церквей было 200, а христиан 150 тысяч. Христианство распространяется не только среди народной массы, но привлекает к себе знатных вельмож, князей, офицеров, чиновников. В 1583 г. христианские владетельные князья (даймио) местности Киу-Шиу отправляют от себя посольство к римскому папе с просьбою принять их в вассалы папского престола. С этого времени христианская миссия развивается среди японцев еще успешнее. В Японию являются, на подмогу существующему духовенству, иезуиты, францисканцы, доминиканцы и августинцы. Успех христианства должен был бы быть полный. Но тут-то обнаруживается несостоятельность католичества там, где оно к возвышенным, идеальным целям примешивает цели земные и низменные… Между наехавшими в Японию католическими монахами скоро начались споры, свары, взаимные порицания, подкапыванья друг против друга – все это из-за желания добиться преобладания среди собратий, занять господствующее положение в Японии и даже подчинить своему влиянию политику государства. Появляются затем протестанты, голландцы и англичане и возбуждают ненависть японцев папистов. Последние в этом не отстают и отплачивают протестантам тою же монетой. Между европейцами начинаются интриги, влекущие за собою вооруженные столкновения. Что могли думать о таких христианах-европейцах японцы, особенно, когда с ясностью увидели, что европейцы безбожно эксплуатируют их страну и не стесняются тысячами продавать и отвозить на кораблях в Китай и на Филиппинские острова японцев в качестве рабов?.. Понятно, почему японцы, когда определили настоящую цель наплыва к себе европейцев, возненавидели и их, и проповедуемое ими христианство. Христианство, как выражается англичанин Griffis, было поражено язвою в собственном же доме… 1611 год был особенно несчастен для христианства. В этот год, под влиянием европейцев, происходит небывалое в Японии восстание крестьян-обращенцев против правительства. Цель восстания – довести Японию до утраты политической самостоятельности. Военный диктатор на Kиу-Шиу Иеясу убеждается, что восстание дело европейцев, и жестоко расплачивается с бунтовщиками. В 1615 г. он изгоняет из Японии монахов-иностранцев, а в 1624 г. и всех вообще иностранцев, кроме голландцев и китайцев.

Итак, 80 лет испытывали на себе японцы влияние католического христианства и могли вынести то представление о нем, что оно есть больше политическая доктрина, чем вера, и что в своей миссии католичество преследует прежде всего политические задачи, именно добивается влияния европейцев на Дальнем Востоке… Правда, со второй четверти XVII столетия христианство не заглохло в Японии, но это благодаря жизненности христианства самого по себе. Само христианство давало своим последователям-японцам и силу свидетельствовать свою веру удивительными подвигами мученичества. Но опять, это не католическое, а тем более не протестантское христианство, не отделяющие себя в Японии от политики, а христианство, как спасительная и благодатная Христова вера. Чем выразились видимые результаты столетнего существования христианства в Японии с начала XVI в. по XVII? Задаваясь этим вопросом, Griffis констатирует следующие факты, из которых многие не могут не вызывать печальных дум. За 100 лет знакомства с христианской религией и европейской культурой японцы приняли от европейцев порох и огнестрельное оружие; научились употреблять табак, ввели в туземный язык иностранные слова, усвоили новые формы наказаний, из которых самым ужасным считают кнут, и заразились «неизвестными дотоле среди японского населения губительными болезнями (стр. 18). После довольно долгого перерыва, в XIX в. христианские миссии снова получают доступ в Японию и начинают снова там работать. Кроме римских миссионеров, в Японии проповедуют теперь протестанты, англикане и православные. Протестантская миссия не замедлила принести сюда свой рационализм, который заразил умы японцев скептицизмом в вопросах религии. Наиболее последователей имеют, конечно, как и везде, католики. В 1890 г. японцев католиков было 50 тысяч; протестантов 34 т., и православных 17 т.

Обзор исторических судеб христианства в Японии показывает прежде всего, что японцы познакомились исключительно почти только с христианством западным и совсем мало знают христианство православное; затем, что в течение довольно долгой исторической жизни западное христианство всегда сильно возбуждало против себя японцев-националистов и именно тем, что к проповеди о Христе примешивало непременно политику. Ничего нет удивительного, что, ратуя теперь за политическую самостоятельность, японцы обращают ненависть свою и против европейцев и против христианства, которые в их представлении неотделимы друг от друга. По неисповедимым судьбам Божиим японцы обращают удар свой не против действительного своего врага, а против ни в чем неповинной России, того государства, которое из всех европейских держав наиболее дорожит в своей жизни и политике идеальными целями и не меняет их, как Запад, на золото. Как не усмотреть в нынешнем столкновении Японии и России намерения всеблагого Промысла Божия привести языческую страну к познанию правой Христовой веры, исповедуемой во всей ее чистоте Россией? Ведь история Японии показала, что японцы совсем не против христианства, как религии. Христианство начало могуче развиваться среди японцев и принесло даже обильные плоды, особенно обнаружившиеся во времена преследований японских христиан. Анзиро, сам японец и человек, хорошо постигший душу своего народа, выражал Ксавье свою уверенность, что японцы все придут к Христу; но только, прибавлял он, японский народ не тотчас согласится с тем, чему его станут учить, – он потребует подробнейшего объяснения всего, касающегося новой религии, предложит массу вопросов и, вместе с тем, будет внимательно наблюдать, согласуется ли учение христианское с поведением его последователей. Потребует, – другими словами, доказательств, что христианство есть религия истинной жизни и спасения.

О, если бы Япония, как и вся «желтая раса», ближе узнала Россию, постигла ее народную душу, идеал жизни не для земли, не для приобретений и не для услаждения жизнью земною, а для спасения, – такой идеал, какого не ведает запад! Она не сказала бы, что Россия угрожает ее политической самостоятельности… Уповаем, что к познанию православной Руси с этой стороны и ведут Японию настоящие политические события. Произойдет ли теперь знакомство желтой расы с Россией, с русским православием, или теперь полагается пока только начало этому знакомству, а более тесное общение откладывается промышлением Божиим на будущее время; во всяком случае, знакомство новых народов Дальнего Востока с Россиею, именно – с ее верою и идеалом жизни, должно состояться рано или поздно. Новым народам принадлежит новая жизнь по началам Царства Христова…

Вечная память вам, дорогие наши братья, которые там, далеко, легли за веру, Царя и отечество. Вашею кровью орошена та нива, где, мы верим, со временем пышно расцветет христианство. Вовеки незабвенны ваши геройские подвиги, и из рода в род будут передаваться ваши славные имена.

Спаси, Господи, вся люди Твоя и даруй Благоверному Императору нашему Николаю Александровичу победы на супостаты, во славу православной нашей Церкви, юже стяжал еси честною Твоею кровию.

Н. Пальмов

1 февраля сего года исполнилось двадцатипятилетие издательской просветительной деятельности Св.-Троицкой Сергиевой Лавры под Москвою. Было бы весьма прискорбно, если бы и этот юбилей, как и многие другие подобные замечательные моменты в жизни и деятельности церковных учреждений и духовных лиц, прошел незаметно и бесследно. Решаемся сказать свое краткое посильное слово для того, чтобы в сознании пастырей церкви, просветителей нашего народа, оживить прошедшую историю и показать величайшее значение просветительной деятельности Св. Троицкой Сергиевой Лавры. Эта просветительная издательская деятельность обители Преподобного Сергия имела и имеет в виду единственно только благо нашего православного русского народа, интересы которого так близки и так дороги нашему духовенству и в особенности сельскому духовенству. Эта просветительная издательская деятельность обители преподобного Сергия совершалась и совершается в помощь нашему духовенству, которое, по самому званию своему, должно заботиться о просвещении народа. Наши пастыри сами прекрасно знают, как ответственна, трудна и сложна эта задача просветительной деятельности их. Они поймут, поэтому, как должна быть дорога для них всякая помощь в этой деятельности. Наконец, в настоящее время просветительная деятельность обители преподобного Сергия получает особенно важное значение. Ни для кого не тайна, что в настоящее время особенно умножились всевозможные непризванные учители народа русского. Наши села теперь наводняются вредными изданиями, направленными против религии, духовенства, общественного строя, против нравственности и т. п. А между тем наш народ почти с благоговением относится ко всякому печатному слову…

Среди народа нашего в настоящее время широко распространяется грамотность. Не за горами, быть может, то время, когда у нас будет всеобщая грамотность, когда всякий мужичок будет в состоянии самостоятельно, без посторонней помощи, прочитать всякую книжку, всякий листок, какой попадется ему под руки. Тогда народ наш станет устроять всю свою жизнь сообразно тому, что он будет читать.

Нам, пастырям, необходимо иметь это в виду. Нам должно считаться с тем прискорбным фактом, что у нашего духовенства хотят отнять руководство жизнью и деятельностью народа другие учители и просветители этого последнего. Страшно и подумать, что станет с нашим народом, когда школы, в которых обучаются дети его, народные дома и чайные, в которых просвещается и «отрезвляется» сам народ, книги и листки, которые будет читать грамотный народ, – когда все это будет отобрано от духовенства и передано в руки других деятелей. С другой стороны, ужас берет, когда только представишь себе, к чему тогда сведется руководительная деятельность духовенства в отношении к нашему народу. Пример тверских земских школ и тверских земских просветителей народа показывает весьма красноречиво, что значит земская народная школа, от участия в которой устранено духовенство, и к чему ведут наш народ разные непризванные земские просветители народа. Школьное преподавание, по словам правительственного официального сообщения, обратилось в тверском земстве «в орудие» пропаганды не только против существующих государственного и общественного строя, но и против религии. При чтениях по естествоведению развивалась мысль, что нет Божества, и что в мире наблюдается только действие сил природы и т. п. Между прочим, в квартире одного из народных учителей найден склад революционных изданий, причем выяснено, что эти издания распространялись народными учителями среди учеников, а через посредство их и в среде взрослого населения. Обнаружено, что учителя читали ученикам литературные произведения, рассчитанные на возбуждение умов против правительства и Церкви, а чтения произведений, дозволенных к обращению в школах, сопровождались объяснениями, направленными к утверждению в умах слушателей противогосударственных воззрений и к колебанию начал веры и нравственности; например, чтение «Капитанской дочки» Пушкина сопровождалось туманными картинами, изображавшими повешение дворян мятежною чернью и соответствующими пояснениями. Насколько настойчиво проводилось подобное тлетворное направление преподавания, видно из того, что во многих учебных тетрадях учеников народных училищ, в изложении прочитанного ими на уроках, усмотрены возмутительные и дерзко-кощунственные суждения о церкви и духовенстве.

Вот какие могут быть народные школы! Вот какие просветители бывают иногда у нашего народа! Вот чему учат и что внушают нашему народу эти просветители его, какую духовную пищу и какое просвещение они дают нашему народу! Мы даже и не воображали, что все это может быть на св. Руси в настоящее уже время, когда несколько месяцев тому назад писали на страницах сего же органа о безусловной необходимости дополнения церковной проповеди пастырей в виде издания и распространения в народе книжек и листков религиозно-нравственного содержания, как положительной духовной пищи для народа, и вместе противоядия против тех вредных книжек и листков, какие теперь в таком множестве распространяются среди нашего народа. Мы думали, что все это будет возможно у нас только в более или менее отдаленном будущем. А вот печальная действительность показала, что все это уже есть у нас.

Нам, пастырям, нужно объединиться, сплотиться для совместной, единодушной, одушевленной работы на пользу правильного, истинного просвещения народа в духе православной веры. Нам необходимо дорожить и высоко ценить и тех добрых деятелей, которые помогают нам в созидании царства Божия на земле, в распространении истинного просвещения среди народа в духе православной веры.

Обитель преподобного Сергия уже 25 лет непрерывно трудится и трудится весьма плодотворно на этом великом и святом поприще. Кому из нас, пастырей, кому из истинно русских православных людей не известны Троицкие листки? Печатанием сих листков и началась, строго говоря, издательская деятельность обители преподобного Сергия. Мысль издавать листки для бесплатной раздачи богомольцам, приходящим на поклонение преподобному Сергию, явилась в 1878 году. Она была одобрена в Бозе почившим святителем Московским митрополитом Иннокентием. Первый Троицкий листок, под заглавием: «Истинный счастливец», с его благословения, вышел 1 февраля 1879 года. Для сего издания не было составлено никакой программы: листки имели целью дать в доступной занимательной форме такое духовно-нравственное чтение для народа, которое не было бы сухим, безжизненным, скучным разглагольствием, а доходило бы до сердца, находило бы отзыв в его душе. Бог благословил это дело добрым успехом. Многие стали просить листки сотнями и тысячами, желая принять участие в их распространении. Поэтому, листки были пущены и в продажу, причем вся выручаемая сумма шла на печатание тех же листков, на издание книг в том же духе, как и самые листки, а в последние годы – на устройство и содержание типографии при Лавре, где теперь печатаются все ее издания. Некоторые листки печатаются еще и в формате копеечных книжек, коих вышло более 400 названий. Листков же выпущено с начала издания по сие время, в течение 25 лет, до 1200 №№, или названий, в количестве, считая и книжки, 114500000 оттисков. Содержание их самое разнообразное. К ним имеется систематический указатель (к первым 800 листкам общий) по отделам: указатель в порядке дней месяцев, указатель святых в алфавитном порядке, указатели в порядке триодей постной и цветной и всех недель по пятидесятнице, указатель предметный по алфавиту, указатель авторов и изданий, откуда взяты листки, и указатель рисунков. Все листки, в общем собрании, составляют 6 томов, по 200 №№ в каждом, или 30 выпусков, по 40 №№ в каждом. К каждому тому приложен еще особый указатель в порядке православного катехизиса. Многие листки переводились на иностранные языки финский, латышский, сербский, болгарский и даже японский. Не ограничиваясь листками, обитель преподобного Сергия нашла возможность, особенно с открытием собственной типографии, печатать: 1) небольшие книжки для более образованных читателей, под названием «Троицкие цветки», каких вышло до 46 №№; 2) книжки, под названием: «Троицкая народная беседа», по содержанию своему представляющие или подбор однородных листков: «Всем пьющим и непьющим», «Всем скорбящим во утешение», «Троицкий подарок для русских детей» и под., или же самостоятельные статьи, не могущие по размерам войти в листок; таких вышло до 25 №№.

Более капитальные сочинения, достойные внимания православных русских читателей, печатались под общим названием «Троицкой Библиотеки», особыми томами; таких томов по сие время вышло шесть.

С развитием церковно-школьного дела редакцией «Троицких листков» предпринято издание педагогического журнала для народных школ, под названием «Божия Нива» с приложением чтения для детей, под названием «Зернышки Божией Нивы». Это, по заявлению самой Редакции, есть посильная иноческая лепта на святое дело народного просвещения в духе родной православной церкви.

Такова просветительная деятельность Св. Троицкой Сергиевой Лавры, продолжающаяся непрерывно 25 лет. Трудно даже и приблизительно определить ту великую пользу, какую принесла нашему народу эта святая деятельность. С другой стороны, как должны быть благодарны святой обители наши пастыри за ту высокоплодотворную помощь, какую она оказала им этою своею деятельностью. Наше светское общество чтит заслуги представителей разных отраслей человеческой умственной, нравственной и практической деятельности. Оно с необыкновенным иногда торжеством отмечает 50-летние, 35-летние, 25-летние и часто даже 10-летние юбилеи ученых, поэтов, писателей, собирателей песен, художников, артистов и т. д. и т. д. Неужели же мы, пастыри, забудем исполнившееся 1 февраля сего года, 25-летие редкой, исключительной просветительной деятельности обители преподобного Сергия? Да не будет сего! И сами помянем ее и добрым словом и – главное – молитвою пред Богом о дальнейшем ее преуспеянии. Не забудем и народу, на пользу которого она исключительно совершалась и совершается, разъяснить великое значение этой просветительной деятельности, напр., во время внебогослужебного чтения или беседы и т. п. Не забудем при этом и того, кто является незаметным, скромным, но главным руководителем просветительной издательской деятельности обители преподобного Сергия. Помолимся пред престолом Божиим о даровании сил и крепости на многие годы редактору «Троицких листков» и других изданий обители преподобного Сергия – известному по всему нашему отечеству архимандриту Никону. Мы уверены, что это будет высшею наградою для скромного инока обители преподобного Сергия, неутомимо труждающегося в течение 25 лет во благо и для спасения многих миллионов русских православных людей.

Свящ. Ф. Титов

Редактор, Ректор Киев. Дух. Сем., Архимандрит Кирилл

Час воли Божией настал… Русскому народу брошен вызов на смертный бой, и брань смертоубийственная началась… Враг, совершенно чуждый нам по вере и крови, только что вчера принявший внешний облик образованного народа, дерзко, самонадеянно, коварно начал с Русью войну.

И всколыхнулось море русское, всколыхнулось на всем своем необъятном пространстве, от одного края до другого. И пробежал по всей земле Русской какой-то необъяснимый, в словах невыразимый, но всеми ощущаемый, для всех понятный, живительный, но грозный, нервный ток, – пробежал по всему могучему телу Русской Державы. Чувствуется всеми, что пред святою Русью встало нечто великое, существенно важное для ее дальнейшего бытия, для всей ее будущности. Чувствуется, что не мимолетный вихрь, где-то сорвавшийся, налетел на русскую твердыню; а встает и движется на Русскую землю грозная буря, идут на нее ветры буйные и злые, ополчились на нее враги сильные и всегдашние. Уже слышатся из многих углов вселенной злорадство, злоба, зависть, – слышится шипение, готовность всегдашняя воспользоваться удобным случаем, чтобы остановить рост Русской земли, движение ее к целям жизненным, не выдуманным, а предначертанным всею предшествовавшею жизнию. Этим – и только этим – нужно объяснять, почему искренние стремления Русского Правительства, самые правдивые и настойчивые искания им мира и мирного выхода в запутанных злобным хитросплетением врагов вопросах не привели к желанной цели. Война стала неизбежной потому, что, по ложному мнению всех явных и тайных врагов России, настал будто бы удобный момент остановить Русь, уж близко-близко подошедшую к осуществлению важнейших народных целей, уже недалеко вставшую от источника своего материального благополучия и спокойного пользования плодами многовековых тяжких трудов…

Русскому народу дан тяжелый и славный жребий. С первых минут своей исторической жизни он несет этот жребий и, всегда верный самому себе и избранному пути, стойко, самоотверженно и успешно служит делу всей своей жизни. На широком, чрезмерно широком пространстве равнинной земли разбросались в первые времена своей европейской жизни многочисленные близко-родственные восточнославянские племена; разделенные непроходимыми дебрями болот, лесов, в девственных пущах которых скрывалось великое множество диких зверей, восточные славяне должны были употребить много времени, много трудов, чтобы в неведомых до их пришествия землях проложить пути и тропинки, и чтобы по этим путям проложить затем широкие и торные дороги для самообъединения, для того, чтобы стать единою, могучею и грозною Русью. Явившись в Европу последними из народов индоевропейского корня, славяне осели на границе Европы и Азии, встали сплошною могучею стеною между Востоком и Западом и должны были принять на себя все удары дикой, многонародной и всегда беспокойной Азии, в течение многих веков высылавшей на Русь свои дикие орды. Авары, козары, печенеги, половцы, татары – все шли на Русь, все участвовали в ее разорении, в особенности последние, – чтобы стереть ее с лица земли, чтобы на месте русско-славянских поселений водворить свои кочевья, на месте русской речи – монгольскую, чтобы потом на месте храмов православных поставить мечети магометанские. Но Русь, бедная, раздробленная, во многих отношениях не упорядоченная, устояла против несметных врагов, спасла себя. Мало этого – спасая себя, грудью своею, силою своею, жертвами своими она защищала в течение многих веков и всю Западную Европу. В то время, когда в непрестанной, без всякого почти отдыха продолжавшейся борьбе с врагами-азиатами, со всеми этими «погаными» и «бусурманами» Русь иногда изнемогала, Запад за ее спиною устроял свое благополучие – устроял нередко на счет Руси же. Но выросла Русь, хотя и под «тяжким млатом», окрепла и пошла вперед твердо своею жизненною историческою тропою, объединяя разрозненные части свои, возвращая в свои недра отторгнутое от нее в ее безвременье. Запад, унаследовавший от древнего греко-римского мира большую часть его богатого наследия, успевший ко времени освобождения Руси от монголов подойти к пределам новых времен, сначала гордо и презрительно, а потом со страхом и завистью отнесся к становившемуся сильным Московскому княжеству. Преисполненная многих высоких дарований, великого творческого духа, постоянно жаждавшая света Русь, едва избавившаяся от тяжкого ига, обратилась к Западу за светом, за тем светом, который был заимствован этим Западом от других, – и встретила не только упорное нежелание быть помощником ее в искании добра, но и самую страстную борьбу. Потребовалось много времени, труда, сил материальных и духовных, чтобы Руси дойти до моря Варяжского-Русского, а ныне Балтийского, чтобы твердою ногою стать там, где еще во времена Владимира Святого и Ярослава Мудрого слышалась русская речь, строились русские города. Восстанавливая свои прадедовские права на западе, русский народ в то же время должен был вести нескончаемую борьбу на востоке, – борьбу и вооруженную, и мирную, просветительную с различными инородцами, стоявшими и стоящими до сего дня на пути его неотвратимого движения на восток, вносит в их среду свет христианского учения, высшей гражданской жизни. И русские границы постепенно, в силу непреодолимого влечения, перешли Кавказ, степи и пустыни Туркестана, тайгу, тундры и горы Сибири и подошли во многих местах к естественным, как говорится, преградам. Там, на отдаленном юго-востоке, пред русскими полками стоит малодоступный Памир, на дальнем Востоке – волны Тихого океана омывают русские пределы. Тяжело это движение к предопределенным границам, – тяжело потому, что приобретение новых земель ничего не давало, кроме новых народов, нуждавшихся и нуждающихся в самых основных началах просвещения, – тяжело потому, что приобщение всех этих народов к русской жизни, к русскому делу всегда требовало и будет требовать самых широких затрат материальных и духовных сил со стороны русского народа.

В то время, как росла Русь, как она медленно, но прочно сливала с своею жизнию толпы диких и полудиких народов, Запад богател материально и духовно. Росли здесь города, села, фабрики, заводы; покрывались земли густою сетью железных и иных дорог; все выше и выше поднималось знамя науки; все резче и определеннее ставились вопросы об улучшении общественной жизни. В то же время, вследствие различных условий своей осложнившейся до крайности жизни, начались массовые выселения из Европы и такие же массовые образования европейских поселений в Индии, Америке, Африке, Австралии и Восточной Азии. Крупные и мелкие народы всех этих земель и стран, почувствовали могучую длань просвещенной Европы и должны были склонить пред нею свою выю.

Что же несла, несет, и что принесла Европа в среду этих новых народов? – Произведения своих фабрик и заводов, разного рода усовершенствования в области материального быта. Как все это принесено? – Принесено на штыках усовершенствованного ружья, распространено усовершенствованными разрывными снарядами, укреплено на трупах сотен тысяч людей. Славная своею широкою производительностью и материальными благами, Европа ради этих благ не щадила и не пощадит ни себя, ни других. Не щадила она Китая, которому нужно было навязать индийский опиум; не пощадила буров, у которых оказалось не мало золота; под свое покровительство взяла насильственно древнюю богатую страну отживших давным-давно свое время фараонов. В таком исключительном одностороннем направлении просветительного воздействия Европы на внеевропейские страны все высшие и лучшие стороны западноевропейского просвещения были почти забыты, и просвещаемые народы хотя и слышали учение Христа из уст различных проповедников, но только, как говорят, мимоходом или в извращенном виде, во славу того же односторонне понимаемого просвещения.

Во имя этого просвещения, понимаемого исключительно с точки зрения материальных благ, коммерческих выгод и преимуществ, не только создано множество странных вопросов, вроде восточного или вроде европейского равновесия, но и вся Европа буквально с ног до головы вооружилась, поставила и малых и старых своих под ружье, одела все подходящие места в стальную броню, покрыла моря и реки кораблями-чудовищами, стремится заставить и воздух и подводное царство служить тому же своему излюбленному идолу – войне и вооружению. И сколько ушло ума и энергии, чтобы только придумать наилучшие средства истребления людей людьми же! А сколько зависти, человеконенавистничества – не одиночного притом, а массового – развила в себе просвещенная Европа, стоящая под ружьем! Сколько политической нервности, искусственно возбужденной «политической чуткости» развила она в своих политических деятелях! Сколько извращения внесено за последнее время в самые, по-видимому, бесспорные истины!

В одном из благословенных южных углов Европы давно уже свил себе гнездо исконный враг славянства и Православной Церкви – свил себе он гнездо и превратил этот чудный угол Европы в ад, в место страданий и всех видов нравственного падения для живущего здесь народонаселения. В своем неудержимом шествии с Севера на юг Русь подошла к берегам моря, охраняемого когда-то грозною, а теперь разложившейся Турцией. Испытавшая на себе весь ужас монгольского ига, она подняла и приняла на себя самоотверженнейшую из задач своей исторической жизни – освободить народы, гибнувшие в пятисотлетнем рабстве, очистить от заражающего все трупа чудный угол Европы и дать по морю свободному свободное движение своей торговле, своей промышленности. И что же? – Вся Европа, как один человек, приложила и продолжает прилагать неимоверные усилия, чтобы дело России не осуществилось, чтобы, иначе говоря, рабы оставались рабами или полурабами, чтобы миллионы славянских и других народностей продолжали жить в атмосфере все разлагающего исламизма и турецкого варварства. Почему? Почему христианская, просвещенная Европа увидела и видит свое призвание в охране для всех очевидного зла, в охране всею своею вооруженною силою мертвого тела среди юной, свежей жизни? – Потому, что Россия, за спиной которой и вдали от вражеских нашествий окрепла и развилась Европа, растет быстро, становится якобы опасной для Запада и может нарушить Европейское равновесие.

И этот рост Русского государства, его внутренняя несокрушимая жизнь, начавшая пугать западную Европу еще с XVIII века, продолжают до сего дня быть почти единственными двигателями, вдохновителями всюду проникающей вражды к России. Мы видим эту вражду и ее ничем неприкрываемые усилия и в дебрях Кавказа, когда полудикие горцы, гроза Грузии и христианского Закавказья, в течение полувековой борьбы с Россией пользовались усиленным покровительством и помощью некоторых из западных держав; видим ее и в Хиве с Бухарой, и на необозримой равнине Среднеазиатских степей, когда дикие кочевники, эти бывшие разбойники, эти враги цивилизованной жизни, эти насадители возмутительнейшего рабства – нашли в своей неравной борьбе с Русью самых ревностных защитников на Западе; видим действующими те же вражду, зависть и боязнь и среди родственного нам славянского племени, когда оно, ослепленное гибелью своей политической самостоятельной жизни, делавшее отчаянные попытки вернуть утраченную самостоятельность, стремилось искать себе защитников там, где были действительные виновники гибели его политической жизни, где всегда жили – и, вероятно, долго еще будут жить – враги единства славянского, друзья распрей славянских; видим те же чувства Европы и на полях Болгарии и Сербии, обагренных русскою кровию и являвшихся уже не раз свидетелями не только неблагодарности освобожденных к освободителям, но и прямой вражды к последним, – вражды, настолько иной раз сильной, что, ослепленные ею и зараженные европейскою ненавистью к России, иные деятели балканские готовы лучше отдать себя и свои народы в слуги немцам, итальянцам, англичанам и друг., лишь бы только не быть в единомыслии с Россией.

Эта вражда к России, эта тщательно скрываемая завистливая боязнь ее, вне всякого сомнения, создала и дальний восточный вопрос. Стремясь к материальному порабощению всех не европейских народов, скупясь постоянно на дарование этим народам высших духовных благ, разжигая своекорыстием своим народные страсти, возбуждая к себе ненависть и озлобление насильственно просвещенных народов, Европа неоднократно вызывала восстания и в Китае и в Японии, вызвала и последнее антиевропейское движение боксеров, вызвала Японско-Китайскую войну и, как следствие всего этого, последнюю войну Японско-Русскую. Вызвала она вместе с тем и воспитала в народах всего мира, с одной стороны, постоянное опасение за свою самостоятельность пред лицем могучей и алчной Европы, а с другой – ту же алчность, то же стремление всюду забирать и подчинять себе слабых. Послушная ученица Запада, особенно той его части, которая, как неугомонный сыщик, всюду следует за Россией и каждый ее шаг заподозривает и рассматривает, как удар, направленный против интересов всюду заинтересованных держав, Япония возомнила, что Россия, всегда искавшая безусловно необходимого для себя выхода в открытое море и, наконец, подошедшая к нему, стала смертельным врагом ее, способным погубить ее еще нерасцветшую жизнь. Мало того, – этот новый враг, опять-таки наученный более всего чужими речами, сам себя поставил во главе всей многомиллионной, будто бы обижаемой Россией, желтой расы и, таким образом, поднятую им на Россию брань с первых же ее шагов поставил грозно и опасно. И вот пред русским народом опять, спустя почти семьсот лет, встали те же враги – монголы и требуют от нее опять кровавых жертв, – требуют все одного и того же – остановки в жизни, остановки неизбежного роста и отказа от плодов долговременного труда, от плодов многих и великих жертв, встали те же монголы, но только к дикости, ярости и коварству своему присоединившие уже все то, чем успела наградить их Европа, вплоть до удушающих вредными газами разрывных снарядов.

Что же сделала Россия, чтобы на нее нужно было идти с огнем и мечом? – Пусть ответят на этот вопрос все те народы, которых Россия, якобы, «поглотила», лишила свободы и ввела в русло своей широкой исторической жизни. Придут, встанут со временем пред нелицеприятным судом истории все эти народы и народцы, все эти кавказцы, туркмены, татары, киргизы, калмыки, буряты, чукчи, камчадалы, китайцы, и пр., – придут и скажут, что они от русского народа никогда не видели злой обиды, а, напротив, воспользовались и пользуются от него только благами просвещенной жизни, насаждаемыми мирно, с великим трудом и жертвами. На Кавказе мало-по-малу водворяются мир и гражданственность без потери даже мелкими народностями их самобытности в языке и вере; пустыни средней Азии, когда-то бывшие цветущим садом и ставшие пустынями только во время и после монгольских погромов, в настоящее время вновь превращаются трудами и жертвами русских в роскошные поля, дающие нескончаемый простор трудолюбию и предприимчивости недавних разбойников, а теперь мирных туземных жителей; через всю широкую, безграничную Сибирь и Маньчжурию протянуты русскими руками, русским умом, русскими деньгами рельсовые нити, связавшие просвещеннейшие страны друг с другом и с странами непросвещенными, но богатыми своими силами, богатыми опытом неизведанной еще в Европе жизни; вдоль этих нитей возникают города, села, заводы; по этим нитям во все страны движутся дары богатой, но не щедрой природы; вдоль этих нитей, несмотря на недавность их, забила уже ключом международная жизнь, принимать участие в которой всяк волен; дары благ житейских особенно щедро даны опять-таки тем же поглощенным и поглощаемым, якобы, инородцам и народам. Всюду любовью русскою смягчаются сердца дикарей и полудикарей, кровью русскою облагораживается кровь инородцев, светом вечной и правой жизни по заповедям Христа освещалась и освещается жизнь тех, которые до русских не ведали, что они – люди. То же самое должны будут сказать истории и те из единоплеменников и не единоплеменников наших, которые, по воле неисповедимых судеб, вошли в состав Русской земли, которым, несмотря на все недоразумения исторической жизни, всегда жилось под кровом крыльев Русского Орла несравненно лучше, чем где бы то ни было.

Где же причина такой мягкости, всех этих необычных для западно-европейских просветителей отношений между мнимыми поработителями и мнимыми порабощенными? – Несомненно, в том присущем русскому человеку чувстве любви к своим и чужим, которое заставляет его быть больше всего бескорыстным, которое чаще всего вело и ведет его только к жертвам – в том, что Европой не признается за политическую мудрость, за просветительную силу, и что постоянно рассматривается, как недостаток исторического бытия и деятельности русских. Это великое созидательное чувство любви воспитано многовековою и многострадальною русскою жизнию, внесено в душу русскую учением и преисполненною любви и мира деятельностью Православной Церкви, поддерживается искреннею и беззаветною преданностью народа своим Царям и такою же верою в свое призвание, в свою мощь. В этом чувстве заключается причина успехов Руси в ее строении и развертывании своего государственного быта. И такое отношение к друзьям и врагам положило особый отпечаток на всю историю России.

Шествуя спокойно, уверенно и без ненужных насилий над соседями, шествуя к своим жизненным целям, русский народ, вследствие уже одних особенностей своей жизни, редко был понимаем западными соседями своими. Привыкшие все рассматривать только с точки зрения своих эгоистических интересов, эти соседи никак не могли и не могут понять ни бескорыстия в политических предприятиях России, ни неизбежности некоторых из этих предприятий. В этом и коренится главная причина всех тяжелых недоразумений между Россией и Западом, а равно и тех разочарований, которые не раз постигали Русь. С верою в свое дело и с полным сознанием бескорыстия она всегда шла и идет на дело, ей предстоящее, и не готовит заранее камня за пазухой. С такою же верою она взирает всегда на своих друзей и врагов, и потому обыкновенно в столкновениях с последними оказывается неподготовленною ни к немедленному началу действий военных, ни к завершению их в сонме благожелательных держав. Так и теперь. Только что закончилось усмирение неожиданно восставшего против европейцев Китая, еще не успели надлежащим образом омыть ран русских героев, шедших, по обыкновению, впереди, как возник вопрос Дальнего Востока. Быстро, неудержимо быстро развивался этот вопрос, Запад европейский волновался, Англия поспешила заключить союз с недавно явленной представительницей желтой расы – Японией, производились спешные вооружения этой последней, и начались переговоры с Россией. Вялые вначале, они быстро развивались, и в тот момент, когда из России послан уже был успокаивающий возбужденную искусственно нацию ответ, совершился разрыв сношений и немедленно же, без объявления войны, коварный набег на неожидавший этого набега русский флот. Война нежданно для России началась, и уже принесены ей тяжелые жертвы. И только после этого Россия начала собираться с силами для борьбы, – но для чего и с кем?

Обширнейшее в мире континентальное государство не может жить без открытого моря. Прилегающие к России моря почти все закрыты или могут быть закрыты. Обширнейшая часть России – Сибирь и прилегающая к ней средняя Азия особенно чувствовали на себе неблагоприятные условия своей континентальности. Стало особенно нужно для России это море открытое, когда железным кольцом начали ее затягивать богатые, промышленные европейские народы. И Россия пошла к этому морю, не щадя жертв, но и не вредя никому. В этом естественном и неотвратимом движении России, ясно сознающей свое историческое призвание, все уже ставшие на чужой земле твердою ногою государства увидели опасность. Нужно остановить движение России, нужно ее ослабить, нужно отвлечь внимание и заботы России от других мест – нужным все это оказалось, и война была предрешена.

Против могущественнейшей в мире державы выступила за свои, будто бы, жизненные интересы маленькая, но хорошо подготовленная Япония. Смело до дерзости она бросила вызов. Но одна ли она стоит против России? Нет ли за ее спиной других государств, которые всегда начинали свое дело за чужою спиною и выступали открыто только тогда, когда воюющие уже истощатся и обессилеют? – Дай Бог, чтобы врагом России был только объявившийся враг. Опасен и он, но опасность возрастет в неизмеримой степени, если за этим врагом окажутся другие… Все может быть, и ко всему нужно готовиться…

Но не будем бояться за конечный исход начавшейся тяжелой войны, какие бы осложнения ни произошли. Русь испытала на себе и вынесла на своих могучих плечах гораздо более тяжкие испытания. В то же время, воспитываемые своею общею материю-Церковию Православною в заповедях мира и любви к ближним, будем молить Господа Бога о даровании нашей дорогой родине благ скорого мира, а до наступления этих желанных дней, движимые чувством любви к братьям своим, принесем для облегчения их трудов, их болезней и страданий все, что можем. Было время, когда на защиту чести, славы и неприкосновенности нашего дорогого Отечества должны были идти все сыны его. Теперь идут на это великое дело только избранные, только во имя долга, любви к родине отдавшиеся самоотверженному ратному служению. Там, на далеком Востоке, среди тысячи опасностей, страданий, лишений наши братья, самоотверженные слуги Отечества, встали пред лицем врага и смерти. Они знают, что их ожидает, они твердо решились исполнить свой высокий подвиг до конца; не оглядываясь назад, где остались близкие родные, горькими слезами оплакивающие милых сердцу своему кормильцев и утешителей, они идут только вперед, – туда, куда зовет их долг и верность русскому имени. А мы, живущие здесь, в полной безопасности, не слыша грома пушек и стонов раненых, не видя крови и увечий, что мы будем делать? – Мы полетим сердцем, окрыляемым любовью, туда, на поля битв, в больницы, на перевязочные пункты, – туда, где раздаются стоны страдальцев, и принесем все, что можем, к ногам их. Соберем все, что можем, для облегчения вдов и сирот, поильцы и кормильцы которых останутся на широких полях далекой страны или покроются пучиною морскою. Пусть в каждом известии, славном или скорбном, кроме славы и скорби гражданской, слышатся для нас стон раненого, предсмертный вздох умирающего на поле брани, плач сироты, слезы вдовы, – и тогда мы все будем участниками великого дела – защиты Отечества – если не с оружием в руках, то с делами любви и благотворения. Пусть никто не стесняется размером жертв: на великой Руси свыше ста сорока миллионов сынов ее, и копейка каждого будет иметь великое значение, так как из этих копеек составятся миллионы рублей. Да здравствует наше доблестное воинство! да дарует Господь Бог ему победы и одоление на врагов неверных, а нам – неиссякаемое чувство любви к родине и страждущим за нее!..

В минуты скорби великой, во времена тяжких испытаний всякий русский, православный человек привык искать и находить ободрение и утешение для себя на груди матери своей – Церкви Православной. Она воспитала в нем чувства добрые; она укрепила в нем лучшие начала жизни семейной, общественной и государственной; она своим твердым руководственным влиянием скрепила тесными узами любви все части великого и разносоставного нашего Отечества. Откуда слышал истинно русский человек всю душу поднимающий призыв в минуты испытаний, как не от Церкви, как не от ее верных служителей? Сомкнемся же крепко вокруг Церкви Православной, забудем все наши домашние споры и раздоры, послушаемся беспрекословно велений ее и с верой в Бога, с искреннею любовью к Царю и Отечеству все до единого будем работать на благо нашей родины, на благо и утешение всех тех, которые теперь стоят лицом к лицу со всевозможными лишениями и самою смертью! Сплотимся все у неиссякаемого источника нашей народной жизни, – и никакой враг, как бы он ни был силен, не будет страшен, как не были страшны и непреоборимы враги во все времена былой нашей жизни!..

М. Гн.

Этот возглас произносится на вечерне преждеосвященной литургии, между первой и второй паремиями, и сопровождается известными действиями священнослужителя. Если вникнуть в последование преждеосвященной литургии, то нельзя не признать, что возглас «Свет Христов просвещает всех» не стоит в связи ни с предыдущим, ни с последующим содержанием литургии. Он как бы случайно врезывается в последование службы и, нарушая естественное, логическое, так сказать, ее течение, является в этом отношении совсем неожиданным для слушателей.

В виду сказанного, интересно определить истинный смысл и значение этого возгласа, а также надлежащим образом уяснить сопровождающие его символические действия. При исполнении намеченной задачи будем пользоваться исключительно археологическим материалом и на основании только его строить более или менее вероятные предположения и умозаключения.

Прежде всего – о происхождении возгласа «Свет Христов просвещает всех» со стороны формы, или словесного выражения. По этому вопросу в начале 70-х годов прошедшего XIX столетия высказался в Трудах Киевск. д. академии известный исследователь христианских церковных древностей, бывший настоятель русской миссии в Иерусалиме, архимандрит Антонин Капустин⁸⁸ . Обращая внимание на слишком краткое и необычно составленное глашение «Фῶς Χριστοῦ φαίνει πᾶσι», архим. Антонин склонялся признать еще дохристианское происхождение этого возгласа и предполагал, «что изречение это взято готовым в Церковь Христову из предварявших ее каких-нибудь веровых мистерий» и именно, скорее всего, из иудейских. Высказывая свою догадку, о. Антонин основывался на некоторых вещественных памятниках, отнесенных им к дохристианской эпохе. Это – глиняные (терракотовые) светильники-ночники, найденные около Иерусалима в древнееврейских гробницах будто бы греческого и римского периода истории. На них в первый раз можно прочитать надпись: Фῶς Χριστοῦ φαίνει πᾶσι. Три экземпляра таких светильников архим. Антонин пожертвовал в церковно-археологический музей при киевской дух. академии, где они хранятся под №№ 3224, 3225 и 15668. Светильники по размерам небольшие, округленные сзади и постепенно вытянутые с передней стороны, т. е. с той, где отверстие для светильни. Посредине каждого из светильников есть еще другое – значительное отверстие со следами закрывавшей его крышки; через него вливалось в светильник масло для горения. Светильники без ручек, и в конструкции их нет намеков на то, чтобы они подвешивались к чему-нибудь цепочками. Очевидно, светильники назначены были стоять неподвижно на каком-нибудь устойчивом возвышении, вроде стола, планки карниза, и т. п.⁸⁹ Интересующая нас греческая надпись оттиснута на верхней стороне светильников, в виде бордюра, по обеим сторонам отверстия для масла. Надо сознаться, что прочитать эту греческую надпись – труд весьма нелегкий. Первое, впрочем, слово φῶς вполне поддается определению. Второе – написано сокращенно и в № 15668 стоит под титлом. Его составляют две буквы, из которых первая «хи» (Χ) не возбуждает сомнений, а вторая – очень большие. В № 15668 она похожа на букву «ни» (ν) малую, или на «ипсилон» (Υ) большую; в №№ 3224 и 3225 эта буква будет «ипсилоном» или «ни» в том случае, если допустить, что она почему-то поставлена не правильно, а обратно, в верх ногами, – иначе это будет другая буква, скорее всего «ламбда» (λ или Λ). О. Антонин выбирал только между «ни» и «ипсилоном» и, после некоторых филологических соображений, признал, что вторая таинственная буква в сокращенном втором слове надписи есть «ипсилон». Таким образом, обе буквы «хи» и «ипсилон» сокращенно и под титлом обозначают слово Χριστοῦ. Третье слово должно быть φαίνει. Оно и есть на наших экземплярах, но написано грамматически неверно: вместо αι везде поставлен ε и вместо ει на конце – в № 15668 «ита» (η); кроме того, в №№ 3224 и 3225 совсем нет конечных гласных, и слово обрывается на букве ν, т. е. имеется только φεν. Четвертое слово определяется ясно πᾶσιν и не вызывает относительно себя сомнений.

Таким образом, в соединении, рассмотренные слова образуют фразу: Φῶς Χριστοῦ φαίνει πᾶσιν – Свет Христов просвещает всех. Настоящий перевод принимает и архим. Антонин, соединяя его со своею мыслью о дохристианском происхождении глашения так, что в нем, говорит он, видно пророчество, или указание на Христа – Мессию «еще ожидаемого». «Древнее употребление в христианской Церкви сих слов», прибавляет о. Антонин, «именно в средине пророчества, при светильнике, не наводит ли на эту мысль?» – Было бы открытием большой важности найти в древних религиозных мистериях следы ясно и определенно выраженного чаяния Мессии – Света языков и – хотя бы в этом торжественном возгласе «Свет Христов просвещает всех»; но для доказательства дохристианского происхождения нашего возгласа недостаточно одного, при том еще небесспорного основания, приводимого архим. Антонином, что светильники найдены в еврейских гробницах дохристианской эпохи. Других фактических оснований предположение о. Антонина не имеет. Напротив, ряд следующих данных как раз говорит против этого и заставляет думать, что мы имеем дело не с какими-либо иными, а с христианскими памятниками церковного (или домашнего) быта, и что надпись на них тоже не иного, а христианского происхождения. Ряд этих данных, согласно говорящих одно и то же о предмете, подрывает ценность единственного основания, взятого о. Антонином для своей теории, и поселяет сомнение относительно того, действительно ли из дохристианских гробниц извлечены наши светильники. Не суть ли это гробницы первых христиан из иудеев, которые могли находить себе место на одном кладбище с древними дохристианскими евреями, так как иерусалимская церковь в первом веке, как известно, не сразу окончательно и во всех отношениях обособилась от древнего иудейства?

Кроме четырех вышеуказанных слов, в конце греческой надписи на светильниках есть еще пятое слово, о котором о. Антонин отозвался, что оно «не поддается никакому истолкованию». Действительно, пятое слово в надписи представляет большую загадку, и особенно в светильниках под №№ 3224 и 3225, где оно, притом, порядочно стерлось. Но в № 15668, кажется, это слово можно будет восстановить. Прежде всего, обратим внимание на то, что предыдущее, четвертое слово πᾶσιν оканчивается буквою ν, а как известно, эта буква приставляется к гласной дательного падежа множественного числа в том случае, если следующее за дательным падежом на σι слово начинается тоже с гласной. В грамматиках это ν называется ἐφελϰυστιϰόν – привлеченное, присоединенное, приставное. Из того, что четвертое слово оканчивается ν, следует, что пятое должно начинаться с гласной буквы. Действительно, на всех светильниках можно ясно различить иоту, которая стоит впереди других букв. В №№ 3224 и 3225 она связана с какими-то еще буквами, разобрать которые никак нельзя, а в № 15668 за нею следует ясно «сигма», и обе они – «иота» и «сигма» покрываются титлом. Что это? Не ясно ли, что под титлом последних двух букв скрыто слово Ἰησοῦς подобно тому, как на том же светильнике (№ 15668), в первой половине текста, сокращение «хи» и «ипсилон» скрывает слово Χριοτοῦ? И именно скрывает, хотя, вместе с тем, и отмечает эти слова, выделяя их титлами из ряда прочих. Очевидно, от кого-то и почему-то надо было скрывать имя того Лица, Которое обозначено здесь буквами под титлом. Но надо было с тем вместе выделить это имя и указать на него тем, кому оно было дорого… Теперь спросим, когда же и от кого надо было скрывать имя Христа Иисуса и кому? Ответ ясен: имя Христа Иисуса надо было скрывать древним христианам от язычников в эпоху гонений. Не посвященному в тайны христианства язычнику трудно было, смотря на светильник в руках, например, продавца, догадаться, что тот, предлагая ему купить особый светильник, хочет вместе с тем и спросить, не христианин ли он. А христианин, при первом взгляде на представляющийся ему светильник, мог безошибочно определить, что он имеет дело с произведением, вышедшим из рук христианина-мастера, а не язычника.

Можно недоумевать относительно того, почему Иисус и Христос отделены друг от друга и стоят на разных сторонах надписи-бордюра, а не соединены вместе? Вероятно, это сделано тоже не без цели и, кажется, для того, чтобы не возбуждать в непосвященных излишних вопросов, что значат два рядом стоящие слова, и как понимать сокращение слов, изображаемое буквами. А может быть, христианин из иудеев, знавший греческий язык (он тогда был общераспространенным), читал эту надпись по еврейскому способу, от правой руки к левой, так что у него выходило: «Иисус всем являет свет Христа»? В устах христианина из иудеев эта фраза выражала веру, что Иисус Назарянин, о котором столь многие соблазняются, есть истинный Мессия – Христос, Сын Божий, пришедший на землю просветить человечество Своим учением в уничижении, в зраке раба, а не в славе земного царя и обладателя вселенной, каким Его хотели видеть почти все в Израиле…

Как бы то ни было, во всяком случае в надписи на светильнике под № 15668 мы видим один из образцов древнехристианской криптографии имени Иисуса Христа. К той же криптографии следует отнести и измененное положение буквы «ипсилон» слова Χριστοῦ в аналогичной надписи на светильниках №№ 3224 и 3225. Буква «ипсилон» поставлена после «хи» вверх ногами для того, чтобы сбить, так сказать, с толку язычника или неверующего и предоставить ему свободу подыскивать к слову Φῶς подходящее определительное, начинающееся с χλ (таким будет, напр., χλιαρóν теплый, согревающий)… Только знающий человек мог догадаться, что здесь надо прочесть особенным образом, и что две странно поставленные буквы указывают на слово Χριστοῦ. Ввиду обычности употребления криптограмм в произведениях искусства древних христиан, нельзя думать, что неправильная постановка букв в надписи на светильниках есть дело случайное и зависит от неискусства мастера.

Все вышесказанное позволяет допустить, с перевесом вероятности, христианское происхождение светильников о. Антонина и вместе – интересной надписи на них. Но кроме этого, в украшении светильников есть одна очень важная особенность, выпущенная из внимания архим. Антонином, которая сама по себе решительно могла бы говорить за христианское происхождение светильников и именно – от эпохи гонений. Это – пальмовая ветвь, протянутая по удлиненной стороне светильников, от большого отверстия до малого. Пальмовая ветвь известна как эмблема победы и находится на гробницах христианских мучеников, в свидетельство одержанной ими победы над мучителями⁹⁰ . Присутствие здесь, на светильниках, эмблемы мучеников доказывает, что светильники были в руках тех христиан, которым могли всегда грозить мучения гонителей.

Наконец, нам представляется, что даже фигура светильников (они в виде удлиненных сосудов) может говорить за христианское их происхождение. Сколько мы ни пересмотрели языческих лампочек в том же музее при Киев. академии, все они имеют круглую форму. А в христианских эта форма изменяется. Антониновские светильники, а также некоторые другие, – из которых особенно замечателен один светильник с неразборчивою латинскою надписью на лицевой стороне и с изображением целой сцены, видимо около огня, на исподней стороне, – имеют удлинение с одного конца. Среди рисунков у Мартиньи встречаются образцы светильников с удлинением уже не одного, а обоих концов, так что такие светильники принимают форму кораблей, доходящую в исполнении иногда до наличности мелких подробностей корабля, как нос, корма, мачта, парус⁹¹ . Очевидно, в этом случае мы имеем дело с идеей корабля – Церкви Христовой, какова идея пользовалась широкою распространенностью в древнем христианском искусстве. Если в Антониновских светильниках идея корабля (или ладьи) не нашла еще полного выражения, и из фигуры корабля сюда взята одна передняя часть–нос, а корма не доделана, то это значит, что наши лампочки в древнехристианском искусстве стоят на том рубеже эпох, откуда начинается решительный поворот от язычества к христианству. В художественном представлении христианских мастеров идея корабля – Церкви еще не сформировалась в окончательный образ, но воображению их она уже предносилась и нашла даже себе частичное воплощение, за которым не замедлило потом явиться, как дальнейшая стадия в развитии христианского искусства, полное ее выражение в произведениях, подобных отмеченному у Мартиньи.

Если наше наблюдение правильно, то и отсюда следует еще раз заключить о христианском происхождении Антониновских светильников и отнести время появления их к эпохе первоначальных гонений на христиан, т. е. к I–II вв.

К сказанному остается прибавить, что Мартиньи известную ему лампочку с Сиона, имеющую надпись: φῶς Χριστοῦ φαίνει πᾶσιν, также относит к христианской эпохе⁹² . К этой же эпохе светильники о. Антонина отнесены и в музее при Киев. д. академии, где они ныне хранятся⁹³ .

О чем же говорит древний символический светильник с надписью на нем: «Свет Христов просвещает всех»? – Прежде всего, он переносит ум христианина от видимого света, этой тонкой земной стихии, к Свету невидимому и духовному, к Богу, высшему Виновнику мира. Истинный свет, как свет веры и жизни, есть Христос Иисус – сияние славы Отчей и образ светлой Отчей Ипостаси. Сам истинный Свет, Христос есть вместе с тем и единый податель света, или источник света всему миру (πᾶσιν). Кто принял учение Христово и сделал его руководственным началом жизни, тот безбоязненно может пускаться в трудный для многих путь плавания по бурному житейскому морю. Скрывшись в спасительном корабле Церкви Христовой⁹⁴ , он может чувствовать себя в полной безопасности и не страшиться этой кругом облегающей мглы язычества, яростно готового стереть с лица земли ненавистных ему последователей Светодавца Христа⁹⁵ . Никакие житейские страхи не должны смущать учеников Христовых. Они должны быть уверены, что победа над языческим и греховным миром принадлежит им…

Так, по нашему мнению, надо истолковать надпись «Свет Христов просвещает всех», на Антониновских светильниках, вместе с прочими на них символами. Но какой смысл и какое значение дать этому возгласу в последовании преждеосвященной литургии?

Н. Пальмов

(Окончание будет).

Недавно мне, еще очень молодому и неопытному, пришлось на деле убедиться, как много значит живое и задушевное слово пастыря к пасомым, сказанное к делу и под свежим впечатлением.

25-го января настоящего года один из наших прихожан, крестьянин В-ев, зверски истязал свою жену за то, что она не угодила разбушевавшемуся пьянице-мужу. Было воскресенье. Едва только отошла утреня, как священника о. Д-ва пригласили напутствовать св. Тайнами эту избитую женщину, привезенную в церковную сторожку. Священник пригласил с собою и меня. Когда мы вошли в сторожку, глазам нашим представилась ужасная картина: на скамье лежала несчастная с перебитыми ногами и руками, вместо лица был сплошной синяк. Это, очевидно, была не помощница мужу, данная ему Богом для разделения радости и горя, для воспитания малюток детей, которую муж должен хранить и беречь, как самого себя, любить, как свое тело, – а жалкая, бесправная раба, отданная точно за какое-то неведомое ужасное преступление, совершенное ею, не человеку, а зверю для истязания и пыток. Вид ее и у твердого человека невольно вызывал слезы на глазах и чувство гадливости к зверю-мужу.

Несчастную страдалицу видели все, кто только был у утрени, и вот, по окончании обедни, священник обратился к прихожанам приблизительно со следующими словами: «Мне часто приходится слышать от вас упреки за то, что я заступаюсь с церковной кафедры за несчастных женщин». Судите сами: как же не заступаться? Во-первых, обязанность моя заставляет заступаться за слабого и угнетенного, а во-вторых, если бы и не заставляла меня обязанность делать это, то и тогда я все же стал бы заступаться. Все вы – свидетели зверского поступка, происшедшего у вас на глазах. Лучше бы вы обидели меня, нежели допустили смотреть на подобное несчастие, происшедшее среди вас – и притом в праздничный день! Сетуйте на меня, но я должен сказать, что не хорошо, стыдно и грешно обижать своих жен. Неужели невозможно обойтись без драки? Если бы вы больше слушались своего пастыря, и меньше пили, то, уверяю вас, мы не были бы свидетелями подобных явлений. Вы обижаетесь за то, что ваши жены идут ко мне и жалуются на ваши буйства и безобразия. – Птицы прячутся от хищного коршуна в безопасное место: где же искать защиты от ваших безобразий и побоев подобным той несчастной, которую только что увезли отсюда? – Я думаю, что приличнее всего у духовного отца. У дикарей нет такого зверства, какое подчас наблюдаю я среди вас. Одумайтесь, учите детей ваших не буйству, а смирению и страху Божию и останавливайте друг друга».

Не припомню всего, что было говорено, но знаю, что все у о. Д-ва выливалось из сильно наболевшего сердца и говорилось от души. И что же? – Никогда я не видал того, что увидел теперь: крестьяне, которых все мы привыкли считать грубыми и неразвитыми, плакали почти навзрыд…

По выходе из церкви мне пришлось беседовать с одною группою крестьян, и когда я заговорил о происшедшем, то заметил, что все они чувствовали себя сконфуженно и неловко, – чувствовали себя неловко совершенно чужие несчастной люди. Как же чувствовал себя зверь-муж избитой жены?!.. Я уверен, что, благодаря живому слову пастыря, многие и многие из прихожан призадумались над происшедшим, и это раздумье не замедлит принести добрые плоды.

Пишу все это, так как глубоко был возмущен дикою расправой и твердо верю, что пастырь живым словом своим всегда может если и не искоренить совсем, то, по крайней мере, в значительной степени ослабить исконное зло в нашем семейном крестьянском быту.

Диакон Иван Мясищев

Редактор, Ректор Киев. Дух. Сем., Архимандрит Кирилл

Даждь дождь земли жаждущей, Спасе!

Мы ужасаемся, когда в наше сознание стучит страшный призрак стихийного бедствия в виде бездождия вещественного. Молимся мы и просим дождя с небес… Но вот перед нами во всем безотрадном ужасе не призрак, а факт духовного бездождия. Что делать?..

Только что прочитана нами статья г. Смирнова в «Русской Мысли» (1903, июль) под заглавием: «Что читают в деревне?» В ней данными статистики рисуется безнадежная картина книжного голода владимирской деревни. Картина, разумеется, типическая, под которой может стоять подпись любой русской деревни, исключая, пожалуй, фабричных сел и деревень подгородних. Грамотная деревня рвется к книге, ищет ее, впивается в каждую печатную бумагу, жаждет росы небесной и… пьет чаще всего вредную муть бездарной и злокачественной лубочной литературы. Таков смысл статьи. Тема не новая. Данные бесспорно правдивые. Опровергать их было бы странно. Растут школы, растет грамотность, растет потребность в чтении. Что может быть, поэтому, естественнее подобных, напр., сведений: «даже в трактире собираются целыми кружками, чтобы послушать какого-нибудь чтеца», «по случаю ученой молодежи (выражение корреспондента г. Смирнова) зачитываются до помешательства (!)», читают иногда до тех пор, «пока не зарябит в глазах, и не закружится голова»… Ослабьте эту, конечно, исключительную меру увлечения книгою до возможного предела, ограничьте, так сказать, его пространственные рамки, мысленно обнимите все разбросанные по широкому лицу России группы читателей-крестьян, и пред вами на первый взгляд приятная картина плодов школьного образования. Жаждущие души тянутся к свету, просят пищи. Но как удовлетворяются эти запросы? Г. Смирнов не дает новых сообщений сравнительно с тем, что настойчиво говорили по этому поводу и раньше. «Много книг приносится в деревню отхожими промышленниками, везущими с собою из Москвы, Питера, Одессы и других городов в гостиницы какую-нибудь книжонку, захваченную с толкучки или с пыльных лавок услужливых букинистов». Покупают книги на базарах и у проезжих торговцев-офеней. «Эти торговцы продают, что для них выгодно, а мужик покупает, что увидит глазами, – всякие лубочные чепухи (sic)». Сами же офени очень редко читают свои книги. Посылая заказ книготорговцам Никольского рынка, они даже не знают, что им будет выслано: берут, что пришлют. «Торговцы же сбывают все, присылают плохие книги», лишь бы сбыть залежавшийся хлам. Этот хлам и расходится по крестьянам. И крестьяне читают: «Страшный клад, или татарская пленница», «Ночь у сатаны», «Босфорская змея», «Кровавая месть», «Убийство на дне моря» и т. п. в этом же роде. Редко читаются «известные писатели», редко попадаются полезные сельскохозяйственные брошюры и книги. Что же значат страницы «народных изданий», пестрящие каталоги всевозможных издательских фирм? Для кого предназначается хорошая книга? – Ее читают, оказывается, счастливые грамотеи – городские жители, фабричные и крестьяне крупных сел. Все та же обидная правда: центры сытно питаются, безбрежное же захолустье усыхает и замирает от духовного истощения. А ведь эта захолустная масса – великая народная сила, наша плоть и кровь, наше будущее, наша история, на которой покоятся все наши гордые национальные упования. Эту силу богатырскую мы склонны в тиши кабинетов, в усладительные минуты национальной самооценки, выгодно противопоставлять другой иноземной силе – материальной культуре, и с высот академического обсуждения жизни не прочь смелыми до рискованности штрихами разрисовывать, как силу богатую всякими откровениями в будущем, предназначенную удивить мир новым словом христианской правды… Верим, что сие будет, желаем: да будет. А пока что, эта только потенциальная духовная энергия, дремлющая мощь, всею тяжестью своей величины, всею своею наличною реальною бедственностью и связанностью ложится на наше сознание, как великая укоризна нашей совести. К кому идет прежде всего эта укоризна?.. Все грешны понемногу, – все и ответственны… И не с целью говорить упреки кому бы то ни было пишутся эти беглые строки. Хочется еще раз обратить внимание и вновь призадуматься над следующим – тоже реальным и выразительным – фактом.

Как и к других давно известных статистиках книжного дела, так и у г. Смирнова начитывается такая справка: запрос на книги религиозно-нравственного содержания поразительно велик. «По вопросу о том, какие книги находят полезными и желательными сами деревенские читатели, мы, говорит г. Смирнов, имеем 283 ответа корреспондентов статистического отделения Владимирской губернской земской управы: из них: о божественных книгах указывают 60,8%», самый высший % других книг 17,9 (сельскохозяйственных), потом 11,5% – исторических, далее в нисходящем порядке: повести и рассказы 3,6%, сказки 2,2%… Цифры говорят за суть дела: верующее сердце ищет соответственного питательного материала… Вторая справка – не менее серьезная. Параллельным сличением книг, читаемых в земледельческих и фабричных уездах, устанавливается рост в уездах фабричных беллетристики на счет книг религиозно-нравственного содержания. Процентное распределение книг здесь дает такую картину: в земледельческих уездах книг религиозно-нравственного содержания найдено 62,6%, беллетристики 11,4%; в фабричных: первых 52%, вторых (уже) 22,1%⁹⁶ .

Сопоставляя обе справки, мы получаем бесспорно правильное наблюдение: а) беллетристика количественно вступает в небезуспешное соперничество с религиозно-назидательною литературой в читательской аудитории; б) это беллетристическое возобладание идет, видимо, помимо живой потребности читателей, которая по отношению к беллетристике зарегистрирована в первой справке лишь 3,6%. Т. е. сталкиваются, как очевидно, два течения: к народу «идет беллетристика», мало им желаемая; народ же сам желает «божественного» преимущественно. Понять смысл этого явления и усмотреть в нем некоторые тревожные симптомы не трудно, а поставить его в полную ясность необходимо…

То, что, как наблюдение, записано о Владимирской губернии, мы с полным правом можем распространить на всю Россию. Но тогда сам собой возникает вопрос: шествие художественной литературы в народ обеспечено ли в своем прогрессирующем движении, или на него нужно смотреть, как на явление, не имеющее прочного и возрастающего постоянства? – Трудно, думается, не согласиться с положительным ответом на этот вопрос. Продуктивность в деле издания произведений народной изящной литературы если когда, то теперь особенно заметна. С каждым годом на полки книжного рынка выбрасывается великое множество прекрасно изданных и главное – удивительно подчас дешевых (от 1–1½ коп.) повестей и рассказов «известных» (включая сюда и Горького) и мало известных авторов. Нарождаются солидные издательские фирмы, составляются каталоги народных книг с подразделением на разнообразные отделы; работают в этом деле крупные литературные таланты. Денежные средства издательских светских фирм крепки. Словом, будущее этого дела завидно прочно. Надо ли этому радоваться? – И надо и не надо. Рассуждая безотносительно – кто же может серьезно возражать против пользы эстетического воспитания народа? Дать простому человеку минуты художественного наслаждения, некоторый приятный роздых от прозаически унылой действительности – великое, святое дело. Но не следует забывать и другой стороны вопроса. Не говорим уже о качественном достоинстве выходящих в простую читающую публику беллетристических книг, – о том, сколько среди них есть произведений сомнительной художественности и заведомо тенденциозных. Вред последних для народа – выше сомнения; между тем, читающий крестьянин, пробавляющийся книгою случайного приобретения, совсем от него не защищен, так как книги эти, не пропущенные через цензурный фильтр для школьных библиотек и народных читален, благополучно и невозбранно распродаются в бесцензурных базарных книжных лавочках и из тюков книгонош, где они в последнее время (приходилось наблюдать) лежат в соседстве с произведениями Никольского рынка. Дело важно с принципиальной стороны. Тут мы у серьезного пункта. Слышатся уже торжествующие заверения, будто грамотный крестьянин наших дней успел охладить – или основательно охладевает – к религиозно-нравственной книге; будто он только «первое время считает как бы своим нравственным долгом почитать что-нибудь божественное, пока не познакомится с другими светскими книгами, а затем светские книги быстро оттесняют духовные на задний план» («Русск. Мысль», 1903 г., март, статья Рубакина: «Книжный поток»). Разумеется, подобные заверения пока более торопливы и притязательны, чем основательны. Но надо бояться, чтобы это опережающее время пророчество об омирщении народного читательского вкуса со временем не оправдалось на самом деле. А к тому дело со светским издательством и направляется. Мечтают (как это осязательно чувствуется из названной статьи Рубакина), что не так уже далеко время, когда светские издания и в количественном отношении сравняются с изданиями духовными…

Между тем, твердо организованному делу светского художественного (и иного) образования народа что ставит рядом теперь может и в будущем противопоставить со своей стороны книжная деятельность, работающая над изданием книг религиозно-нравственного содержания? Наличный издательский материал такого рода вполне ли отвечает серьезности текущей потребности? – Есть основание держаться по этому поводу слегка пессимистического взгляда. Наша назидательная литература, будем говорить правду, и не обильна и мало упорядочена. По количеству экземпляров, выходящих в свет, правда, издания религиозно-нравственные в настоящее время занимают первое место и с каждым годом увеличиваются сравнительно с предшествующими годами, в несколько раз (см. ту же статью Рубакина). Но этот количественный рост не служит, к сожалению, показателем возрастающей авторской производительности в области литературного религиозно-нравственного творчества. Статистика удостоверяет, что вновь и вновь издаются и переиздаются для народа духовные произведения старые, часто хорошие, нередко весьма посредственные, а подчас и совсем небрежно составленные. Новые издания выходят туго и не всегда составляются удовлетворительно и по содержанию и по изложению. Не заметно особенного улучшения и в способах распространения книг духовных среди читающей публики. Что же предпринять?

Не имея намерения указать всех путей к возможному выходу из представляющегося небезопасным положения, ограничиваем задачу нашей краткой заметки изложением следующих общих соображений (предоставляя интересующимся и более сведущим сказать свое слово): делу издательства народных назидательных произведений надо, очевидно, дать правильную организацию. Как это сделать? – Всего естественнее желать, чтобы нити издательского дела все завязаны были около одного центра, около одного центрального издательского комитета. Комитет этот должен: 1) привлечь к себе достаточное число опытных сотрудников – как авторов самостоятельных религиозно-нравственных произведений, так и составителей назидательных рассказов и повестей по имеющимся богатым источникам житийных сказаний и церковно-историческим памятникам; 2) выработать подробную программу изданий с подразделением на отделы: а) издания по православно-христианскому вероучению, с подотделом – изданий противосектантских, б) издание по нравоучению: живые и краткие назидания в духе золотых слов Феофана Затворника, церковно-исторические рассказы, повести бытовые, как иллюстрации к истинам нравственного учения. Не менее естественно желать, чтобы это издательство, слившись с издательской комиссией Училищного при Святейшем Синоде Совета, направило бы свои издания в народ по тому же руслу, каким идет у нас духовное просвещение народа, т.е. через церковно-приходские школы. Устройство книжных складов при епархиальных училищных советах и их отделениях, оборудование книжных лавок неподвижных и переносных, устройство летучих библиотек и читален есть дело уже подробностей, в которые мы не входим. Затруднительна, конечно, тут материальная сторона дела. Но и здесь, кажется, можно питать более или менее верные надежды – во-первых, на государственную субсидию; во-вторых, на поддержку монастырей, выпускающих для народа листки и брошюры (издательский комитет предлагает свой материал; монастыри, оплачивая расходы по составлению и печати, дают средства на издание с правом льготного пользования изданиями комитета и с участием в прибылях от продажи изданий); наконец, на частную благотворительность. Все это – труд, знаем, не легкий. Но если этот труд, как по всему видно, есть дело спасения души народной от «хлада чуждых стихий», то он должен быть совершен именем и благословением Божиим.

Свящ. Евгений Капралов

Христианская Церковь, установив в круге вседневного богослужения девять церковных служб, сообщила каждой из них особый смысл и цель, сообразно с тем временем, в какое эти службы совершаются. Поэтому даже такая церковная служба, как повседневная полунощница, последование которой занимает, по-видимому, низшее место в христианском богослужении, имеет свою строго определенную цель, стоящую в тесной зависимости от того времени, в какое совершается ее последование.

Временем совершения полунощницы, как видно из самого названия ее, является полночь, или же, по ветхозаветному делению суток, первое утро, соответствующее у нас последнему периоду ночи пред самым началом утра. Так как в полночь, по общему верованию древних христиан, некогда произойдет второе пришествие Господа нашего Иисуса Христа и его праведный страшный суд над всеми, то св. Церковь, не зная точно дне ни часа, в оньже Сын Человеческий приидет (Мф.25:13), и установила совершать эту службу в каждую полночь, чтобы напоминать пребывающим в живых чадам своим о будущем славном пришествии Господа Иисуса Христа и приготовить как их, так и умерших уже их собратий к достойному сретению Господа и Его страшному суду. Такая нежная материнская заботливость св. Церкви о верующих в их отношении ко второму пришествию Христову, естественно, не может ограничиваться только полуночью, так как христианин в течение всей своей жизни должен быть рабом бдящим, готовым ко встрече своего Господа; поэтому, в установлении полунощницы св. Церковь преследовала и другую цель – содействовать вообще своими молитвами постоянному нравственному преуспеянию своих чад, как членов Царства Божия.

Этими двумя целями повседневной полунощницы вполне определяется ее смысл и содержание.

Прежде всего, приготовляя как живых, так и умерших чад своих к страшному суду Божию, св. Церковь, вследствие различного положения этих двух разрядов ее чад по отношению к своему спасению, заботится отдельно о каждом из этих разрядов и делит, поэтому, полунощницу на две части. Смысл первой части полунощницы состоит в словесном выражении тех мыслей, чувствований и желаний, какие возбуждаются в душе христианина при представлении им страшного суда Божия. Помышляя об этом суде, христианин, естественно, обращает свое внимание прежде всего на собственные грехи, которые только и делают суд Божий для него страшным. Грехи эти, сопутствуя человеку в течение всей его жизни, начинаются в нем с самого рождения его, вследствие падения прародителей, так что даже зачатие человека происходит уже в беззакониях (Пс.50:7). Сознание христианином такой своей греховности (Пс.50:5) побуждает его, конечно, к покаянию и усиленной молитве к Богу о прощении ему грехов и беззаконий: он просит Господа не только помиловать его (Пс.50:1), но и окропить иссопом и омыть (Пс.50:9), т. е. изгладить в нем даже ничтожные остатки греховности, как бы позабыть его беззакония (Пс.50:11), и потом сердце его сделать вполне чистым (Пс.50:12), способным ко встрече праведного Судии. Выражением такого настроения кающегося христианина служит покаянный пятидесятый псалом, читаемый на полунощнице вслед за начальными, также покаянными, молитвами. Покаявшись, таким образом, в своих грехах, человек, вследствие вложенного в его богоподобную духовную природу стремления к бесконечному совершенствованию, не ограничивается таким отрицательным приготовлением ко второму пришествию Христу: он желает быть вполне непорочным и ходящим в законе Господнем (Пс.118:1), чтобы, подобно разумным девам, встретить Жениха, грядущаго в полунощи, с возженным, а не погасшим светильником. Светильником таким для человека является закон Божий (Пс.118:105), оживляющий всю природу молящегося христианина (Пс.118:25, 37). Поэтому, христианин на полунощнице в возвышенном по своему содержанию 118-м псалме устами царя и пророка Давида прославляет этот закон, называя его в восхищении самыми разнообразными именами: свидениями (Пс.118:2, 14, 22, 24 и др.), заповедями (Пс.118:4, 6, 10, 15, 19, 21 и др.), оправданиями (Пс.118:5, 8, 12, 16, 23, 24 и др.), словесами (Пс.118:9, 11, 16, 17 и др.), путями Господними (Пс.118:3, 59, 151) и т. д., и ублажает (Пс.118:1) всех тех, кто осуществляет в своей жизни истинные (Пс.118:86) и праведные (Пс.118:137) требования этого закона. В очищенном сознании христианина теперь ясно представляется вся прелесть и сладость (Пс.118:103) закона Божия: последний для христианина является таким сокровищем, которое драгоценнее тысящ злата и сребра (Пс.118:72) и топазия (Пс.118:127); поэтому, молящийся даже в ночное время не может удержать в себе радостных чувствований (Пс.118:162), волнующих его душу при сознании драгоценности закона Божия, и прославляет Господа за поразительные судьбы правды (Пс.118:62) Его. Чувствуя себя, однако, бессильным вполне постигнуть всю сущность закона Божия и бороться при исполнении его с нападающими на него (Пс.118:23, 86, 87) врагами, верующий неоднократно просит Самого Господа как научить его Своим оправданиям (Пс.118:12, 26, 64, 68, 124, 135), дабы исправились путие (Пс.118:5) его, так и отогнать от него путь неправды (Пс.118:29), отвратить глаза его от суеты (Пс.118:37) и наставить на стезю Своих заповедей (Пс.118:35) для сохранения закона Божия выну, в век и в век века (Пс.118:44). Зная из послания св. ап. Иакова (Иак.1:6), что всякая молитва человека будет услышана Богом под условием живой и сердечной веры в Него со стороны молящегося, так как сомневающийся человек да не мнит…, яко приимет что от Бога (Иак.1:7), св. Церковь влагает в уста христианина исповедание веры, как подкрепление его полуночной молитвы к Богу. Эта вера христианина в Бога, как Творца и Промыслителя мира, приводит молящегося к надежде на милосердие и долготерпение Божие, а также на ходатайство Пресв. Богородицы, Которая является необоримой стеной и утверждением нашего спасения. Словесным выражением этой надежды служат тропари: «Се жених грядет в полунощи»…, «День он страшный помышляющи», богородичен: «Тебе, Необоримую Стену», и дальнейшие молитвы («Иже на всякое время», «Владыко Боже»…, «Господи Вседержителю»… и «Тя благословим»), оканчивающие первую часть повседневной полунощницы.

Приготовив, таким образом, живых своих чад к сретению страшного Судии, Св. Церковь, как нежная и любящая мать, заботится далее о том, чтобы и скончавшиеся уже ее члены также были готовы к страшному суду Божию. Так как умершие чада Церкви не имеют возможности, подобно живым своим братьям во Христе, сами принести покаяние в своих грехах и выразить готовность к исполнению закона Божия, то, поэтому, смысл второй части полунощницы заключается только в молитвенном ходатайстве Церкви за них пред Богом, чтобы Господь простил им все грехи, совершенные ими в течение земной жизни, и упокоил их там, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная (конд. зауп. на повседн. полунощнице). Поэтому, в состав второй части полунощницы входят, главным образом, заупокойные тропари: «Помяни, Господи, яко Благ», «Глубиною мудрости», кондак: «Со святыми упокой», и молитва за усопших: «Помяни Господи в надежди воскресения». Такое свое молитвенное ходатайство св. Церковь подкрепляет исповеданием веры в промышление Божие о всех людях, дающее ей право надеяться на милосердие Господа по отношению к умершим христианам. Эту веру в постоянный недремлющий Промысл Божий, предупреждающий притом всякие проявления человека, св. Церковь соединяет с прославлением Господа за Его попечение о нас и выражает в псалмах 120-м и 133-м, которые и читаются, поэтому, на полунощнице раньше молитв за умерших.

Таковы общий смысл и возвышенное содержание вседневной полунощницы. Из содержания ее мы видим, что св. Церковь здесь наилучшим образом выражает свою матернюю любовь к нам, ходатайствуя пред Богом даже ночью не только за живых, но и за умерших чад своих и приготовляя всех нас к будущей вечной жизни. Такою своею любовью она, естественно, побуждает и нас питать к ней соответствующие сыновние отношения и искать только в ней своего спасения. Было бы, поэтому, очень желательно чтобы и сельские священники хотя изредка отправляли эту службу, побуждая через это своих пасомых к возможному подражанию тем, едва ли возвратимым уже на земле, золотым дням существования Церкви Христовой, когда жизнь христианина была всецело запечатлена и проникнута заботой о величайшем из благ – своем спасении.

4-го января. Наступившее новолетие внесло отраду как в мою жизнь, так и в жизнь всего моего прихода. Я живу в местечке, переполненном еврейским населением. Поэтому нет ничего удивительного, если вся торговля и промышленность находится в руках евреев, «не сеющих, не жнущих и в житницы не собирающих», а живущих исключительно обиранием темного люда посредством разного рода дозволенных и недозволенных «гешефтов». Но, обирая темный люд, евреи, кроме того, посягают и на религиозно-нравственное состояние моей паствы. Так, строго соблюдая субботний и праздничный покой, посвящая такие дни исключительно на служение Богу, они в дни праздников христианских предаются самой лихорадочной деятельности на поприще торговли и промышленности, привлекая к этому и сынов Церкви Православной. Соблазн великий: простой человек не может устоять против искушения и вместо храма с утра бредет на базар, где вполне предается суете мирской, увлекаясь пьянством и другими пороками; храмы пустуют, паства остается без назидания и глубоко падает в религиозно-нравственном отношении. Если указанное печальное явление замечается светскими лицами, ратующими в здравомыслящих органах печати о прекращении торговли в праздничное время, то как все это переносить пастырю, на глазах которого происходят подобного рода безобразия! Тяжело у него на душе, глубоко скорбит он сердцем и всеми силами старается помочь своим пасомым, при всяком удобном случае предостерегая их от чрезмерного увлечения земною суетою; но, к сожалению, во многих случаях он бывает бессилен. – Прискорбно сознаться в этом, но так выходит на деле. Чтобы слово пастыря было в этом случае вполне жизненно и действенно, необходимо содействие всех лиц, стоящих во главе народного управления, так как только дружным участием возможно побороть указанное зло и дать возможность восторжествовать добру. Всем известно, что «один в поле не воин».

Во всяком случае, мне доставляет большое удовольствие отметить на страницах своего дневника, что паства моя пришла, наконец, к сознанию ненормальности торговли во дни воскресные и праздничные.

В одном из декабрьских заседаний церковно-приходского попечительства, собранного мною для совещания по вопросу об изыскании средств на содержание церковно-приходской школы, старшим членом попечительства, к немалому моему удовольствию, был поднят вопрос о том, нельзя ли закрыть в нашем местечке торговлю в праздничные дни. Означенный член весьма резонно и убедительно указал весь вред и разлагающие начала, которые вносит в жизнь народа праздничная торговля, а остальные члены поддержали его. Такое единодушие передовых членов приходского общества натолкнуло меня на мысль воспользоваться выпавшим удобным случаем и поскорее привести в исполнение эту давнишнюю заветную мечту мою. В этом же заседании решено было в возможной скорости созвать сход, которому и предложить проект попечительства. – Сказано – сделано. Я снесся с священником соседней церкви⁹⁸ о времени назначения схода, и через три дня сход был собран.

Когда мы с отцом-соседом прибыли в волостное правление, более 400 душ народу из обоих приходов встретили нас с сияющими лицами, что было достаточным ручательством за успех благого начинания. И мы не ошиблись в своем расчете. – «А что, братцы, знаете, для чего собрали вас?» спросил я. – «Знаем!» как один человек, громко ответила толпа. – «Ну, что же, вы согласны?» – «Даже очень благодарны за почин в хорошем деле», послышались голоса. – «Давно бы следовало это сделать», заметили другие. – «Еще имеем одну просьбу!» заявил один старик, выходя из толпы. – «Какую?» спросил я. – «Да вот насчет вечерниц, посиделок, – нельзя ли их сничтожить?.. а то баловство да распуста одна от них». Остальные старика поддержали. – «А я имею вот что предложить сходу», заметил один крестьянин средних лет. – «А что?» спросил я. – «Нельзя ли сократить свадебные торжества, а то от них разор один да разврат»⁹⁹ . – «И это дело хорошее», послышалось разом несколько голосов…

Тотчас же составлены были три приговора: 1) об уничтожении посиделок, 2) об ограничении свадебных пиршеств одним днем после совершения брака и 3) о перенесении торговых дней с праздников на будни. Первые два приговора имели законную силу без санкции высшей власти, а последний – должен был быть послан на утверждение губернатора.

Неожиданная удача повлияла на меня самым благодетельным образом. Я понял, что как ни груб и как ни невежествен серый люд, но он близко принимает к сердцу все, что касается его непосредственной пользы, вследствие чего семена, посеянные и на невозделанной почве, могут принесть иногда обильный плод в свое время. Нужно только заботиться о том, чтобы не давать заглохнуть этой почве; сознание же народное хотя и находится в зачаточном пока состоянии, однако, не дремлет и в известной степени воспринимает и усвояет добрые начала. В этом отношении слова первоверховного апостола Павла к Тимофею: проповедуй слово, настой благовременне и безвременне, обличи, запрети, умоли со всяким долготерпением и учением воочию убеждают нас в своей непреложной истине и в том важном значении, которое они могут иметь в деле пастырского служения.

12-го февраля. Сегодня вел речь с одним из собратов о том, следует ли священнику водить знакомство с лицами светскими, принимать их у себя в доме и бывать в их обществе? Собрат мой держится того мнения, что бывать священнику в светском обществе не следует, кроме случаев настоятельной надобности – для исполнения треб, так как священник может натолкнуться там на неприятности и подвергнуться осмеянию. Я не согласен с этим, – мой взгляд на этот предмет совсем иной. Я не нахожу ничего предосудительного в том, если священник ведет знакомство с лицами светскими. Возьмем глухое село, где из лиц образованных нет никого, кроме священника и помещика. Естественно, что между этими двумя лицами должна быть если не полная дружба, то полная солидарность, доброе знакомство. Это вполне в порядке вещей. Человек образованный нуждается в таком же для того, чтобы в свободное время отвести душу: потолковать о текущих делах, о литературе, политике, поделиться своими воззрениями на жизнь, выслушать суждения о том же предмете другого лица, как это и должно быть между хорошими знакомыми, стоящими более или менее на одинаковом уровне умственного развития. При этом нужно заботиться о том, чтобы приобрести если не уважение к себе, то, по крайней мере, хорошее мнение. К этому призывает каждого из нас долг духовника и то святое дело, служить которому мы призваны. Особенно же те лица должны быть предметом пастырской попечительности, которые «хромают» в религиозно-нравственном отношении. С такими лицами нужно по возможности поддерживать постоянные сношения, убеждая и располагая их обратиться на путь истинный. Те из пастырей, которые считают для себя низким вести знакомство с людьми порочными, жестоко заблуждаются. В этом наглядно убеждает нас пример Пастыреначальника Господа нашего Иисуса Христа, Который прежде всего обращал внимание на лиц, стоящих на низкой степени нравственности, и приводил их к покаянию и исправлению. Не велика заслуга пастыря будет, если он приведет ко спасению праведника; иное дело, если он грешника направит на путь покаяния. Те из пастырей, которые боятся быть осмеянными в светском обществе, пусть не опасаются этого, если они, разумеется, сами не подадут к тому повода…

26-го марта. Было младенческое погребение. Во все время шествия с гробом из дому на кладбище мать усопшего заливалась истеричными рыданиями. Впечатление было самое удручающее. Входя в положение несчастной матери, хоронившей уже пятого ребенка, и сам испытываешь невольную скорбь и тоску, в особенности при сознании, что ничем существенным не можешь помочь, кроме ласкового слова, сказанного кстати. В этом отношении на долю пастыря выпала благодарная роль: скажи несколько теплых слов утешения родным и назидания присутствующим, – и ты приобретешь большое расположение со стороны своих прихожан. Краткая надгробная речь – весьма удобный момент для пастыря возвыситься в глазах своих пасомых и приобрести доверие их. Простой человек сразу поймет, что пастырь входит в положение удрученного горем, и при удобном случае помянет его добрым словом. Но меня вот что крайне удивило: в то время, как мать ребенка предавалась безутешному горю, другие спутницы, сопровождавшие гроб, преспокойно толковали между собою довольно громко о различных злобах дня. Это так смутило меня, что я тут же обратился к псаломщику с просьбою передать разговаривающим, чтобы они замолчали. Говор было на время затих, но через несколько минут возобновился с новою силою. Это меня уже крайне огорчило, так как в храме я несколько раз избирал предметом поучения тему: «о благоприличном поведении во время крестных ходов».

Остановившись среди пути, я обратился к разговаривавшим с следующими словами: «Сколько раз я толковал вам в церкви, чтобы вы вели себя надлежащим образом во время крестных ходов, но вы, как видно, не вняли гласу моему, и в то время, как неутешная мать заливается горькими слезами об утере дорогого сына, громко разговариваете о таких пустяках, о которых говорить и не место и не время. Вместо того, чтобы разделить с убитою горем матерью скорбь души ее, вы неуместными разговорами будто даже насмехаетесь над ее горем. Стыдно и грешно. Не забывайте, что каждую из вас может постигнуть такое же несчастье. Поставьте себя на место рыдающей матери, и вы сами почувствуете, как будет больно вам слышать смех и непристойные шутки подруг, когда вас снедают печаль и горе. Имейте всегда это в виду и на будущее время старайтесь вести себя в подобных случаях вполне благопристойно».

Во все время моей краткой речи царило глубокое молчание. Никто не ожидал ничего подобного, а потому всякий с напряженным вниманием слушал меня, боясь проронить хоть одно слово. И это слово, сказанное, правда, резко, но со властию, произвело желанное действие: до самого кладбища и до окончания погребения никто уже не проронил ни одного слова, и лишь только изредка молитвенные вздохи вылетали из груди сопровождавших. Пришли на кладбище. Я окропил яму св. водою. Дали усопшему последнее целование, и начали опускать гроб в могилу. Внимание мое было привлечено тем, что гробик опускали в яму вместе с «покрывалом»¹⁰⁰ . – «А покрывало зачем же опускаете в могилу?» – спросил я. – «Так годыцця!» – лаконически ответила мне одна из баб. – «Это – сущие выдумки, – заметил я, – снимите холст». Тогда мать ребенка слезно начала умолять меня, чтобы погребли покойника вместе с покрывалом, говоря, что мне дадут другой кусок холста, который не лежал на гробе. Не знал, в чем дело, и в то же время досадуя на то, что меня не так поняли, я не противодействовал более, хотя и подозревал, что тут кроется какое-то грубое суеверие.

Окончив отпевание, я направился домой. Навстречу мне попался один рассудительный и довольно грамотный крестьянин, от которого я узнал, что у баб существует поверье, в силу которого стоит только зарыть хотя бы одного ребенка в могилу вместе с покрывалом, как в том доме, где умирают часто дети, смертность прекратится. Я очень досадовал на себя за то, что позволил зарыть гробик ребенка вместе с покрывалом, чем сам потворствовал утверждению суеверия в своей пастве, и на будущее время решил не допускать ничего подобного, разъяснив по возможности всю несостоятельность этого суеверного взгляда.

12-го апреля. Погребал прихожанина, старейшего из всех моих пасомых, прожившего 105 лет. Во время шествия с погребальною процессиею порядок был образцовый. Никто не нарушал торжественности минуты; не было не только непристойных разговоров, что замечалось раньше при проводах покойников, но даже родные усопшего, число которых доходило до сорока человек, сдерживались в рыданиях и причитаниях. Очевидно, что мое замечание, сделанное раньше, было передано из уст в уста и облетело весь приход. Я был весьма доволен тем, что слова мои возымели столь благодетельное действие на прихожан и на будущее время решил всегда пользоваться удобным случаем для того, чтобы делать надлежащие наставления по поводу замеченных беспорядков. Когда подошли к могиле, я совершенно машинально заглянул в яму и, к немалому своему удивлению, на дне ее заметил несколько медных монет. – «Зачем эти деньги?» – спросил я. – «Так годыцця!» – ответили мне. Этот ответ нисколько не удовлетворил меня, причем я заявил, что до тех пор не буду оканчивать отпевания, пока не вынут денег из могилы. Тогда все родные стали просить меня, чтобы деньги остались в яме, так как, в противном случае, покойники будут «пугать» их по ночам. Из дальнейших расспросов выяснилось, что во время рытья могилы были выкопаны кости погребенного раньше на том же месте покойника; а чтобы этот усопший не беспокоил родственников нового покойника по ночам, так они желают задобрить его деньгами, откупиться. Столь странное понятие о загробной жизни усопших вынудило меня сделать надлежащее разъяснение по этому предмету. В конце концов я настоял, чтобы деньги были вынуты из могилы, и успокоил родных тем, что если только их кто-либо будет беспокоить ночью, пусть дадут знать мне, и я совершу им освящение дома. Для того же, чтобы в мое отсутствие не могли бросить денег снова в могилу, я обождал, пока она не была закрыта до уровня почвы.

16 октября. Каждому сельскому священнику из личного опыта в достаточной степени известно, с какою обыкновенно торопливостью и поспешностью крестьяне стараются похоронить умерших. Для того, чтобы покойник пролежал в хате узаконенное время, священнику-законнику необходимо бывает выдерживать большую оппозицию со стороны прихожан. Пожалуй, у крестьян расчет здесь прямой: чем дольше пролежит покойник в хате, тем больше нужно бывает понести расхода на угощение приходящих, так как, по укоренившемуся обычаю, всякого приходящего в этом случае в дом нужно угостить. Чтобы посещения односельцев поскорее прекратились, родственники усопшего и торопятся с похоронами.

Я не раз, будучи призван для отпевания, сомневался в действительности смерти покойника; да и сами прихожане выражали недоумение: жив ли он, или же все счеты с жизнью уже покончены у него? При всем том, в большинстве случаев приходилось уступать настойчивым просьбам прихожан и погребать. Что остается делать в таких случаях приходскому священнику? – Отложить на некоторое время похороны значит – вызвать неудовольствие и недоброжелательство со стороны своих пасомых, которые, не имея понятия о летаргическом сне, требуют предания тела земле; похоронить – совесть вечно будет терзаться сомнением: а что, если предал земле человека живого, чувствовавшего все происходившее вокруг него, но только не могшего подать признаков жизни?.. Держать покойника в церкви в продолжение известного времени не всегда бывает удобно и возможно… Положение самое тяжелое и невыносимое!.. По моему мнению, в этом случае может быть единственный только исход – отнести сомнительного покойника на кладбище и оставить его без предания земле в кладбищенской часовне (где она есть, а где нет – необходимо устроить) до тех пор, пока не обнаружатся явные признаки смерти…

Свящ. Серапион Брояковский

(Продолжение будет).

Обыкновенно принято служить молебен перед совершением венчания, причем почти везде служится в селах молебен Спасителю и Божией Матери. Одному священнику, по совершении предбрачного молебна, прихожанин заметил, что следует служить молебен в таких случаях свв. Гурию, Самону и Авиву.

И действительно, следует к молебну Спасителя и Божией Матери присоединять молебен и этим святым мученикам, считающимся покровителями супружеской жизни. Известно, что Гурию, Самону и Авиву служится молебен и тогда, когда браки бывают несчастливы. Но мало того, что пред совершением венчания нужно служить молебен этим св. мученикам, – нужно еще объяснять житие их как в школах, так и в храме. И вообще, пред браками следует внушать брачующимся, чтобы они жили мирно и любовно, а главное – советовать мужьям не быть жестокими в обращении с своими женами. Как известно, женщина в крестьянстве – это раба; тяжело ей живется. Пришлось как-то разговориться с одним стариком. Он высказал ту мысль, что женщины потому прежде «кричали на голоса», что их били. Конечно, теперь их не бьют так, как прежде били, но все же и теперь еще бьют достаточно. На ком же прежде всего и более лежит обязанность постоять за униженных и обиженных? И где и когда приличнее всего и удобнее сделать это, как не при венчании?

Пришлось недавно прочесть об японцах, что там муж может убить жену безнаказанно («Сельск. Вестн.»). Недалеко и мы ушли от японцев. Нам, священникам сельским, приходится хоронить нередко женщин, которые, хотя и не были убиты в один раз, но умерли от частых побоев мужей и других лиц в семье. Часто бывает, что чуть не с первого же дня не взлюбит молодую жену муж или свекровь, – и начинают мучить и терзать несчастную женщину до тех пор, пока не загонят ее в гроб. И не падет ли часть вины в этой преждевременной смерти и на нас, пастырей духовных? Ведь правда, как об этом напечатано было в «Церковном Вестнике» в прошлом году, что мы совершенно забываем про те наставления, которые положено делать по совершении Таинств, и которые находятся в наших требниках. Горе наше, что мы ограничиваемся только совершением обряда, – как говорится – «отзвонили, да и с колокольни долой!» Не походим ли мы при этом на тех священника и левита, которые прошли и не оказали помощи впадшему в разбойники? А женщины в селах – это именно впадшие в руки разбойников.

Желательно было бы, чтобы духовенство обратило особенное внимание на тяжелое положение женщин в селах – да и не в одних селах.

Из числа многих мер к уничтожению жестокого обращения мужей с женами может служить то, что практикуется одним священником. Он, как только узнает о подобном случае, тотчас же говорит об этом в церкви во время внебогослужебных собеседований, не указывая на личности, конечно.

Следует начинать дело защиты угнетенной нашей многострадальной женщины с школы: школьникам нужно внушать, чтобы они не приучались драться. Понятно отсюда, как не хорошо делают педагоги, даже законоучители, которые дозволяют себе бить учеников. Они бьют не одних учеников, но бьют тем самым беззащитных женщин. Школьники, которых били в школе, бил притом же и сам батюшка, понятно, будут жестокими людьми и прежде всего и более всего – по отношению к своей семье. Очень полезно было бы, также побольше распространять листков против жестокого обращения мужей с женами и вообще против жестокости. В этом случае на помощь пастырям обязательно должна прийти наша духовная литература.

Много у нас печатается балласта совершенно не нужного, а мало того, что нужно; особенно это приходится сказать относительно епархиальных ведомостей. Следовало бы при них издавать отдельные листки специально для народа. Ведь деньги-то получают на издание епархиальных ведомостей с народа, – нужно же хотя что-либо и делать для народа.

Хорошо, что при монастырях стали раздавать листки; отчего бы не раздавать их и при всех церквах? Если нельзя раздавать везде бесплатно, то следует установить обязательную продажу листков при всех церквах. Хорошо почаще напоминать прихожанам слова св. Предтечи: никогоже обидите… уже и секира при корни древа лежит и т. д.

Будем же, отцы и братия, не говорить только часто: мир всем, но и делать так, чтобы этот мир был со всеми нашими прихожанами и со всеми нами.

Свящ. В. Дроздов

Редактор, Ректор Киев. Дух. Сем., Архимандрит Кирилл

Скульптурою называется искусство резьбы. Принадлежа к кругу пластических, или изобразительных искусств, скульптура занимает среднее место между ваянием и живописью и наравне с ними воспроизводит пространственные предметы. Если резьба производится из дерева, кости, камня и других материалов, то являются статуи; а если она производится на этих материалах, то бывает скульптура барельефов. Оба эти вида скульптуры применялись и применяются к религиозному и церковному искусству в христианском мире, хотя и не в одинаковой мере.

Русская религиозная и церковная скульптура стоит в тесной связи и в близком родстве с древнехристианскою скульптурою, получившею свое начало еще в первые века истории христианской Церкви.

Христианство зародилось в недрах Семитического народа еврейского, которому воспрещены были изобразительные искусства в религиозной области. Во Второзаконии предается проклятию «сотворивший изваяние и слияние» (Втор.27:15). Но, распространившись по всем концам тогдашней всемирной Римской империи и покоряя себе различные народы, входившие в состав этой империи, христианство волей-неволей воспринимало этнографическую окраску этих народов и в большей или меньшей мере подчинилось их исторически выработанной культуре. Особенно важное значение в этом отношении имели греки и римляне со своим высокоразвитым художественным гением. Под влиянием этого художественного гения христиане еще в первые века христианства, во время тяжких гонений на них со стороны язычников, скрываясь в подземельях (катакомбах) и пещерах, устраивали здесь на гробах мучеников алтари, украшали стены пещер и саркофаги фресковыми и резными изображениями символического и аллегорического характера и вообще придавали местам своего общественного и частного богослужения соответственную благолепную обстановку. С торжеством христианства при Константине Великом и его преемниках, все почти виды древнего античного искусства призваны были на служение Церкви и ее украшение, как то: архитектура, ваяние, скульптура, живопись, музыка вокальная, поэзия и проч. Настал блестящий период развития внешней стороны и обрядности христианской Церкви.

Но не все отрасли древнего античного искусства в одинаковой мере нашли применение себе в практике древней христианской Церкви. Последняя, соответственно основному существенному характеру своему, предпочла одухотворенные, так сказать, искусства более вещественным, материальным. Поэтому античная скульптура, хотя первоначально и перенесена была на христианскую почву и выразились в ряд статуй Спасителя и христианских святых¹⁰¹ , однако вскоре стала постепенно вытесняться более одухотворенным искусством – живописью. «Упадок античной скульптуры с ее пластическими роскошными формами, говорит профессор Н.В. Покровский, заметен уже в эпоху древнехристианского искусства, и он усиливается с течением времени все более и более, по мере удаления христианского искусства от эпохи расцвета античной скульптуры. В эпоху Константина Великого и даже Юстиниана встречались еще статуарные изображения; но видно уже, что искусство живописи, как более соответствующее духу христианской религии, берет перевес над скульптурой. Христиане помнят религиозное значение скульптуры в культе греко-римском и оставляют это искусство на втором плане. Но, относясь с некоторым недоверием к скульптуре в виде статуй, христианские художники и представители Церкви благосклонно относились к скульптуре барельефов, занимающей средину между скульптурой статуй и живописью. А потому, и памятников этого рода дошло до нас не мало. Древнейшие из них и стоящие отчасти на рубеже, отделяющем византийское искусство от древнехристианского, находятся в Равенне; это именно скульптура Равеннских саркофагов… Скульптура эта стоит в тесном родстве с скульптурой восточной половины христианства, как это можно видеть из ее сравнения с памятниками Константинополя»¹⁰² .

Еще больший удар нанесен был не только ваянию и скульптуре, но и вообще религиозным изобразительным искусствам в восточной Римской, или Византийской империи, когда на всемирно-историческое поприще выступил новый народ семитического происхождения – арабы, или Измаильтяне и, распространяя свою новую – магометанскую религию, вступал в непосредственное соприкосновение с Византийской империей. Отторгая у Византии область за областью, пока, наконец, в XV столетии всецело не покорили ее себе, магометане несомненно имели отрицательное влияние и на религиозно-художественные вкусы византийцев. В высших правительственных сферах Византии возникает иконоборческая ересь, представители которой, вслед за магометанами, соблазнялись наглядным выражением человеческой телесности и красоты в религиозной области, тем более, что оно действительно подавало иногда неразвитым людям повод к грубо-чувственному пониманию и чествованию священных изваяний и изображений.

Как известно, православная восточная Церковь вышла победительницею из борьбы своей с иконоборческою ересью; но вместе с тем она сделала и некоторые видоизменения в характере и направлении религиозного христианского искусства и в частности в области религиозной скульптуры. Пято-шестой вселенский собор в Трулле запретил представление Иисуса Христа в образе агнца и постановил, чтобы он не иначе был изображаем, как в человеческом виде¹⁰³ . Тот же пято-шестой, или Трулльский Собор, по толкованию Вальсамона, перечисляя виды крестов, начертанных или написанных на земле, жерновом камне и мраморе, не запрещает их, а только возбраняет полагать их на земле, во избежание попирания ногами и осквернения святыни¹⁰⁴ . Седьмой вселенский Собор (787 г.), восстановляя иконопочитание, определил: «подобно изображению честного и животворящего креста, полагать во святых Божиих Церквах, на священных сосудах и одеждах, на стенах и на досках, в домах и на путях, честныя и святыя иконы, написанные красками и из дробных камней и из другого способного к тому вещества устрояемые, яко же иконы Господа и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, непорочныя Владычицы нашея святыя Богородицы, а также и честных ангелов и всех святых и преподобных мужей; ибо честь, воздаваемая образу, к первообразному восходит, и покланяющийся иконе покланяется существу изображенного на ней¹⁰⁵ .

Некоторые понимают это определение седьмого вселенского Собора в смысле решительного запрещения иметь христианам резные изображения, как соблазн и камень преткновения для душ непросвещенных, «простых»¹⁰⁶ . Но такому пониманию противоречат как сопоставление этого соборного определения с предыдущим, допускающим резные кресты, так и прямой его смысл, который не только не воспрещает скульптурных изображений, но и предполагает их под названием икон, устрояемых и другими способами, кроме красок и дробных камней (т. е. мозаики). Если же отсутствие в соборном определении точного указания на дозволительность скульптурных священных изображений необходимо понимать в смысле косвенного ограничения этих изображений в церковной практике, то нужно понимать его так, как понимал его «Св. Синод Российския Церкви» в определении своем 21 мая 1722 года. Св. Синод находил, что в русских «храмах усматривается многая неисправность, и даже обретается противное Самому Богу, а именно: резныя, или истесанныя, издолбленныя, изваянныя иконы, которые аще и не суть просто противны благочестию, обаче за недостатки искусного мастерства весьма церковному благолепию противны. И когда бы к деланию икон сицевых даровал нам Бог Олиова и Веселиила, каковых древле Сам избрал было на украшение скинии Своея, не было бы нужды возбранять их; но у нас нет таковых…, а дерзают истесовати их сами неотесанные невежды и вместо сообразных святых и благообразными лицами образов безобразныя, на которыя смотрети гадко, болваны и щуды поставляют, – принужден есть Св. Синод запретить сие»¹⁰⁷ . Следовательно, ограничение скульптурных священных изображений вызывалось и обусловливалось упадком самой скульптуры, как одного из изящных искусств.

С другой стороны, в определении седьмого вселенского собора относительно иконописания преимущественно имеются в виду иконы, предназначаемые для религиозного чествования и поклонения, но не регламентируются изображения орнаментального и декоративного характера, которые получили особенное развитие в эпоху иконоборчества и непосредственно после нее¹⁰⁸ . Круг этих орнаментальных и декоративных изображений был весьма широк и обнимал собою не только священные предметы, но и живых людей и даже цирковые игры, как, например, на фресковых изображениях по стенам лестниц на хоры в Киево-Софийском соборе¹⁰⁹ . И в области ваяния и скульптуры мы видим в Византийской православной Церкви, в эпоху иконоборчества и по восстановлении иконопочитания, целый ряд не только барельефов, но и настоящих статуй, имеющих притом не столько религиозно-общественное, сколько орнаментальное и декоративное значение. Купол Константинопольского храма всех святых, построенного императором Львом Философом (886–911 гг.), украшен был бронзовой группой архангела Михаила и императора Михаила, подносящего архистратигу модель столицы. По свидетельству Константина Багрянородного, во Влахернском храме, в XII веке, было вырезанное на мраморе (декоративное) изображение Пресв. Богородицы, Которая из Своих святых рук льет священный источник. В монастыре Девяти небесных сил, основанном в Константинополе в XI веке Феодорою Порфирородною, в «палате правоверного царя Константина» находилась статуя Христа Спасителя, которую видел и кратко описал в половине XIV века русский паломник Стефан Новгородец¹¹⁰ .

Впрочем, мы все-таки должны признать, что после эпохи иконоборчества сравнительно весьма немного известно византийских статуй в полном смысле этого слова, и что преобладающими формами религиозной византийской пластики, как фундаментальной, так и орнаментальной и декоративной, были в это время барельефы и резьба на камне, кости и дереве, как, напр., настенные барельефы¹¹¹ , саркофаги или гробницы¹¹² , резные двери¹¹³ , резные складни и иконостасы на кости и дереве¹¹⁴ , диптихи, или синодики и отдельные таблетки на слоновой кости¹¹⁵ . К последнему разряду памятников относится резной на слоновой кости образок Богородицы Влахернской, IX века, из Амалфи, в коллекции покойного А.Н. Муравьева¹¹⁶ . Относительно этих и подобных изделий справедливо говорят, что иконоборчество не изменило, а только задержало искусство в его развитии, не повлияло положительно на его содержание, а подействовало отрицательно, вызвав отчасти то быстрое закрепощение форм и духовного содержания, которое совершилось уже к концу X века¹¹⁷ .

Иначе дело обстояло в Западной Римской Церкви. Она весьма многое из религиозного и церковного искусства заимствовала и усвоила от Византии, но не соприкасалась так близко и непосредственно с мусульманским миром, как Византия, не видела в недрах своих развития иконоборческой ереси, и потому не имела особых побуждений исключать из своей сферы какое-либо религиозное искусство, напр. – ваяние и скульптуру, или задерживать дальнейшее их развитие в принятом раз направлении. Напротив, попытки византийских иконоборцев в VIII веке (в 726 г.) воспретить иконопочитание и в Италии произвели здесь возмущение и содействовали прекращению всяких связей Римской Церкви с Константинополем¹¹⁸ . Но зато Западное искусство уклонилось в другую сторону, к искусству светскому. «Церковное искусство на Западе, – писал покойный академик Буслаев, – было только явлением временным, переходным для того, чтобы уступить место искусству светскому, живописи исторической, жанру, ландшафту»¹¹⁹ . Уже в XIII веке «на Западе уничтожена граница между иконографией церковною и светскою; в той и другой одинаково господствует индивидуальная мысль и вдохновение художника, не сдерживаемые никакой традицией; в иконографию церковную вводятся совершенно новые формы, и их достоинства определяются при помощи того же критерия, который прилагается к искусству светскому: икона, предназначенная для храма, трактуется, как любая картина, предназначенная для салона. Такая картина может увлекать чувство и воображение, может вызвать чувство и восторженного умиления, и горький плач, но она не соответствует восточно-православному воззрению на икону, как на одно из учительных средств и предмет религиозного почитания»¹²⁰ . В параллель с живописью и в том же духе развивались в Западной Церкви и ваяние и скульптура и получили такое широкое распространение, что иногда совершенно подавляли своею численностью религиозную живопись в отдельных римских церквах, или костелах. В XV и следующих веках церковное и вообще религиозное искусство западное подчинилось влиянию возрождения древнеклассических искусств и в техническом отношении оказало некоторое влияние и на скульптуру Православной Восточной Церкви через Афон, Иерусалим и другие центры художественного производства на Востоке.

Что же касается Русской Православной Церкви, то она в отношении религиозной скульптуры почти не проявила своей самостоятельности и подчинялась сторонним влияниям византийскому и западному, хотя и далеко не в одинаковой мере. Главный тон и направление всегда давала византийская скульптура.

Проф. Н. Петров

(Продолжение будет).

В наше время наступило как бы некое «пресыщение небесной пищей», оскудела и умалилась жажда слушания церковных бесед и поучений. Впрочем, то же самое наблюдалось и во времена св. Златоуста. Проповедь Слова Божия тогда раздавалась очень часто, а относительно св. Златоуста известно, что он проповедовал чуть не ежедневно; несмотря на это, и в то время проповедь не всегда производила должное впечатление, и проповеднику очень редко удавалось отклонить своих слушателей от укоренившихся среди них дурных наклонностей.

Это ставили, между прочим, в вину и св. Златоусту. Многие говорили ему: «когда бываем здесь (в храме) и слышанное принимаем к сердцу, тогда приходим в себя, а лишь только удаляемся отсюда, становимся опять другими, и огонь ревности в нас угасает»¹²¹ . Отчего же, спрашивает св. Златоуст, происходит такая перемена? «В каждом собрании мы представляем вам учителями и пророков, и апостолов, и патриархов, и всех праведных, и при всем том нет никакой пользы»¹²² ? Отчего Слово Божие не всегда действует на сердце слушателя?

Из творений св. Златоуста мы видим, что причин безуспешности церковной проповеди очень много, и зависят они, в большинстве случаев, от самих же слушателей. На одних, напр., проповедь потому не действует, что они преждевременно уходят из храма. Явление это, к сожалению, имеет место и в наше время. Лишь только проповедник появляется на кафедре, как многие оставляют храм. Это ясно говорит о нежелании слушать проповедника, который от имени Бога вышел сказать «яже к животу», – не по прихоти своей вышел, а по святому долгу, за неисполнение которого должен дать ответ Богу на страшном Его суде.

Уклоняющиеся от слушания церковной проповеди своим нежеланием слушать Слово Божие оскорбляют Самого Спасителя, сказавшего: «слушающий вас Меня слушает, а отвращающийся вас Меня отвращается». «Мы, говорит св. Златоуст, часто собираем вас сюда, чтобы вы получили и какие-нибудь плоды от пребывания здесь. Если же вы будете выходить отсюда, то хотя бы всегда ходили сюда, ваше хождение и присутствие ничего не будет значить»¹²³ .

То же самое происходит и в тех случаях, когда редко приходится слушать слово Божие. Оно и понятно: раз человек перестает неопустительно ходить в храм Божий, слышимое им здесь поучение он не может уже привести в связь с преждесказанным проповедником, оттого-то и надлежащей пользы от поучения получиться уже не может. Чтобы этого не было, говорит св. Златоуст, «поставим непременным законом – это один день в неделе посвящать слушанию и припоминанию того, что мы слышали. В таком случае будем сюда приходить с большею готовностью принимать, что будет говорено. И для нас будет меньше труда, и для вас больше пользы, когда станете слушать дальнейшее, содержа в памяти прежде сказанное»¹²⁴ .

Впрочем, и частое хождение в храм Божий, частое слушание церковных поучений не всегда бывает плодотворно, если выслушиваются они невнимательно и неохотно. В этом последнем случае необходимо силою принуждать себя к выслушиванию церковных поучений. Вначале все делается без охоты, иногда и не от души; но стоит раз, два, десять раз преодолеть себя, и охота явится, потому что сердце постепенно приобретает навык в святом и добром деле. Только тогда и можно будет надеяться, что выслушиваемое в церкви поучение не останется бесплодным; в противном же случае, т. е. когда поучение выслушивается невнимательно и рассеянно, проповеднику, по мнению Златоуста, лучше и не говорить. «Когда видим, что кто-нибудь слушает нас рассеянно и при всех убеждениях наших остается невнимательным, наконец, перестаем говорить, потому что, если мы будем настаивать, то беспечность его еще более усилится. Напротив, кто с ревностью слушает поучение наше, того мы завлекаем в разговор и многое ему сообщаем»¹²⁵ .

Но и одного внимательного выслушивания поучений не всегда бывает достаточно. Случается, напр., и очень нередко, что проповедника слушают, по-видимому, внимательно, некоторые, быть может, и умиляются, вздыхают, плачут и соглашаются с проповедником; но, по выходе из храма, забывают его слово и не исполняют того, что слышали. Это происходит оттого, что, по выходе из храма, почти все тотчас же предаются мирским занятиям и среди забот и житейских разговоров совершенно забывают о том, что слышали в храме. Чтобы этого не было, необходимо, по взгляду св. Златоуста, по приходе из храма, приводить на память то, что там было выслушано. «По выходе из церкви, – говорит он, – не надлежало бы нам приниматься за дела, непристойные церкви; но, пришедши домой, надобно было бы сейчас же взять книгу и вместе с женой и детьми привести на память, что было говорено, потом уже приступать к делам житейским. Если, вышедши из бани, ты предпочитаешь не ходить на рынок, чтобы там в хлопотах не лишиться пользы от бани, то тем более ты должен поступать так по выходе из церкви. А мы поступаем напротив, и оттого теряем все. Еще не утвердится в нас совершенно то, что было полезно в сказанном, как сильный поток житейских дел, устремляясь на нас, уносит его с собою и оставляет пустоту»¹²⁶ . Оно и понятно: привязанность к земным делам, по выходе из храма, лишает слушателей возможности основательно усвоить слышанную ими проповедь, и последняя не может уже произвести на них должного влияния, потому что не проникла в глубину души их, и достаточно легкого повода ко греху, как поучение забывается, и исправление жизни приостанавливается. Бывает же это обыкновенно оттого, что мы слишком привязываемся к земным суетным благам, так что заботы о нуждах и удовольствиях плоти поглощают все наше внимание, все силы, все время. Поучение, по взгляду Златоуста, только тогда может быть плодотворно, когда слушатели будут «не только усердно внимать учению», но и «беспрестанно иметь его в своей памяти»¹²⁷ . «По выходе из церкви, говорит Златоуст, почитай нужным для себя делом иметь в памяти то, что было тебе сказано…, иначе не будет для нас никакой пользы ходить сюда, потому что, не прилагая никакого попечения о соблюдении сказанного нам, какое показываем в сбережении золота и серебра, каждый день будем черпать в разбитый сосуд. Приобретший несколько динариев прячет их в мешок, а мы, принявши учение, которое много ценнее и золота и дорогих камней, приобретши сокровища духа, не скрываем их в хранилище души и с крайнею небрежностью даем им вытекать из нашего сердца. Кто же после этого пожалует о нас, когда сами себе причиняем вред и ввергаем себя в такую бедность»¹²⁸ .

Но и одного постоянного памятования о слышанном в последнем поучении не вполне достаточно – необходимо помнить и о том, что говорилось в поучениях прежних. «Так как невозможно высказать всего в один день, то старайтесь, говорит Златоуст, сохранять в памяти, что вам предлагается в разные дни, составляйте из этого как бы одну цепь, чтобы, таким образом, вышло целое тело Писаний»¹²⁹ .

Некоторые из слушателей св. Златоуста указывали на резкие и суровые его речи и в них видели причину бесплодности церковных поучений. В действительности же, как и сам Златоуст объясняет в своих беседах, резкая обличительная речь, когда в ней есть нужда, не может служить препятствием к благотворному действию на слушателей церковных поучений. Обличения необходимы; они, по мнению св. Златоуста, способны бывают породить в слушателях истинную печаль и сокрушение о своих грехах. «Знаю, говорит он, что тяжело и неприятно вам слышать от меня такие слова; но что мне делать? Я не желал бы говорить об этом, я рад бы был и в самом себе и во всех вас сознавать добродетель. Но когда почти все мы живем во грехах, то даруй, Боже, чтобы я мог породить в вас истинную печаль и коснуться самого сердца своих слушателей! Тогда я был бы спокоен и перестал бы говорить об этом. А теперь я страшусь, чтобы некоторые из вас не пренебрегли словами моими и за пренебрежение и невнимательность не подверглись бы большему наказанию»¹³⁰ .

Итак, вот некоторые главнейшие из причин, вредящих, по мнению св. Златоуста, успеху церковной проповеди.

Свящ. Иоанн Добронравов

19-го октября. Вычитал в одной светской газете¹³² жалобу и сетование на уменьшение браков церковных и увеличение браков гражданских. Причину столь нежелательного явления автор статьи усматривает в том, что духовенство слишком строго следит за выполнением формальностей, которые требуются брачным обыском, тогда как брачующиеся иногда не имеют возможности раздобыть нужных документов и просят венчать их по паспорту, на котором всегда означено о женихе – холост он, или женат, а о невесте – девица она, или замужняя. Получив паспорты, в которых имеются такие отметки, духовенство обязано будто бы сделать в церкви троекратное оглашение и, взявши собственноручные подписки поручителей, может безответственно венчать.

Если при соблюдении всех формальностей и доставлении всех надлежащих документов ни один священник не может быть уверен в том, что брак совершен им вполне законно, и что он застрахован от суда, то что остается сказать о венчании браков по одним только паспортам? Раз по следствию окажется, что священник сделал хотя незначительное отступление от установленной формы, он будет подвергнут взысканию. А кому это может быть приятно и желательно? – И нет ничего удивительного, если многие священники (что с их стороны весьма похвально), боясь ответственности, стараются так или иначе уклониться от совершения сомнительных браков. Правда, что такими своими действиями они вызывают ропот и неудовольствие со стороны несведущих людей, зато совесть их вполне спокойна. Сама же газета говорит, что она видит примеры невинно страдающего духовенства из-за того, что многие были введены в обман при совершении браков. Чего же еще нужно более? Священник не решается венчать известных лиц, значит – он имеет на то свои резонные причины и ни больше, ни меньше, как только добросовестно исполняет свой долг, прямое требование закона. Правда, нелегко чувствуется священнику, когда приходится отказывать в совершении брака, что, как он доподлинно знает, повлечет за собою в данном случае незаконное сожительство. – Как же выйти из этого затруднительного положения?

Принимая все высказанное нами выше в соображение, газета говорит, что при этом должно страдать не духовенство, как совершившее то, что лежит на его прямой обязанности, а скорее сами обманщики должны подлежать строгой ответственности пред законом и судом. При этом она рекомендует вместо всяких документов приводить поручителей к присяге, после чего каждый из них должен подписаться в метрической книге. Тогда брачующиеся брали бы в поручители тех людей, которые действительно с давних времен их знают, и только такие поручители и решались бы идти под присягу, зная, какая ответственность на них лежит; священник же не был бы ответственным лицом и всегда бы удовлетворял просящих совершения брака.

В этих словах есть своя доля правды. Разве мало мы знаем случаев, когда священники, при соблюдении всех формальностей, тем не менее, попадали под суд вследствие того, что венчали брачующихся, – как оказывалось потом, по подложным документам? Ничего подобного не могло бы быть при венчании браков за присягою как самих брачующихся, так и поручителей, а главное – с духовенства было бы снято часто совершенно незаслуженное нарекание за излишнюю требовательность относительно разных предбрачных формальностей и представления брачующимися нужных документов. Во всяком случае, духовенству нужно быть настороже и всячески избегать венчания сомнительных браков. Конечно, из-за этого можно иметь неприятности, но с этими неприятностями гораздо легче примириться, чем с теми, которые ожидают священника, повенчавшего брак без соблюдения надлежащих формальностей. Я знаю одного престарелого и заслуженного пастыря. Он всего более боялся венчать такие браки, при которых наблюдается какое-либо родство, хотя бы даже и дальнее. В подобных случаях он всегда убеждал родителей брачующихся не совершать таинства св. брака над детьми, находящимися в родстве, так как на это-де не будет благословения Божия, и они будут несчастны в своей супружеской жизни. Пасомые, послушные гласу своего пастыря, сами избегали совершения подобного рода браков.

Меня крайне удивляет только то, как некоторые собраты легко относятся к совершению столь важного таинства, как брак. Нередко случается, что осмотрительный священник не решается венчать не принадлежащих к определенному приходу пришельцев, обращающихся к нему за совершением таинства и не представляющих надлежащих документов. Но находятся и такие, которые ничтоже сумняся решаются венчать подобного рода браки. Что же из этого выходит? – Очевидный подрыв пастырского авторитета. – И кем же? – Самими пастырями. Я знаю случай такого рода. К одному священнику обратился молодой фабричный крестьянин, прося обвенчать его. Так как он не мог представить всех нужных документов, то означенный священник отказал в повенчании. Тогда он обратился к соседнему священнику, который, долго не рассуждая, совершил бракосочетание. Впоследствии оказалось, что невеста доводится сводною сестрою жениху. Дошло это до сведения епархиального начальства, и теперь над неосторожным священником производится следствие, результатом которого будет самое меньшее – монастырь и отрешение от прихода. Факт прискорбный и весьма поучительный.

30-го ноября. Девятьсот лет прошло с тех пор, как русский народ принял христианство от греков, однако прежние языческие заблуждения и верования крепко держатся еще среди серого люда. День св. ап. Андрея Первозванного в Малороссии – это праздник молодежи, самый желанный, веселый и важный из всех праздников в году; для молодежи он важнее даже Светлого Христова Воскресения. Особенно «Андрей» имеет громадное значение для девушек. Еще недели за две до этого дня у молодежи только и речи, что о предполагаемом праздновании св. Андрея; начинаются сборы и приготовления к празднику. Вот и 30-е ноября. С каждого участвующего «в Андрее» взымается известная сумма – коп. 30–40, и за эти деньги в ближайшем городе или местечке покупается все нужное к празднику. С наступлением вечера девушки спешат в дом, куда обыкновенно ходят «на досвитки».

«Досвитки» – это место и время любовных свиданий, ухаживаний и самой, так сказать, любви. Чуть наступят сумерки, сбегаются девушки с «кужелями» в руках со всей околицы в один дом¹³³ ; туда же приходят и парни и приносят девушкам гостинцы – конфекты, орехи, изюм и проч. С вечера обыкновенно «шалят», веселятся – одним словом, «дурачатся», как они говорят: поют песни, рассказывают сказки, задают загадки, играют в разные игры и т. д. С первыми петухами девушки встают, усердно и спешно прядут, чтобы наверстать потерянное с вечера время и принести домой «пряжу»: домашние, таким образом, видят, что девушка недаром ходит «на досвитки». И хотя почти целые ночи сельская молодежь «на досвитках» проводит без сна, но с наступлением каждого следующего вечера и парни и девушки вновь охотно бегут «на досвитки».

В день св. ап. Андрея девушки совсем не берут с собою «кужелей» и по случаю праздника не прядут. Зато каждая приносит с собой из домашней провизии – кто что и сколько может: одна муки, другая круп, третья пшена и т. п. Парни приносят выпивку и сласти. Часто парни нанимают музыку (и это в Филиппов пост!), которая играет всю ночь. Собравшись, девушки дружно принимаются за работу: одна тесто месит, другая стряпает, третья пироги лепит, – все заняты приготовлением ужина. Но главная забота девушек – это «калыта»¹³⁴ . Без «калыты» не бывает «Андрея». Когда ужин готов, девушки умываются, прихорашиваются и ждут парней, которые обыкновенно стараются прийти уже к тому времени, когда все готово. По приходе парней все садятся ужинать, причем гостями являются парни, а хозяйками – девушки. Во время ужина воздают обильные возлияния Бахусу не только парни, но и девушки. После ужина веселятся, играют во всевозможные игры, а самое главное – «ездят калыту кусаты». «Калыта» вешается на пояс или на веревке так, чтобы она висела в рост человека от земли. Одного парня – какого-нибудь остряка и шутника – общество выбирает «писарем». Его усаживают возле «калыты» и дают ему в руки «квач» – обмотанную паклей небольшую палку. Этот «квач» изображает собою перо. Перед «писарем» ставят разведенную сажу – чернила. Затем все присутствующие – кто на кочерге, кто на ухвате – «едут калыту кусаты». Между «приехавшими» и «писарем» происходит обыкновенно следующий разговор: – «Иду-иду калыты кусаты». – «А я буду по зубах пысаты». – «А я укушу». – «А я впишу». – «А що везешь». – «Мих». – «А в миху що?». – «Смих». – «Засмийся!». – «Не хочу». «Писарь» разными шуточками-прибауточками старается рассмешить «приехавшего кусаты калыту». Если «приехавший» не выдержит и рассмеется, то получает от «писаря» «квачом», обмакнутым в разведенную сажу, «по зубам» и, при общем хохоте присутствующих, сконфуженный, «отъезжает»; а если выдержит искус и не рассмеется, то «кусает» висящую «калыту», не придерживая ее руками, а лишь одними зубами, и тоже «отъезжает». Так по порядку, один за другим, «ездит» вся присутствующая в хате молодежь, каждый по несколько раз. Наичаще и наибольше «достается квачом» от «писаря» смешливым девушкам, которых рассмешить очень легко. Когда таким образом съедят «калыту», затевают разные игры. После того девушки выпроваживают своих гостей – парней, чтобы не мешали, а сами принимаются гадать.

Способов гаданья у девушек бесчисленное множество; но более известный и чаще практикуемый следующий. Во время приготовления ужина девушки делают небольшие «пампушечки» и по две, попарно, слепливают их вместе. Каждой паре «пампушек» дают имена любящихся между собою парня и девушки. По уходе парней девушки ставят среди хаты стул, покрывают его скатертью и кладут на нем в ряд эти «пампушки». Затем в хату впускают собаку, и по обращению собаки с «пампушками» делают свои заключения о том, в каком порядке влюбленные парочки, именами которых названы «пампушки», одна после другой сочетаются законным браком; если же собака съест только одну «пампушку», а другую нет, то парень или девушка, именем которых названа съеденная «пампушка», сочетается браком, а та особа, «пампушка» которой осталась несъеденной, нет. Если собака подержит «пампушку» в зубах да и бросит – примется за другую, – это значит, что изображающая их парочка только будет любиться, быть может – и посватаются, но не сочетаются браком и т. д. С каким вниманием, интересом, просто замиранием сердца девушки следят за собакой! Сколько радости или горя бывает у суеверных девушек в том или другом случае!..

Кроме этого способа гадания, еще есть много других. Считают колья в заборе: «вдовец, или молодец?» Если на последнем коле выйдет слово «молодец», быть девушке замужем за холостяком, в противном случае – за вдовцом. Приносит каждая по охапке дров и считают: четное число поленьев – быть замужем, нечетное – не быть. Точно таким же образом таскают и считают солому из крыши.

На другой день после «Андрея» молодежь совершенно так же празднует «Поандрейныка».

До «Андрея» обыкновенно девушки ходят «на досвитки», после же него «досвитки» прекращаются.

Не легкую приходится вести борьбу пастырю для того, чтобы искоренить это!..

Свящ. С. Брояковский

(Продолжение следует).

Ни для кого, конечно, не секрет, что большинство епархиальных ведомостей наполняется или официальными отчетами¹³⁵ , или же статьями общебогословского и церковно-исторического содержания. Местная же церковная жизнь обыкновенно отражается совсем мало. Изменить подобный порядок возможно только привлечением к сотрудничеству сельского духовенства. С этою целью редакции епархиальных ведомостей и приглашают духовенство сотрудничать. Но все подобного рода приглашения увенчиваются весьма малым успехом. Секрет такого упорного молчания разъясняет на страницах «Олонецких епархиальных ведомостей» один священник. Вот что он пишет: «Кроме, так сказать, отрицательных причин (не умею, не свободен…), есть и положительные. Из последних приходилось слышать следующие три: 1) боязнь осуждения, 2) чувство неуверенности в своих силах и 3) опасение тех последствий, коим иногда (как не редко сообщают газеты) подвергаются корреспонденты. «NN напечатал статью; ишь, задумал обратить на себя внимание, выставиться!» – так некоторые рассуждают в свое оправдание, почему они ничего не пишут и не печатают. Быть может, – по пословице: «у страха глаза велики», – никто и не сказал бы этого; но боязнь подобных суждений о своих «творениях» многим, действительно, препятствует взяться за перо, и они, вздохнув, вспоминают в утешение себе слова Спасителя, что Отец Небесный «видяй втайне, воздаст (им) яве» за труды, и отлагают появившееся на минуту желание поделиться с читателями «ведомостей» своею опытностью и своими знаниями, и даже сочтут это желание греховным – честолюбивым и славолюбивым, порождающим гордость. – Неуверенность в своих силах тоже играет видную роль. – «А вдруг, как не напечатают? И труды и пересылка пропадут зря», – появляется у иного начинающего литератора тревожный вопрос. Подумав несколько над его разрешением, он, не уверенный в себе, оставит всякую мысль о «своей» литературе и начнет читать «чужую», а там – смотришь – у него уже и желания не появится трудиться на литературном поприще, или – что то же – он делается неспособным «гнуть дуги». – Третья причина едва ли не из самых существенных. – «Мало ли какие могут произойти непредвиденные неприятности? Всем не угодишь… Если писать, то надо писать правду, а это не всегда бывает всем приятно… Нет, лучше не писать!»… Без сомнения, есть у духовенства много недоуменных вопросов и сомнений, касающихся их приходского дела; но они боятся высказаться о них печатно, публично, дабы, с одной стороны, не обвинили их в незнакомстве с существующими инструкциями и разъяснениями, а с другой – не сочли бы за людей беспокойных. Много бы было у них и «поучительных впечатлений», как скорбных, так и радостных, и обличающих и назидающих; но здесь для авторов возникает еще большая опасность – впасть, по своей неопытности в деле изложения впечатлений, в неловкое положение. С удовольствием поделились бы другие пастыри своею опытностью и своим знанием, поведали бы свои труды и успехи и ошибки с их горькими последствиями, высказали бы свои благие желания и намерения, попросили бы, наконец, совета, вразумления; но… никто не желает взять на себя почин этого дела, боятся несуществующих еще неприятностей, обличения, осуждения и недоброжелательства».

Нельзя не сказать, что все изложенные соображения обнаруживают в духовенстве лишь малую осведомленность в редакционном деле. От сотрудников и корреспондентов не требуется ни литературного изложения, ни обработанного стиля. Нужны только мысли и факты, которым редакция, пользуясь своим неотъемлемым правом делать в статьях нужные изменения и сокращения, всегда найдет возможность придать стройный и удобочитаемый вид. Равным образом, не основательно опасение «непредвиденных неприятностей». Автор может заявить редакции о своем желании скрыть свое авторство, и если редакция дорожит статьей, то, не разоблачая имени автора, напечатает ее за собственною ответственностью (Ирк. Еп. вед., 1903 г.).

Редактор, Ректор Киев Дух. Сем., Архимандрит Кирилл

И помяну Петр слово Господне, якоже рече ему, яко прежде даже петель не возгласит, отвержешися мене трикраты. И изшед вон плакася горько. Лк.22:61–62.

Тогда видев Иуда предавый Его, яко осудиша Его, раскаявся возврати тридесять сребреники архиереем и старцем, глаголя: согреших, предав кровь неповинную… И поверг сребреники в церкви, отъиде: и шед удавися (Мф.27:3–5).

Насколько истинно прекрасно и привлекательно покаяние ап. Петра, насколько трогательны и глубоко поучительны его горькие слезы, настолько подлинно безобразно и отвратительно раскаяние Иуды, настолько жалко и презренно его малодушие, его отчаяние, приведшее его к самоубийству.

«Помяну Петр слово Господне»… Воспоминание предостережения Господня производит в апостоле сознание своего греха отречения, сознание чистосердечное и искреннее, которое влечет его вон со двора архиереева и исторгает горькие слезы из его очей. Должно быть, много горечи заключалось для ап. Петра в этом его сознании, если оно сразу же вызвало у него потоки слез. Можно предполагать, что пред его умственным взором пронеслась вся печальная история его падения с ее горестными подробностями. Он мог вспомнить, как вместе с другими апостолами он уснул в саду Гефсиманском, «не возмогл и единаго часа побдети» с Господом (Мк.14:37), когда, между тем, божественный Учитель обращался к нему с тихим, но глубоко сердечным призывом к бодрствованию, – и это воспоминание не могло не причинить его душе глубокой скорби. Он мог припомнить, что вопреки своему заверению: «Господи! с Тобою я готов и в темницу и на смерть идти» (Лк.22:33), он бежал, как бежали все, когда Учитель был взят воинами… Он мог припомнить и, естественно, с болью в душе вспомнил, как он, влекомый желанием «видеть кончину» суда над Господом, проник во двор архиереев, как обступили его здесь, сначала дверница, а потом другие лица из толпы слуг архиереевых, и все в один голос троекратно спрашивали его, не галилеянин ли он, не из учеников ли Подсудимого, а он, «как бы умерев от страха», по словам св. Иоанна Златоуста, отрекался от своего Учителя, сначала робко, а потом более настойчиво, в третий же раз стал уверять и божиться всеми возможными клятвами, что он совсем не знает сего человека… Пропел уже и петух во второй раз, а апостол еще не чувствовал лжи, которую произносили уста его, может быть, без участия в ней сердца, трепетавшего от страха, и без участия сознания, помраченного страхом. Тут невольно удивляться надо обольстительной силе греха: он так незаметно подкрадывается к человеку и так тонко уязвляет его душу, что и самая чистая душа долго не замечает его тлетворного прикосновения к себе, бессознательно отдаваясь в его власть… В несознательности своего отречения ап. Петр пребывал, пока Господь, выведенный из палат Каиафы на двор, не устремил здесь Своего проницательного взора на отрекающегося ученика. И ученик понял все… Этот немой взор Господа сразу же раскрыл пред его сознанием его вину, обнажил пред ним ее тяжесть и глубину падения с силой, которую мы напрасно пытались бы изобразить своим словом. Встрепенулась душа отрекшегося ученика. Уныние, безвременный сон, страх, наконец, самое отречение – все грехи, которым он дал свободу приразиться к своей душе, все восстали пред его сознанием и казались ему тем безобразнее, чем более гнушалась их теперь его встрепенувшаяся и снова Христовой любовью воспламенившаяся душа. Все, до сих пор таившееся под множеством и разнообразием ощущений, горе души всплыло, раскрылось и охватило апостола. «И изшед вон, плакася горько»... Он выходил вон со двора архиереева с тяжелым и мучительным сознанием тяжести своего греха, который лишил его апостольского достоинства и делал отверженцем своего Господа. Уходил, сознавая свое недостоинство присутствовать теперь вблизи Господа, несмотря на весь пламень проникшей его взором Господним любви, несмотря на неудержимое желание видеть кончину Господню. «И уже не встречается более в истории страданий, смерти и погребения Господа обыкновенно столь частое имя Петра. Где он был – неизвестно. Он лишил себя и бесценного утешения оплакать последний вздох Господа, не был и тогда, когда живоносное тело Его снимали со креста и погребали чужие руки… Что он делал? «Плакася горько»!.. Уже был третий день после того, как уста его произнесли бедственный приговор его апостольству, – он все продолжал плакать и рыдать (Мк.16:10). Покаянное чувство томило его смертельными безутешными муками, так что благовестник Христова воскресения – ангел счел нужным особенным образом и поскорее утешить его, сказав женам: «идите – рцыте учеником Его и Петрови, яко варяет вы в Галилее (Мк.16:7)»¹³⁶ .

Поразительна сила и искренность покаяния Петрова! Он сознает свой грех во всей его наготе, сознает, не подыскивал себе извинений в нем – по обычаю, к которому так часто прибегает лукавая совесть человеческая, уличаемая в грехе. А он мог бы найти такие извинения хотя бы, напр., в свойственной ему, как человеку слабости. Он мог бы указать, в извинение своего греха, на свое телесное изнеможение вследствие беспокойно и почти без сна проведенной ночи, которое и помешало ему внимательно сосредоточиться на движениях своего сердца – на то, что подавлен он был горем печальных предречений Учителя о разлуке, тяжелым предчувствием угрожающей Ему беды и заботою о своем сиротстве; мог бы указать, что пал под гнетом и телесных страданий и скорбных впечатлений, тяжести которого не вынесла его душа, невольно поддавшаяся унынию, невольно поколебавшаяся в вере – пал невольно, несознательно и, падая, все же принадлежал Господу, всецело и неотступно следя за Его участию… Но все это мы можем привести в объяснение и извинение падения ап. Петра; сам же он ничем не оправдывал себя, сам он чистосердечно раскаивался в своем грехе, содрогался, представляя его наготу в подробностях падения, сокрушался о нем и горько плакал.

Уже и в сознании греха сказывается величие кающейся души, потому что искреннее признание греха требует душевного подъема; но восчувствовать мерзость греха до исторжения слез и слез горьких – это подвиг, доступный немногим. Обратим внимание на Иуду. По-видимому, и он сознал свой грех с достаточною глубиною: «согреших, предав кровь неповинную», произносит он в состоянии раскаяния. Но какое это признание? Холодное, бесчувственное признание неудачи своего преступления, бесплодное и безнадежное раскаяние в нем! Св. евангелист Матфей отмечает исходное начало раскаяния Иуды, когда говорит: «тогда видев Иуда, предавый Его, яко осудиша Его» архиереи на смерть, «раскаяся». Иуду устрашил такой ужасный оборот дела. Он, может быть, предполагал, что оно окончится не более, как изгнанием Иисуса из Иерусалима и Иудеи. Но осуждение на смерть и его холодному, загрубелому в сребролюбивой страсти сердцу показалось карою, для понесения которой у Христа не было вины. Это он и высказывает в своих словах к архиереям: «согреших, предав кровь неповинную»… Его смущает «кровь неповинная», которая прольется по его вине, по вине предательства его, – не грех предания Господа сам по себе, а неожиданно ужасные последствия этого греха, ужасающие размеры, которые он принимает; он не прощает себе ошибочности сделанного расчета, непредусмотрительности в отношении последствий затеянного преступления. Его уязвляет стыд за свою оплошность, досада обманутой гордости на свое посрамление. Он судит о величии своего греха по размерам его неудачи, по совершенному уничтожению вложенного в него плана. Это не полное признание греха в его существе, это даже не раскаяние, потому что проистекает из горделивой досады на себя за непредусмотренную ошибку!..

Совершенно иной источник сокрушения ап. Петра о своем грехе. Конечно, и ему больно было почувствовать, что отречением от Господа он изменил своему заверению в преданности Ему. Но не то, главным образом, печалило его: источником его горьких слез было сознание и вместе чувство, что грехом своим он глубоко преогорчил Господа. Прежде чем заплакать, он, сказано о нем в евангелии, «помяну слово Господне». Вспоминая это слово, т. е. предостережение от падения, апостол думал о Господе, любви Которого он не внял, об Учителе, Который проявлял к нему столько нежной попечительности, сделал его одним из наиболее приближенных учеников Своих, удостоил его быть свидетелем сокровеннейших явлений Своего Богочеловечества, показал ему славу Свою на горе Преображения, ему первому изрек блаженное обетование царства небесного (Мф.16:17–19), молитвенно заботился о неоскудении в нем веры (Лк.22:32) – Который еще так недавно почтил его поручением сделать необходимые распоряжения о приуготовлении горницы для последней пасхальной вечерни… Возлюбленный ученик отвечал любвеобильному Учителю на любовь любовью, упреждал других апостолов усердием в служении Ему, исповеданием веры в Него, как Сына Божия, один из среды апостолов имел дерзновение говорить с ним свободно и дружественно – но тем горше ему было сознавать, что он не соблюл этой любви до конца и огорчил своего Учителя, отвергнув Его любовь отречением от Него, как именно своего Учителя и Господа, оскорбил вместе и самый священный предмет своего сердца, самую дорогую и заветную святыню своей души. Не любовью к себе и благам своей личной жизни жил он раньше, не свои слава, не свое благополучие были предметом его помыслов. Мог ли он терзаться досадным сознанием собственного своего посрамления в грехопадении, как измены своему слову, как неверности себе? Нет, он не о себе думает, в своем раскаянии он идет дальше и выше себя. Он жил любовью к Господу, и ему горько, до слез горько чувствовать нанесенное им оскорбление этой любви. «В нем возвысился над бурным волнением его духа голос совести, по его собственному выражению, – «благой» (1Пет.3:16), как верной выразительницы воодушевлявшей его любви»¹³⁷ , – и он оплакивает свою греховную измену ей…

Душа человеческая не может не возмущаться и не трепетать, когда оскорблен основной закон ее жизни, когда потрясено все, что было в ней самого лучшего и уважительнейшего для нее, с чем привык сверять человек движения своего сердца, к чему сводил все свои помышления, чем освещал каждый свой поступок, что было для него меркой в оценке действий и других лиц. В каждом человеке есть такое дорогое ему сокровище, на котором сосредоточиваются его мысли и чувства, им приводятся в движения, из него выходят и к нему возвращаются. Блаженными были бы люди, если бы этим сокровищем их души всегда и для всех был Бог и Его нравственный закон. Тогда совесть безошибочно указывала бы каждому малейшие нарушения им нравственного закона; каждый тогда судил бы себя за грехи по понятию о величии и святости Законодателя – Бога и горько сокрушался бы о них, потому что, подобно ап. Петру, видел бы в них оскорбление святости Божией. Только в таком раскаянии, где первою является мысль и чувство об оскорблении Бога, только там возможны полное признание греха, сокрушение о нем и истинно-покаянной плач.

Но, к сожалению и несчастью, далеко не все люди сокровище своего сердца полагают в Боге. Вот, напр., Иуда. Сокровищем для него были деньги. Это был идол, которому он поклонялся и служил с рабскою ревностью. Сухая расчетливость была началом, из которого он выходил во всех своих суждениях и поступках. За шесть дней до пасхи он выказал себя в первый раз тем Иудою, от которого теперь отвращается всякая христианская душа. Признательная к Иисусу Христу за Его благодеяния сестра Лазарева Мария, на одной вечери в доме Симона прокаженного, принесла «алавастр мира нарднаго пистикиа многоценна» (Мк. 14:3) и, разбив сосуд, возливала миро на главу Господа и мазала им ноги Его. Великодушный порыв благодарного сердца наименее был понятен Иуде. «Чесо ради миро сие не продано бысть на трех стех пенязь, и дано нищим?» (Ин.12:5), сказал он; но «не яко о нищих печашеся, но яко тать бе, и ковчежец имеяше, и вметаемая ношаше» (Ин.12:6). И исполнилось на нем непреложное слово Писания: «корень всем злым сребролюбие есть: егоже нецыи желающе заблудиша от веры, и себе пригвоздиша болезнем многим» (1Тим.6:10). «В Иуде этот корень убил все благородные порывы души и водворил в ней адскую злобу. Сребролюбие сделало его татем, татьба сделала лжецом, ложь – лицемером, лицемерие сделало бессердечным, бессердечие – немилосердным, немилосердие – предателем, предательство – безумцем, и он «заблудил от веры», к которой был призван любовию Христа»¹³⁸ . Собирая сокровища для себя, а не в Бога богатея (Лк.12:21), он предает своего Учителя и Господа за тридесять сребренников, руководясь холодным расчетом, что то страдание, которое постигнет Учителя, отозвавшись, возможно, и в нем упреками совести, с избытком вознаградится тем удовольствием, которое он почерпнет в утолении своей сребролюбивой страсти. Но расчет предателя не оправдался. Наказание, постигшее Господа, оказалось, против ожидания Иудою, слишком великим и ужасным и слишком больно уязвило его сознанием допущенной опрометчивости. Всю жизнь свою веривший в себя и полагавшийся на свой ум, где он будет искать себе опоры, когда так горько разочаровался в себе и силе своего ума? Он ищет спасения себе у людей таких же дурных, как и он сам, – идет к первосвященникам и от них ждет слышать отзыв о своем поступке, втайне, быть может, питая надежду, что преступление его не окажется по суду людскому таким низким и гадким, каким представляется ему, и не повлечет за собою всеобщего осуждения и презрения к его безумию. Тщетная надежда! Первосвященники встречают его словами презрительного безучастия: «Что нам до того? Смотри сам» (Мф.27:4). Слова их были слишком горькими для Иуды; они могли не уврачевать, а только еще более растравить раскрывшиеся раны растерзанного его сердца. «Смотри сам»… Но что же он мог усмотреть сам, когда уже и раньше не находил в себе, в глубине своей души, никакой нравственной опоры для себя? Иное дело, если бы он жил раньше верою в Иисуса Христа, – тогда «он мог бы еще усмотреть, – всё, что может ожидать от Нехотящего смерти грешника раскаявшийся грешник. Еще и Господь не был осужден окончательно, еще игемон имел власть «распяти» Его и «пустити». Еще Иуда мог найти случай припасть к Человеколюбцу и заплатить за злодеяние подвигом любви и самоотвержения»¹³⁹ . Словом, еще он мог бы узреть свое спасение, если бы имел в себе искру веры и любви к Спасителю. Но он этой веры не имел и ни в кого не верил, кроме себя. «Смотри сам»… Сам он мог усмотреть для себя одни только беды и муки, имеющие преследовать его неизбежно, бессменно, бесповоротно. Представление ужаса этих бедствий и мук должно было холодить его душу. Его вечно будет терзать сознание, что он предал на смерть Сына Божия, «ибо он знал, что Бог был с Иисусом Христом, только не верил он в Его божество, – что он наложил руку на невинного, на святого, на Учителя и Благодетеля, наложил бессовестно, безжалостно, безбожно»¹⁴⁰ … Его вечно будет преследовать людское презрение и другие бедствия, которые трудно и предначертать, но, в виду которых, сказано о нем: «добро бы было ему, аще не бы родился человек той» (Мф.26:24). «Страшная тоска овладевает несчастным при представлении ужасов его бедственной жизни. Последний луч человеческого сознания освещает пред ним еще раз всю омерзительность его преступления, и он повергнул сребренники в церкви – эти жалкие сребренники, которые теперь жгли его сердце, как раскаленные уголья. Первый приток вечной несветимой тьмы помрачил пред ним все радости жизни, и он «отъиде, и шед удавися»¹⁴¹ . Столь ужасен исход раскаяния, которое порождается стыдом за свою ошибку, досадой посрамленной гордости, скорбью, проистекающею от сознания греха, но чуждою мысли о Боге и веры в Него! Оно кончается не обращением грешника к Богу, а вечной погибелью его.

Всякий заключит отсюда, как важно и спасительно уметь веровать, чтобы иметь возможность и способность истинно покаяться, и вывод этот есть вывод бесспорный и истинный. В этом убеждает пример ап. Петра. Его скорбь об огорчении им своим грехом Господа, выливаясь в слезах, облегчавших собою потрясенную его душу, производит в нем стремительное движение загладить свою вину. Но как и чем может загладить ее грешник, желающий избежать гнева Божия? Не иным чем, как припадением к стопам Его – Человеколюбивого. «Хочешь ты избежать гнева Божия, говорит учитель церкви, блажен. Августин: беги броситься в Его объятия». Так поступает ап. Петр. Орошая лицо свое горькими слезами, он уходит со двора архиерейского, но не затем, чтобы скрыться от лица Божия совсем: он уносит в своей душе навсегда запечатлевшийся взор Христов на себя и в этом взоре одновременно и строгое осуждение Господом его греха и любовь Его к нему, готовую простить его. Никуда не скроется апостол от этого взора. Пронзенный им в самое сердце, он проникается сознанием своего недостоинства присутствовать вблизи Господа и, чем больше смирятся пред Ним, тем глубже исполняется благоговейной любви к Нему – Безгрешному, и к добру, которое любит Он; чем сильнее ненавидит свой грех, тем горячее приникает стремлением броситься в объятия Господа за получением прощения, тем пламеннее возгорается готовностью больше не грешить и быть верным последователем Господа. Если бы не так, разве возликовал бы ап. Петр, услышав весть о воскресении Господа, так сильно, что забыл и скорбь, и стыд, и страх, забыл и повеление ангела – идти в Галилею для встречи Воскресшего, но «возстав, тече ко гробу» Его (Лк.24:12)? Если бы не так, разве он был бы восстановлен в достоинстве апостола на созидание и спасение Христовой Церкви, – разве помнил бы о своем падении в течение всей своей последующей жизни, почерпая в этом воспоминании предостережение от новых грехов и побуждение к неизменно-доброй жизни? Слезы его не были, как у обыкновенных смертных, слезами скоро высыхающими. По свидетельству св. Климента, ученика ап. Петра, он во всю свою жизнь, при полуночном пении петуха, становился на колени и, обливаясь слезами, каялся в своем отречении и просил прощения, хотя оно и было дано ему Господом вскоре по воскресении. По сказанию другого церковного историка, глаза св. ап. Петра постоянно казались красными от частого и горького плача. Так, истинное покаяние, состоящее в искреннем, чистосердечном признании греха, в сокрушении о нем, как оскорблении святости и величия Божия, сопровождается желанием прощения и решимостью исправления. Каяться в существе дела значит переменить жизнь, «и истинное покаяние утверждает грешника в этой решимости тем, что оставляет болезненное жало в его сердце, как бы для того чтобы постоянно напоминать ему, чем он был, когда Господу было угодно спасти его»¹⁴² .

Не нужно быть пастырем – свидетелем человеческой совести, чтобы сказать, что наше время не изобилует примерами чистосердечного, искреннего покаяния, покаяния с мыслью о Боге, с решимостью избегать Его гнева обращением к Нему – обращением полным, полной готовностью благоугождать Ему в своей жизни, – того покаяния, прекрасным образцом которого является раскаяние ап. Петра. Одновременно заметно учащаются печальные случаи насильственного пресечения личной жизни под впечатлением постигшей человека неудачи, между прочим и вследствие обнаружения сделанной им той или другой ошибки, простить себе которую и терпеливо пережить он не находит у себя сил.

Едва ли мы ошибемся, если скажем, что разгадка этого печального явления кроется, говоря вообще, в утрате современными людьми живой веры в Бога. Человек страшится еще тех постыдных и преступных деяний, за которые может обрушиться на него осуждение всех окружающих его людей; он боится общественного приговора, дрожит под угрозой этого стыда, висящего над его головой. Бывают случаи, когда не выносят общественного позора и лишают себя жизни. Это Иудино раскаяние, от него же, молится Церковь, избави, Боже, души наши! «Раскаяние не есть тот стыд, который производит в нас мысль, что нас будут судить другие, и что в одно мгновение может обесславиться наше доброе имя. Нет, всё это мирское дело. Раскаяние находится только в сердце, которое, не думая о людях, но, взирая на Бога, и чувствуя, что им преогорчен Бог, повергается пред Ним с плачем о прощении и полною решимостью об исправлении»¹⁴³ .

Вот эту истину с особенною силою напечатлевает в нашем сознании раскаяние ап. Петра. Не пред судом людской, часто погрешительной, совести, по примеру Иуды, следует христианину испытывать свое душевное состояние, а пред лицом Господа Бога, Который испытует теперь сердца человеческие в таинстве покаяния и будет испытывать их в последний день на страшном суде Своем, когда не утаится от Него ни один вздох грешника, ни «одна капля слезная, ниже капли часть некая».

А. Волнин

«В первый час ночи соберемся все в церковь, что на Елеоне, потому что сегодня, в эту ночь, предстоит нам великий труд». С такими словами обращается архидиакон к богомольцам при отпусте литургии в великий четверток в иерусалимском храме над Голгофою. И «каждый», по окончании обедни, – а оно бывало часу в девятом, или, по нашему счету, в третьем дня, – «каждый спешит возвратиться в свой дом, чтобы вкусить пищу, потому что после пищи все идут на Елеон, в ту церковь, где находится пещера, в которой был в этот день Господь с апостолами».

Этими замечаниями предваряется, так сказать, повествование о святых страстях Господних в древнейшем памятнике этого богослужения Иерусалимской церкви «Паломничестве по святым местам» Сильвии аквитанской, знатной западной путешественницы IV века¹⁴⁴ . «Паломничество» указывает начало всенощной службы под Великую пятницу в одной из двух церквей на горе Елеонской (расположенной к востоку от Иерусалима) и именно – той базилике дивной красоты, которая была воздвигнута св. царицею Еленою, матерью Константина Великого, над пещерою, где Иисус Христос часто любил беседовать с учениками и где, в общении с ними, преподавал тайны, касающиеся исполнения времен, он, согласно с древним верованием Иерусалимской церкви, провел некоторое время и в ночь Своих страданий пред отходом на уединенную молитву о чаше в Гефсиманский сад. Здесь, в базилике св. Елены, и начиналась всенощная служба страстей Господних, по указанию Сильвии аквитанской. Но так было в IV веке; позднее IV века служба начиналась не там. Не так давно открытый памятник Богослужения страстной и пасхальной седмиц в Иерусалиме, воспроизводящий богослужебную практику Иерусалимской церкви IX–X века, указывает начало службы на Сионе, в церкви, построенной над тою сионскою горницею, которая ознаменована была многими священными событиями из последних дней земной жизни Господа Спасителя и первых времен христианской церкви в Иерусалиме, матери всех позднейших христианских церквей¹⁴⁵ . По памятнику IX–X в., начало службы полагалось в этом Сионском храме очевидно в воспоминание тайной вечери Христа с учениками и умовения ног. Служба страстей на Сионе начиналась собственно после шестопсалмия. Певцы пели «аллилуйя», «Егда славнии», диакон произносил ектенью, а за нею патриарх читал первое евангелие от Иоанна, в котором изложена прощальная беседа Господа с учениками, начатая Им еще в сионской горнице, – потом продолженная по пути в Гефсиманский сад и оконченная, как предполагают, в пещере на Елеонской горе. По окончании евангелия, из сионской церкви двигается торжественная процессия священнослужителей и народа по направлению к Елеону. Величественное шествие народа к востоку от Сиона на Елеонскую гору, чрез поток Кедронский, по долине Иосафатовой, сквозь масличные рощи, ютившиеся по склонам Елеонской горы, сопровождается всю дорогу пением литании, в которую входят три антифона, с начальною песнью: «Князи людстии собрашася». В пениях антифонов находят себе превосходное выражение мысли и чувства верующих, переносящихся молитвенным духом к созерцанию всех подробностей последних, так сказать, минут жизни Спасителя на земле и отдавшихся благоговейно-умиленному воспоминанию Его мучительных страданий за спасение мира… Нельзя не видеть, что по позднейшей практике Иерусалимская церковь совершала последование страстей Господних еще более торжественно, чем в древности, присоединив к этой службе торжественную литанию во время длинного пути с Сиона на Елеон, каковой литании древность не знала¹⁴⁶ . Сильвия аквитанская ясно говорит, что первая часть службы идет в одной елеонской базилике и продолжается здесь значительное время, именно – с первого (по нашему – с шестого) часа ночи (по нашему – вечера) «приблизительно до шестого», т. е. до полуночи. Проходит она в пении антифонов, приличествующих, как выражается Сильвия, дню и месту, и в чтении тех евангелий, «в которых Господь беседовал с учениками в этот день, сидя в той пещере, которая находится в церкви». Разумеется, выражаясь так о составе службы, Сильвия только приблизительно, но не точно отмечает богослужебный материал, входивший в состав древнейшей службы страстей Господних и, так. обр., не дает возможности восстановить последнюю в ее полноте. Несомненно, что со стороны песенного содержания она не могла быть так богато развита, как после, в век великих песнотворцев, каким, напр., был Косма Маюмский, но все-таки и при Сильвии аквитанской Иерусалимская церковь имела достаточно песнопений в своем церковном употреблении.

Недочет в повествовании Сильвии относительно состава службы на Елеоне восполняется памятником IX–X в., который обстоятельно передает все, даже мелкие подробности отдельных литаний в ночь страстей Господних, и относительно дальнейшего порядка службы указывает, что после трех антифонов и седальна за ними «На вечери ученики питая», во время которого богомольцы, вероятно, приготовлялись к слушанию следующего за ним евангелия, читается от Иоанна второе евангелие о взятии Иисуса Христа римскою стражею в саду Гефсиманском и о страданиях Его в доме первосвященника Анны. После евангелия, «спускаемся», говорит памятник IX–X в., «с святой горы на место поклонения (моления)», т. е. к тому храму, который стоял на месте моления Христа о чаше. В этом случае памятник XI–X в. несколько расходится с указаниями Сильвии аквитанской. По ее описанию, из церкви над пещерою, где Христос беседовал со своими учениками, богомольцы поднимаются еще вверх, к так называемому Имвомону, или храму на месте вознесения Спасителя на небо, а уже отсюда спускаются в Гефсиманию, к месту, где, определяет Сильвия, молился Господь, как писано в евангелии: «и сам отступи от них, яко вержением камене и моляшеся». «На этом месте», прибавляет Сильвия, «есть изящная церковь; в нее входит епископ и весь народ; произносится тут молитва, приличествующая месту и дню, поется еще одна песнь, и читается соответствующее место из евангелия, где сказал ученикам своим: «бдите, да не внидите в напасть».

Не упоминая о восхождении к Имвомону, памятник IX–X в. соглашается однако с Сильвией в указании литании при спуске с Елеонской горы на место моления Христа о чаше и, перечисляя исполнявшиеся при этом песни трех следующих антифонов и седальна «Кий тя образ, Иудо», прибавляет, что здесь, на месте моления Спасителя о чаше, читалось третье евангелие от Матфея о страданиях Спасителя у первосвященника Каиафы и об отречении от Господа ап. Петра.

В Гефсимании было еще священное для христиан то место, где Христос был взят воинами и слугами, пришедшими «от архиерей и фарисей». Оно – несколько к северу от места моления и не в далеком расстоянии от него; русский паломник XII в. игумен Даниил измеряет это расстояние «яко довержеть человек каменем малым». В десяти саженях от места предания, к западу, уже выйдя из сада Гефсиманского, хотя только в нескольких шагах от него, – гробница Богоматери¹⁴⁷ . Сюда то, к страшному месту предания Спасителя Иудою, в начале Гефсиманского сада, направляется процессия богомольцев. «Вследствие», сообщает Сильвия, «столь большого количества толпы, утомления от бдений и изнурения от ежедневных постов, будучи принуждены спускаться с столь высокой горы, идут в Гефсиманию при песнопениях очень медленно». При этом Сильвия добавляет, что в Гефсимании «бывает приготовлено множество светильников для света всему народу». Эти светильники, очевидно, должны были напоминать о тех светилах и свещах, которые принесли с собою воины и слуги архиерейские и фарисейские, пришедши с Иудою взять под стражу Иисуса Христа. «И когда придут в Гефсиманию», продолжает Сильвия, «снова произносится приличествующая молитва, затем поется песнь и читается то место из евангелия, где взят Господь». «Когда читается это место, то весь народ с плачем поднимает такой крик и стон, что, может быть, этот стон всего народа слышен в городе»…

По памятнику IX–X в., в гефсиманском храме читается четвертое евангелие от Иоанна о страданиях Господа на суде у Пилата, и затем отсюда процессия направляется обратно к городу, остановившись предварительно у храма св. Петра над пещерою, где апостол горько оплакивал свое троекратное отречение от Христа. Этот храм св. Петра был в виду Гефсиманского сада, вне городской стены, восточнее Сиона и невдалеке от него. Сюда медленно подвигается процессия усталых богомольцев; дорогою поются шестой, одиннадцатый и двенадцатый антифоны и, по седальне «Егда предстал еси Каиафе, Боже», в храме св. Петра читается пятое евангелие от Матфея об отчаянии предателя, о новых страданиях Христа у П. Пилата и об осуждении Господа на пропятие. Сильвия ничего не сообщает о литании к храму св. Петра, равно как не говорит и о следующей литании на лифостротоне. По ее описанию, из Гефсимании богомольцы идут прямо к городским воротам и от них, улицами города, направляются к церкви Креста на Голгофе, где оканчивается остальное последование службы. Но по памятнику IX–X в., прежде, чем прийти на Голгофу, богомольцы заходят на лифостротон, в храм св. Софии, построенный там имп. Юстинианом, и совершают в нем литанию. Местонахождение теперь храма св. Софии, разрушенного, как известно, арабами и обращенного с VIII в. в мусульманскую мечеть, составляет предмет споров между исследователями. Одни из них видят остатки св. Софии среди построек к востоку от гроба Господня, там, где арка «Ecce homo», принадлежащая католикам. Другие оспаривают это предположение и указывают св. Софию в юго-восточном углу современного Иерусалима, на месте турецкой мечети Ель-Акса¹⁴⁸ . Несомненно одно, что св. София была построена на лифостротоне – судилищном месте, откуда П. Пилат изрек и смертный приговор Христу, – а судилище помещалось в претории, внутри двора пред дворцом, который был избран резиденцией П. Пилата, как правителя Иудеи, прибывшего в Иерусалим по случаю иудейских праздников. Но открытый вопрос, в каком из трех тогдашних дворцов в Иерусалиме жил П. Пилат: в дворце ли Ирода В., в крепости ли Антония, или в крепости Маккавеев… В IX–X в. христиане, конечно, не могли уже ходить к св. Софии на лифостротон, так как она перестала быть христианским храмом, но наш памятник содержит и эту, отмененную, вероятно, литанию, которая соединялась прежде с храмом Софии и совершалась по пути сюда от храма св. Петра. После антифонов и седальна «Искупил ны еси от клятвы законныя», в Софии читалось шестое евангелие от Марка о ведении Христа на Голгофу и о крестных Его там страданиях. После евангелия процессия направлялась к Голгофе.

В век Сильвии аквитанской Голгофа с примыкающими к ней священными для христиан местами, как гробница Иосифа Аримафейского, в которой было положено тело Иисуса Христа, гробница Никодима, пустая цистерна, куда был брошен крест Христа, – эти все св. места были уже застроены целым рядом грандиозных сооружений, принадлежавших благочестивому усердию имп. Константина В. и матери его св. Елены. Сильвия отмечает здесь храм Воскресения на месте гроба Господня, храм Креста – на месте обретения животворящего креста и Мартириум – на месте голгофских страданий Господа. По памятнику IX–X в., богомольцы, прежде голгофских храмов, сначала посещают «центр земли», находящийся, по указанию памятника, «в средине святого сада». Сильвия точно определяет положение «святого сада». По ее словам, св. сад находится между храмами Креста и Воскресения, как бы отделяя их друг от друга. Место св. сада «не покрыто и представляет как бы весьма обширный и красивый двор»¹⁴⁹ ; как видно, некогда здесь был действительно сад. На литании в «центре земли» – так называлось это место у иерусалимлян – пелись стихира «Силен еси Ты, Господи, и истина Твоя окрест Тебе» и блаженны. Здесь же читалось седьмое евангелие от Матфея о страданиях Господа на кресте и дивных знамениях, сопровождавших Его смерть.

От «центра земли» идут к Краниеву месту (а по Сильвии к Кресту), где был распят Христос. Краниево место находится совсем близко от «центра земли». Игум. Даниил измеряет расстояние между ними в двенадцать саженей¹⁵⁰ . Так как это расстояние весьма небольшое, то на литании к Краниеву месту поют только две стихиры и прокимен «Разделиша ризы». Затем – восьмое евангелие от Луки о молитве Христа на кресте за врагов и о раскаянии одного из распятых с Ним разбойников; далее Псалом 50, «Спаси, Боже, люди Твоя» и трипеснец. После трипеснца первый эксапостиларий «Разбойника благоразумнаго», второй – «Зрящи Тя повешена на кресте» и – девятое евангелие от Иоанна о словах Господа с креста, обращенных к Богоматери и возлюбленному ученику ап. Иоанну, и о смерти Спасителя. Дальнейшее последование службы страстей совершается на том же Краниевом месте, которое как бы всецело теперь овладевает вниманием богомольцев и приковывает их к себе. Поются стихиры не хвалитех и великое славословие; за славословием следует десятое евангелие от Марка о снятии с креста тела Иисусова и, после нескольких стихир, читается последнее, одиннадцатое евангелие от Марка о снятии с креста тела Иисусова и положении его в новом гробе Иосифа Аримафейского¹⁵¹ . Одиннадцатым евангелием, краткими молитвословиями и ектеньей, собственно говоря, должна была бы оканчиваться служба страстей. Сильвия упоминает только о речи епископа пред отпустом, обращенной к богомольцам касательно того, чтобы они не ослабевали в ревности посещать и присутствовать за богослужениями, «но имели надежду на Господа, Который за этот труд воздаст большую награду». Памятник IX–X в. указывает еще литанию к темнице, где был заключен Господь, и к «ангельскому победному» месту. Темница и «ангельское победное» были в атриуме храма Воскресения, а «ангельское победное» служило скевофилакией этого храма. Внутрь темницы входят только патриарх и архидиакон, чтобы совершить интересный обряд, имеющий целью напоминать бичевание Иисуса Христа в темнице и несение Им креста на Голгофу. «Патриарх с архидиаконом», читаем в памятнике IX–X в., входят в «ангельское победное», сзади Краниева места; берет (патриарх) честный крест оттуда и несет его привязанным на плечах своих. Архидиакон обвязывает орарем выю его и влечет его во святую темницу, и остается в ней патриарх. Сюда, в святую темницу, совершается лития при пении стихир «Господи, осудиша Тя Иудеи на смерть» и гл. 6 «Днесь Владыка и Господь предстоит Пилату». Мы пред патриархом поем тропарь «Распеньшуся Тебе, Христе», прок. «Боже в помощь мою»… Пророч. Захариина чтение: «Так глаголет Господь, прииму жезл мой добрый», конец – «И вложих их в храм Господень в горнило, якоже заповеда ми Господь». Затем ектения и отпуст.

Только с наступлением утра, хотя до восхода солнца (Сильвия), оканчивалась в древнем Иерусалиме страстная служба в ночь на в. пяток. Утомленный бдением и длинными переходами народ нуждается в отдыхе. Но отдых дается ему кратковременный. «Идите пока каждый в свой дом», говорит епископ народу после окончания службы: «посидите немного, и около второго (по нашему – седьмого) часа дня (утра) будьте готовы здесь, чтобы быть в состоянии с этого часа до шестого (по нашему – двенадцатого) узреть святое древо Креста, веря каждый, что оно поможет его спасению. С шестого же часа необходимо нам всем собраться в этом месте, т. е. пред Крестом, чтобы потрудиться в чтениях и молитвах до ночи». Так передает Сильвия; и из ее слов видно, что все утро и начало дня в в. пяток древние иерусалимские христиане посвящали поклонению святыне животворящего Креста Господня¹⁵² . Служба в храме начиналась тогда только в 12-м часу дня. Этот же порядок распределения дня в. пятка наблюдается и в IX–X в. В шестом часу дня (по нашему – двенадцатом) начиналось, в IX–X в., на Голгофе «Последование с Богом часов»…

Торжественно и трогательно, в бдении и непрестанной молитве, проводила древняя Иерусалимская церковь ночь страданий Господа. Шаг за шагом водила она богомольцев по местам, освященным стопами Господа в последние часы Его земной страдальческой жизни, и глубоко назидательными при этом службами – литаниями старалась сильнее запечатлеть спасительные события в душе верующих. Она создала дивный, превосходный и по содержанию и по религиозно-поэтической форме, чин страстей Господних, воспроизводящий все подробности ночи мучений Господа. Теперь Иерусалимская церковь, подпав гнету турецкого ига, оставила, конечно, свои древние литании по св. местам, но она сохранила, однако, неприкосновенным чин страстей Господних и торжественно совершает его в святогробских храмах… Мы, живя вдали от Иерусалима, не имеем счастья присутствовать лично у св. мест в знаменательные дни Страстной седмицы. Но владея богослужебным сокровищем последований, полученных Русскою церковью из Иерусалима, мы имеем полную возможность, находясь в храме, переноситься благоговейною душою к святым местам Иерусалима и мысленно сопутствовать Господу на его страстном пути.

Н. Пальмов

В службе Великого четверга страстной Седмицы «чин умовения ног», совершаемый у нас в России архиереями почти во всех кафедральных соборах, привлекает всегда множество богомольцев и производит на них глубокое и умилительное впечатление. Гораздо более сильное впечатление этот обряд производит на тысячи разноплеменных паломников в самом Иерусалиме, так сказать, на месте своего установления, чему в значительной степени содействуют те любопытные подробности этого чина, которыми обставлено здесь совершение его, и которые у нас неизвестны.

К совершению «чина умовения ног» в Иерусалиме, в виду сложности его обрядов и положенных в нем многочисленных монологов, участвующие в нем иеромонахи начинают готовиться заранее, чтобы незнанием своих ответов не производить беспорядка и замешательства в стройном течении самого чина. Каждый из участников обряда получает имя одного из апостолов.

Местом совершения чина умовения ног служит открытая площадь пред южными дверями храма Воскресения. На этой площади устрояется довольно высокий помост (τὸ ἀνώγεον), окруженный барьером и имеющий со стороны восточной, от Авраамиевского монастыря, входную дверь с лестницею в несколько ступенек. Весь помост устилается роскошными коврами. Посредине помоста ставится высокий стол, покрытый пеленою и окруженный двенадцатью свечами, расположенными в круге около большой свечи, стоящей на столе. На стол полагается свернутое шелковое полотенце, а под стол ставится серебряная лахань с умывальником. Против входной двери за столом ставится золоченое кресло для патриарха, а по сторонам скамьи или табуреты в количестве шести для участников обряда – иеромонахов. За патриаршим седалищем водружается большой запрестольный крест, а по сторонам барьера располагаются репиды. У стены Авраамиевского монастыря, на значительной высоте от полу, устрояется возвышенный амвон для чтеца евангелия, убранный масличными ветвями.

С раннего утра кровли храма Воскресения, Авраамиевского монастыря, гефсиманского подворья, минарет соседней мечети и вся площадь перед храмом переполняются народом, желающим хотя что-нибудь видеть из происходящего на упомянутом помосте. Места, удобные для созерцания, состоятельными богомольцами берутся прямо с бою и за большие деньги. Многочисленные наряды турецкого войска едва могут сдерживать натиски многотысячной толпы пилигримов и с большими усилиями устанавливают порядок.

Литургию патриарх совершает в этот день в храме апостола Иакова, брата Господня, в сослужении двенадцати иеромонахов, назначенных к участию в чине умовения ног. По окончании литургии, после возгласа: «Благословение Господне на вас», певцы начинают петь 50 псалом, и процессия выходит из храма на площадь, где устроен возвышенный помост. Пред началом шествия из храма по обеим сторонам царских дверей ставится по два подсвечника с зажженными свечами, сюда же выходят из алтаря иеромонахи, участники обряда умовения ног, и располагаются по шести на каждой стороне. Патриарх, взявши с престола св. Евангелие, вручает его самому голосистому иеродиакону, назначенному для чтения евангелия во время совершения обряда.

Выходит из храма процессия в таком порядке: впереди расчищают дорогу процессии патриаршие кавасы с своими обычными булавами, за ними идут певчие, далее мальчики в стихарях с подсвечниками, на которых горят свечи, затем послушники в стихарях с репидами, потом диаконы с дикирием и трикирием и кадильницами, затем священники – участники обряда попарно и, наконец, сам патриарх с крестом в руках. Вся процессия останавливается на время близ дверей храма Воскресения, а екклисиарх, имея в руках кувшин с розовою водою, которою омываются ноги участников обряда, подходит к устроенному возвышению и останавливается близ лестницы его.

Назначенный чтец евангелия восходит на амвон и оттуда громогласно возглашает: «И о сподобитися нам слышанию святаго евангелия»… Патриарх: «Мир всем». Чтец: «От Матфея святаго евангелия чтение». «Вонмем». «Во время оно, призвав Иисус дванадесяте ученики своя, рече им».

Патриарх, обращаясь к пресвитерам, участникам обряда умовения, продолжает: «Вместе, яко по двою дню пасха будет, и Сын человеческий предан будет на пропятие» (Мф.26:2).

Архидиакон читает: «Прииде же день опресноков, в оньже подобаше жрети пасху: и посла Петра и Иоанна рек».

Патриарх, обращаясь к иеромонахам, носящим имена этих апостолов, продолжает: «Шедша уготовайте нам пасху, да ямы».

Чтец: «Она же рекоста ему».

Иеромонахи, представляющие апостолов Петра и Иоанна, продолжают: «Господи, где хощеши уготоваем ти ясти пасху» (Мф.26:17).

Чтец: «Он же рече им».

Патриарх продолжает, обращаясь к Петру и Иоанну: «Идита во град: и срящет вас человек в скудельнице воду нося: по нем идита, и идеже аще внидет, рцыта господину дому, яко Учитель глаголет: где есть виталница, идеже пасху со ученики моими снем: ту уготовайта нам» (Мк.14:13–15).

Иеромонахи, изображающие Петра и Иоанна, идут к екклисиарху, стоящему у возвышения, и говорят: «Учитель глаголет: где есть виталница, идеже пасху снем со ученики моими (Мк.14:14)»?

Екклисиарх, указывая на возвышение, отвечает: «Сице есть»¹⁵³ .

Посланные возвращаются к патриарху и говорят: «Господи, уже готова есть вся».

После этого патриарх и все, участвующие в чине умовения ног, шествуют уже на возвышение: впереди идут несущий большой патриарший крест и четыре послушника с рипидами, которые становятся внизу по обеим сторонам лестницы, ведущей на возвышение, далее диаконы с дикирием и трикирием и кадильницами в руках, совершая каждение пред патриархом, и, наконец, иеромонахи по два в ряд. Все восходят на возвышение, при пении пятой песни канона с ее тропарями. Пред тем, как патриарх и двенадцать иеромонахов займут свои места за столом и начнут садиться, чтец евангелия возглашает: «И егда бысть час, возлеже и обанадесяте апостолы с ним. И рече к ним».

Патриарх продолжает: «Желанием возжелех сию пасху ясти с вами, прежде даже не прииму мук: глаголю бо вам, яко отселе не имам ясти от нея, дóндеже скончаются во царствии Божии» (Лк.22:14–16).

Непосредственно после этих слов патриарха певцы начинают петь стихиры самогласные умовения: «Лентием препоясавыйся и омывый ноги учеников, Христе Боже» и проч., положенные в обычном чине умовения. Один из диаконов произносит великую ектению на освящение воды умовения с прибавкою прошений о благочестивых и православных христианах, о патриархе и о св. граде. По возгласе патриарха: «Яко ты еси освящение», читаются патриархом положенные в обычном чине умовения ног молитвы: «Боже преблагий, неприступный Божеством» и главопреклонная: «Господи Боже наш, показавый нам меры смирения». Патриарх и участники обряда в это время стоят, а по окончании молитв снова садятся на свои места.

Архидиакон с амвона возглашает: «И о сподобитися нам». Патриарх: «Мир всем». Архидиакон: «От Иоанна святаго евангелия чтение», и по возглашении: «Вонмем», читает: «Во время оно, ведый Иисус, яко вся даде ему Отец в руце, и яко от Бога изыде, и к Богу грядет: востав от вечери, и положи ризы, и прием лентион, препоясася. Потом влия воду во умывальницу, и начат умывати ноги учеником, и отирати лентием, имже бе препоясан» (Ин.13:3–5).

При словах архидиакона: «Востав от вечери», патриарх подымается с своего седалища и начинает снимать с себя облачение, оставаясь только в подризнике и поручах, а затем, подпоясавшись шелковым белым лентием, берет из-под стола серебряный таз в левую руку, а в правую умывальник и начинает умывать ноги пресвитеров. Умовение начинается с младшего иеромонаха, занимающего место по правую сторону патриаршего седалища. Омывается каждому из иеромонахов лишь одна нога, которую патриарх, после того как оботрет ее лентионом, потом и целует. Во все это время чтец евангелия медленно и на распев повторяет указанные слова евангелия от Иоанна. Когда патриарх приблизится к последнему из иеромонахов, изображающему Симона Петра (честь эта большею частью предоставляется нашему архимандриту и начальнику иерусалимской миссии), чтец евангелия читает: «Прииде же к Симону Петру: и глагола ему той».

Иеромонах, изображающий Симона Петра, встав, продолжает: «Господи, ты ли мои умыеши нозе»¹⁵⁴ ?

Чтец евангелия; «Отвеща Иисус и рече ему».

Патриарх: «еже аз творю, ты не веси ныне, уразумееши же по сих».

Чтец: «глагола ему Петр».

Иеромонах, изображающий Петра: «не умыеши ногу моею во веки».

Чтец: «отвеща ему Иисус».

Патриарх: «аще не умыю тебе, не имаши части со мною».

Чтец: «глагола ему Симон Петр».

Иеромонах, изображающий апостола Петра: «Господи, не нозе мои токмо, но и руце и главу».

Чтец: «глагола ему Иисус».

Патриарх: «измовенный не требует, токмо нозе умыти, есть бо весь чист: и вы чисти есте, но не вси».

Чтец: «Ведяше бо предающаго его: сего ради рече, яко не вси чисти есте» (Ин.13:6–11).

Иеромонах, изображающий Симона Петра, садится на свое место, и патриарх, омыв его ногу, целует ее.

По окончании умовения ног, патриарх ставит таз с рукомойником на прежнее место, кладет полотенце на стол и начинает облачаться в священные одежды, при чем архидиакон на амвоне возглашает: «От Иоанна святаго евангелия чтение» и читает: «Во время оно, егда умы ноги их, прият ризы своя, возлег паки, рече им» (Ин.13:12).

Облачившись, патриарх садится на свое место и, обратившись к пресвитерам, говорит: «Весте ли что сотворих вам; Вы глашаете мя Учителя и Господа: и добре глаголете, есмь бо. Аще убо аз умых ваши нозе, Господь и Учитель, и вы должны есте друг другу умывати нозе. Образ бо дах вам, да, яко же аз сотворих вам, и вы творите. Аминь, аминь глаголю вам: несть раб болий господа своего ни посланник болий пославшаго его. Аще сия весте, блажени есте, аще творите я. Не о всех вас глаголю: аз бо вем, ихже избрах: но да писание сбудется: ядый со мною хлеб, воздвиже на мя пяту свою (Ин.13:13–18).

Чтец на амвоне возглашает: «Сия рек Иисус возмутися духом, и свидетельствова, и рече».

Патриарх продолжает: «Аминь, аминь глаголю вам, яко един от вас предаст мя».

Архидиакон: «Сзирахуся убо между собою ученицы недоумеющеся, о ком глаголет. Бе же един от ученик его возлежя на лоне Иисусове, егоже любяше Иисус. Поману же сему Симон Петр вопросити, кто бы был, о немже глаголет. Напад же той на перси Иисусовы, глагола ему (Ин.13:21–25).

Иеромонах, изображающий апостола Иоанна, обратившись к патриарху, продолжает: «Господи, кто есть предаяй¹⁵⁵ Тя»? (Ин.13:25).

Чтец евангелия: «Глагола ему Иисус».

Патриарх продолжает: «Омочивый со мною в солило руку (Мф.26:23). Сын убо человеческий идет, яко же есть писано о нем: горе же человеку тому, имже Сын человеческий предается» (Мф.26:24).

Архидиакон на амвоне читает: «Рече же им Иисус паки».

Патриарх продолжает: «Чадца, еще с вами мало есмь: взыщете мене, и якоже рех Иудеом, яко аможе аз иду, вы не можете приити: и вам глаголю ныне. Заповедь новую даю вам, да любите друг друга: якоже возлюбих вы, да и вы любите себе. О сем разумеют вси, яко мои ученицы есте, аще любовь имате между собою».

Архидиакон читает: «глагола ему Симон Петр».

Иеромонах, изображающий апостола Петра: «Господи, камо идеши»?

Архидиакон читает: «Отвеща ему Иисус».

Патриарх: «Аможе аз иду, не можеши ныне по мне ити: последи же по мне идеши».

Архидиакон: «Глагола ему Петр».

Иеромонах, изображающий апостола Петра, продолжает: «Господи, почто не могу ныне по Тебе ити; (ныне) душу мою за Тя положу».

Архидиакон: «Отвеща ему Иисус».

Патриарх: «Душу ли твою за Мя положиши; аминь аминь глаголю тебе, не возгласит а лектор, дóндеже отвержешися мене трищи» (Ин.13:33–38).

Чтец евангелия: «Рече же им Иисус паки».

Патриарх: «Да не смущается сердце ваше: веруйте в Бога, и в Мя веруйте. В дому Отца моего обители многи суть: аще ли же ни, рекл бых вам: иду уготовати место вам. И аще уготовлю место вам, паки прииду и поиму вы к себе: да идеже есмь аз, и вы будете: и аможе аз иду, весте, и путь весте».

Архидиакон: «Глагола ему Фома».

Иеромонах, изображающий апостола Фому: «Господи, не вемы, камо идеши: и како можем путь ведети»?

Чтец евангелия: «Глагола ему Иисус».

Патриарх продолжает: «Аз есть путь и истина и живот: никтоже приидет ко Отцу, токмо мною. Аще мя бысте знали, и Отца моего знали бысте убо: и отселе познасте его, и видесте его».

Чтец евангелия: «Глагола ему Филипп».

Иеромонах, изображающий апостола Филиппа: «Господи покажи нам Отца, и довлеет нам».

Чтец евангелия: «Глагола ему Иисус».

Патриарх: «Толико время с вами есмь, и не познал еси мене, Филиппе; видевый мене, виде Отца: и како ты глаголеши: покажи нам Отца» (Ин.14:1–9).

Чтец с амвона читает: «Рече же им Иисус паки».

Патриарх: «Аще любите мя, заповеди моя соблюдите (Ин.14:15). Еще мало, и мир к тому не увидит мене, вы же увидите мя: яко аз живу, и вы живи будете (Ин.14:19). Имеяй заповеди моя и соблюдаяй их, той есть любяй мя: а любяй мя, возлюблен будет Отцем моим: и аз возлюблю его, и явлюся ему сам».

Чтец евангелия: «Глагола ему Иуда не-Искариотский».

Иеромонах, изображающий апостола Иуду: «Господи, и что бысть, яко нам хощеши явитися, а не мирови».

Чтец евангелия: «Отвеща Иисус и рече ему».

Патриарх: «Аще кто любит мя, слово мое соблюдет: и Отец мой возлюбит его, и к нему приидет, и обитель у него сотворит. Не любяй мя, словес моих не соблюдет» (Ин.14:21–24).

Чтец евангелия: «Паки же Иисус рече учеником своим».

Патриарх: «Вси вы соблазнитеся о мне в нощь сию. Писано бо есть: поражу пастыря, и разыдутся овцы стада (Мф.26:31). Вмале, и не видите мене: и паки вмале, и узрите мя, яко Аз иду ко Отцу моему» (Ин.16:16).

Чтец евангелия: «Отвеща Матфей и глагола ко ученикам»¹⁵⁶ .

Иеромонах, изображающий апостола Матфея: «Что есть сие, еже глаголет нам: вмале, и не видите меня: и паки вмале, и узрите мя, яко аз иду ко Отцу моему».

Чтец: «Тогда глагола Варфоломей»¹⁵⁷ .

Иеромонах, изображающий апостола Варфоломея, продолжает: «что сие есть, еже глаголет нам, вмале?».

Чтец: «Глагола им Симон Кананитский»¹⁵⁸ .

Иеромонах, изображающий апостола Симона Кананита: «Не вемы, что глаголет».

Чтец: «Разуме же Иисус, яко хотяху его вопрошати, и рече им».

Патриарх продолжает: «О сем ли стязаетеся между собою, яко рех: вмале, и не видите мене: и паки вмале, и узрите мя; Аминь аминь глаголю вам, яко восплачетеся и возрыдаете вы, а мир возрадуется: вы же печальни будете, но печаль ваша в радость будет. Жена егда рождает, скорбь имать, яко прииде год ея: егда же родит отроча, ктому не помнит скорби за радость, яко родися человек в мир. И вы же печаль имате убо ныне: и паки же узрю вы, и возрадуется сердце ваше и радости вашея никто же возмет от вас. И в тот день мене не воспросите ничесоже (Ин.16:17–23). Сия в притчах глаголах вам: но приидет час, егда ктому в притчах не глаголю вам, но яве о Отце возвещу вам» (Ин.16:25).

Чтец евангелия: «Глагола ему Иаков Алфеев»¹⁵⁹ .

Иеромонах, изображающий апостола Иакова Алфеева, продолжает: «Се ныне не обинуяся глаголеши, а притчи ни коея же глаголеши».

Чтец евангелия: «Глагола ему Иаков Заведеев»¹⁶⁰ .

Иеромонах изображающий апостола Иакова Заведеева: «Ныне вемы, яко веси вся, и не требуеши, да кто тя вопрошает».

Чтец: «глагола ему Андрей»¹⁶¹ .

Иеромонах, изображающий апостола Андрея: «О сем веруем и вемы истинно, яко от Бога изшел еси».

Чтец: «глагола ему Иисус»¹⁶² .

Патриарх: «Ныне ли веруете; се грядет час, и ныне прииде, да разыдетеся кийждо во своя, и мене единаго оставите: и несмь един, яко Отец со мною есть. Сия глаголах вам, да во мне мир имате. В мире скорбни будете, но дерзайте, яко аз победих мир» (Ин.16:29–33).

Чтец евангелия: «Сия глагола Иисус, и возведе очи свои на небо и рече».

Патриарх¹⁶³ , возведя очи и руки горе, произносит: «Отче, прииде час: прослави Сына твоего, да и Сын твой прославит тя (Ин.17:1). Аз прославих тя на земли, дело соверших, еже дал еси мне да сотворю. И ныне прослави мя Ты, Отче, у Тебе самаго славою, юже имех у Тебе, прежде мир не бысть. Явих имя твое человеком, ихже дал еси мне от мира: твои беша, и мне их дал еси; и слово твое сохраниша (Ин.17:4–6). Отче святый, соблюди их во имя твое, ихже дал еси мне, да будут едино, якоже и мы. Егда бех с ними в мире, аз соблюдах их во имя твое: ихже дал еси мне, сохраних, и никтоже от них погибе, токмо сын погибельный: да сбудется писание (Ин.17:11–12). Не о сих же молю токмо, но и о верующих словесе их ради в мя (Ин.17:20). Отче, ихже дал еси мне, хощу, да идеже есмь аз, и тии будут со мною: да видят славу мою, юже дал еси мне, яко возлюбил мя еси прежде сложения мира. Отче праведный, и мир тебе не позна, аз же тя познах, и сии познаша, яко ты мя послал еси. И сказах им имя твое, и скажу: да любы, еюже мя еси возлюбил, в них будет, и аз в них (Ин.17:24–26).

Чтец на амвоне после этого заключает евангельское чтение: «И сия рек Иисус, изыде со ученики Своими на он пол потока Кедрска, идеже бе вертоград, в оньже вниде Сам и ученицы Его» (Ин.18:1).

Диакон на возвышении возглашает: «Господу помолимся», патриарх читает последнюю молитву чина умовения ног: «Господи Боже наш, иже по мнозей милости Твоей истощивый Себе и зрак раба приемый». После этой молитвы поднимается патриарх и все участники обряда со своих седалищ, при чем патриарх трикирием благословляет на все стороны народ при пении «Εἰς πολλὰ ἔτη, δέσποτα».

Затем, спустившись с возвышения, патриарх с площади храма Воскресения в полном облачении, в сопровождении всего духовенства, при пении антифонов 4 гласа, торжественно шествует по улицам города до патриархии и там, при пении многолетия, снимает с себя священные облачения. Все участники торжества угощаются патриархом в патриархии.

Проф. А. Дмитриевский

(Продолжение будет).

Еще Гоар в своем Евхологии приводил три объяснения возгласа «Свет Христов просвещает всех», хотя, впрочем, не указывал, какое из этих трех объяснений он считает более удовлетворительным¹⁶⁵ .

По одному объяснению, возглас «Свет Христов» имеет исключительно символическое и таинственное значение. Произнесение возгласа и осенение народа возженною свечею заменяет собою чтение евангелия, не положенного на преждеосвященной литургии, которое читается только тогда, когда совершается освящение Даров. Как проповедь Христа предшествовала Его страданию, так, говорят, и евангелие мы слышим за полною литургией пред возношением бескровной жертвы. Возношения жертвы на преждеосвященной литургии не бывает, – естественно отсюда, не должно быть и чтения евангелия. Вместо евангелия молящиеся слышат «Свет Христов просвещает всех». Произнося этот возглас, священник тем указывает присутствующим в храме, что ныне они получают благовестие о Христе не из евангельских книг, а более того – просвещаются непосредственно Самим Христом, возлежащим на жертвеннике видимо, Своею пречистою Плотию и Кровию… Но, как справедливо замечал в свое время о. И. Белюстин в письмах «О церковном Богослужении»¹⁶⁶ , против этого толкования говорит уже то, что если бы действительно с возгласом «Свет Христов» соединялась мысль о замене им евангелия, то этот возглас следовало бы произносить именно в тот момент, когда по уставу должно читаться евангелие, т. е. пред сугубою ектеньей, но никак не посредине паремий. А затем, такое толкование прямо и положительно опровергается последованием литургии преждеосвященных в дни памяти великих святых и в храмовые праздники, когда полагается чтение и апостола и евангелия, но возглас «Свет Христос» с сопровождающими его действиями все-таки не отменяется; также за преждеосвященными литургиями на Страстной седмице положено чтение евангелия, но опять-таки «Свет Христос» остается и на этих литургиях¹⁶⁷ . Справедливо отвергая исключительно символико-таинственное толкование возгласа, о. Белюстин высказывал убеждение, что разгадку возгласа следует искать где-нибудь в памятниках церковной старины, и что только археологические исследования могут дать «верное, а не догадочное, и потому мало к чему ведущее, объяснение».

Два других объяснения у Гоара и стоят, до некоторой степени, на историко-археологической почве. Белюстин почему-то с ними не считается. По первому из этих объяснений, обряд осенения светильником с произнесением слов «Свет Христос» в древности имел отношение к оглашенным, точнее к тому классу их, который назывался φωτιζόμενοι – готовящиеся к просвещению, или крещению. Готовясь к крещению, φωτιζόμενοι имели право дольше прочих оглашенных стоять в храме за богослужением и отпускались из храма после особой над ними молитвы, которую они выслушивали преклонившись долу, и после руковозложения и благословения епископа или пресвитера. При этом, как думают, φωτιζόμενοι осенялись еще светильником, в знак скоро ожидающего их духовного просвещения в таинстве крещения. Представляя готовящимся к просвещению, или крещению, возженною свечою благодатный свет крещения и изображая Христа, свет истинный, просвещающий всякого человека, грядущего в мир, – формулирует это объяснение С.Д. Муретов, – священнослужитель таким образом, по выражению блаж. Августина (96 бес. на еванг. Иоанна), «воспалял в сие время их приготовления сильнейшее в душах их желание просвещения»¹⁶⁸ . Правда, в древности возносились на великопостных службах с известного времени особые молитвы о готовящихся к крещению пред выходом их из храма; правда и то, что при этом они удостаивались руковозложения и благословения священнодействующего – епископа или пресвитера. Обо всем этом говорят древние литургические памятники. Но ни из каких источников не видно, чтобы возглас «Свет Христов» и осенение при этом свечою относилось именно и только к просвещаемым. Напротив, известно, что, во-первых, преждеосвященные литургии служились в древности весь Великий пост и даже в среду и пяток сырной недели, и при этом всегда на этих литургиях возглашалось, в известный момент, «Свет Христов просвещает всех». Между тем, молитвы о готовящихся к крещению начинались только с среды крестопоклонной недели, при чем в древности молитвы читались не на одних преждеосвященных литургиях, но и на Златоустовых и на литургиях Василия Великого, во все время от среды крестопоклонной седмицы до среды Страстной седмицы, кроме субботы Лазаревой и Вербного воскресенья, а в великой Константинопольской церкви – и до Великого пятка¹⁶⁹ .

Ясно, что если бы возглас «Свет Христов» имел отношение к готовящимся принять крещение, то он не произносился бы тогда, когда не полагалось молитв за них (т. е. на всех преждеосвященных до среды четвертой недели В. поста), и равно он произносился бы всегда, когда читались эти молитвы. Однако, в последованиях преждеосвященных служб Страстной, напр., седмицы, по практике древней Иерусалимской церкви, мы не видим присутствия этого возгласа, несмотря на подробное развитие там ритуала благословения φωτιζομένων. При том, если бы возглас «Свет Христов» имел ближайшее отношение к просвещаемым, то об этом свидетельствовал бы прежде всего самый его текст. Но к кому обращен возглас? – Он обращен ко всем, и об оглашенных нет в нем упоминания: «Свет Христов», сказано, «просвещает всех». Таков прямой и ясный смысл возгласа, обращенного ко всем. Если же его стали относить специально к оглашенным – просвещаемым – как это, кажется, сделано в Криптоферратском списке преждеосвященной литургии, где произнесение его положено с среды четвертой недели Великого поста¹⁷⁰ , т. е. со времени усиленного подготовления оглашенных к крещению, – то это значит, что так стали поступать тогда, когда был забыт первоначальный смысл возгласа, и утеряно было прямое значение его.

Гоару предносилось истинное толкование возгласа «Свет Христов», хотя – настолько смутно, что, высказывая его в ряду прочих толкований, Гоар не дает ему предпочтения пред другими. Он ставит в связь этот возглас с возжением светильников, полагавшимся на каждой светильничной (вечерней) службе и, между прочим, на вечерне литургии преждеосвященных даров. Но почему при этом только последнем возжении светильников произносились слова «Свет Христов просвещает всех», и в чем состоит связь действия возжения светильников на преждеосвященной с обрядами при произнесении возгласа, – из Гоара не видно. Приводя данное объяснение (из обычая возжигать светильники в известный момент вечерни), Гоар, как кажется, основывался на словах блажен. Симеона Солунского, который говорит об этом предмете, правда, довольно подробно, но не с надлежащею, исключающею всякие вопросы, ясностью. У Симеона Солунского находим следующее: «По окончании чтения из Бытия (на вечерне преждеосвященной литургии), иерей тотчас выходит с светильником в царские врата, – все встают в это время, – становится среди храма, делает кадилом знак креста, громогласно восклицая: премудрость, прости, свет Христов просвещает всех, и опять входит в святой алтарь. Затем чтец на амвоне читает паремию, а в храме возжигаются обыкновенные светильники». И тут же Симеон Солунский приводит объяснение только что описанного: «Сим знаменуется, что на конец веков воссиял нам, сидящим во тьме, чрез воплощение свет истинный – Иисус Христос и исполнил вселенную светом Своей благодати. Посему-то в конце всей вечерни говорится: яко ты просвещение наше, Христе Боже наш. И это (возжение светильников) бывает после чтения из Бытия, пред началом паремии, потому что Бытие повествует о том, что было в начале, о создании всего сущего и о падении Адама, а паремия гадательно учит о Сыне Божием и увещевает приявших сыноположение чрез Него, как бы сынов… А что сей свет есть образ света истинного, Иисуса Христа, – явно из того, что диакон, сослужащий иерею или архиерею служащему, приходит к нему и, возжигая светильник, пред исхождением говорит: благослови, владыко, свет. Архиерей же или иерей, благословляя свет, говорит: яко Ты еси просвещение наше, Христе Боже наш, всегда. И тогда диакон выходит пред паремиею»¹⁷¹ .

Что же высказывает этими словами Симеон Солунский? – Он говорит, что возглас «Свет Христов» действительно имеет отношение к возжению светильников на вечерне преждеосвященной литургии, указывая на момент их возжения; затем, что, помимо прямого назначения указывать время, когда следует осветить храм, возглас, с сопровождавшими его обрядами, имел в виду указать молящимся еще и на свет невидимый – Христа. Это второе назначение будет понятно, если принять во внимание, что все вечерние службы, совершавшиеся прежде или на заходе солнца, или после захода, при свечах, имели (как и теперь отчасти еще имеют) целью перенести воображение и сердце молящихся от световых видимых явлений к невидимым, благодатным и к источнику их – истинному и вечному свету – Христу Спасителю. Наконец, не без цели, указывает Симеон Солунский, выбран и самый момент возжения светильников между первою и второю паремиею: он выбран по соображению с таинственным знаменованием чтений из ветхого завета… Но какое участие принимает диакон при священнике в совершении интересующего нас обряда, как представить себе в подробностях обставленный несомненно большою торжественностью обряд возжения светильников, и, главное, откуда ведет начало этот торжественный обряд на преждеосвященной литургии, – обо всем этом нет достаточных сведений у Симеона Солунского.

Основную мысль Симеона Солунского приняли и наши ученые литургисты, пок. проф. московск. д. академии И.Д. Мансветов и С.Д. Муретов, но, конечно, дальше общего положения, что первоначальную основу обряда при возгласе «Свет Христов» надо искать в обычае зажигать свечи в храме при наступлении сумерек, они не пошли, так как не располагали необходимым для дальнейших разъяснений литургическим материалом¹⁷² . В настоящее время проф. А.А. Дмитриевский познакомил литургистов с открытым им древним типиконом великой константинопольской церкви (св. Софии), по ркп. Х–XI в. Дрезденской Королевск. библ. № 140, который дает возможность сказать уже гораздо больше об интересующем нас обряде¹⁷³ .

Основываясь на названном типиконе великой константинопольской церкви, мы можем, прежде всего, признать бесспорным, что возглас «Свет Христов» относился к обряду возжения светильников на вечерне преждеосвященной литургии именно в древней константинопольской вел. церкви и указывал на момент, с которого должен был освещаться храм лампадами и свечами за этой службой, совпадавшей с наступлением сумерек. Затем, древний типикон великой церкви свидетельствует, что обряд возжения светильников за вечерней преждеосвященной литургии был обставлен в Софии очень торжественно и отличался, если позволительно выразиться, большою эффектностью, способною произвести сильное впечатление на присутствующих в храме. Наконец, этот типикон, по сопоставлении его с типиконом древней Иерусалимской церкви позволяет сделать весьма вероятное заключение и о константинопольском происхождении рассматриваемого обряда. Хотя текст возгласа «Свет Христов» был готов еще с первых веков христианства, но, насколько можно судить по сохранившимся и известным памятникам богослужения, ни откуда не видно, чтобы этот возглас вошел в церк. употребление где-либо раньше константинопольской Софии. Древняя Иерусалимская церковь не имела его у себя в богослужебной практике¹⁷⁴ . Он нашел себе место прежде всего за богослужением в константинопольской Софии. Трудно сказать, откуда взяла текст его св. София, когда создавала свой типикон, из Иерусалима ли¹⁷⁵ , где возглас был общеизвестен, или за ним не надо было обращаться в Иерусалим, так как он и без того хорошо был известен Константинополю, да, вероятно, и всему христианскому миру, как произведение религиозно-художественного творчества первых христиан. Во всяком случае, Константинопольская церковь раньше других первая воспользовалась для богослужения этим возгласом и первая создала около него чудный обряд, имеющий целью, несомненно, с одной стороны, увеличить торжественность преждеосвященной службы, обычно совершаемой в Софии патриархом, а с другой стороны – воздействовать и на молящихся, и при том – не на одни их внешние чувства, но и на ум и на сердце, невольно заставляя их, при созерцании величественного обряда, переноситься к горнему миру, к царству вечного света Христова…

Как же совершался в констант. Софии обряд возжения светильников на вечерне (песненной) преждеосвященных литургий в среду и пяток сырной седмицы и во все продолжение Великого поста? – После первой паремии, сообщает дрезденский типикон вел. константин. церкви¹⁷⁶ , при пении первого стиха прокимна ὁ ἄρχων ἀπὸ τῶν δεξιῶν τῷ πατριάρχῃ, сановник патриаршего двора из разряда стоящих за богослужением по правую сторону патриарха¹⁷⁷ , вручает архидиакону τὸ καμπτρίον – какой-то сосуд, в котором, как видно, сохранялся огонь для церковных потребностей¹⁷⁸ . Получив почтительно καμπτρίον от архонта и взяв кадильницу с фимиамом, архидиакон, в сопровождении вторствующего диакона – своего ближайшего помощника при богослужении – и других двенадцати диаконов с мануалиями – золотыми подсвечниками по одной свече на каждом, незаметно выходит боковыми дверьми из алтаря и направляется в притвор. Там, должно быть, диаконы зажигают от архидиаконского καμπτρίον’а свои мануалии и затем торжественно входят, через главные царские двери притвора в церковь¹⁷⁹ . В царских дверях архидиакон возглашает: «Свет Христов просвещает всех», и торжественная процессия диаконов с горящими мануалиями (в неосвященный до той поры храм¹⁸⁰ успел спуститься сумрак) идет к алтарю. В это же самое время в алтаре «начальник светов» – ἄρχων τῶν φώτων¹⁸¹ приближается с горящей светильней (αὔτρα) к тресвечнику и, поклонившись патриарху, испрашивает у него разрешения зажечь трехсвечник: «благослови, владыко, (светити свет)»¹⁸² , говорит он. Патриарх благословляет и отвечает: «яко Ты еси просвещение (ὁ φωτισμός) наше, Христе Боже, всегда, ныне и присно». И тотчас (εὐθέως), после благословения патриарха, в алтаре и во всем храме зажигаются свечи и лампады. В храме возжжение их совершают иподиаконы при помощи наемных церковников (τῶν μιστίων), из которых один, состоящий в штате канонарей (εἷς ἀπὸ τῶν κανοναρίων), идя сзади иподиаконов, водружает зажженную свечу в мануалии на амвоне, где обычно стояли певцы, чтецы и канонари¹⁸³ .

Скоро (за время чтения второй паремии) вся церковь освещается лампадами и свечами, и дальнейшее последование службы совершается уже при полном освещении храма. Таким образом, обилием света типикон св. Софии отмечает в данном случае наступление более важной и более торжественной части богослужения – литургии преждеосвященных Даров в собственном смысле и наглядно указывает различие между нею и предварявшею ее песненною вечернею.

Таков был светильничный обряд на вечерне преждеосвященной литургии в Софии. Само собою понятно, что другие храмы не могли обставить его торжественностью и великолепием кафедрального и столичного собора, взяв обряд в свою практику. В храмах с небольшим числом священнослужителей, а особенно в приходских церквах при одном священнике, без диакона, и в тех притом случаях, когда вечерня не приурочивалась обязательно к времени после захода солнца, светильничный обряд должен был ограничиться в своем содержании самым существенным. Отсюда, по исключении из него подробностей, имевших значение в храме св. Софии, он, естественно, много потерял в своей величественности и красоте. Но, что замечательно, – несмотря на сокращение, светильничный обряд в малых церквах, относительно существенных частей, так близко стоит к софийскому обряду, что зависимость и происхождение одного от другого оказываются вне всякого сомнения. Вот несколько примеров, как совершался этот обряд в сослужении священника и диакона. В ркп. XII в. № 1040 Синайск. б. в чине преждеосвященной литургии под именем Василия В. находим: «После первого чтения (паремии), при пении прокимна, диакон встает, берет в правую руку кадильницу, куда священник влагает фимиам, в левую – мануалий с горящею свечей, выходит к св. вратам, крестообразно кадит их и, по окончании прокимна, возглашает: премудрость, прости. Затем поднимает левую руку, показывая народу мануалий с горящей свечей и возглашает громогласно: «Свет Христов»… После этого входит внутрь алтаря и кадит св. престол, а на амвоне продолжается чтение паремии». Или в евхол. XIII–XIV в. № 971 Синайск. б.: «выходит диакон (в обычное время, т. е. при пении прокимна) с двумя свечами (дикирий), становится сзади амвона и возглашает: Свет Христов… вонмем; кадит народ и входит в алтарь. «Благослови, владыко, свет», говорит он там, обращаясь к священнику. «Благословен еси, просвещаяй и освящаяй», отвечает священник». Или, как кратко, в евх. XV в. № 19/20 Афонской Костамонитск. б.: «Во время прокимна паремии, зажигает диакон свечу, берет τὸ πυρίον и, ставши сзади священника (ἐξέρχεται ἔμπροσθεν τοῦ ἱερέως), возглашает: Свет Христов»¹⁸⁴ … Из древних памятников, откуда взяты эти выдержки, не видно, чтобы возглас «Свет Христов» сопровождался возжжением светильников в храме, равно как не видно и того, что он совпадал с наступлением сумерек. В данном случае, мы имеем, кажется, дело с обрядом, потерявшим свое первоначальное значение и практиковавшимся исключительно с целью назидательною. Но все-таки основные черты софийского чина здесь удержаны: обряд совершает диакон, и на долю священника, как и патриарха в Софии, остается благословение. Для произнесения возгласа диакон, правда, не выходит в притвор и не становится в царских дверях: очевидно, это было признано неудобным в небольших церквах и лишним при исключительно назидательной цели в обряде, – но, во всяком случае, диакон не входит и в св. врата, а произносит слова возгласа в большем или меньшем удалении от св. врат. Зависимость от софийской практики сказывается в обряде даже тогда, когда он совершается одним священником. Так, по славянск. служебнику м. Киприана, ркп. XIV в. № 344 Моск. синод. б., священник произносит возглас «на восток зря» (конечно, священник находится в алтаре и стоит пред престолом)¹⁸⁵ , – очевидно так потому, что диакон, которому должен был бы принадлежать возглас, всегда произносил его, обращаясь лицом к алтарю и, след., – к востоку. Затем, знак креста, который ныне делает священник свечою и кадилом, произнося «Свет Христов», это – соединение действий диаконских (поднятие свечи, возглас, каждение) и собственно священнических – благословение, – некогда разделенных между священником (патриархом) и диаконами.

Остается объяснить земной поклон и падение ниц, которые творятся теперь молящимися при словах «Свет Христов» и осенении свечою. Уже И.Д. Мансветов нашел, что древние евхологии не упоминают о поклоне при этом. Только Симеон Солунский отмечает, что во время обряда все встают, и это, вероятно, потому, что предстоятель тогда благословлял народ. Нельзя было принимать благословения в том положении, в каком все слушали первую паремию, т. е. сидя. Мансветов объяснял падение ниц, связывая светильничный обряд с напутственным из церкви благословением просвещаемых. Те падали ниц, получая благословение, преклонялись вместе с ними и верные. Не записанный нигде в богослужебных книгах, этот обычай удержался до нынешнего времени по преемственности предания¹⁸⁶ . Но связь светильничного обряда с благословением просвещаемых теперь должна быть уже совершенно отвергнута; первоначальное происхождение и действительный смысл обряда вполне выясняются дрезденским типиконом вел. константиноп. церкви. Поэтому остается искать объяснения падению ниц в господстве того взгляда на обряд, по которому придается ему исключительно символико-таинственное значение. Свет свечи изображает Солнце правды Христа, и вот пред Ним-то, Созерцаемым очами веры, падают ниц и преклоняются все, кто жаждет получить «богоразумия нетленный свет».

Н. Пальмов

Красовулем, красовулей, или купой, в нашем церковном уставе и других богослужебных книгах называется кружка, или чаша для вина, употребляемая в монастырях греческих и русских. Ввиду того, что объем этой чаши в церковном уставе точно не определен, а между тем устав разрешает в некоторые великие праздники испивать даже по три чаши вина, неразумные ревнители уставности по части винного пития склонны бывают видеть в церковном уставе разрешение изрядной выпивки, полагая, что красовуля вмещала не меньше полубутылки. Такое преувеличенное представление о красовуле имел, очевидно, и составитель полного церковно-славянского словаря священник магистр Григорий Дьяченко. «Красовуля, – читаем в его словаре, – чаша, для пития употребляемая в монастырях греческих, которая полуфунта и более (?) вместить может напитка» (стр. 268. Москва. 1900 г.). На чем же основано такое представление об объеме красовули у свящ. Григория Дьяченко? – Правда, он отсылает нас смотреть устав и Триодь постную; но ни в том, ни в другой на объем красовули нет решительно никакого указания. У Никона же Черногорца мы имеем точное указание на вес чистого («нерастворена») вина, вливавшегося в красовулю: «едину купу премерити подобает вина нерастворена, екзагий 20» (Тактикон, слово 1-е, л. 4).

Экзагия – это шестая часть онгии (ср. Типикон, гл. 32, л. 31 об. и Тактикон, л. 6 об.). Онгия же (ὄγγια – οὐγγία – uncia) – унция, двенадцатая часть аптекарского фунта, или 7 золотников (см. Gloss du Cange). Стало быть, 20 экзагий равны 3⅓ унциям, или 23⅓ золотникам. Итак, весь чистого вина красовули равняется 23⅓ золотникам. Но красовуля должна была вмещать более 23⅓ золотников, так как чистое вино в красовуле обыкновенно смешивалось с водою по воле, вкусу пьющего, «якоже приемлет» (Тактик, л. 7); отсюда, полагаем, и самое название чаши для вина красовулей (от греч. κεράννυμι – смешивать и βουλή – воля). Таким образом, красовуля – это чаша, в которой определенное количество вина (23⅓ золот., или около ¼ фунта) смешивалось с неопределенным количеством воды по воле, по вкусу пьющего (Кишин. еп. в., 1903 г., № 22).

Редактор, Ректор Киев. Дух. Сем., Архимандрит Кирилл

Христос воскресе!..

Был предрассветный час, когда небольшая группа благоговейных еврейских жен впервые услышала эту дивную весть…

Жены шли ко гробу Своего возлюбленного Учителя – печальные, нежно-скорбящие о Великом Мученике, с стесненной душой, с глубоко скрытым разочарованием в своих мечтательных надеждах на Его мирской блеск, царственную славу…

Безмолвно шли они отдать человеческую дань хотя и великому, но все же Мертвецу, – шли почтить гроб и бездыханное тело… Он умер, и вот дары Ему – благоухающие ароматы. Шли, неся ко гробу нерадостные думы об Умершем, обычные тому времени и их вере… Он умер… О, они твердо знали, что это значит. Умер – значит, не увидят уже они Его светлого лица, не коснется их слуха Его небесно-высокая, душу умиряющая речь. Он ушел от них, вероятно, навсегда. Его дело прервалось последним вздохом на кресте, запечатано отселе печатью гробового молчания. Отныне Он – лишь чудное воспоминание, трогательный образ неземной, поруганной человеческим злом любви… Невинный, святой, сама кротость и милосердие – Он умер оклеветанный, опозоренный, сраженный грубыми руками ненависти, злобы, угрюмой зависти и неблагодарной бессердечности. Сам ад восстал на Него, и вот Он во гробе, снятый с окровавленного креста…

Как и вокруг во мраке ночи – в душе темно, тоскливо… Стихийная сила зла и смерти ледяным холодом пронизывает робкие сердца, волнует душу, поднимает болезненно-острую мучительную мысль: неужели же, неужели и здесь то же, что и везде: пальма победы злу, торжество неправде?.. Даже и всецелая безгрешность, даже полный свет – и они должны бессильно никнуть пред вызывающею дерзостью греха и мрака могильного?! Но, Господи, доколе же, доколе?.. Доколе зло и смерть, доколе беззаконие и гроб?..

* * *

Но вот жены у гроба. Еще ночь… Чуть лишь брезжит утро… Что это? У гроба – полдень? Там яркий свет… Что это? – недоумевают жены, и слышится ответ: мрак ночи исчез пред светом неба, мрак скорби рассеян песнью неба:

«Христос воскрес! Что ищете живаго с мертвыми? Восста, несть зде!..»

Христос воскрес! Итак, в двух словах решение мировой задачи, конец всякому вопросу…

Победным гимном из уст в уста понеслась эта весть и зажгла над миром лучезарный светильник новой откровенной, сладостной, как молитвенный благовест, истины: «смерть упразднена, ад посрамлен!»

Только день тому назад служители зла и законнической омертвелой «правды» прочно, как они думали, погребли дело Христа; наложивши печать над дверью Его гроба, они успокоительно мечтали, что это – печать, знаменующая окончательную смерть правды. «Лишь бы Он умер!..» И Он умер… Но прошло всего только семь с половиною недель со дня этого страшного события, и дело Христа вновь взволновало, потрясло до основания Иерусалим, Палестину, потом весь мир. Дотоле боязливые, нерешительные, робкие, маловерующие апостолы вдруг явили миру невиданную еще мощь непреклонной нравственной энергии и веры: бесстрашно-смелые, вдохновенно-пылкие, непоколебимые ни пред чем, ни даже перед смертью, они с огненной ревностью вслух вселенной поведали Христа воскресшего… История человеческая не знала, мир не видел, люди никогда прежде не были свидетелями такого священного энтузиазма, такой высоты напряженной радости, такой все существо поглощающей силы убежденности, с какой возвещена была земле эта проповедь.

«Ни смерть, ни жизнь, ни ангелы, ни начала, ни силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другая какая-нибудь тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем» (Рим.8:38–39). – Так говорили апостолы – проповедники воскресения…

Откуда это? Что дало такую пламенность их слову? – Наставленные Воскресшим, Который открыл им ум к уразумению Писаний (Лк.24:45), озаренные духом, утвердившим их во всякой истине, ученики Господа не только осязательно приняли воскресение, как реальный факт, как чудесное событие, но были научены, поняли и всем смыслом восприняли величайшую из великих истин: «Христос воскрес из мертвых, первенец (начаток) из умерших“ (1Кор.15:20). И тут, говорим, решение мировой задачи, тут все упование нашей веры, тут основание и центр христианства…

Христос воскрес!.. Это гимн человеческой жизни, погребальная песнь смерти: «Смерти празднуем умерщвление». Христос воскрес из мертвых, т. е. разрушил смерть, сказав нам Своим воскресением: Я живу, и вы будете жить (Ин.14:19)…

* * *

Мировая история есть история борьбы жизни со смертью. Какой смысл ее? Какой конец?.. Это мучительный вопрос общечеловеческой совести. Тысячелетия отданы были на разрешение его. И как отвечено на него?.. Слушаем.

«И говорит Египет, помавая тонкими пальмами, жилицами его равнин, и устремляя иглы своих обелисков: «Народы, слушайте! Я один постиг и проник тайну жизни и тайну человека. Все тлен. Низки искусства, жалки наслаждения, еще жалче слава и подвиги. Смерть, смерть властвует над миром и человеком! Все пожирает смерть, все живет для смерти»…

«И говорит ясный, как небо, как утро, как юность, светлый мир греков, и, казалось, вместо слов слышалось дыхание цевницы: «Жизнь сотворена для жизни. Развивай жизнь свою и развивай вместе с нею ее наслаждения. Все неси ему… Наслаждайся, богоподобный и гордый обладатель мира, венчай дубом и лавром прекрасное чело свое… Умей быть достойным наслаждения!..»

«И говорит покрытый железом Рим, потрясая блестящим лесом копий: «Я постигнул тайну жизни человека… Мал души размер искусств и наслаждений. Наслаждение в гигантском желании… Славы, славы жаждай, человек!.. Все, что ни объемлет взор твой, наполняй своим именем»… (Гоголь).

Восточный буддизм, саддукейство библейского времени, материалистический пессимизм наших дней согласно твердят одну грустную повесть: «наша жизнь – бродячая тень, жалкий актер, который красуется и кричит какой-нибудь час на сцене, а там пропадает без вести; – сказка, рассказанная безумцем, полная звука и ярости, и не имеющая никакого смысла» (Тургенев)…

И понятно, если отсюда делается вывод: «цепь бледных дней без слез и сожаления надо разом оборвать, как спутанную нить» (Надсон), или (что лучше): припасть крепко к кубку жизни и пить из него наслаждение без размышления до последнего вздоха («Я мы и пием, утре бо умрем» – 1Кор.15:32), или, наконец, путем добровольного умирания в аскетических упражнениях сделать нечувствительным переход от жизни к смерти. Во всех случаях – одно несомненно: все, даже самое сильное, даже самое красивое, самое умное завершается бессилием, безобразием, бессмыслием трупа; в конце концов – везде холодная до ужаса смерть, как неисцельная отрава жизни, как страшное привидение, беззубым ртом с кривой усмешкой шепчущее и безумному веселию, и гордому тщеславию, и самонадеянному разуму: «не уйдешь!»…

Это – последнее слово для неимущих иного упования… И кого можно назвать несчастнее их? – Их жизнь – постоянный или скрытый или искренне откровенный вопль: «какое счастье никогда бы не родиться!» (Софокл), потому что, родившись, рождаешь зло, дышишь злом, и злом умираешь…

Этот тягостный кошмар бессмыслия смерти однажды навсегда рассеян у пещеры Иосифа Аримафейского: Христос воскрес из мертвых. Смерть побеждена. Умерший воскрес, мы будем жить. Провозглашено царство жизни, торжествующей через воскресение, полной глубочайшего смысла…

Исчез и для уповающих на жизнь вечную инстинктивный и естественный страх пред загробным существованием души… А он был. Пока не воскрес Христос из мертвых, умереть – значило лишиться человеческой жизни. Ибо что такое была смерть? – Тело человеческое распадалось в прах, душа оставалась жить. Оставалась душа, но она ведь только душа человека, а не сам человек. Вне союза с телом – что такое бытие души? – Вспоминается аид греков, аменти египтян, оркус римлян, шеол евреев, – область сна и мрака, земля молчания, страна забвения, – жизнь, полная безотрадности, мрачности, уныния… И неужели она будет такою вечно? – спрашивала религиозная и философская мысль. Если да, тогда подобное существование, хотя бы и бессмертное, – вернее: именно потому, что оно бессмертное, бесконечное, – лишено разума: лучше ли оно небытия? Если жалки и несчастны не имеющие упования жизни за гробом, то более жалки и ждущие вечной жизни души без надежды победить смерть и восстать для жизни полным человеческим составом. Тогда тщетна наша вера. Тогда зачем было бы креститься во Христа? За тем, чтобы, вопреки своим надеждам на вечную жизнь, сделаться мертвецами (1Кор.15:29)?

Но нет! Христос воскрес! Он – начаток умерших; за Ним – Его спасенные. Сначала Он, – потом мы в воскресении мертвых для истинной, полноценной вечной жизни во Христе Иисусе, Господе нашем.

Не тщетна вера наша. Смерть – возмездие греха (Рим.6:23). Грех упразднен, зло сокрушено, потому и смерть побеждена…

На кресте пригвождено и разодрано рукописание грехов мира, пролита очистительная кровь Сына Божия, принесена жертва умилостивления, благоухание ее взошло к праведным небесам… жертва принята. Спасение совершено. И вот – знамение сего – Христос воскрес из мертвых, т. е. смерти конец, потому что конец греху.

Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа? Отныне путь жизни ясен. Он – животворящее слово и дело живоносной любви. С нею через свою жизненную Голгофу идем, Господи, к Тебе в радости воскресения!..

Свящ. Е. Капралов

Кроме Иерусалима, на Востоке ныне совершается чин умовения ног еще только на острове Патмосе игуменом знаменитой Иоанно-Богословской обители. Чин этот во многом сходен с иерусалимским, но имеет и свои любопытные особенности, объясняющиеся тем, что чин этот, как увидим ниже, принятый из Иерусалима, сохранил в себе традиционные, древние черты, выброшенные редакторами иерусалимского чина в 1885 году.

И здесь, на Патмосе, чин умовения ног совершается вне храма, на одной из двух городских площадей. Кроме подражания Иерусалиму, объяснения этого явления здесь нужно искать и в местных причинах: в крайне небольших размерах соборного монастырского храма и в громадном стечении сюда богомольцев к этому дню с соседних островов. Для церемонии умовения и здесь устрояется также возвышенный помост, устилаемый коврами. Легкий деревянный барьер его убирается гирляндами зелени из мерсины и нарда. На четырех углах помоста водружаются фонари со свечами, убранные живыми и искусственными цветами. Здесь же устанавливаются кресты и репиды. Посредине возвышается столик для ниптира (умывальницы), за ним ставится кресло для игумена, а по сторонам его – седалища для участвующих в совершении обряда умовения ног. Здесь же на возвышении, в одном из углов его, приготовляется аналой для чтеца евангелия. На помост ведет в несколько ступенек лестница. В одном из углов площади помещается икона Спасителя.

По окончании литургии в соборе, все участвующие в обряде иеромонахи, в священном одеянии, в камилавках, покрытых флеровой наметкой, в преднесении креста и лампад, выходят из храма попарно в таком порядке:

Изображающие апостолов

Андрея и Иакова Алфеева,

Симона Кананита и Фаддея,

Матфея и Варфоломея,

Филиппа и Фому,

Иакова и Иоанна, сынов Зеведеевых,

Петра и Иуду.

Апостола Иуду изображает мирянин. За участниками в обряде следуют иеродиаконы с кадильницами, совершая на пути каждение игумена. Игумен идет рядом с иеродиаконом, назначенным читать евангелие, которое он и несет в своих руках.

Чин начинается возгласом игумена: «Благословен Бог наш», после которого читается псалом: «Господи услыши молитву мою» и поется певцами пятая песнь канона Великого четверга во все время пути на площадь, где имеет происходить обряд умовения ног. По приходе на устроенное возвышение, игумен прочитывает первую молитву: «Господи Боже наш, показавый нам меры смирения», занимающую в обычном чине умовения ног второе место – на главопреклонении. Затем чтец евангелия возглашает: «И о сподобитися нам слышанию святаго евангелия» и читает составное евангелие, начиная с евангелия Мк.10:32–45, в которых описывается беседа Господа с учениками Иаковом и Иоанном, сынами Зеведеевых; далее из евангелия Мф.20:22–29, из евангелия Ин.13:2–18, в которых излагаются диалоги Христа с апостолом Петром и беседа Христа после умовения ног. Игумен омывает ноги участников обряда розовою водою и при помощи двух диаконов потом отирает их лентием. По умовении ног, прочитывается из Евангелия Иоанна Ин.14:1–11, и вслед затем читается из Евангелия Матфея Мф.26:36–46. Сказав: «Седите ту, дóндеже шед помолюся тамо» (Мф.26:36), игумен берет трех иеромонахов, изображающих апостола Петра, Иакова и Иоанна, спускается с ними с возвышенного помоста и, сажая их на ступеньках его, говорит: «Прискорбна есть душа моя до смерти: пождите здесь и бдите со мною» (Мф.26:38). Затем отходит в то место площади, где имеется икона Спасителя; молится: «Отче мой, аще возможно есть, да мимо идет от меня чаша сия: обаче не якоже аз хощу, но якоже ты» (Мф.26:39); возвращается к ступенькам помоста и, находя оставленных учеников спящими, говорит к ним: «Тако ли не возмогосте единаго часа побдети со мною. Бдите и молитеся, да не внидете в напасть: дух убо бодр, плоть же немощна» (Мф.26:40–41). Потом снова игумен отходит к иконе и, произносит: «Отче мой, аще не может сия чаша мимоити от мене, аще не пию ея, буди воля твоя» (Мф.26:42); после молитвы возвращается во второй раз к спящим иеромонахам и, удалившись, молится в третий раз. По окончании молитвы, игумен подходит к помосту и произносит: «Спите прочее и почивайте: се приближися час, и Сын человеческий предается в руки грешников. Востаните, идем: се приближися предаляй мя» (Мф.26:45–46). При этих словах игумен поднимается с тремя названными иеромонахами на помост и читает молитву: «Господи Боже наш, иже по мнозей милости истощивый себе», после которой делается отпуст Великого четверга: «Иже за превосходящую благость путь добрейший смирения показавый внегда умыти ноги учеником». При пении затем стихиры: «Господи, иже во многия грехи впадшая жена», игумен кропит народ водою умовения, и процессия в выше описанном порядке возвращается в монастырь.

В нашем изложении чины умовения ног, совершаемые ныне в Иерусалиме и на Патмосе, имеют довольно значительные особенности. Местом их происхождения однако же нужно считать Иерусалим, практику позднейшего времени Сионской церкви. За это говорят нам и доселе еще сохраняющиеся в обоих чинах многочисленные черты сходства: место совершения чина умовения ног, украшения его, название участников обряда именами апостолов, даже порядок чтений из евангелистов с диалогами между Христом и всеми апостолами, помимо диалогов между Спасителем и апостолом Петром, которые имеются в нашем современном чине и в древнейших чинах византийского происхождения¹⁸⁸ . Если мы примем во внимание выше отмеченные нами в подстрочных примечаниях указания паломников русских начала второй половины истекшего столетия до 1885 года, в которых говорится об устройстве близ стены Аврамиевского монастыря особенной часовни из икон и о произнесении в ней патриархом гефсиманской молитвы Спасителя, с троекратным приходом его к ступенькам помоста, на которых почивают иеромонахи, изображающие Петра, Иакова и Иоанна, и сопоставим тот же момент в патмосском чине умовения ног, то черт сходных между обоими чинами получится у нас гораздо более. Вполне возможно предположить, что, если бы мы имели возможность составить подлинный список чина умовения ног, практиковавшегося в Иерусалиме до 1885 года, с ныне совершаемым чином на Патмосе, который известен нам и по рукописям и даже в описании, не отличающемся, к глубокому сожалению, полнотою и обстоятельностью¹⁸⁹ , то черт сходных в обоих чинах получилось бы еще больше и, быть может, представилась бы полная возможность установить между обоими чинами генетическую связь, но, к сожалению, кроме не точных описаний иерусалимского чина у прежних паломников, для такого сопоставления обоих чинов у нас нет твердых данных.

Практикуемый ныне в Иерусалиме чин умовения ног составлен и отпечатан в 1885 году, по повелению блаженнейшего патриарха Никодима I, пребывающего ныне на покое в Георгиевском монастыре на острове Халки близ Константинополя. Исправление чина умовения ног в это время было предпринято, как говорится в предисловии к печатному изданию его¹⁹⁰ , с целью уничтожить многочисленные «тавтологии и повторения», от которых происходили в совершении чина умовения ног, «замешательства, беспорядок и разногласие» выработать «лучший и более упорядоченный чин, точное выполнение (ἀπαρεγκλίτως) коего вменялось в обязанность клиру Сионской церкви. Предписание патриарха Никодима 1 и Синода его выполняется ныне в Иерусалиме в точности, но выработанный в это время чин умовения ног едва ли приобрел те совершенства и положительные качества, какие от него ожидал патриарх Никодим I.

Существовавшие в чине повторения одних и тех же чтений по разным евангелистам, без нужды удлинявшие самое последование чина, уничтожены – это несомненно¹⁹¹ . Верно также и то, что чин, благодаря опущению в евангельском чтении рассказа о гефсиманской молитве Спасителя, сделался короче. Но этим и исчерпываются положительные качества исправленного чина. Если мы обратим внимание на внутренние стороны данного чина, то едва ли возможно говорить о них в положительном смысле. Прежде всего, в евангельском чтении видна – громоздкая и утомительная мозаичность: все оно состоит из мелких отрывков, позаимствованных из различных евангелистов. В изложении евангельских событий не соблюдено последовательности и цельности рассказа¹⁹² . Переходы искусственны, однообразны и состоят из повторяющейся стереотипной фразы: «Рече же им Иисус паки», и однажды: «Паки же Иисус рече ученикам своим», которая принадлежит редакторам чина, а не евангелистам.

В чтении евангелия, для увеличения драматического элемента и с целью дать возможность быть действующими лицами каждому из участников чина умовения ног, введены произвольные и неоправдываемые евангельским текстом монологи апостолов Матфея, Иакова Алфеева, Симона Кананитского, Иакова Заведеева и Андрея. Самые монологи, правда, заимствованы из евангельского текста, но кто из апостолов произносил их – из Евангелия не видно. Евангелисты выражаются так: «Реша же от ученик его к себе», или: «Глаголаху убо», или: «Глаголаша ему ученицы его», а поэтому влагать в уста указанных апостолов евангельские тексты, произносимые по нынешнему чину умовения ног, значит брать тяжелую ответственность – толковать тексты Евангелия по своему усмотрению.

К каким неожиданностям может приводить подобное свободное обращение с текстом евангелистов, наглядным примером этого может служить другой известный нам по рукописи Афоно-Пантелеимоновской библиотеки чин умовения ног 1728 года, практиковавшийся несомненно в Иерусалиме и писанный неким иереем Алевизом. Здесь, напр., в уста апостола Симона Петра влагаются те самые слова, которые, по современному чину, произносят три апостола Иаков Алфеев, Иаков Зеведеев и Андрей, а именно: «Се ныне не обинуяся глаголеши, и притчи никоеяже не глаголеши. Ныне вемы, яко веси вся, и не требуеши, да кто тя вопрошает: о сем веруем, яко от Бога изшел еси» (Ин.16:29–30); и, кроме того, слова: «Не вем, что глаголет» (Ин.16:18); в уста апостола Варфоломея – слова: «Ныне вемы, яко веси вся» с прибавкою вначале несуществующего в Евангелии обращения: «Господи», которые в нынешнем чине положены для произнесения апостолу Иакову Зеведееву с продолжением: «и не требуеши, да кто тя вопрошает» (там же); в уста апостола Андрея слова: «Господи, се пожа зде два» (Лк.22:38), которые в нынешнем чине совершенно опущены, а вместо них тому же апостолу положено произносить: «О сем веруем и вемы истинно, яко от Бога пришел еси».

Встречаются и прямые вставки¹⁹³ в текст евангельский, хотя и не многочисленные, как напр., ответ екклисиарха, изображающего владельца дома, в котором должно происходить умовение ног: «Сице есть»; слова иеромонахов, изображающих Петра и Иоанна, к патриарху: «Господи, уже готова есть вся». К словам: «О сем веруем» (Ин.16:30) прибавлено: «и вемы истинно», или к словам: «Иду ко Отцу» (Ин.16:17) прибавлено: «Моему».

Наконец не выдержан вполне и евангельский рассказ о Тайной вечери. Так как в этом рассказе значительная роль отводится апостолу Иуде, предателю Спасителя, а изображение его лицом священным было бы не совместимо с достоинством того сана, которым оно облечено, то Иуда Искариотский совершенно не упоминается ныне в иерусалимском чине умовения ног и заменяется Иудою не Искариотским, которому указывается в чине произнести слова: «Господи, и что бысть яко нам хощеши явитися, а не мирови» (Ин.14:22). Все диалоги с Иудою Искариотским в этом чине опущены¹⁹⁴ . Патмосский чин умовения ног, допускающий к исполнению этой неблагодарной роли мирянина, поэтому заслуживает большего внимания и симпатии, потому что в обряде сохраняется историческая правда.

Итак, чин умовения ног, совершаемый ныне в Иерусалиме, при всех своих внешних достоинствах, как наглядно в лицах воспроизводящий перед многотысячною толпою пилигримов, сошедшихся сюда с разных концов света, один из важнейших моментов в последних днях жизни нашего Спасителя и производящий глубокое на них впечатление, нельзя однако же отнести к обрядам строго литургическим. Здесь немало принесено в жертву драматическому эффекту со стороны составителей его, отступивших от текста евангелистов. Чин иерусалимский умовения ног ближе стоит к древней мистерии, чем к подобному чину, практикуемому у нас. И поэтому нельзя не одобрить мудрого распоряжения Сионской церкви совершать его на подмостках, вне храма, а не внутри его, как он совершался в древности в церкви византийской и доселе совершается в наших кафедральных соборах. Остается пожалеть лишь о том, в виду указанных произвольных вставок, что чтение евангелия в этом обряде предваряется принятыми в церковной практике возглашениями: «И о сподобитися нам слышанию святого евангелия…» и «Премудрость», которые в данном случае не вполне подходящи.

А. Дмитриевский

Византийское влияние на русскую религиозную скульптуру открывается со времени принятия Русью православной веры и, после значительного промежутка времени, получает некоторое оживление в эпоху возрождения искусств.

К числу скульптурных произведений, появившихся на Руси в великокняжеский, до-татарский период ее истории, относятся следующие их виды:

1) Резные каменные кресты, предназначавшиеся не для церковного употребления. Сюда относятся каменные кресты, поставлявшиеся строителями каких-либо общественных работ как для испрошения Божией помощи, так и для увековечения своей памяти, а также кресты, поставлявшиеся в память каких-либо исторических событий, и, наконец, над могилами умерших.

После известного Тмутараканского камня с резною надписью 1068 года¹⁹⁶ , древнейшим в этом роде памятником, с изображением креста, нужно признать вырезанный на камне Двинской крест с надписью «Господи, помози рабу своему Борису», вероятно поставленный при выправке течения р. Западной Двины и приписываемый одному из Полоцких князей Борису Всеславичу, умершему в 1128 году¹⁹⁷ . За ним, по времени, следуют каменные кресты Стерженский и Лопасницкий, из которых первый поставлен в 1133 году Новгородским посадником Иванком Павловичем при начале работ над каналом, который должен был соединить верховья Волги с р. Полою, притоком р. Ловати¹⁹⁸ . Верстах в 20 от г. Орши, Могилевской губ., доселе находится пограничный камень с вырезанными на нем крестом и надписью, из которой видно, что крест этот «доспен» 7 мая 1171 года Рогволодом, в крещении Василием, сыном Борисовым, одним из Полоцких князей¹⁹⁹ . В северную стену Васильевской церкви во Владимире Волынском вделана доска из шиферного камня, с изображением креста и загадочною надписью, в которой испрашивается Божия помощь при начатии какого-то дела, кажется, 1194 года²⁰⁰ . В скором времени подобные резные каменные кресты, но более тщательно отделанные, перешли уже и в самые храмы. В Крестовоздвиженском приделе древнего Георгиевского храма в г. Юрьеве Польском находится большой из белых камней крест с рельефными изображениями распятия и предстоящих и с такою резною надписью: «сооружися сей честный и животворящий крест Господень благоверным князем Святославом Всеволодовичем в лето 6732» (1224)²⁰¹ .

2) Каменные резные саркофаги, или гробницы в чисто византийском вкусе. Таковы, например, каменные гробницы, открытые в развалинах древней Десятинной церкви в Киеве, и мраморная гробница Ярослава 1 в Киево-Софийском соборе²⁰² . Последняя имеет большое сходство с древними Равеннскими саркофагами и особенно с саркофагом Равеннского архиепископа Феодора²⁰³ .

3) Каменные барельефы, служившие для наружного украшения храмов. Таковы два барельефа из красного шифера, вделанные в стену нынешнего типографского здания Киево-Печерской лавры, современные основанию Великой лаврской церкви, из которых на одном изображен человек, раздирающий пасть льва и принимаемый за Сампсона, а на другом – царственная особа, везомая на колеснице двумя львами. Эта царственная особа есть, по всей вероятности, один из тех царей, которые, по видению пророка Даниила (Дан.8:17–18), являются представителями четырех царств: Вавилонского, Мидийского, Персидского и Македонского²⁰⁴ . Таковы же два барельефа из красного шифера, ныне вделанные в южную стену главного храма Киевского Златоверхо-Михайловского монастыря, с изображениями святых великомучеников Димитрия и Георгия. По всей вероятности, это были свв. покровители киевских великих князей Изяслава, в крещении Димитрия Ярославича (1054–1078 г.г.), построившего в 1062 году в Киеве Димитриевский монастырь, и отца его Ярослава I Мудрого, в крещении Георгия²⁰⁵ . Особенное же развитие получили рельефные изображения на камнях и прилепах в Суздальской земле, находясь обыкновенно в тесной связи с архитектурой тамошних древних храмов и служа как бы орнаментальным дополнением к ней, как, напр., в Дмитриевском соборе и в г. Юрьеве Польском. Здесь из византийских и восточных мотивов начал вырабатываться особый национальный стиль русский в архитектуре и скульптуре; но развитие этого стиля прервано было татарским нашествием²⁰⁶ .

4) Каменные образки и иконы с резными или глиняными тиснеными изображениями для частного чествования и домашнего употребления. Значительное число таких образков, по времени относящихся к до-татарской эпохе, найдено в последние годы на городище «Княжа Гора», Черкасского у., Киевской губ., возле г. Канева. Таковы образки распятия Господня с предстоящими, Богородицы, св. Николая чудотворца, св. великомученика Георгия на коне и др.²⁰⁷ .

5) Резные на дереве кресты, иконы и т. п. О них не сохранилось прямых сведений из до-татарского периода русской истории. Почти не сохранилось и памятников этого производства – вероятно вследствие неустойчивости материала. Применение резьбы по дереву к русским иконам до-татарского периода мы можем отчасти видеть на древнейшей иконе св. Николая, через которую совершилось в Киеве, в XI–XII вв., чудо над половчином, и которая находится теперь в Новосильском Свято-Духовском монастыре Тульской епархии. Верхняя часть этой иконы украшена была выдолбленною или вырезанною на самой деке аркою, или дугою, которая, к сожалению, в последнее время стесана²⁰⁸ . Древность формы таких икон с арками, в виде киота, подтверждается и подобными медными образками до-татарского периода, несомненно представляющими из себя миниатюрные копии, или воспроизведения современных им чтимых икон. Таковы, напр., древние медные образки, с арками или киотами, Богородицы Одигитрии²⁰⁹ , распятия с двумя предстоящими²¹⁰ , святителя Николая и архангелов Михаила и Гавриила²¹¹ . Есть и прорезные древние металлические образки, напр., распятия с предстоящими²¹² , св. Бориса и Глеба на конях²¹³ , воспроизведенные, по-видимому, с соответствующих скульптурных изображений. Но уцелели и доныне до нас деревянные резные, в собственном смысле, кресты и иконы лишь с XIII в. Между деревянными резными крестами в Новгороде, по своей известности, занимает первое место чудный крест, хранимый в часовне на левом берегу Волхова, при выезде из кремля на мост, представляющий рельефное распятие с четырьмя предстоящими. Крест может принадлежать еще XIII веку. Другой осьмиконечный резной крест находится на Софийской стороне в церкви св. мучеников Флора и Лавра и относится к 1359 году. На кресте, в медальонах, размещены мелкие изображения легкого рельефа, грубого рисунка, но характерного, всего числом до 15-ти²¹⁴ . В Ярославской епархии, Ростовского уезда, в Николаевском погосте, что у Иисусова креста, хранится резное изображение распятия Христова, явившееся, вместе с чудотворным образом св. Николая, в 1423 году. Изображение распятия – резное из липового дерева. Фигура Спасителя на кресте сделана во весь рост человека в стиле глубокого упадка византийского искусства. На верхнем конце креста находится надпись полу-греческими, полу-славянскими буквами: Ζταυροῦ Ἐικών²¹⁵ .

Вообще в до-татарский и непосредственно следовавший за ним периоды русской истории религиозная резьба ограничивалась, судя по уцелевшим памятникам, барельефами и притом же применяема была преимущественно к частным, домашним, или же и церковно-общественным, но декоративным, орнаментальным памятникам и только отчасти употреблялась для украшения священных икон церковно-общественного характера. Бронзовых же и каменных статуй не видно, равно как мы не встречали и барельефов на кости, что можно объяснить как недостатком искусных ваятелей и скульпторов, так и недостатком материала, напр., слоновой кости, в до-татарской Руси.

С XV века византийская скульптура стала возрождаться под влиянием западной Европы и в частности Италии и в свою очередь оказывать, вместе с другими аналогичными факторами, благотворное влияние и на религиозную скульптуру в России.

В области религиозной византийской живописи известна так называемая «Критская школа», с XV века почерпавшая обновление для себя в западной живописи, преимущественно итальянской²¹⁶ . Представителями этой школы были: Велесский епископ Нектарий, составивший типик о церковном и настенном письме, который в 1599 году стал известен в России на русском языке²¹⁷ , и составители греческих наставлений в живописном искусстве: священник Даниил 1672 г., Дионисий Фурноаграфиот и др.²¹⁸ . В духе этих наставлений, и притом же греческими живописцами, вновь расписана была, при киевском митрополите Петре Могиле, киевская церковь Спаса на Берестове²¹⁹ .

В параллель этой Критской школе живописи нужно предполагать и возрождение, с XV века, византийской религиозной скульптуры, под влиянием скульптуры западной и особенно итальянской. Возрождение это особенно выразилось в скульптуре барельефов и миниатюр, имеющей тесную связь с живописью, так как она обыкновенно не отличается оригинальностью вымысла и воспроизводит только готовые живописные сюжеты. Как на образчик итальянской скульптуры эпохи возрождения, мы можем указать на складной нагрудный крестик из букового дерева, 1455 года, с миньятюрными и тонко исполненными резными изображениями страстей Христовых, приобретенный в северной Италии и находящийся в одном частном собрании²²⁰ . Эта скульптура барельефов и миньятюр получила широкое развитие и в Византии и у южных и восточных славян. К XVII веку относится свидетельство греческого врача Иоанна Комнина, обозревавшего св. Гору, о том, что болгары и русские издревле любили упражняться в иконописи и резьбе, что искусство их отличалось особенным пошибом, заимствованным от духа и нравов отечества. Ученый XVIII в. Ассемани говорит, что афонские монахи «вырезывали с превосходною обронною работой иконы и кресты из бука, кедра и других дерев, на коих изображали распятого Спасителя, Богоматерь, дванадесятые праздники и разных святых Восточной Православной Церкви. Таким изделием украшая свой досуг, иноки снискивали себе пропитание²²¹ .

Кроме Афона, с XVII века появляются резные религиозные изделия и в Иерусалиме, и притом не только на дереве, но и на камне и на жемчужных раковинах. К таким иерусалимским изделиям нужно отнести: часть кипарисного резного креста, с Кавказа, из Пицунды²²² ; изображение беседы Спасителя с Закхеем, резанное на простом иорданском камне-круглыше²²³ , и резное изображение иконы Знамения Пресв. Богородицы на большой жемчужной раковине, найденное в Азове при разрытии крепостного вала и пересланное, по указу императора Петра I, в соборную церковь г. Павловска, Воронежской губернии²²⁴ .

При частых и близких сношениях России, и особенно южной, с православным Востоком вообще и особенно с Афоном, разные изделия эпохи византийского возрождения не только заносимы были на Русь в готовом виде, но и вызывали собою соответствующие подражания им. Русские люди, особенно духовные лица, имея перед собою образцы восточной православной резьбы, пытались подражать им, но вместе с тем привносили в свою работу и свои отечественные и местные религиозные сюжеты и мотивы. При многосложности религиозных отношений и влияний в южнорусской Церкви с XV века, возможно было здесь и влияние западной римско-католической скульптуры; но и оно не шло в разрез с влиянием скульптуры византийского возрождения, умеряемо было древними православными преданиями и новыми византийскими примерами, и потому не выступало из области барельефов и не переходило к статуарным изделиям, хотя несомненно пролагало путь и последним.

Из резных крестов эпохи византийского возрождения, занесенных к нам с православного Востока, наиболее древними являются три креста второй половины XV века, из которых один греческий, а два юго-славянских, но исполненных в византийском духе. Древнейшим из них нужно считать напрестольный резной на дереве крест, со следующею резною подписью внизу: «Молба раба Божия митрополита Теоктиста С.»²²⁵ . Правописание имени Теоктист вместо Феоктист, а также болгаризмы в надписях над резными изображениями креста показывают, что м. Теоктист был родом болгарин. А все это указывает на Молдо-влахийского митрополита Феоктиста, титуловавшегося Сочавским, который был родом болгарин, служил, в качестве архидиакона, у известного защитника православия Марка Ефесского, потом принял посвящение в сан митрополита Сочавского и скончался в 1477 году. О нем передают, что он, после Флорентинского собора (1438 г.), побудил молдавского господаря изгнать из своей страны не только тех, которые держались чуждых православной вере мыслей, но и запретить латинские слова в молдавском языке и принять вместо них славянские²²⁶ . На обеих сторонах этого креста изображено 8 Господских и Богородичных праздников и 6 святых. Вероятно, славяно-молдавского же происхождения, судя по надписям, подобный резной на дереве крест, сверху и снизу уже обломанный, с резными изображениями избранных праздников и евангельских событий, в 12-ти клеймах²²⁷ . К самому концу XV в. относится резной кипарисный 4-конечный крест греческой работы и с греческими надписями, принадлежавший священномученику Макарию, митрополиту киевскому, убиенному татарами в 1497 году, и ныне находящийся в ризнице Киево-Софийского собора²²⁸ . Вероятно он пожалован был священномученику Макарию константинопольским патриархом Нифонтом в 1496 году, при утверждении в сане митрополита киевского²²⁹ , и служил ему наперсным крестом. Лицевая сторона его украшена миньятюрною резьбою в 6-ти клеймах.

Ко второй половине XVI века относятся три резных кипарисных креста, с аканфами внизу, определяющими ахронологическую близость их между собою по времени работы. Два из них, с греческими надписями, описаны и изданы в «Древностях Российского Государства, издаваемых по Высочайшему повелению». На поверхности этих крестов, в клеймах, изображены резьбою 12 праздников, по концам крестов – 4-ре евангелиста с их символами, а на ветвях аканфов – поясные изображения пророков²³⁰ . Третий подобный крест ставропигиальный дан в 1620 году иерусалимским патриархом Феофаном Киево-Братскому монастырю на утверждение его ставропигии, но, по свидетельству надписи на окладе рукоятки, сделан в 1600 году по заказу Влашской царицы Неги, в Св. Гору, в покои митрополита Феофана. Он украшен многочисленными миньятюрными резными изображениями не только на лицевой и оборотной, но и на боковых его сторонах²³¹ .

Конечно, на этих занесенных в Россию с Востока резных крестах нельзя искать русских сюжетов и мотивов. Есть на них даже и нечто непонятное для русского человека, как, напр., олицетворение «Космоса», или мира в изображении Сошествия Св. Духа на апостолов. Но подобные кресты послужили образцами и для русских изделий этого рода. От XVI века сохранился целый ряд южно-русских резных деревянных крестов грубой работы, с резными изображениями на одной стороне распятого Спасителя, а на другой – Богородицы. На многих из них вырезаны внизу изображения преподобных Антония и Феодосия Печерских²³² , свидетельствующие о том, что они резаны или в Киеве, или же, по крайней мере, под непосредственным его влиянием.

Более поздние резные кресты русского производства, допуская, наравне с византийскими, и русские сюжеты и мотивы, отличаются сравнительно лучшею техникою, приближающею их к византийским изделиям этого рода. Таков, например, деревянный резной напрестольный крест 1576 года, находящийся в с. Иваничах, Владимиро-Волынского уезда, с 12-ю изображениями евангельских событий и праздников и 8-мью изображениями отдельных святых. В круг изображений этого креста введен уже русский праздник Покрова Пресв. Богородицы и на оборотной стороне изображены святые – вероятно, покровители заказчиков²³³ . Другой резной крест начала XVII века, принадлежавший Замостьской Николаевской церкви, в ряду 16-ти медальонов с резными изображениями, имеет внизу оборотной стороны медальон, на котором изображен св. Николай, сидящий на престоле, с храмом в левой руке, а правою благословляющий²³⁴ . Это изображение дает понять, что крест заказан был именно для Замостьской Николаевской церкви, построенной в начале XVII века. На некоторых крестах изображались и сами заказчики или строители храмов. Таков деревянный крест первой половины XVII в., найденный в церкви с. Гощи, Волынской губернии, с резными изображениями на лицевой стороне Иеговы, Св. Духа и распятия с предстоящими Богоматерью и Иоанном Богословом. Внизу его изображен какой-то вельможа в плаще, держащий в руке медаль церкви – вероятно, основатель храма²³⁵ . Судя по гербу в виде греческого ипсилона, то был один из представителей боярской фамилии на Волыни – Дереркало²³⁶ .

Весьма интересен семиконечный резной южно-русский крест 1651 года как по своей композиции, так и по хронологической дате и обозначению места производства и мастера. Композиция этого креста, весьма сложная, воспроизводит почти все те изображения, какие встречались на вышеописанных крестах, и кроме того прибавляет и новые сюжеты. Но, при многосложности своего содержания, этот крест не отличается ни строгим порядком изображения праздников и святых, ни отчетливостью резьбы. Внизу, на оборотной стороне, сделана следующая надпись: «Старанием отца игумена Мартинияна Полумаркова, трудом раба Божия иеродиакона Софрония Хадоковьскува ах҃иа-го м҃ца февраля а҃і дня сооружися до обители Гадяцкия храму С. Иоанна Милостива». Здесь изображены и некоторые русские праздники, напр. Покров Пресв. Богородицы, и русские святые – Антоний и Феодосий Печерские, а боковое изображение св. Иоанна Милостивого указывает на тот храм Гадяцкого монастыря, для которого сооружен был этот крест²³⁷ .

С гораздо большею самостоятельностью применялась техника скульптуры на юге России в XV веке к иконам на камне и дереве. Ко времени восстановления Великой церкви Киево-Печерской лавры киевским князем Симеоном Олельковичем, около 1470 года, вырезаны были рельефом на камнях четыре иконы, из которых три – печерской иконы Богородицы и преподобных Антония и Феодосия Печерских, ныне окрашенные краскою, вставлены впоследствии в стены лаврской колокольни, а четвертая – неокрашенная икона Богородицы – хранится в лаврской ризнице²³⁸ . К концу XV века относятся также две резные на дереве иконы Софии Премудрости Божией, из которых одна принадлежит графу Бланжи, а другая находится в собрании графа Уварова. На первой из них имеется надпись, из которой видно, что икона сделана попом Анастасием по повелению благоверного князя Феодора Ивановича Ярославича. То был Пинский князь Феодор Ярославич, живший во второй половине XV и в начале XVI века. По палеографическим данным, икона относится к концу XV века²³⁹ . Все эти резные иконы имеют в виду воспроизведение отечественных русских святых и исполнены довольно тщательно.

Позднейшая южно-русская резьба с половины XVII века или все более и более сбивается на ремесленный шаблон и клонится к упадку, будучи, наконец, вытеснена другими видами религиозной пластики, или же мало-помалу воспринимает в себя элементы западного польско-католического влияния.

Проф. Н. Петров

(Продолжение будет).

В настоящее время правительство и общество серьезно заняты вопросом об улучшении быта наших крестьян о вообще сельских обывателей. Странно – составлялись и составляется много комиссий для решения этого вопроса, а между тем не слышно, чтобы в какую-либо подобную комиссию приглашены были духовные лица! Еще более странно – в литературе встречается масса статей по вопросу об улучшении быта крестьян, и почти не слышно голоса наших собратий – духовенства. Чем можно объяснить такое явление?

Мне кажется, это объясняется тем, что у нас в последнее время образовалась какими-то судьбами большая пропасть между религией и миром, между духовенством и мирянами. У нас выходит так, что религия – это что-то постороннее для мирян, необходимое только для некоторых случаев в жизни, напр. – для крещения, совершения браков и т. п. Равно и духовенство у нас так поставлено, что оно должно только удовлетворять случайным потребностям мирян, т. е. крестить, хоронить и т. п. – и только. Нет у нас близкого взаимного общения между мирянами и духовенством, – общения, которое благодетельно влияло бы на тех и других. А такое общение непременно и обязательно должно быть…

Одним словом, у нас, как это ни грустно, религия – сама по себе, а мир – тоже сам по себе. Вот почему миряне мало обращают внимания на дело религии и ее представителей – духовенство; и наоборот, духовенство мало обращает внимания на дела мира, которые должны были бы быть близки к нему. Вот хотя бы, напр., в данном случае – в вопросе об улучшении быта сельских обывателей – почему бы не привлечь духовенство да и самому духовенству почему бы не постараться принять ближайшее, непосредственное участие в решении этого вопроса? Ведь кто ближе всех стоит к нашему простому народу? Кто лучше всех должен знать его, как не духовенство? Кто, поэтому, прежде всего и более всего должен прийти к нему и на помощь? Духовенству даже в личных целях нужно все сделать, что можно, для улучшения быта народа: если это улучшение состоится, – улучшится и быт самого духовенства.

Резко, но вполне справедливо сказал Белинский: «тот подл, кто не сделал того, что он мог сделать». – В самом деле, не благовременно ли теперь нам, духовенству, задаться вопросом: все ли мы сделали, что могли сделать, для блага народа, от которого мы живем?.. С другой стороны, и обществу нужно привлечь духовенство для решения такого важного и многотрудного вопроса, как улучшение быта народа. Духовенство должно показать, что оно – «не последняя спица в колеснице» жизни народного организма, а обществу пора бы уже отказаться от пренебрежительного взгляда на духовенство и такого же отношения к нему. В среде духовенства наблюдается очень много людей, которые окажутся весьма полезными в деле улучшения быта нашего народа; а потому, общество должно кликнуть клич к духовенству, а это последнее должно откликнуться на его призыв и затем общими силами и дружно приняться за работу на благо нашего сельского люда. Известны случаи, что один священник мог поднять не только религиозно-нравственное состояние, но и материальный быт своих прихожан. Правда, такие случаи редки и являются исключением; но желательно было бы, чтобы они сделались по возможности общим правилом. Всеми комиссиями признано, что самым главным средством для поднятия благосостояния нашего народа является народное просвещение. Духовенство же – особенно в последнее время – много трудится для этого просвещения, и, стало быть, оно уже посильно работает для благосостояния народа, – между тем, его не приглашают в комиссии…

Кроме просвещения, кроме того, что духовенство путем печати может говорить о мерах улучшения быта народа, оно может путем рационального ведения хозяйства на церковно-русской земле научить и прихожан вести его лучше, чем теперь оно ведется. К сожалению, в большинстве случаев не видно и не слышно, чтобы ведение хозяйства духовенством являлось примером, образцом для прихожан. Счастливым исключением служит пчеловодство, которое ведется рационально многими духовными лицами на поучение прихожанам. Желательно было бы, чтобы и другие отрасли хозяйства сельского были поставлены у себя духовенством более или менее образцово. В этом отношении громадную услугу кандидатам священства оказало бы введение в курс духовных семинарий преподавания сельского хозяйства. Нельзя не пожалеть также, что те лица из духовенства, которые ведут рациональное хозяйство, мало сообщают об этом сведений в поучение другим.

Поэтому, скажут, что не дело духовенства заботиться о подъеме материального благосостояния прихожан, что его дело другое, именно – религиозно-нравственное просвещение народа. – Конечно, это правда. Но почему же не делать и более того, если можно? Ведь у духовенства есть церковно-ружная земля – отчего же не пробовать вести на этой земле не такое хозяйство, какое велось нашими предками? – Улучшенное хозяйство, кроме народа, будет полезно и нам лично. Дай только Бог, чтобы мы не очень увлекались этим делом во вред нашей главной обязанности. И теперь многие из нас очень преданы хозяйству, но особенной пользы от этого никому нет. А если будем вести более рациональное хозяйство, то будет лучше и нам самим и прихожанам нашим.

Я лично знаю одного священника, который завел в своем хозяйстве пароконный плужок и веялку. Урожай хлеба у него стал лучше, очистка хлеба – тоже! И он теперь очень жалеет, что раньше не заводил улучшений в своем хозяйстве. По его примеру и некоторые крестьяне-прихожане стали приобретать плужки и веялки. Между прочим, священник этот дает свой плужок крестьянам пахать их поля бесплатно, за что прихожане не знают, как и благодарить его…

Не тут ли – одно из могущественных средств установить правильные отношения между причтами и прихожанами, – отношения, которые теперь не везде бывают нормальны, как известно?..

Свящ. В. Д.

Редактор, Ректор Киев. Дух. Сем., Архимандрит Кирилл

Положение священника в приходе – и моральное и материальное – во многом зависит от того, как он поставит себя, и как к нему относятся прихожане. Если между священником и прихожанами существуют добрые отношения, то успех пастырского служения от этого выиграет во всех отношениях. Всякое намерение и предприятие священника – в деле ли благоустройства прихода, или в деле личного его имущественного обеспечения – всегда встретит полное сочувствие со стороны прихожан. Так, при добрых отношениях, когда священник сам занимается земледелием, прихожане никогда не откажут ему в помощи вспахать поле, обсеменить его и свезти урожай на гумно; при возведении причтовых построек всегда помогут натурою; не откажут дать подводы для вывозки отопления и т. п. То же должно сказать и относительно платы за требоисправления. Когда между священником и прихожанами существуют добрые отношения, прихожане дают, быть может, и не особенно щедро, но всегда охотно. Часто случается, что при похоронах бедняка священник настойчиво отказывается от благодарности, – но приходится взять ее, так как отказ является положительной обидой для дающего. Никакого вымогательства для получения платы за требы при таких отношениях никогда не бывает.

Какие же отношения между пастырями и пасомыми должны быть признаны добрыми и нормальными?

По нашему крайнему разумению, между священником и прихожанами должны существовать такие отношения, как между добрыми отцами и послушными детьми. Недаром священника принято у нас называть «батюшкой». Он должен быть отцом духовным для своих пасомых и относиться к ним снисходительно, сердечно и любовно. Если прихожанин имеет дело к священнику, то пусть идет к нему запросто и заявляет откровенно о своей нужде. При этом всякая нужда, не терпящая отлагательства, должна удовлетворяться немедленно, а делу менее срочному назначается удобное время.

Помимо требоисправления, прихожане могут обращаться к священнику за советом и помощью по разным житейским делам: написать письмо сыну, находящемуся в военной службе, переслать деньги в какую-либо обитель, помирить враждующих, дать совет, как поступить в каком-либо затруднительном случае, составить духовное завещание, помочь определить сына в двухклассную или второклассную школу, походатайствовать в волостном правлении, у мирового посредника, у судебного следователя или у других должностных лиц и во многих других подобных случаях. Если только просьба заслуживает уважения, то проситель никогда не должен получать отказа. Да иначе и быть не может. К кому, как не к своему отцу духовному, обратится прихожанин за помощью или советом? К адвокату? – Но адвокаты успели уже сильно подорвать свой кредит в глазах простого народа, и пока серый люд твердо верит во всем приходскому духовенству, нужно дорожить этою верою и поддерживать тесную духовную связь с пасомыми.

Благодаря такой тесной связи между священником и прихожанами, последние будут относиться к пастырям не только своего, но и других приходов с полным почтением и уважением. Не будет у них никаких недоразумений и неприятностей, трудно ожидать со стороны их каких-либо грубых выходок. А для этого необходимо, чтобы священники всегда обращались с прихожанами вежливо и благородно, не подавая повода к каким-либо шуткам, а тем более не позволяя себе издевательства над прихожанами.

В доброе старое время и было так. Ни один прихожанин без совета и благословения своего приходского священника не решался ни начать, ни совершить никакого ни семейного, ни общественного дела и предприятия. Пастырь жил душа в душу со своими пасомыми, и последние относились к нему с полным почтением и уважением, как к отцу. Так было еще и в сравнительно недавнее время. Теперь же все чаще и чаще стали раздаваться жалобы и сетования на натянутость и фальшь отношений между пастырями и пасомыми и даже все более и более усиливающееся враждебное настроение между ними. Отчего же это происходит?

Самую главную причину разобщенности между пастырями и пасомыми нужно усматривать в уничтожении прежней простоты отношений, столько веков существовавших между духовенством и прихожанами. Многие молодые пастыри стали смотреть на своих духовных чад слишком свысока, вследствие чего держат себя далеко от них, чуждаясь ближнего общения и относясь к ним с холодностью и даже с пренебрежением. Может ли после этого и прихожанин искренно и доверчиво относиться к своему пастырю, если замечает, что последний слишком низкого мнения о нем? – Ненормальность и фальшь подобного рода отношений с особенною ясностью скажется в тех случаях, когда пастырь обращается к прихожанам с просьбою о помощи и содействии в делах житейских. В то время как прежде прихожане всегда с полною готовностью услуживали в подобных случаях своим пастырям, теперь последние очень часто встречают отказ по той простой причине, что и со стороны пастырей нет прежней простоты и задушевности по отношению к пасомым. Правда, что в прежнее время пастыри по своему умственному развитию мало чем отличались от своих прихожан, а пастыри современные получают серьезную подготовку в духовно-учебных заведениях; но это обстоятельство не может служить достаточным извинением для современного пастыря держать себя на чисто официальной ноге с пасомыми. Солидное и многостороннее образование дается пастырю в тех видах, чтобы он, пользуясь каждым удобным случаем, мог оказывать самое благотворное влияние на пасомых. Само собою понятно, что этого влияния он не будет оказывать на пасомых, если, помимо исполнения своих прямых обязанностей, не станет входить в нужды их, будет свысока относиться к их умственным и религиозно-нравственным понятиям и убеждениям, которые в большинстве случаев очень далеки от христианских добродетелей, начертанных в Евангелии.

Нам могут возразить, что современная холодность и натянутость отношений между пастырями и пасомыми вызывается обстоятельствами времени. Теперь простой народ меньше питает привязанности к религии и к Церкви, а от этого происходит отчуждение его и от пастырей, которые, быть может, требуют строгого выполнения уставов церковных и предписаний религии.

Нельзя не согласиться с тем, что упадок религиозно-нравственных начал в народе также не мало способствует разобщенности между пастырями и пасомыми. Поэтому, нашему пастырству, для поддержания добрых отношений с своими пасомыми, необходимо обратить самое серьезное внимание на эту сторону жизни своих прихожан и употреблять все меры и средства пастырского воздействия на них, заботясь о поднятии своего авторитета на подобающую высоту и располагая прихожан с полным доверием относиться к своим словам и поступкам.

Но если сухое, холодное и, так сказать, чисто официальное отношение пастыря к пасомым препятствует упрочению тесных нравственных связей между ними, то еще более способствует отчуждению пасомых от своего пастыря суровое обращение с ними. В самом деле, каким образом прихожанин может быть откровенным по отношению к своему духовному отцу, если он не уверен, что тот отнесется к нему с участием и выслушает его снисходительно, а не оттолкнет от себя, мотивируя свой отказ войти в его положение недосугом или же другим каким-либо внешне-благовидным предлогом? – Помимо отчужденности подобное отношение пастыря к пасомому ведет даже к явной нерасположенности и враждебности. Простой человек станет относиться к такому пастырю, не как к любвеобильному отцу, а как к наемнику, который, как говорится, «отзвонил – да и с колокольни прочь». Разумеется, что прихожанин не станет относиться к неприветливому пастырю с достодолжным уважением, а будет всячески чуждаться его. И с уверенностью можно сказать, что строптивым и недружелюбным обращением с пасомыми пастырь наживает себе таких недоброжелателей, которые всегда постараются сделать ему что-нибудь нехорошее и при всяком удобном случае причинить неприятность.

Некоторые из соработников наших на ниве Христовой утверждают, что будто бы с простым человеком всегда нужно быть построже, так как этого требует-де дисциплина начальника по отношению к своему подчиненному. – Пожалуй, никто не станет спорить, что для успешности пастырского служения необходимо, чтобы пасомый был проникнут известной степенью уважения по отношению к своему пастырю; но едва ли этого возможно достигнуть «дисциплинарною строгостью». Последнею мерою возможно отчасти достигнуть того, что пасомые будут бояться своего пастыря и наружно уважать его. Но это уважение будет только кажущееся, а не действительное и не столько будет способствовать сближению пастыря с пасомыми, сколько разобщению с ними; разобщение же может повести к тому, что прихожане в конце концов открыто восстанут против своего священника и подадут на него жалобу епархиальному начальству, – а после этого уже ни о каком сближении пастыря с пасомыми не может быть и речи: если такой священник и останется на прежнем приходе, то прихожане всегда будут смотреть на него, не как на пастыря, а как на наемника.

Но если в ненормальные отношения к своим прихожанам становится пастырь, сурово, высокомерно и небрежно обращающийся с ними; то в не менее ложное положение попадает и тот пастырь, который потворствует их слабостям. Это бывает особенно заметно в то время, когда священник, из боязни очутиться в неприязненных отношениях с прихожанами, явно потворствует порокам своих духовных чад. Подобные ненормальные отношения происходят иногда вследствие крайней необеспеченности нашего духовенства в материальном отношении. Находясь в полнейшей материальной зависимости от прихожан, многие священники как бы заискивают у них, всемерно заботясь о приобретении расположенности прихожан. Нельзя сказать, чтобы при подобном порядке вещей иной пастырь и не достиг своей цели: прихожане могут полюбить такого пастыря и оказывать ему свою расположенность более щедрыми «подачками». Но эта любовь и расположенность будут только призрачными. Серый человек всегда позаботится об удовлетворении материальных нужд снисходительного и «покладистого батюшки», и отношения между ними будут носить как бы отпечаток некоторой патриархальности, о восстановлении которой так горячо ратуют в последнее время некоторые недальновидные органы печати. Но, если поглубже вникнуть в подобные отношения пасомых к пастырям, то их никоим образом нельзя назвать нормальными и желательными. Не потворством ли слабостям и порокам прихожан со стороны «покладистых батюшек» следует объяснять то печальное явление, что русский народ, несмотря на 900-летний период времени, который прошел со дня принятия им христианства, до сих пор соблюдает многие языческие обряды, что в нем и до сих пор живут языческие суеверия, и господствуют не согласные с духом христианской веры пороки, привычки и склонности, с которыми современному просвещенному пастырству приходится вести столь упорную и трудную борьбу?.. Вследствие небрежного отношения к высшим целям пастырского служения прежних священников, вследствие безразличного отношения их к пагубным и зловредным обычаям и привычкам «доброго старого времени», современному пастырству досталось такое наследство, из-за которого нередко теперь многим пастырям и приходится становиться с своими пасомыми в отношения, которые отнюдь не могут быть признаны нормальными и желательными.

Существует довольно распространенный взгляд, что плата за требы служит главною причиною разобщенности между пастырями и пасомыми. «Если бы, – говорят, – было уничтожено получение поручной платы духовенством за совершение священнодействий и молитвословий, то был бы устранен один из главнейших поводов к столкновениям между духовенством и прихожанами». – Никто не станет, конечно, отрицать, что способ содержания духовенства посредством поручной платы за требы давно нуждается в коренном преобразовании и изменении, так как, действительно, зачастую ведет к самым нежелательным последствиям. О том, что материальная необеспеченность духовенства и ненадлежащий способ получения им содержания служит причиною раздора между пастырями и пасомыми, наглядно свидетельствует бесчисленное множество следственных дел по поводу так называемого «вымогательства» со стороны духовенства. Натянутость отношений между причтом и прихожанами на этой подкладке зависит обыкновенно от личного взгляда дающего и принимающего «благодарность» за труд. Простой человек хорошо понимает, что всякий труд должен быть оплачен; но правильная оценка труда не всегда понимается в одинаковой степени: священник, по общечеловеческой слабости, желал бы получить за свой труд больше, а прихожанин норовит дать меньше. Так как некоторые из священников позволяют себе употреблять иногда в подобных случаях различного рода «репрессии», неминуемо ведущие к обострению отношений между ними, то, очевидно, причиною недружелюбных отношений является не столько самый факт существования (в высшей степени нежелательный) платы за требы, сколько настойчивость, строгость и строптивость обращения пастыря с пасомыми в целях получения большего вознаграждения. Вот почему и желательно уничтожение поручной платы за требы. Уничтожение это вызывается крайнею необходимостью, могущею положить конец злоупотреблениям с одной и другой стороны и воспрепятствовать нарушению добрых отношений между причтом и прихожанами.

Иногда нарушению добрых отношений между священником и прихожанами способствует обстоятельство совершенно маловажное и ничтожное. Вводит, напр., священник какое-либо «новшество», и не понравится оно прихожанам. Священник стоит на своем, а прихожане не желают примириться, – и вот возникают на этой почве крупные недоразумения, которые переходят потом в ропот и выражаются даже в жалобах епархиальному начальству. Объясняется это тем, что то или другое «новшество» вводится неумело и не тактично. Всякое «новшество» должно быть вводимо в приходскую среду не сразу, а исподволь. Сначала необходимо надлежащим образом подготовить к этому прихожан, а потом уже прививать нововведение. Главным же условием полного успеха для привития нововведения в приходе обыкновенно служит полное доверие прихожан к действиям и поступкам священника. Если прихожане уверены, что все, что ни делается в приходе, делается к лучшему, никаких волнений со стороны прихожан никогда не будет; нет такого доверия – каждое нововведение, в особенности при настойчивости со стороны пастыря, неминуемо поведет к неудовольствию прихожан и к нарушению добрых отношений. Помимо доверия к своему пастырю, никакое нововведение в приходе не должно быть прививаемо без предварительной подготовки. Подготовка же прихожан к какому-либо нововведению должна происходить посредством церковного слова, неоднократного разъяснения в частных беседах и во время внебогослужебных собеседований. И только когда задуманное священником «новшество» хорошо уразумеется прихожанами, можно смело и безбоязненно проводить его в жизнь прихода.

Вообще, нарушению добрых отношений с прихожанами, как показывают опыт и практика приходской жизни, много способствуют со стороны священников излишняя горячность и строптивость, отсутствие последовательности и хладнокровия, грубое и высокомерное обращение с прихожанами, безучастное отношение к их радостям и печалям, небрежное исполнение пастырских обязанностей и многое другое, чего всемерно нужно избегать пастырям стада Христова.

Помимо всего этого, не малым тормозом к сближению между священником и прихожанами служит также частый переход пастырей с одного прихода на другой. Чтобы пастырь достаточно мог сблизиться с прихожанами, необходимо прожить в приходе по крайней мере несколько лет. Только в продолжительный промежуток времени прихожане могут в достаточной степени ознакомиться со своим пастырем, а последний – узнать своих пасомых. Прихожане вообще на первых порах слишком подозрительно относятся к каждому священнику, так сказать, «выведывают» его и до тех пор не войдут с ним в надлежащие отношения, пока не убедятся, что новый священник намерен остаться в их приходе более или менее продолжительное время. Отсюда сама собою явствует вся несостоятельность того взгляда, будто бы народ слишком безучастно относится к нуждам и потребностям духовенства. Далеко нет. Отношение прихожан к священнику во многом зависит от степени привязанности его к месту своего служения. Если священник будет смотреть на свой приход, как на удел, данный ему от Бога, и постарается пасти вверенное ему стадо «не нуждою, но волею», не помышляя о переходе в другой приход до скончания своего земного поприща, то он войдет с прихожанами в самые лучшие и желательные отношения.

В старину жили священники по 40–50 лет в одном приходе, и за это время многие из них успевали настолько сблизиться с прихожанами, что пастырь действительно являлся для своих прихожан отцом, а они были его духовными детьми. Благодаря кротости обращения с пасомыми, они часто успевали стяжать такую любовь и расположенность со стороны своих пасомых, какая выпадает на долю редкого пастыря в наше время. Правда, предки наши не задавались высшими целями пастырского служения, но зато они твердо шли по раз намеченному пути, не обращаясь семо и овамо. И если не настолько плодотворна была их пастырская деятельность, как этого требует идея пастырского служения, зато совесть их была спокойна в том отношении, что пасомые их любят и уважают, и между ними крепка нравственная связь, при помощи которой все можно сделать в любом приходе. Отношения между пастырями и пасомыми были просты, естественны, чужды всякой фальши и натянутости. Пред глазами таких пастырей сменялись одни поколения другими, и как отцы, так и дети жили традициями своих предков, которые, встречая в лице пастыря тип древнего патриарха, завещали потомкам уважать и почитать своих отцов духовных, как наместников Божиих на земле.

Но tempora mutantur. Частое перемещение пастырей с одного прихода на другой поселило в народе недоверие к ним, а неизбежным следствием такого недоверия явилась отчужденность от них. Народ по-своему стал смотреть на таких пастырей. И нельзя сказать, чтобы чутье народное было ошибочно. Земледелец охотно обрабатывает ниву в надежде, что снимет плоды. Необходимо и священнику возможно старательнее обрабатывать свою духовную ниву, чтобы видеть потом хорошие плоды – как народ растет нравственно, как уразумевает учение Христово и как исполняет его. А священник, часто меняющий приходы, не может и думать, чтобы видеть плоды от обработки своей духовной нивы, не может, разумеется, и достаточно сблизиться с прихожанами, а между тем это в высшей степени необходимо, так как от этого всецело зависит успех пастырского служения.

Каким же образом достигнуть сближения между пастырями и пасомыми?

Для достижения этой цели пастырь должен устранять все то, что может служить поводом к нарушению добрых отношений с прихожанами. Он весь должен быть проникнут сознанием своего долга, стараясь во всех своих действиях и поступках быть «пастырем добрым», а не «наемником». Только тот пастырь будет находиться в самых лучших отношениях с своими пасомыми, который станет входить в их нужды и потребности. Прошло уже то время, когда пастырь, будучи только совершителем одних треб, мог успокоиться на этом. Теперь время совсем другое. В настоящее время пастырь должен быть всегда готов дать ответ каждому вопрошающему о его уповании. Всякое событие или факт из жизни целого прихода или отдельного лица должен быть отмечен особым вниманием пастыря. Пользуясь такими случаями, пастырь, ревнующий о поддержании добрых отношений с своими пасомыми, всегда может сомневающегося и колеблющегося в вере поддержать и рассеять его сомнения; страждущего каким-либо недугом – ободрить ласковым словом; кающегося – успокоить Божиим всепрощением; упорствующего – побудить к раскаянию и исправлению; убитого горем – утешить; с радующимся – разделить его радость и проч. Подобного рода случаями следует дорожить пастырю для своего сближения с пасомыми в виду того, что простой человек всегда сам вызывает на это пастыря. И если только пастырь участливо отнесется к нуждающемуся, он приобретет самую лестную репутацию в глазах простолюдина. Если же пастырь, вызываемый на беседу с пасомым, станет уклоняться от этого, или же ограничится несколькими общими замечаниями, лишь бы только «отделаться» от него, то этим значительно подорвет свой пастырский авторитет в глазах вопрошающего.

Для того, чтобы теснее сблизиться с пасомыми, пастырь должен сам подыскивать поводы к этому. Он должен зорко следить за жизнью пасомых и, в случае затруднительных каких-либо обстоятельств, спешить с посильною помощью. Для того он может собирать сходки прихожан, а так как это не всегда возможно и удобно, то членов попечительства или же братства, стараясь уяснить и наставить, как следует поступать им в том или ином случае. Видя такую отеческую заботливость пастыря о благе своих пасомых, последние не останутся, без сомнения, безучастными по отношению к нему и раньше или позже оценить труды его по заслугам, а что самое главное – всегда будут откровенны с ним и станут доверять ему свои мысли и чувства, как отцу духовному, что не мало будет способствовать упрочению нравственных связей между пастырем и пасомыми.

Частые собрания прихожан для беседы и взаимообщения с ними также могут служить прекрасным средством к сближению. Поэтому, помимо собраний, так сказать, официального характера, как, напр., для внебогослужебных собеседований и чтений, хорошо было бы созывать прихожан для более близких и задушевных бесед. Так, в дни великих Господских праздников пастырь может приглашать по частям некоторых из прихожан к себе в дом, где за скромною трапезою он всегда будет иметь возможность разрешить разного рода недоумения и обсудить приходские нужды. Каждому пастырю следует принимать у себя прихожан как бы в благодарность за то, что они принимают его у себя в доме по случаю совершения треб, где священник всегда должен благословить трапезу и «сделать честь угощению» домохозяина, так как отказ обыкновенно оскорбляет прихожанина.

Вообще, для более успешного сближения со своими пасомыми пастырь должен быть как можно более прост в обращении с ними и доступен для них. Кротость, радушие, миролюбие, благоразумная во всем умеренность и осторожность должны быть всегдашними спутниками приходского священника при всех сношениях его с прихожанами. Этими и им подобными мерами всегда в известной степени можно достигнуть того, что пасомые не будут чуждаться своего пастыря и станут относиться к нему, как послушные дети к своему доброму и любящему отцу.

Свящ. С. Брояковский

Западное влияние в области ваяния и скульптуры проникало в древнюю Русь различными путями и в различные пункты ее и в частности в Юго-Западную Русь, Новгород и Псков и, наконец, в Москву.

О влиянии западного ваяния и скульптуры на Юго-Западную Русь отмечено в Ипатской, или Волынской летописи еще в XIII веке. Эта летопись говорит, что князь Даниил Романович Галицкий, украшая свой любимый город Холм, призвал «кузнецов железу, меди и серебру из немцов, ляхов и татар». «Двери же двоя украшены каменьем заличьным, белым и зеленым Холмскым, тесаньем; узоры те изрыты неким хытрецем Авдеем. Стоит же столп поприще от города, камень, а на нем орел камень изваян, высота же камени 10 локот, с головами же и подножками 12 локот… Созда церковь св. Ивана красну и лепу; зданье же ея сице бысть; коморы четыре с каждаго угла перевод и стоянье их на четырех головах человеческих, изваяно от некоего хитреца… Принесе же чашю от земля Угорскыя мрамора багряна, изваяну мудростью чудну, и змыевы главы беша округ ея, и постави ю пред дверями церковными, нарецаемыми царскими, створи же в ней крестилницу крестити воду на св. Богоявленье».

С утратою самостоятельности, различные части Юго-Западной Руси подчинились католической Польше и окатоличившейся Литве. При совместной государственной, общественной и культурной жизни с католиками, православные Юго-Западной Руси ассимилировались с ними и в отношении форм, если не содержания, религиозного искусства и мало-помалу усвояли их себе, чем пролагали путь и приготовили почву и для религиозной уже юго-западной русской Церкви с римскою.

В области ваяния и скульптуры влияние католического Запада на Юго-Западную Русь чуть ли не раньше всего выразилось в лепных статуарных надгробиях, поставляемых в церквах и менее всего имеющих отношение к догматической стороне религии, таково, напр., лепное надгробие князя К.И. Острожского († 1530 г.) в Великой церкви Киево-Печерской лавры. Положение статуарного изображения князя Острожского здесь совершенно тождественно с положением усопших польских рыцарей и царей, напр., на гробнице Христофора Шидловецкого, XVI века, в Опатове, и гробницах Сигизмунда I († 1548 г.) и Сигизмунда II Августа († 1572 г.), в Кракове²⁴¹ .

В области религиозной скульптуры влияние католического Запада на Юго-Западную Русь становится известным, судя по уцелевшим до нашего времени памятникам ее, тоже с XVI века. Но это – не монументальные памятники, и они частью относятся к частному, домашнему богопочитанию, а частью имели служебное и декоративное значение в храме. К первым относится деревянная резная статуэтка св. Николая, в киоте в виде ящичка, из г. Литина, Подольской губернии, и по форме своей прямо представляющая из себя статуэтку в западном, католическом вкусе²⁴² .

К служебным памятникам южнорусской религиозной скульптуры нужно отнести экземпляр деревянной раскрашенной статуи архангела Михаила, в левой руке держащего сферу, на которой изображен был престольный праздник храма²⁴³ . О другой подобной более поздней статуе архангела Михаила, держащего в левой руке храмовую икону, сохранилось местное живое предание, что богомольцы прикладывались собственно к иконе, находящейся в руке архангела, но не к самому архангелу²⁴⁴ . Сюжет этих статуарных изображений архангела Михаила заимствован еще из древневизантийских иконописных преданий²⁴⁵ , но костюмы и вообще наружная отделка их в Западном стиле.

Ко времени гетмана Мазепы, т. е. к концу XVII и началу XVIII века, относится большая каменная статуя Богородицы, найденная близ Великой церкви Киево-Печерской лавры²⁴⁶ и, вероятно, помещавшаяся в какой-либо нише наружной стены храма, и гипсовая головка ангела, найденная на месте бывшего Киево-Иорданского женского монастыря²⁴⁷ , и, следовательно, обе они имели лишь декоративное значение.

Переходною ступенью от служебных и декоративных статуй и статуэток к монументальным были металлические чеканные выпуклые ризы на образа, несомненно появившиеся в православных храмах под влиянием Запада. Выпуклые, высокого рельефа, металлические ризы на иконы являются в XVII веке иногда прямо с Запада, – и прекрасный образчик таких риз мы имеем в серебряной чеканной выпуклой ризе на Казанскую икону Богородицы в Лубенском Мгарском монастыре, сделанной в 1699 году, по заказу, в Шленске, т. е. в Силезии²⁴⁸ . В XVIII веке в бедных церквах металлические ризы заменялись выпуклыми из тисненной, гипсованной и позолоченной бумаги²⁴⁹ . Были даже опыты совершенной замены икон выпуклыми чеканными ризами, с плоскими на них местами только для ликов и рук, которые предполагалось выполнить живописью²⁵⁰ .

Но для нас особенно интересно то, что выпуклые чеканные металлические ризы иногда заменялись на юге России резьбою выпуклых риз на самом дереве иконы, тогда как лики и кисти рук изображаемых святых расписывались красками на плоскости, на уровне самой иконы. Такова Черниговская Ильинская икона Богородицы с Богомладенцем в Киевоподольской Рождество-Предтеченской, или Борисоглебской церкви, конца XVII или начала XVIII века, представляющая из себя, за исключением ликов и рук, резную икону высокого рельефа, или полустатую²⁵¹ .

Такие иконы с окладами высокого рельефа и подражания им пролагали путь в храмы и другим рельефным и статуарным изображениям более или менее монументального характера в западном вкусе. От XVIII века немало сохранилось в Южной Руси крестов с изваяниями распятого Спасителя и деревянных статуй и статуэток от групп распятия Господня с предстоящими. Таков, например, вделанный в живописный складень крест с изваянием распятого Спасителя, сооруженный в 1713 году старанием кликуши Дарьи Венедихтовой и полученный из Каменец-Подольского кафедрального собора²⁵² . Из статуй от групп распятия укажем на статую скорбной Богоматери, малорусского типа, в Лубенском музее Е.Н. Скаржинской²⁵³ , и деревянную статую Логгина сотника при кресте, из Пирятинского уезда, Полтавской губ.²⁵⁴ . Эти распятия ставились обыкновенно наверху иконостасов и, следовательно, недоступны были непосредственному лобзанию богомольцев и чествованию посредством свечей и лампад, а потому, вероятно, и употреблялись не только в униатских церквах, но и в соседних православных. Есть и прямые указания на то, что некоторые статуи из православных храмов Полтавской губ., например Пирятинская Логгина сотника, сделаны были прибывшими из пределов бывшей Польши мастерами²⁵⁵ .

Но в униатских церквах, по мере слияния унии с католичеством, статуи приобретают все больше и больше значения, как предметы церковно-общественного почитания и поклонения. Из таких статуй мы имеем в виду статую Предтечи из униатской часовни близ г. Гродны²⁵⁶ , и статую страждущего Спасителя в терновом венце и с волосами, из бывшей униатской церкви в м. Молодечне, Виленской губ.²⁵⁷ , производящую, впрочем, своим реализмом в изображении физиологических страданий Спасителя тягостное впечатление на зрителя. Южно-русы так присмотрелись к униатским и католическим статуям, что иногда и сами могли смастерить католическую статую.

В церковно-археологическом музее при Киевской дух. академии есть придорожная деревянная католическая статуя Яна Непомука, из Липовецкого у., Киевской губ., сделанная, как гласит предание, в начале XIX века, по приказанию помещика местным крестьянином столяром²⁵⁸ .

* * *

Другая струя западного влияния в области ваяния и скульптуры проникала в древнюю Русь через Великий Новгород. Относительно церковной утвари западное влияние на Новгород еще в начале XVII века засвидетельствовано известным преданием об Антонии римлянине Новгородском и прибывших к нему по морю драгоценностях – золоте, сосудах и церковных предметах²⁵⁹ . К концу XII века относят так называемые Корсунские врата Новгородского Софийского собора, украшенные грубыми чеканными на меди барельефами. Они состоят собственно из кусков произведений не менее трех мастеров – литейщиков средневековой Германии, соединенных внешним образом и отчасти реставрированных и истолкованных реставраторами в русском духе. Что эти врата – сборного состава, это видно уже из того, что на них изображены два епископа – Магдебургский († 1192 г.) и Плоцкий (от 1129 по 1156 г.)²⁶⁰ . Вероятно, через Новгород попал из Рима в Устюг каменный барельеф императора Константина Великого, в настоящее время находящийся в Московском Успенском соборе над гробницею святителя Феогноста. На каменной плите вырезана группа, состоящая из всадника, девы и крылатого дракона. Плита вставлена в деревянные рамы, на которых написаны Деисус, благоверные князья Борис и Глеб, святые Прокопий и Иоанн, Устюжские чудотворцы. Всадник барельефа считается за великомученика Георгия, но на самом деле это – св. Константин, как видно из латинской надписи на барельефе; дракон, по объяснению некоторых, обозначает попранное язычество, а дева – освобожденную Церковь или Рим. Изображение и надпись взяты с Константиновых ворот в Риме на священной дороге между Колизеем и церковью св. Григория. Но русский мастер, при помощи весьма незатейливых поправок, превратил Константина Великого в св. великомученика Георгия²⁶¹ .

С XIV века появляются в Великом Новгороде, под влиянием западным, и резные деревянные изображения святых, в виде статуй, какова, напр., фигура св. мученицы Параскевы-Пятницы. К XV и XIV векам относятся резные изображения новгородского происхождения святых Варлаама Хутынского, Николая чудотворца в церкви Петра и Павла и отдельные статуарные рельефы, хранящиеся теперь в музеях Румянцевском в Москве, Императорской Академии Художеств, Новгородском музее и в Златоустовской башне Новгородского кремля²⁶² . К половине XVI в. относится так называемая Халдейская пещь, будто бы бывшая прежде в Новгородской Софии в употреблении на утреннем служении пред Рождеством, затем, за исчезновением обычая, поставленная в складах в одной из глав Софийского собора и находящаяся ныне в Русском музее имени Александра III. В действительности же эта вещь есть не что иное, как амвон, устроенный в 1553 году Новгородским и Псковским владыкою Макарием для Новгородского Софийского собора. Амвон украшен был тремя рядами резных изображений в киотах, а снизу поддерживался 12-ю резными фигурами, исполнявшими роль кариатид²⁶³ . В XVI веке Новгород славился своими резчиками, или резными мастерами, которые «налагали лице на камне». Оттуда они вызывались иногда в Москву для украшения церквей и государевых палат²⁶⁴ . К произведениям таких мастеров можно отнести барельефное изображение на камне образа Смоленской Божией Матери в Троицкой Сергиевой лавре²⁶⁵ .

Но, по-видимому, Новгород, служивший прежде окном в Западную Европу и обрывками воспринимавший ее культуру, долго был в исключительных условиях на севере России. По крайней мере, в XV и даже в XVI веках скульптурные произведения в западном духе не идут дальше Новгорода, в его пригороды и волости (колонии), а иногда встречают даже противодействие своему распространению, как это случилось в XVI веке во Пскове.

В 1540 году «прохожие старцы из чужой земли» привезли во Псков три резные иконы в небольших храминах, или киотах – две св. Николая и одну Параскевы-Пятницы. Псковичи пришли в недоумение, так как подобных икон на рези в Пскове не бывало. Многие стали говорить, что поклонение таким иконам – то же, что поклонение идолам, и в народе произошли великая молва и смятение. Обратились к священникам, а те донесли о народном смятении царским наместникам и дьякам. Старцы с иконами были взяты, и самые иконы были отправлены в Новгород к архиепископу Макарию. Макарий приложился к этим свв. иконам, пел пред ними соборне молебен, воздал им честь и велел псковичам, отпуская иконы обратно, встретить их также соборне и с честью и выменять у старцев. Псковичи, действительно, встретили эти иконы честно, всем городом, пели пред ними молебен и, выменяв, поставили одну икону св. Николая у Николы на Гребли, другую – у Николы в Песках, а икону Параскевы-Пятницы – у св. Пятницы на Бродех²⁶⁶ .

Продавцы икон – старцы – могли быть только православными, так как инославные не могли бы произвести своими статуями такого волнения между православными псковичами. Конечно, они могли быть только из соседнего Литовско-русского государства, где, как мы видели, в XVI веке были уже между православными в ходу статуи польско-католического характера. Замечательно при этом, что небольшие храминки, или киоты, в которых находились привезенные во Псков резные статуи, вполне соответствуют киоту резной статуэтки св. Николая из г. Литина, Подольской губернии, о какой статуэтке мы говорили выше. Следовательно, в данном случае мы имеем дело с фактом польско-католического влияния в XVI веке на религиозную скульптуру Пскова через родственных псковичам православных обитателей Литовско-русского государства. А смущение псковитян при виде чужеземных статуй показывает, что, несмотря на близость их к западноевропейской границе, до того времени они не знали еще статуарных скульптур западных, тогда как, наоборот, великий Новгород уже освоился с такими скульптурами.

Вскоре, впрочем, в XVII и особенно в XVIII веках, деревянные резные статуи, размножаясь в Новгороде и его окрестностях, проникают даже на крайний север, в Соловецкий монастырь. В Новгородском музее древностей, в числе других статуй, сохраняется деревянное резное изображение Господа Иисуса Христа в темнице, XVII века²⁶⁷ . Подобное резное изображение есть и в Соловецком монастыре, известное под названием «сидящего Иисуса». Последнее изображение получило широкую известность в России и вызвало несколько подражаний. К числу их относятся: деревянные статуэтки Спасителя в терновом венце, сидящего в темнице, из посада Катлас, Вологодской губернии²⁶⁸ , и статуя сидящего в темнице Спасителя в терновом венце, из села Лупевки, Обоянского уезда, Курской губернии²⁶⁹ .

Третьим передаточным пунктом влияния западной скульптуры на древнюю Русь была Суздальско-Владимирская область и выдвинувшаяся из нее на первое место Москва.

Следы западного влияния на ваяние и скульптуру в Суздальско-Владимирской земле некоторые усматривают еще в скульптурных и лепных фигурах Дмитриевского собора во Владимире на Клязьме, Покровской церкви близь Боголюбова, собора в Юрьеве Польском и других. Путь этого влияния шел через Галич, Волынь и Днепровье: из Киева он подымался по Днепру, переходил на Москву-реку и Клязьму²⁷⁰ .

Что же касается Москвы, то она в общем составе Владимиро-Суздальской земли была первоначально самою незначительною частичкою, долго еще была «деревянною», прежде чем стать «белокаменною»; но, становясь постепенно объединительным политическим центром Русского государства, она стала воспринимать в себя все отдельные струи западного скульптурного влияния на древнюю Русь. Московское государство оказалось теперь в непосредственном соседстве с Литовско-русским государством и его культурою. Из Литвы, если верить местному преданию г. Епифани, ныне Тульской губернии, занесен был сюда в 1380 году деревянный резной образ св. Николая²⁷¹ . С другой стороны, в Москву, как мы уже видели, приглашены были в XVI веке для работ новгородские резчики, воспитывавшиеся под влиянием западным. Наконец, в Московское княжество еще до Иоанна III заносимы были скульптурные произведения непосредственно с Запада. Так, напр., в 1460 году основатель Николо-Улейминского, близь Углича, Ярославской губ., монастыря старец Варлаам, путешествовавший в г. Бари на поклонение мощам св. Николая, купил там образ этого святителя, принес с собою в Ростовские пределы и положил здесь основание Николо-Улейминскому монастырю²⁷² . Иоанн III, освободитель России от татарского ига (1462–1505 гг.), женившись на греческой царевне Софии Палеолог, вместе с нею пригласил в Москву греческих и западно-европейских художников из Италии, Германии и Далмации, которые со своими дружинами и учениками не только воздвигали кремлевские стены, палаты и храмы, но и украшали последние стенописью и драгоценною свящ. утварью. Венецианский посол Контарини в 1476 году видел в Москве золотых дел мастера из Катаро, который делал для великого князя много прекрасных сосудов²⁷³ .

Не перечисляя в подробности резных произведений, явившихся в Москве под влиянием Запада, напр., резьбы на драгоценных камнях²⁷⁴ , остановимся на резных изображениях св. Николая Можайского, первоначально появившихся в Московском княжестве, так как эти изображения, с одной стороны, соединяя в себе мотивы византийские и западные, положили начало более или менее самостоятельной русской религиозной скульптуре, а с другой – имели самое широкое распространение в пределах Московской Руси.

Проф. Н. Петров

(Продолжение будет).

О. Автор в своей статье, помещ. в № 1 журн., Рук. д. с. п. за текущий год, сказал далеко не все с одинаковой основательностью.

Скажем несколько слов по поводу собственно его заключения о желательном преобразовании благочиннического института.

1) Думаем, прежде всего, что вовсе нет надобности изменять положение оо. благочинных, так как самая жизнь в данное время этого не требует. Если бы в этом была действительная необходимость, то, полагаем, высшая духовная власть поспешила бы сделать свое распоряжение по этому предмету, не ожидая несбыточного проекта о. Автора статьи. В данное время большинство оо. благочинных люди почтенные, добросовестные, благонадежные и свои обязанности исполняют согласно «инструкции благочинным» и распоряжениям епархиального начальства.

2) Нет вовсе никакой надобности и возможности привлекать на должность сельских благочинных лиц с высшим образованием. Мы знаем на опыте, что не всякий академик может быть деятельным и исправным рядовым сельским священником, а тем более – благочинным. Знаем также, что некоторые оо. благочинные, не имея даже звания студента семинарии, исполняют свою должность образцово, толково и весьма аккуратно.

Ведь преосвященнейшие архипастыри Филарет Московским, Платон Московский, Иннокентий Московский, Филарет Киевский, Иосиф Литовский были лица только с семинарским образованием, а между тем как мудро и плодотворно они управляли своими обширными паствами. Отчего же нельзя допустить, что между оо. благочинными есть люди опытнее, чем личности с академическим образованием, недавно вышедшие из-за скамьи? Ученый диплом не может служить гарантией, что владелец его будет человеком ко всему способным.

3) Благочинные вовсе не могут быть бесприходными; такого порядка на святой Руси не было и не будет. Благочинные на приходе всегда служили и служат примером для подведомственных им священников и на опыте знают все трудности пастырского служения во всех отношениях.

4) Содержание бесприходному благочинному-академику, если он будет один в уезде, мало 1500 р. – ему нужно minimum 3000 р., да его помощнику, если только будет бесприходный, – 1200 р.; следовательно в Киевской епархии, наприм., на благочинных и их помощников нужно приблизительно 50400 р. Это сумма не малая, – откуда же ее взять духовенству и даже правительству и притом ежегодно? У нас есть более существенные нужды, например, общие квартиры для наставников семинарии и учителей духовных училищ, а мы будем тратить деньги непроизводительно на оо. благочинных-академиков.

5) Нет нужды в расширении власти благочиннической: она и без того у них очень широка, если обратить внимание на благочинническую инструкцию и разные указные распоряжения епархиального начальства.

6) Нет надобности назначать особых сборщиков для приема церковных денег: этим всегда заведовали и должны заведовать лично оо. благочинные.

7) Хлопотать о том, чтобы оо. благочинные имели право при ревизии пользоваться земскими лошадьми, положительно немыслимо и неудобно, – это мы знаем из примера благочинных в бывших военных поселениях.

Свящ. И. Ж.

Исполняйтесь Духом: глаголюще себе во псалмех и пениих и песнех духовных, воспевающе и поюще в сердцах ваших Господеви (Еф.5:18–19)

Дух благодати обитает в христианах со времени крещения и миропомазания. А приступание к таинствам покаяния и причащения не есть ли приятие обильнейших притоков благодати? Тем, которые имеют уже Духа, пристойно сказать: Духа не угашайте (1Фес.5:19). Но как им же сказано: исполняйтесь Духом? – Благодать Св. Духа подается христианам, потому что такова сила веры христианской. Но живущий в христианах Дух содевает спасение не один, а вместе со свободными действиями самого христианина. В сем отношении христианин может и оскорбить и погасить Духа, и может способствовать к тому, чтобы Он ощутительно проявлял в нем Свои воздействия. Когда сие бывает, тогда христианин сознает себя в необыкновенном состоянии, выражающемся тихою, глубокою, сладостною радостью, восходящею иногда до взыграния духа... Исполняйтесь Духом, и для того пойте. Пение возбудит Дух, или приведет в состояние наития Духа или ощутительного Его воздействия. Блаженный Феодорит пишет, что апостол вводит духовное упоение, когда говорит: исполняйтесь Духом, и показывает, как достигнуть до сего, именно: «непрестанно песнословя Бога, углубляясь в самих себя и возбуждая всегда помысл»… Чувство, вложенное в слово, через слово переходит в душу слышащего или читающего. Так и в песнях церковных. Псалмы, гимны (пение) и оды (песни) церковные суть духодвижные излияния благоговейных чувств к Богу. Дух Божий исполнял избранников Своих, и они полноту своих чувств выражали в песнях. Поющий их, как должно, обратно может войти в выраженные в них чувства и, исполняясь ими, приблизить себя к состоянию, способному принять воздействия благодати Духа, или приспособить себя к нему. Таково именно и есть назначение церковных песней, чтобы посредством их возгревать и раздувать кроющуюся в нас искру благодати. Искру сию дают таинства. Чтобы раздуть ее и превратить в пламень, для этого введены псалмы, пения (гимны) и песни (оды) духовные. Они действуют на искру благодати так же, как ветер на искру, внедрившуюся в горючее вещество… Для того, чтобы пение песней церковных вело к исполнению Духом, апостол требует, чтобы песни сии были духовны, под чем надо разуметь не то только, что они должны быть духовны по содержанию, но чтобы были духодвижны, сами были плодом Духа, или излились из сердец, исполненных Духа. Иначе они не будут вести к исполнению Духом. Это по тому закону, что то, что вложено в песнь, то она и даст поющему. Вложена туда человеческая мысль – человеческую мысль песнь и породит; вложен туда элемент благодатный – благодать возбудит она и в поющем. Но если она – простой набор слов, то ничего и не породит.

Второе требование апостолов то, чтобы песни пелись не языком только, но и сердцем. Не понимать только песнь надобно, но войти в сочувствие с нею, или восприять содержание ее в сердце и петь ее уже так, как бы она исходила из нашего сердца. Из снесения настоящего места с другими видно, что в апостольское время те только и пели, которые бывали в таком настроении, затем другие входили в подобное настроение с ними, и все церковное собрание воспевало и пело Господу не иначе, как в сердце. Что дивного, если вследствие того все оно исполнялось и Духом?

Какое сокрыто сокровище в церковных песнопениях, если они совершаются, как должно? – Св. Златоуст говорит: «что означают слова: поюще в сердцах ваших Господеви? – Это значит: со вниманием приступай к этому делу; ибо невнимательные поют без пользы, произнося только слова, тогда как сердце их блуждает в другом месте». Блаженный Феодорит к этому прибавляет: «поет сердцем, кто не только приводит в движение язык, но и ум возбуждает к уразумению произносимого». Другие свв. отцы, пиша о молитвенном к Богу обращении, полагают, что оно наилучшим образом совершается, когда совершается умом, в сердце утвержденным. То, что здесь у апостола говорится о церковном собрании, идет и к частному псалмопению, которое всякий совершать может особо в доме. И плод от сего может быть тот же, когда оно совершается, как должно, т. е. со вниманием, пониманием, сочувствием, из сердца (Орл. еп. в., 1903 г., № 246).

Редактор, Ректор Киев. Дух. Сем., Архимандрит Кирилл

В Церк. Вестнике за 1903 г. затронут был весьма важный не только лично для духовенства, но и вообще важный для правильного течения церковной жизни русской Церкви вопрос о благочинных.

Автор одной из корреспонденций в № 26 Ц. В., справедливо высказываясь о важности должности благочинных по их обязанностям и правам, в то же время утверждает, что в настоящее время обязанности благочинных свелись к собиранию всевозможных сборов с церквей и причтов и отправке их по назначению, главные же и наиболее существенные их обязанности по наблюдению за деятельностью причтов и направлению этой деятельности, сообразно долгу, отошли на задний план. Он указывает причины такого положения дела: назначение благочинных епархиальными начальствами, получение ими вознаграждения от подчиненных, товарищеские отношения; как на способ поправить дело, автор указывает на учреждение должностей уездных благочинных.

Другой автор, свящ. А. Виноградский в № 33, возражая первому, признает тоже слабость деятельности благочинных и видит главную причину сего в том, что благочинные назначаются архиереем по представлению консисторий. «Лучше было бы, пишет он, если бы благочинные выбирались окружным духовенством, которому гораздо более известны достойные лица из своих собратий по их жизни, чем духовным консисториям по формулярным спискам. Избирая в настоящее время достойнейшего собрата в должность духовника, духовенство несомненно избирало бы и в должность благочинного лучшего из своей среды».

Затронутые вопросы о деятельности благочинных и о способах усилить эту деятельность весьма серьезны. В самом деле, если деятельность пастырей не всегда отвечает предъявляемым им требованиям как со стороны высшей и епархиальной власти, так и со стороны самой жизни, то должны быть органы, которые бы направляли эту деятельность на надлежащий путь, способствуя ее развитию в желательном направлении. При обширности большинства епархий русской Церкви, при раскиданности селений, при многочисленности церквей и духовенства, епархиальные архиереи при всем желании не могут непосредственно руководить деятельностью подведомого им духовенства. Отсюда ясна необходимость для них в такого рода помощниках, которые бы на месте видели деятельность духовенства и ею, под общим руководством епископа, руководили. Такими помощниками в настоящее время и являются благочинные.

Но вот автор статьи «О наших благочинных» говорит, что их деятельность неудовлетворительна, что они сами нуждаются в руководстве и, как на выход из ненормального положения, указывает на след. меру: предоставить окружным благочинным ведать дела менее важные под руководством и контролем их начальников, уездных благочинных, которым бы они были только помощниками; дела же более важные возложить на особых бесприходных у. благочинных с высшим богословским образованием.

При всем нашем глубоком уважении к высшему богословскому образованию, следует, однако, заметить, что его одного недостаточно для выполнения ответственной и нелегкой службы руководителя духовенства целого уезда. Для этого нужен житейский опыт и знание всех местных условий жизни, а это в свою очередь обусловливает, чтобы бы такой руководитель был не новичок в данной местности. При существующем порядке каждый из благочинных знает – или легко может узнать – местную жизнь и деятельность 10–15 иереев своего округа, но иное дело знать все условия жизни и деятельности 100–150 иереев на пространстве сотен верст. Хорошо, если такой ожидаемый руководитель полюбит свое дело и ему посвятит свою жизнь; тогда он узнает и уезд, и иереев. А что, если уездные благочинные будут так же часто меняться, как в настоящее время монашествующие ректора и инспектора семинарий? Тогда прямо влияние таких уездных благочинных на деятельность духовенства будет ничтожно и скорее может дать отрицательные результаты, так как при существовании уездных благочинных влияние окружных будет ослаблено, и если первые не будут по тем или другим причинам истинными руководителями деятельности духовенства, то картина получится хуже, чем в настоящее время. При том же, где взять такое количество (до 800) лиц с высшим богословским образованием? Но предположим, что институт уездных благочинных из лиц с высшим богословским образованием не вдруг, а годами – и, думаем, многими – будет организован, а покуда придется на эти должности определять священников с семинарским образованием; мы в этом беды не видим. Есть даже епархиальные архиереи с семинарским образованием, – не так давно был в Москве Митрополит из семинарии (Иннокентий), – и они право правят слово истины. Могут быть из семинаристов люди способные к административной службе и из академий – плохие администраторы. Подыскать вдруг во все уезды на должности благочинных академиков прямо невозможно; но в данном случае, при желательной автору заметки в № 26 Ц. Вестн. организации, встретится масса других затруднений.

Первое: каждому уездному благочинному нужно дать приличное жалованье. Если иметь в виду, что автору желательно видеть в должности благочинных академиков, и что они обязательно должны быть люди семейные, то годовой вклад жалованья должен быть не менее 1500 р., к этому следует присоединить: на наем квартиры с отоплением 360 р., на канцелярию 240 р., на разъезды 200 р.; а всего 2300 р. Всех уездов в России (см. Кал. Ступина 1903 г. стр. 36) 792, – значит, потребуется по самому скромному расчету 1821600 р. Откуда взять такую сумму? Может быть, автор скажет: оттуда, откуда вознаграждаются теперь оо. благочинные. Но ведь автор предполагает их сохранить, да иначе и быть не может, потому что полное уничтожение окружных благочинных возложило бы на уездного благочинного такое бремя, что он весь ушел бы в канцелярскую переписку, а для того важного дела, для которого он, по мысли автора, призван, у него не осталось бы ни одной свободной минуты. Сделать еще налог на церкви, по нашему мнению, невозможно: церкви обременены налогами и сборами. Остается надеяться на ассигновку от казны. Но даст ли казна такую сумму – это вопрос?

Второе: уезды наши слишком неравномерны как по количеству церквей, так и по территориям своим, а отсюда неравномерен и труд, ожидающий уездных благочинных. Справедливость требует, чтобы за больший труд было и большее вознаграждение, а это в свою очередь вызовет деление уездов на разряды и увеличит еще больше общую ассигновку на институт уездных благочинных.

Третье и главное: какие именно обязанности возложить на уездных благочинных, как определить их отношения к епархиальному начальству, к окружным благочинным и духовенству? Это вопросы весьма важные, и от удачного разрешения их только и может определиться значение уездных благочинных и польза от учреждения этих должностей. Установить эти правильные отношения с пользою для дела весьма и весьма нелегко. Свящ. В. Д-в в № 26 «Ц. В.» говорит, что уездный благочинный должен быть руководителем окружных благочинных, духовным судьею и наблюдателем за школами; ему же он поручает исправление неправильностей в церковных документах, разрешение мелких споров между членами причтов, между прихожанами и духовенством и т. п. Нам кажется, что автор слишком расширил круг обязанностей уездных благочинных и хочет возложить на них бремя тяжкое. Не вдаваясь в подробности, скажем лишь, что одно только наблюдение за школами, если автор разумеет под этим те обязанности, которые ныне несут уездные наблюдатели по отношению к церковным школам, в уездах, где больше 100 школ, займет все время у уездного благочинного, и для исполнения других обязанностей свободного времени у него не останется. Не видим никакой надобности поручать уездным благочинным исправление документов. Это работа, требующая производства следствия, рассмотрения его, может быть, даже дополнений, справки с подлинными документами, хранящимися в дух. консистории и т. д., – работа сложная, а потому справедливо предоставленная консистории, располагающей большими силами, чем одно лицо. Мелкие недоразумения между причтами легко может разрешить и окружной благочинный. Вообще, повторяем, что нелегко – и даже очень нелегко разграничить обязанности окружных благочинных и проектируемых уездных. Если расширить круг обязанностей последних, то круг дела первых может сократиться действительно настолько, что они останутся только мытарями (сборщиками податей), но вместе с тем это возложит на уездных благочинных непосильное бремя, и польза от этого рода разграничений будет больше чем сомнительная, потому что легче с трудным и сложным делом справляться многим, чем одному. Если же оставить все обязанности, лежащие теперь на окружных благочинных, за ними, то что же будет делать уездный благочинный, и не останется ли он сторонним зрителем церковной жизни, а не руководителем духовенства, ближайшим помощником своего епископа?

Мы думаем, что реформа церковного управления, предлагаемая свящ. В. Д-вым, в том виде, как он предполагает, не осуществима, да едва ли и нужна и полезна для дела.

Деятельность окружных благочинных авторами обеих указанных в начале статей признается по местам слабой, требующей усиления. Свящ. В. Д-в в № 26, как на способ усилить эту деятельность, указывает на учреждение уездных благочинных; автор же ст. в № 33 не видит ни необходимости, ни пользы в учреждении новых, дорого стоящих должностей, а слабое воздействие благочинных объясняет тем, что они не выборные, а назначаемые начальством; об этом сетует и о. В. Д-в в № 26. С такими мнениями²⁷⁶ и о. Виноградского (в № 33) и Д-ва в № 26 мы считаем положительно невозможным согласиться. Известно, что в года 60–70, в эпоху всевозможных реформ общий дух коснулся и духовенства. Организованы училищные и епархиальные съезды особо закрытою баллотировкою избираемых депутатов, в некоторых епархиях открыты благочиннические советы, и в некоторых было предоставлено духовенству право избирать и ближайших начальников – благочинных. Какие же получились результаты от последней реформы? Очень и очень печальные. Кто из читателей желает ближе ознакомиться с этими результатами, мы порекомендовали бы почитать Церк.-Общественный Вестник за 70-е годы, где можно познакомиться с обратною стороною кажущихся беспристрастными выборов начальства. Всегда ли были избираемы достойнейшие? Сомневаемся. И слава Богу, что высшая духовная власть скоро обратила внимание на эти выборы, и для принятия надлежащих мер к предупреждению несовместных с духовным саном проступков в среде священнослужителей (значит выборы благочинных не улучшали дела) постановила, чтобы благочинные назначались по личному выбору преосвященных (Ук. Св. Син. 5 апр. 1881 г.).

Выборы, особенно закрытою баллотировкою, далеко не всегда обеспечивают беспристрастие избирателей и достоинство избранных, а выборы ближайшего начальства – в особенности. Если на должность помощников благочинного или членов благочиннического совета, влияние которых на избирателей весьма незначительно, попадают далеко не всегда люди лучшие из благочиния, то на должность благочинного, прямого начальника, при избрании его духовенством, стали бы в большинстве попадать или люди ловкие, свербовавшие себе сильную партию, или люди, потворствующие слабостям. Следует не забывать, что избиратели – те же люди, и все человеческое не чуждо им, а потому, говоря откровенно, скажите: многие ли бы из нас, будучи не без слабостей и тех или других недостатков, пожелали иметь начальником человека, который бы потребовал и дела по всей строгости и полноте и, видя те или другие недочеты и слабости, не постеснялся бы обратить на них чье следует внимание? Можно безошибочно сказать, что такой не был бы избран, а если бы по ошибке и попал в благочинные, то уже не более, как на 3 года. По нашему глубокому убеждению избрание благочинного духовенством не только не обеспечило бы избрание на эту должность лучшего священника округа, но совершенно ослабило бы влияние благочинного на духовенство и в среду священников внесло бы массу розни и агитационных стремлений, да и епархиальное начальство потеряло бы связующее его с духовенством звено и могло бы встретить в лице избираемого благочинного не проводника своих распоряжений и сотрудники, а противника и укрывателя действительного положения дела.

О. В-ий говорит, что духовенство, избирая достойнейшего собрата на должность духовника, несомненно избрало бы и на должность благочинного достойнейшего. Но большая разница между должностями духовника и благочинного, а потому разные настроения и побуждения могут руководить выборами духовника и благочинного. И хороший духовник может быть нежелательным администратором.

А что действительно выборы закрытою баллотировкой не обеспечивают избрания достойнейших – с этим, думаем, каждый, знакомый с делом выборов как в среде светской, так и духовной, согласится. Мы не будем указывать на факты, а сошлемся лишь на отзывы, более нас авторитетные, о наших выборах. Высокопр. Арсений, архиепископ Харьковский, говорит: «гораздо полезнее съезд оо. благочинных, чем выборных… Выборные, в число которых оо. благочинные попадают не всегда, в большинстве случаев не могут быть достаточно авторитетны… Отсюда получается такое явление: собирается съезд, и членами его появляются молодые, неопытные иереи, можно сказать, юноши» (Церк. Вед. № 47 за 1903 г. стр. 1832); почему и собран был съезд благочинных, а не избираемых духовенством депутатов. Такой же практики держатся и некоторые другие преосвященные, например, архиепископ Тверской Димитрий. Отсюда ясно, что по взгляду наших архипастырей, которые практикуют созывы съездов благочинных, а не депутатов, нередко в депутаты на епархиальные съезды избираются не лучшие люди, как следовало бы, хотя при избрании депутата у духовенства вовсе почти нет поводов быть пристрастными и выбирать не достойнейших, чего далеко нельзя сказать о выборах благочинных, как мы уже и говорили.

Из сказанного, думается, ясно, что нет серьезных побуждений установленный святым Синодом порядок назначения благочинных изменять.

Авторы обеих статей о благочинных свое желание видеть благочинных, избираемых духовенством, мотивируют тем, что консистория руководится при избрании этих лиц не личным или действительным знанием этих лиц, а формулярами, в которых все можно писать; почему и бывают неудачные назначения.

Не говоря уже о том, что формуляры не такая уже неважная бумага, в которой все можно писать, думается, что напрасно автор так неодобрительно взглянул на выборы консистории. Консистория и архиерей могут знать священников и знают не по одним формулярам, а по всем его служебным делам и благоповедению, о которых переписка восходит к епархиальному начальству, а среди этой переписки ежегодно поступают отчеты благочинных с подробными отзывами о деятельности духовенства, где достойнейшие, без сомнения, отмечаются. Не лишены преосвященные возможности и личного знакомства с духовенством при ежегодных ныне обозрениях церквей; нередко и сами священники обращаются лично к епископам по своим служебным делам. Конечно, могут быть и неудачные назначения благочинных – человеку свойственно ошибаться, но эти ошибки будут, во-первых, ненамеренные, а, во-вторых, легко могут быть усмотрены и исправлены, тогда как при избрании благочинного духовенством, сказать этого нельзя. Благочинный в последнем случае становится в зависимость не от епископа, которому он должен быть помощником (оком и ухом), а от духовенства, от которого зависело бы его избрание, и стал бы служить не епископу, а духовенству.

Авторитет таких благочинных был бы не высок, да и сами они чувствовали бы слабость своего положения. Будучи избраны на 3 года, они всегда чувствовали бы, что если они не угодят избирателям, то через 3 года полномочие их будет кончено, а угождение избирателям поставило бы их в ложное положение к епископу, ибо никто двум господам не служит. Если теперь, когда назначение и смена благочинного от духовенства не зависит, автор ст. в № 26 спрашивает: «удобно ли ему беспристрастно относиться к поступкам сотоварища? Если действовать по справедливости, придется заслужить неприязнь духовенства: если делать не по справедливости, можно войти в немилость у своего начальства», то такой вопрос с большим значением следует задать при выборных благочинных.

Теперь положение благочинного все-таки прочно, и он имеет возможность быть беспристрастным, не боясь отставки через 3 года. О. В. Д-в говорит, что при беспристрастии он может получить массу неприятностей. Да, неприятности будут, но ведь все не только управлять, но и просто жить благочестно хотящие гонимы будут, и все-таки неприятности эти при твердой поддержке епархиальной власти можно перенести и с пользою для Церкви честно исполнять свой долг. А попробуйте вы те же требования предъявить при избрании благочинных духовенством. Тогда ваши добрые намерения будут парализованы на 3-м году службы, и вы подвергнетесь таким неприятностям, которые и переносить-то будет очень трудно.

Не отрицаем некоторой слабости в деятельности благочинных; согласны и с тем, что одною из причин этой слабости служит отсутствие определенного вознаграждения благочинным. Об этом о. Д-в справедливо говорит, как о явлении ненормальном. Но это явление, как слышали мы из источников, заслуживающих полной веры, в ближайшем будущем будет устранено, и нужно надеяться, что служба благочинных, поощренная по новому уставу о пенсиях ежегодной 60 р. прибавкой за 10 л. службы, будет поставлена в лучшие и безобидные, а главное – определенные отношения и по вопросу о вознаграждении. А это в свою очередь освободит благочинных от некоторой зависимости от подчиненного духовенства и устранит один из тормозов их успешной деятельности на благо Церкви.

Полагаем, что небесполезен был бы и более близкий контроль над благочинными, особенно в уездах, удаленных от архиерея, хотя и теперь в епархиях, где епархиальные преосвященные предъявляют усиленные требования к духовенству, там и деятельность благочинных и духовенства оживляется. Но одному лицу, при той массе дел, которыми обременены теперь преосвященные, трудно входить во все подробности деятельности благочинных; им могли бы помочь консистории, но и консистории в настоящее время завалены перепиской. Несомненно, оживили бы деятельность благочинных ежегодные поуездные съезды их под председательством настоятеля собора для обсуждения не хозяйственных только дел, но и состояния религиозно-нравственной жизни паств и пастырской деятельности; но об этом, если судит Бог, побеседуем в другой раз.

Все сказанное приводит нас к тому заключению, что учреждение особых должностей бесприходных уездных благочинных неосуществимо и бесполезно. Избрание же благочинных духовенством не только бы не улучшило состава благочинных, но могло бы отразиться печально на всем строе епархиального управления и на служебной деятельности духовенства в особенности.

Н-ц

Резная статуя св. Николая Можайского явилась в Можайске, ныне уездном городе Московской губернии, который с 1389 года был некоторое время уделом великого княжества Московского. О происхождении этого резного образа местное можайское предание гласит, что когда однажды татары напали на Можайск и обложили его, то святитель Николай, которому был посвящен Можайский собор, показался в грозном виде стоящим в воздухе над собором, держа в одной руке меч, а в другой – изображение обнесенного крепостью храма. Татары так устрашены были этим видением, что сняли осаду и бежали. В память этого чудесного события и в благодарность за избавление от врагов, благочестивые граждане Можайска устроили резное изображение угодника Божия, находящееся теперь в Можайском соборе. Образ помещается ныне по правую сторону царских врат, в качестве храмового. Святитель на нем изображен во весь рост, вышиной в 2½ аршина, в шапке, или митре, в древне-епископском облачении, т. е. в фелони, а не в саккосе. Спереди образ обложен сребропозлащенной чеканной ризой, которая скрывает его статуарные формы и делает его похожим более на икону, чем на статую; венец вокруг главы и под ним привеска (цата) из червонного золота, а сребропозлащенная митра украшена крупным жемчугом и драгоценными камнями. В правой руке угодник, согласно преданию, держит меч, а в левой – пятиглавый, обнесенный крепостью, храм; оба деревянные, позлащенные. Около венца – надпись: «Святый Николае, Можайский чудотворец». Хранится образ в деревянном позлащенном, в виде сени, киоте.

Явление Можайского образа св. Николая относят к XIV веку²⁷⁸ . Вероятно, оно произошло при первом удельном можайском князе Андрее Димитриевиче, сыне Димитрия Донского (1389–1432 г.г.)²⁷⁹ . Идея скульптурного изображения св. Николая Можайского должна быть приписана влиянию соседней с Можайском Литвы, откуда, как мы видели, занесен был в 1380 году в г. Епифань деревянный резной образ св. Николая. Что же касается деталей этого изображения, то они находят объяснения себе частью в византийских, частью в отечественных русских источниках.

Храм в левой руке святителя в первоначальном смысле принимают за Можайский Николаевский собор, а в смысле переносном – за вселенскую Церковь. Но храм этот обнесен «крепостью», точнее – частоколом; следовательно, это – не один только Можайский собор, а весь христианский город Можайск с его главным храмом. В Византии, а затем и у нас в России изображались с храмами и вообще зданиями в одной руке или строители их, подносящие свои изделия св. патронам, или же эти последние с покровительствуемыми ими храмами и зданиями.

В бронзовом изваянии на константинопольском храме Всех Святых, построенном Львом Философом (886–911 г.г.), представлены были Михаил архангел и император Михаил, подносящий архистратигу модель столицы. В константинопольском монастыре Пандократора (Вседержителя), основанном императрицею Ириною, находилось изображение императора Мануила Комнена, подносящего модель церкви Христу²⁸⁰ . На фреске Спасо-Нередицкой церкви, построенной в 1198 году, строитель ее князь Ярослав Владимирович подносит ее модель Спасителю²⁸¹ . На волынском резном кресте XVII века, как мы видели, пан Дедеркало держит в руке модель храма, вероятно им построенного.

При коллективных постройках зданий и целых городов в иконографии изображались со зданиями в руке только святые покровители их. Мы уже видели, что на резном кресте Замостьской Николаевской церкви, начала XVII века, внизу изображен был св. Николай с посвященным ему храмом в левой руке. Кроме храмов, подобным же образом изображались и другие здания и города. На византийских монетах императоров Андроника II и Михаила IX Палеологов (1282–1320 г.г.) изображена стена Цареграда с находящеюся среди них Влахернскою иконою Богородицы, как небесной Покровительницы города²⁸² . Один из барельефов на царском месте царя Иоанна Грозного, 1552 года, представляет ограды Византии с пятиглавым храмом в середине²⁸³ . К разряду изображений святых покровителей городов следует отнести и очень распространенные в древней Руси изображения, на бронзовых складных крестах, святых князей-страстотерпцев Бориса и Глеба, из которых каждый держит в руке по одному храму или зданию²⁸⁴ . Святые страстотерпцы были еще очень юными князьями и не успели ознаменовать себя построением храмов Божиих, а младший из них Глеб даже и не жил в своем княжестве и находился при отце. Поэтому, и здания в их руках – не храмы, которых они не строили, а те христианские города – Ростов и Муром, которые даны были им в уделы, и для которых они явились по своей кончине святыми покровителями. Таково же значение храма или здания в руке св. Николая Можайского. Это не один храм, а целый христианский город Можайск с его храмом, окруженный крепостной стеной и находящийся под особым небесным покровительством св. Николая.

В соответствие модели Можайска в левой руке святителя, и меч в правой его руке должен быть понимаем в прямом его смысле, как главное орудие для защиты города. В церковных песнопениях св. Николай величается, как «град спасения всех», «побеждаемым помощь», «победы носяй имя» или «победы тезоименит», «в бранех помощник»²⁸⁵ и т. п., следовательно – представляется воинственным лицом. Св. Николаю не первому усвоен иконографией меч: с мечом изображаются архистратиг Михаил, великомученик Георгий²⁸⁶ и др.

По всей вероятности, резное изображение св. Николая Можайского, с моделью города Можайска и с мечом в руках, первоначально предназначалось не для церковного употребления и чествования, а для городских стен. Деревянный киот, в виде сени, над статуей св. Николая Можайского, по всей вероятности, назначался для защиты от влияний непогоды на открытом воздухе, а старейшая копия св. Николая Можайского на Никольских воротах Московского Кремля несомненно предназначалась для крепостных стен, а не для храма.

Москва, становясь центром Русского государства, в то же время старалась собирать и сосредоточивать в себе и русские святыни в подлинниках или, по крайней мере, в копиях или подражаниях. В более тесных, зависимых отношениях к ней находился Можайск, как ее пригород, а потом удел. Поэтому, с самого начала XV века образ св. Николая Можайского является, в копии, и в Москве, и притом именно на одной из башен Московского Кремля. По-видимому, каждая башня этого Кремля имела своего особого святого покровителя. На прежних Флоровских, а ныне Спасских кремлевских воротах находилось изваяние на белом камне св. великомученика Георгия в виде всадника на коне, поражающего копьем дракона, находящееся ныне в церкви св. Михаила Малеина в Вознесенском монастыре в Кремле²⁸⁷ . В соответствие этому, и на Никольских воротах Московского Кремля, получивших свое название от монастыря св. Николы Старого, или Большая Глава²⁸⁸ , поставлено было в 1403 году изображение св. Николая Можайского²⁸⁹ , находящееся там и доныне. Судя по наружному виду, св. Николай Можайский изображен здесь рельефом на камне. В правой руке святитель держит меч, а в левой – пятиглавый храм, окруженный крепостью, с главными воротами и с двумя башнями по их сторонам. Кроме того, по сторонам железного зонта, или навеса, прикрывающего образ св. Николая, изображены на самой стене красками Спаситель и Богородица, а внизу, соответственно верхним изображениям, два ангела²⁹⁰ . Нет сомнения, что это копия или воспроизведение Можайского образа св. Николая, но со значительными видоизменениями против подлинника. Три крепостные башни с воротами вокруг храма, который держит святитель в левой руке, не встречаются ни на статуе в Можайске, ни на других известных нам изображениях этого святителя, кроме Московского, и вполне отвечают московской действительности XV века. Башни эти суть кремлевские башни: Никольская в центре и Спасская, и, вероятно, Троицкая по сторонам. Следовательно, мы должны видеть в левой руке кремлевского образа св. Николая Можайского собственно не храм, а Московский Кремль с его церквами или – точнее – северный угол его, окруженный тремя крепостными башнями и воротами, с Никольскими в центре.

Таким образом, старейшая Московская копия резного изображения св. Николая Можайского, находящегося в самом Можайске, да вероятно, и самый Можайский оригинал, первоначально назначались не для церковного употребления или чествования, а для городских крепостных стен, как святые покровители их.

Из Москвы резной образ св. Николая Можайского распространился в копиях и подражаниях во все концы обширного Московского государства, не исключая и отдаленной Сибири; но при этом он потерял те местные индивидуальные черты, какие принадлежали Можайскому оригиналу и старейшей его копии Московской. Тогда как в Московском Кремле резное изображение святителя находилось не в церкви, а над крепостными воротами, – вне Кремля и Москвы подобные изображения стали помещаться в часовнях и даже в самых храмах, подходить под категорию церковных икон вообще и уподобляться живописным иконам. Впоследствии барельефные и статуарные изображения св. Николая Можайского или прикрывались металлическими ризами, как, например, в самом Можайске, или же раскрашивались даже красками, для большого уподобления их обыкновенным иконописным образам, и появилась даже целая серия живописных, а не резных, изображений св. Николая Можайского. Самые детали и особенности изображения получили другое значение и даже видоизменялись, заменяясь иногда совершенно иными деталями. В иногородних копиях и воспроизведениях Московского изображения св. Николая Можайского уже забыто было значение кремлевского здания в левой руке святителя, которое получило теперь значение или местного храма, или вселенской Церкви вообще. Но и в этом общем значении своем указанные атрибуты образа св. Николая Можайского, по-видимому, приводили в некоторое смущение своею необычайностью и заменялись другими, более обычными атрибутами. Храм или здание в иных случаях заменяется дарохранительницею или кораблем, а меч – крестом или свечой²⁹¹ . Укажем более известные нам воспроизведения и вариации первоначального резного изображения св. Николая Можайского.

1) Мало имеем мы вариантов резного изображения св. Николая Можайского, находящегося в самом Можайске; но есть иконописные копии с него. Такова, например, живописная икона св. Николая Можайского, пожертвованная в Троице-Сергиеву лавру можайским князем Иваном Андреевичем в первой половине XV века²⁹² . Можно указать еще, как на вероятную копию с Можайского изображения св. Николая Можайского, на живописный Сампсоновский образ этого святителя в сельце Сампсоновке, в Сибири, близ Тары, принесенный сюда в начале XVII века крестьянином Сампсоновым из Смоленской губернии²⁹³ .

2) Наибольшее число копий сохранилось с Московского Кремлевского изображения св. Николая Можайского, отличительными признаками которого служат, с одной стороны, храм в крепости с тремя башнями, а с другой – Спаситель и Богородица по сторонам святителя. Точную копию с этого образа представляет деревянный с резными изображениями складень XV века, центральная часть которого представляет из себя рельефное резное изображение св. Николая Можайского с мечом в правой и с церковью в левой руке, окруженною крепостными стенами и тремя башнями с воротами; по сторонам святителя – Спаситель и Богоматерь. Складень находится теперь в древнехранилище Александро-Невского Владимирского братства²⁹⁴ . Немало сохранилось и медных литых воспроизведений этого образа, относящихся к XVI, XVII и XVIII векам²⁹⁵ . Можно указать еще на хоругви, или знамена Ермака и его сподвижников²⁹⁶ , и на живописную икону св. Николая Можайского в Церковно-археологическом музее при Киевской дух. академии, с таким же изображением святителя²⁹⁷ .

3) Вариантами Московского изображения св. Николая Можайского представляются те резные или иконописные изображения его, на которых он изображается с мечом в правой руке, пятиглавою церковью, без крепости и башен, в левой и с Спасителем и Богородицею по сторонам. Последний признак указывает на Московский прототип подобных изображений; но крепость и башни вокруг храма, имевшие местное московское значение, уже не изображаются. Таковы из известных нам резных изображений: Николо-радовицкое XVI века²⁹⁸ и, может быть, Николы «Новыя Прощи» в женском Арзамасском монастыре²⁹⁹ .

4) По Московскому же типу сделано каменное резное изображение св. Николая Можайского в г. Мценске, Орловской губернии, явившееся здесь в 1415 году, но имеющее существенное отличие от Московского прототипа: в левой руке святитель держит не храм, а дароносицу³⁰⁰ . Такова же резная икона св. Николая Можайского в селе Мамонтовом, Моршанского у., Тамбовской губ., начала XVII века³⁰¹ .

5) Значительный вариант Московского Кремлевского образа представляет из себя древний образ св. Николая Можайского, XVI века, изданный в «Русском Паломнике» за 1895 год. Спаситель и Богородица по сторонам святителя на этом образе указывают на Московский его прототип; но, вместо меча, святитель держит крест, и притом не в правой, а в левой руке, правою же держит однокупольный храм или часовню³⁰² .

6) В С. Петербургском музее императора Александра III находится резной образ св. Николая с храмом в левой руке, но со свечей, вместо меча, в правой³⁰³ .

7) На одном из заглавных листов Киевского издания жития и чудес св. Николая, 1680 года, святитель представлен с мечом в правой руке, но, вместо храма, с кораблем в левой³⁰⁴ .

Весьма много есть и других резных и иконописных изображений св. Николая Можайского, как, например, Епифаньский, Боровский будто бы XIV века, Березовский XV века, Перемышльский, Валаамский, Волоколамский, Московский у Ивана Великого, Никольский близ С.-Петербурга, Ивонинский близ Массальска, Лекминский, Паниковский, Безстужевский и Ивановский Чебоксарского уезда, Посольский и Котокольский в Сибири и проч.³⁰⁵ . Но все эти и другие изображения не изданы и точно не описаны, так что о каждом из них в отдельности мы не можем с уверенностью сказать, к какому основному типу или вариации его он принадлежит. А этот недостаток изданий и точных описаний, в свою очередь, лишает нас возможности определить генетическую связь одного из этих образов с другим, происхождение и зависимость одного от другого и даже поселяет недоверие к принятым определениям времени происхождения тех или иных изображений св. Николая Можайского. Во всяком случае, то остается несомненным, что образ св. Николая Можайского произвел наибольшее число скульптурных копий и подражаний, количественно обогативших собою скудную вообще историю русской религиозной скульптуры.

Проф. Н. Петров

(Окончание будет).

1 декабря. Неуважение к святости воскресных и праздничных дней составляет больное место в приходской жизни не только городов, но и сел. В городах даже принято разного рода пирушки и собрания назначать, в большинстве случаев, именно накануне воскресных и праздничных дней. Объясняется это особыми условиями городской жизни. Главный контингент городских прихожан состоит из чиновного, торгового и служилого люда. Весь этот люд в будни занят прямыми своими служебными обязанностями, от которых он бывает свободен в воскресные и праздничные дни; поэтому, в угоду житейским делам и обязанностям, совершенно забываются и приносятся в жертву обязанности по отношению к Богу. По примеру городских, и деревенские прихожане проявляют непочитание к святости праздничных дней. И они празднование разного рода семейных событий и торжеств приурочивают обыкновенно к кануну воскресных и праздничных дней. Не говоря уже о других подобных случаях, особенно – и притом всеми силами нужно вооружаться против обычая сельских прихожан начинать празднование свадеб с субботы. Нужны общие дружные усилия к тому, чтобы вывести этот, мало сказать, «не христианский» обычай.

Мне лично достоверно известно, что в одном, напр., приходе, для искоренения обычая назначать празднование свадеб с вечера субботнего дня, священник несколько раз обращался к пасомым со словом увещания и обличения; в другом – к этому присоединена была угроза не венчать свадеб в воскресный день, а только в следующий за ним понедельник; в третьем – общим собранием прихожан определён штраф в пользу храма за несоблюдение постановления «мира» и т. п. Что, если бы все мы начали употреблять такие и им подобные меры кротости и строгости для достижения благой цели?..

4 декабря. Сегодня в приходе моем замечалось сильное религиозное возбуждение, вызванное следующим обстоятельством.

С половины октября началась эпидемия дифтерита и скарлатины. Болезни эти уносили в могилу целыми десятками детей. Медицинская помощь оказывалась бессильною в борьбе с эпидемией, и народ все упование свое возложил только на помощь свыше. Всегда относясь с особым благоговением к св. равноап. Марии Магдалине, как целительнице всяких недугов телесных и душевных, прихожане пожелали устроить в память ее сугубое торжество. Была заказана литургия с молебном равноап. угоднице, после чего совершено было торжественное шествие по стогнам прихода, в преднесении ее иконы, к колодцам и источникам для освящения воды и окропления ею улиц и площадей с служением непрерывного молебного пения Пресв. Богородице и св. Марии Магдалине. Густая толпа народа, в особенности женщин, сопровождала шествие. На всех лицах отражалась печать невыразимого горя – и в то же время надежда на помощь и предстательство угодницы Христовой. Пользуясь случаем, я произнес поучение, в котором развивал ту мысль, что Господь посылает на нас различные бедствия за грехи наши, так как с каждым днем слабеет вера наша, а потому, чтобы отвратить от себя гнев Божий, необходимо позаботиться об обновлении и укреплении нашей веры, которая, если будет подобна даже только зерну горчишному, может творить великие чудеса. Слово мое, упавшее, как видно, на добрую и подготовленную почву, произвело сильное впечатление на слушателей.

Вообще, пастырь должен дорожить всяким удобным случаем, чтобы слово его имело надлежащее воздействие на пасомых. Мне не раз приходилось замечать, что церковная проповедь не всегда оказывает одинаковое действие на прихожан. Иной раз скажешь несколько слов, – и результаты воспоследуют в самом непродолжительном времени; другой же раз произнесешь пространное и, по-видимому, вполне вразумительное и убедительное поучение, – тем не менее оно не оставит заметного следа в слушателях. Чем это объяснить? – По моему глубокому убеждению, все зависит от того, с каким расположением сказано было поучение. Если оно было произнесено только, как говорится, для очистки совести, то никогда не произведет надлежащего воздействия на пасомых; иное дело, когда говоришь потому, что является потребность сказать назидание пасомым, когда говоришь от искреннего сердца, весь проникнутый желанием послужить душевной пользе пасомых, исполнением своего пастырского долга, – такое слово производит неотразимое впечатление. Едва ли не лучше совсем ничего не говорить, чем говорить потому только, что нужно сказать: такое слово будет черствым, холодным и весьма равнодушно выслушается пасомыми. А для того, чтобы слово проповедника не было «гласом вопиющего в пустыни», нужна тщательная подготовка к проповеди, – безразлично – будешь ли говорить по книжке, по тетрадке, или импровизацией, – нужно проникнуться духом того слова, которое предполагаешь сказать, выносить его, как говорится, в сердце своем. Такое слово не может быть черствым и холодным уже по одному тому, что проповедник, прежде чем сказать его, сам много перечувствует. Само собою понятно, что и поучение, сказанное экспромтом по тому или иному случаю, будет также словом живым и действенным, так как произносится под непосредственным – часто очень сильным – впечатлением данного случая, которого пастырь, поэтому, никогда не должен упускать… А сколько таких случаев может дать жизнь пасомых!..

7 декабря. Умерла от родов женщина. Когда все уже было приготовлено к погребению, и я с причтом явился в дом умершей для выноса и отпевания ее, подошла ко мне «бабка-повитуха» (повивальная бабка) и сказала:

– Батюшка! надо бы прочесть какую-нибудь молитву «на ввод»³⁰⁷: родные желают похоронить ее со вносом в церковь.

Похороны роженицы были первым случаем в моей пастырской практике, и, выслушав заявление бабки, я первое время был поставлен в тупик, так как не был подготовлен к такой просьбе, и потому затруднялся ответом. Но, подумав немного, сказал:

– Молитв «на ввод» умершим читать не полагается, а в церковь покойницу для отпевания я занесу.

Но, сказавши это, я в то же время остался в недоумении: правильно ли я поступил, или нет. Руководствовался же я в данном случае следующими соображениями. Положенные в требнике «молитвы жене-родильнице по четыредесятих днех» читаются обыкновенно живой, а не мертвой роженице, и читаются для того, чтобы очистить ее и ввести в общество верующих; притом, они читаются в храме, а не дома и «по четыредесятих днех», а не вскоре после родов. Приняв все это в соображение, я, не встречая нигде на этот счет никаких указаний, решил, что со смертью все, так сказать, законы естества теряют свой смысл и значение, а потому молитв очистительных читать не следует.

Но является другой, не разрешенный мною, вопрос: возможно ли и следует ли заносить женщину, умершую от родов, в храм для отпевания? – Я лично решил этот вопрос положительно, т. е. занес покойницу в храм и отпел; но правильно ли я поступил или нет, – не знаю³⁰⁸ .

Свящ. С. Брояковский

Считаю полезным поделиться с собратиями-священниками, читателями «Церковн. Вестника», результатами своего 40-летнего опыта и обратить их внимание на некоторые принадлежности богослужебного обихода.

Одна из главных принадлежностей св. престола – ковчег или дарохранительница, в том виде, как она делается на фабриках церков. вещей за последнее 50-летие, не вполне соответствует своему назначению. Мастера употребляют свое искусство на то, чтобы придать ковчегу великолепную художественную форму и, вероятно, по незнанию точного ее назначения, – не устрояют в дарохранительнице помещения для хранения св. агнцев для преждеосвященных литургий в Великом посту, каковые помещения были в прежних, нехудожественных по виду и часто неценных по металлу (оловянных и жестяных) дарохранительницах. В каждом приходе, большом и малом, бедном и богатом, в Великом посту необходимо служить преждеосвященные литургии, которых в седмицу положено две, в иную три, а может случиться 4 и 5. В новых великолепных дарохранительницах имеется только два помещения для хранения запасных св. даров для приобщения больных, и только в одном, самом большом ящичке можно поместить один освященный агнец, в прежних же дарохранительницах имелось помещение для 4 агнцев. Хорошо, если при церкви имеется такая древность, а если приход открыт вновь, и для церкви приобретена новая художественно-изящная дарохранительница, составляющая великолепное внешнее украшение св. престола, – в ней можно поместить только один св. агнец, для остальных же помещения в ней не имеется, и приходится иногда оставлять св. агнец в потире. А потому в дарохранительницах непременно должно быть два помещения, именно – одно небольшое для хранения запасных св. даров для приобщения больных, а другое для хранения осв. агнцев – около 2 вершков в квадрате и даже более; без этого, при всем своем художественно-архитектурном великолепии и блеске, дарохранительница не соответствует своему назначению и потому не годится для церкви.

В «известии учительном» сказано: «сосуды священныя к служению потребни суть сии: потир, или чаша, дискос, звездица и лжица. Четыре же сии сосуды да будут златы или серебряны, или уже оловянны: да не будут же из каковыя-либо меди, железны, ниже деревянны, в сицевых бо служай согрешает и наказанию епископскому подлежит». С 50-х годов и до сего времени существуют в продаже и употреблении сосуды «мельхиоровые» или «бронзовые», позолоченные или посеребренные. При частом употреблении этих сосудов, через 5–10 лет на дне чаши позолота совсем стирается и исчезает, и под нею оказывается красная медь, а самые сосуды тускнеют и ржавеют, несмотря на всю аккуратность употребления и тщательное их хранение. В селах же для очистки сих сосудов не имеется других средств, кроме горячей воды и мыла. Отдавать сосуды снова для позолочения и посеребрения, при таком их качестве, не стоит, да и не всегда можно найти опытного «золотых дел мастера». А потому через 10 лет эти сосуды, на основании «учительнаго известия», должны поступать в церковный архив, за приобретением сосудов другого металла. В бедных, недостаточных по доходам церквах, за невозможностью приобрести серебряные сосуды, в противном известию учительному, по нужде служат и в таких сосудах (медь, несмотря на свою ядовитость, за два часа не может оказать этого своего свойства). В настоящее время, в устранение такой незаконности, устрояются потиры, в которых чаша сребропозлащенная с металлическими ручкою и подставою. Этот сосуд и для бедных церквей, можно думать, окажется доступным по цене. При этом сосуд дискос, звездица и два блюдца в крайней нужде могут быть и другого металла, но лжица должна быть серебряная и в углублении позолоченная, по форме продолговатая, а не круглая, неудобная для причащения.

Из бронзы же или мельхиора, позолоченные внутри, делаются и стаканчики для вина и елея при благословении хлебов, но последние почти сряду по приобретении блюда везде заменяются стеклянными. Почему бы на фабриках не приготовлять для благословенных блюд стеклянных стаканчиков? За все эти церковные принадлежности платится солидная сумма, нередко собираемая копейками, а между тем давно желаемый и наконец приобретенный блестящий сосуд оказывается не соответствующим своему назначению! Необходимо бы обратить на все это внимание фирмам, приготовляющим церковные вещи, а еще лучше – если бы это взяли на себя свечные заводы, столь блестяще поставленные в некоторых епархиях (Церк. Вестн. 1904 г., № 10).

Свящ. В. Ивинский

Редактор, Ректор Киев. Дух. Сем., Архимандрит Кирилл

В наше время, когда, с одной стороны, только ленивый, кажется, не порицает духовенства, а с другой – когда среди пастырей замечается излишняя слабость к похвалам пасомых, не лишним будет представить мнение св. Златоуста о том, как пастырь Церкви должен относиться к похвалам и порицаниям своих прихожан, к дурной или хорошей народной молве о себе и своей деятельности. Может быть, голос этого вселенского авторитета обуздает язык ревностных не по разуму судей наших пастырей, а последним придаст мужество держать высоко знамя пастырства, не смущаясь порицаниями и не увлекалась похвалами всегда переменчивой толпы.

Пастырь, как бы он ни был безукоризнен в своей жизни и деятельности, всегда будет иметь против себя недовольных, которые могут вредить ему если не делом, то словом, распространяя о нем разные небылицы. С другой стороны, нет такого пастыря, у которого не было бы почитателей, питающих к нему искреннее уважение и готовых при случае выражать это уважение публично. Как же пастырь должен относиться к тем и другим? Как он должен смотреть на похвалы и порицания себе и какое должен придавать им значение?

Вот что говорит по этому вопросу св. отец: «Хорошо ни чрезмерно бояться несправедливых обвинений, ни совершенно пренебрегать ими. Но хотя бы они были ложны, хотя бы происходили от людей незначащих, надобно стараться потушать оныя как можно скорее. Ничто столько не увеличивает славы худой и доброй, как нерассудительная чернь. Люди сего класса привыкли слушать и говорить без разбора, дают всякому происшествию свой смысл, ни мало не заботясь об истине. Вот причина, по которой не должно пренебрегать мнением народа; но едва только возникнут худые подозренья, надлежит тотчас истреблять оные, убеждать обличителей, хотя бы они были бессмысленнейшие из всех людей, и вообще не упускать ни одного средства к уничтожению недоброй славы. Когда же мы сделаем с своей стороны все, а обвинители будут упорствовать, тогда можем презирать их. Ибо кто от таких неприятных случаев упадет в духе, тот никогда не будет способен к совершению чего-либо великого и достохвального. Уныние и непрестанные беспокойства отнимут силу у души и доведут ее до совершенного изнурения»³⁰⁹ . Но этого мало: пастырь должен опровергать и стараться прекратить не только уже возникшую худую молву, но предупреждать самое ее возникновение, устранять самую возможность последнего. «Если блаженный Павел, – говорит св. Златоуст, – из опасения, чтобы со стороны учеников не пало на него подозрение в хищении, сделал и других соучастниками в распоряжении деньгами, да не кто нас, говорит он, поречет в обилии сем, служимым нами (2Кор.8:20): то мы ли не должны делать все, дабы истреблять худые подозрения, хотя бы они были ложны, хотя бы нелепы и вовсе несообразны с нашею славою»³¹⁰ . Пастырям «надобно стараться о том, чтобы возникающую худую молву не только истреблять и препятствовать ее умножению, но и предвидеть издали, откуда она может произойти; наперед уничтожать причины, от которых может произрасти; не ожидать времени, пока она созреет и будет носиться в устах народа. Тогда уже не легко истребить ее, напротив – весьма трудно и, может быть, невозможно»³¹¹ . Таким образом, по мнению св. Златоуста, пастырь Церкви должен зорко следить за настроением общественного мнения касательно своей деятельности и жизни вообще и всегда опровергать обвинения, каковы бы они ни были и от кого бы ни исходили: того требуют пример ап. Павла, достоинство самого пастыря, как служителя Христова, и общее благо пасомых. И только тогда пастырь может успокоиться и оставить без внимания обвинителей, когда с очевидностью обнаружится для всех, что обвинители злословить его, как говорится, «из любви к искусству», для препровождения времени. Продолжать борьбу с такими людьми – значит ронять свое достоинство в глазах людей серьезных и способных обсуждать все самостоятельно и беспристрастно. Поэтому, гораздо целесообразнее пастырю дорожить мнением этих последних. Для пастырей, напрасно подозреваемых в чем-либо, и главным образом в денежных делах, могут служить утешением следующие слова св. Златоуста: «те, которых порицают напрасно и без причины, заслужат большую награду, а те, которые порицают их, большее наказание и осуждение. Удивительно ли, что в наше время некоторые подвергаются подозрению, если еще во время святых, подражавших ангелам, не имевших никакой собственности, т. е. апостолов, происходил ропот, будто бы при служении бедным были пренебрегаемы вдовицы, тогда как ни един что от имений своих глаголаше свое быти, но бяху им вся обща (Деян.4:32)³¹² .

Не таково должно быть отношение пастыря Церкви к похвалам и почестям со стороны прихожан. Если к порицаниям он должен быть чувствительным и внимательным, так к похвалам и почестям должен относиться как раз наоборот. Св. Златоуст выражается еще резче; он говорит, что пастырь Церкви не только не должен внимать похвалам и придавать им какое-либо значение, – он просто должен презирать их, т. е. отклонять от себя и «не обращать их в предмет для удовольствия и наслаждения!»³¹³ То правда, что «трудно сие, – говорит св. отец, – а может быть и невозможно. Быть хвалиму и не чувствовать удовольствия – не знаю, бывало ли это когда-нибудь, хотя с одним человеком!»³¹⁴ . Но это необходимо, но это – долг пастыря, а потому должно выполняться. Предъявляя такое требование, св. Златоуст приводит и основания, в силу которых он настаивает на этом строгом требовании, оставаясь в данном случае верным основному принципу своих рассуждений – ничего не предписывать и ничего не требовать без достаточных оснований. – Почему же пастырь не должен обращать похвалы в предмет своего удовольствия? – «Чувствующий удовольствие (от похвалы), конечно, пожелает и наслаждаться тем, что приносит ему удовольствие», т. е. похвалами: «а желающий наслаждаться, по необходимости, должен печалиться и скорбеть, когда не достигает желаемого»³¹⁵ . Отсюда, пастырь может постараться так вести дело, чтобы как можно чаще и более получать похвал и почестей. Но раз он вступит на этот путь, ничто уже не удержит его от желания угодить своим пасомым, чтобы вернее и скорее получить их похвалы. Вместо, напр., того, чтобы говорить проповеди назидательные, в случае нужды обличать своих слушателей, – такой пастырь, «увлекаемый страстию к похвалам», будет предлагать им «речи, приятныя для слуха»³¹⁶ и т. п. Что же из этого выйдет? – А то, что пастырь сделается рабом народной прихоти, будет подделываться под привычки и вкусы толпы и из учителя и руководителя обратится в развратителя душ человеческих, в наемника³¹⁷ . Итак, опасность уклониться от пастырского долга и погубить чрез это многие немощные души – вот главная причина, в силу которой св. отец настаивает на презрении пастырем Церкви похвал и почестей.

Особенно опасаться похвал следует, по словам св. Златоуста, тем из пастырей, которые не пользуются репутацией хороших, напр., проповедников и вообще учителей народа, потому что, ища славы народной, такие пастыри «принуждены будут во многом поступать погрешительно. Не имея сил сравниться с отличившимися на этом поприще, они не удержатся от того, чтобы не враждовать, не наветовать, не порицать напрасно и от многих других неблагородных поступков; но на все решатся, хотя бы то стоило и погибели души их, только бы восхитить славу их и присвоить ее скудости своих дарований. Кроме того, они охладеют в ревности к трудам своим; какая-то тяжесть обременит душу их. Трудиться до последних сил, а получать самые неважные одобрения – это, действительно, может изнурить и погрузить в глубокий сон не научившихся презирать похвал»³¹⁸ . Итак, пастырям необходимо научиться презирать похвал или – вернее – научиться не придавать им важного значения в своей жизни и деятельности и не обращать их в предмет «личного удовольствия и постоянного наслаждения».

В заключение приведем общие соображения св. Златоуста по данному вопросу, каковые соображения могут быть весьма пригодны для пастыря в его многотрудной деятельности.

«Священник, – говорит святой отец, – должен быть к подчиненным ему таков, каковы бывают отцы к детям своим, находящимся в младенческом возрасте. Неласковостью и криком их отцы не огорчаются, равно не превозносятся и тогда, когда дети улыбаются и ласкают их; так и священники не должны надмеваться похвалами подчиненных своих, ни огорчаться порицаниями, если они напрасны»³¹⁹ . И в другом месте: «если бы отличный живописец, превзошедший всех в искусстве, увидел, что картину его, с великим изяществом написанную, охуждают люди, вовсе незнакомые с искусством живописи, то он никак не должен от того унывать и, слыша их мнение, в самом деле почитать картину свою худою. Равно как и действительно ничего нестоящую картину не должно считать удивительною и прекрасною потому только, что ее превозносят невежды. Искусный живописец пусть будет и судиею сих произведений; хорошими или худыми они будут тогда, когда изобретающий их ум произнесет тот или другой приговор; а о суждении других – ложном и не основанном на знании искусства – никогда и думать не должно. Подобно тому и принявший на себя подвиг наставничества не должен смотреть на похвалы других и ослабевать в духе, когда он не слышит оных. Трудящийся в слове в угодность Богу (вот что должно служить ему единым правилом и единственною целью ревностного труда!), если одобряем будет людьми, пусть не отвергает одобрений, если же не получает их от слушателей, пусть не ищет, не печалится. Наилучшее утешение в трудах и самое достаточнейшее – когда кто в совести своей может сказать о себе, что он в учении своем (как и вообще во всей своей деятельности) сообразуется единственно с сим правилом: чтобы угодить Богу! А кто будет водиться пристрастием к безрассудным похвалам, тот не получит никакой пользы ни от великих трудов своих, ни от силы своего слова, тем более, что душа, не умеющая переносить бессмысленных обвинений народа, слабеет и теряет охоту трудиться в слове³²⁰ – и не в одном только слове, а вообще во всем, что относится к пастырским обязанностям.

Итак, угождение Богу, постоянное и неуклонное стремление к пастырскому идеалу – вот что должно быть предметом внимания истинного пастыря Церкви, вот что должно быть целью его жизни и трудов, высшим побуждением для честного исполнения своих обязанностей.

Давая пастырям наставление о том, как следует им относиться к похвалам и порицаниям со стороны пасомых, св. Златоуст не оставляет без надлежащих вразумлений и самих пасомых, дерзавших осуждать пастырей. И нужно сознаться, что в отношении к таким порицателям св. отец был довольно строг; впрочем, эта строгость не проистекала у него ни из чувства неприязни к порицателям, ни из пристрастия к пастырям, но обусловливалась желанием сильнее подействовать на пасомых и предохранить их от столь тяжкого греха³²¹ .

Во всех своих многочисленных рассуждениях, направленных против таких порицателей, св. Златоуст развивает в сущности следующие основные мысли. Прежде всего, он доказывает, что осуждать пастырей за их порочную даже жизнь и на этом основании уклоняться от исполнения их наставлений миряне не имеют права. На Моисеове седалищи, сказал Господь, седоша книжницы и фарисее: вся убо, елика аще рекут вам блюсти, соблюдайте и творите: по делом же их не творите (Мф.23:2–3)³²² .

Смысл этих слов настолько ясен, что не нуждается в комментариях. Да св. Златоуст почти этого и не делает, стараясь придать им лишь наибольшую силу и значение в христианстве, для чего прибегает к такому условно-вопросительному периоду: «Ежели об иудейских учителях сказано, что, поскольку они сидели на Моисеевом седалище, то стоили того, чтобы их слушали наставляемые, хотя дела их были так злы, что Господь приказывал Своим ученикам не подражать им и не соревновать им (Мф.23:2–3); то какого извинения достойны те, которые презирают и попирают предстоятелей Церкви Христовой, по благодати Божией благочестно живущих? Да хотя бы начальники действительно были худы и порабощены бесчисленным порокам, и в таком случае не позволительно ученику быть преслушным»³²³ , «потому что христианские пастыри сидят не на Моисеевым седалище, а на седалище Христовом, как приявшие Христово учение»³²⁴ ; они суть посланники Христовы, – а посланники, как известно, пользуются почтением и вниманием, каковы бы ни были по своим личным достоинствам и по своей жизни³²⁵ . И если оскорбители царских посланников наказываются по законам об оскорблении царского величества, то еще строже будут наказаны те, которые не примут и не послушают слов посланников Христовых, потому что Сам Христос сказал, что «отраднее будет земли Содомстей и Гоморрстей в день суда, чем этим людям»³²⁶ . Такая строгость объясняется тем, что не слушающий пастыря презирает не его самого, а священство, которое установлено Самим Богом.

Нельзя не видеть, что в этих рассуждениях св. отец стоит на юридической точке зрения. Несомненно, в данном случае он имел в виду таких порицателей священства, которые большое значение придавали закону, и для которых убедительными могли быть только юридические основания.

Но в виду того, что были и такие порицатели пастырей, которые в своих порицаниях выходили не из юридических, а скорее из догматических соображений, – св. отец направлял свое слово и против последних, становясь на их точку зрения. Они, держась строгих воззрений на жизнь пастырей и в деле спасения придавая большее значение личности пастыря, как наиболее действующей и видимой стороне, чем благодатным средствам и своему внутреннему расположению, от которого собственно и зависит действенность всякого таинства, смущались небезукоризненною жизнью пастырей и опасались за свое спасение, собственно – за действенность таинств. Эти слабые люди думали, что через таких пастырей благодать не действует на верующего. Если первых св. Златоуст строго обличал, то этих ревнителей он больше вразумлял, раскрывая перед ними ту мысль, что в таинствах действует не священник, а Сам Бог и Его сила, что воздействие благодати зависит не от священника, а от того расположения, с которым приступает к таинству сам верующий. «Пусть жизнь священника, – говорит он, – будет самая порочная, но если ты внимателен к самому себе, то не потерпишь никакого вреда в том, что ему вверено от Бога. Если Господь заставил говорить ослицу и чрез волхва даровал духовные благословения, если таким образом и чрез бессловесные уста ослицы и чрез нечистый язык Валаама он действовал для неблагодарных иудеев; то тем более для вас, если вы будете признательны, Он сделает с Своей стороны все, что нужно, и ниспошлет Духа Святаго, хотя бы и крайне порочны были священники»³²⁷ .

Был и еще третий класс порицателей, которые осуждали пастырей не столько в силу каких-либо резонных оснований или опасений за свое спасение, сколько по свойственной человеку болтливости, столь присущей толпе. По определению св. Златоуста, характеристическая особенность мнений толпы заключается в том, что они обыкновенно бывают не продуманы и подсказываются или невежеством, или слепым чувством, которое, если плохо контролируется рассудком, очень легко и скоро всем возмущается и быстро обнаруживается. Люди подобного характера или темперамента в сущности бывают нередко добры и способны к глубоким чувствам; вся их беда в том, что чувство у них сильно работает; они в большинстве случаев опрометчивы и обыкновенно бывают причиною нарушения церковного мира. В виду столь большого вреда, св. Златоуст сильно вооружался против таких порицателей, называя их безрассудной толпой. В своих наставлениях, направленных против этих порицателей, св. отец старался подействовать и на их рассудок и на чувство. В первом случае он обращал их внимание на самих себя, на свои собственные грехи³²⁸ ; во втором – на те блага, которые получают верующие через пастыря³²⁹ . Вообще же этих порицателей св. Златоуст своими доводами старался пристыдить и обратить их рассевающееся внимание от осуждений пастыря к собственному самоусовершенствованию, самовоспитанию и самообладанию, которого им очень недоставало. Эту точку зрения св. отца можно назвать нравственной.

Наконец, св. отец рассматривает порицания пастырей со стороны пасомых и с точки зрения психологической. Здесь он старается обратить внимание порицателей на то душевное состояние пастырей Церкви, какое у них является по поводу порицаний со стороны пасомых, и которое имеет громадное значение в пастырской деятельности. Если поощряемый своими пасомыми пастырь чувствует бодрость духа и с успехом владеет своими способностями при управлении церковным кораблем, то порицаемый ими он впадает в горе и уныние; у него пропадает бдительность, руки опускаются, и он уже не в состоянии бывает действовать с таким пастырским искусством, с каким необходимо, и с каким он действует, пользуясь нравственной поддержкой со стороны пасомых. Вот почему св. отец неоднократно заставлял своих слушателей входить в положение пастыря, ими порицаемого, заглядывать в его душу и оказывать ему всякое почтение и уважение³³⁰ . И здесь св. отец остается верным своему основному принципу во взгляде на пастырство, как на взаимную деятельность пастыря и пасомых; и здесь он выдвигает на первый план значение внутреннего, душевного расположения, как главного и необходимого фактора в жизни христианского общества, как созидательного начала истинно-христианских отношений между членами Церкви.

Вооружаясь против порицаний пастырей пасомыми, св. Златоуст защищал, собственно говоря, священство, или священный сан; всякую критику в этом отношении св. отец отрицал. Но он не был против обсуждения пасомыми поведения священника. Самое достоинство священства требовало внимательного отношения к пастырю, и раз пасомые замечали, что пастырь не так, как должно, пользуется данными ему великими полномочиями, они должны были, естественно, высказываться против такого пользования. Последствием этого должно быть лишение пастыря священного сана или отставка от должности. Не трудно видеть, что здесь собственно идет речь не о порицаниях пастыря и не об осуждении его, – здесь говорится о праве пасомых следить за достойным прохождением пастырем своего священного служения. Запрещал пасомым осуждать и порицать пастыря, св. Златоуст позволяет им обсуждать деятельность его и высказываться о ней с хорошей или дурной стороны, – но и только. Если же недостойный пастырь остается на своем месте, то никто из пасомых не имеет права его ослушиваться и поносить его имя: личность его, как посланника Христа, неприкосновенна³³¹ . Пасомые могли констатировать факты недостойной жизни пастыря, но они не могли, по мнению св. Златоуста, быть судьями над ним, – восхищать не принадлежащее им право, тем более не могли выходить из повиновения такому пастырю, коль скоро он не был лишен сана, и поносить его имя. Такой серьезной постановкой вопроса о праве пасомых обсуждать деятельность пастырей Церкви св. отец, несомненно, хотел избавить их от разного рода сплетней и предоставить суду церковной власти, а не толпы.

К. Б.

Широкое распространение в Московском государстве скульптурных барельефов и статуй религиозного характера и в частности резных изображений св. Николая Можайского объясняют следующим образом. «Наш простой народ, хотя и просвещенный светом христианской веры и сознающий всю тщету идолов, в умственном отношении остается все еще в очень недалеком от детства состоянии, и пониманию его все еще не доступны мысли и понятия в их наиболее возвышенном, отвлеченном представлении. Из слова, речи, учения ему понятно только самое простое, общедоступное по выражению, то, что опытом названо млеком духовной пищи. Еще лучше, если даже это млеко преподается ему в образах: это ближе говорит его сердцу. Поэтому иконы, картины для простолюдина имеют самое важное значение: они для него – своего рода книга. Поэтому же, понятно, среди икон для него еще важнее, доступнее, понятнее образа резные, как образа св. Николая Можайского, потому что они еще ближе и нагляднее делают ему образ чудотворца в его обычном представлении угодника»³³³ .

Но нельзя же вечно оставаться простому народу в младенческом состоянии и коснеть в сфере телесно-чувственных представлений и понятий. Такое состояние, продолжаясь далее, повело бы к огрубению и материализации религиозного чувства простого народа, особенно в виду того, что скульптура, как искусство, не было развито в допетровской России, не выработало себе художественных форм, а потому способно было не очищать и возвышать, а затемнять и понижать религиозное чувство народа. Распространяясь по всем отдаленным краям Московского государства, резные изображения святых, особенно в захолустных местах, исполнялись не художниками, а «неотесанными мужиками». Поэтому, распространение подобного рода статуй на Руси вызвало при императоре Петре I известные мероприятия русского правительства, особенно духовного. Св. Синод, находя многие резные или истесанные, издолбленные, изваянные иконы в существе дела не противными благочестию, но, по недостатку искусного мастерства, весьма противными церковному благолепию, указом своим от 21 мая 1722 года вынужден был «запретить сие». «Притом же в этом мастерстве, – читаем в синодальном указе, – происходят нередко разные уродства, например, отломление носа, руки, ноги, главы и других членов; а это ведет иногда к непристойным насмешкам; наконец, на таких иконах накопляется пыль, паутина, появляются птичьи и мышьи гнезда; очищать же их не столь удобно, как иконописные образа. Ради сих и сим подобных причин доселе в Греции и в других православных странах не было и нет долбленых икон, кроме малых, искусно вырезанных крестов и панагий. В Россию этот обычай занесен от иноверных, особенно от римлян и поляков». Все остальные долбленые и резные иконы, если таковые окажутся в каком-либо месте, должны быть доставляемы в Синод³³⁴ .

Во исполнение этого указа Св. Синода, много долбленых и резных образов из разных мест России отобрано было в синодальную ризницу. Так, в 1723 году отобран был резной образ в самом Петербурге из Успенской церкви и препровожден в Тиунскую Контору. Затем были отосланы в синодальную ризницу образа: Можайский, Радовицкий, Гостунский, из сел Можайского уезда Клушина и Сосниц, из церкви Алексия человека Божия в Коломне и др. При этом некоторые исполнители указа Св. Синода впадали иногда в крайность, считая поклонение резной иконе поклонением болвану³³⁵ . Впрочем, указ об изъятии статуй и резных икон из церковного употребления со всею строгостию применялся только в столицах и вблизи их, и нередко оставался без действия в захолустьях. Так, мы знаем, что резной образ св. Николая в Брянске, известный со второй половины XVI века, спокойно оставался в Нижне-Никольской Брянской церкви до 1760 года и пользовался всенародным почитанием³³⁶ . В иных же случаях статуи не доставлялись в синодальную ризницу, а просто выносились из церкви в местную ризницу и в другие места. Да и из отобранных статуй и резных образов некоторые вскоре (в 1728 году) были возвращены на свои места, как, напр., Можайский, Радовицкий, Гостунский, Клушинский, Сосницкий, Коломенский. Св. Синод разрешил также Тобольскому митрополиту Антонию (Стоховскому) возвратить в Тобольскую церковь св. Николая резной образ этого святителя, «ежели он учинен искусною работою, которая церкви не противна и никакого неблагообразия не содержит»³³⁷ . Некоторые резные образа, изъятые из церковного употребления, но не отосланные в Синод, во второй половине XVIII века опять возвращены были на свои места, вследствие происходивших от них благодатных знамений, но возвращены, по-видимому, без особого на то разрешения высшей духовной власти. Так, возвращены были в храмы, для церковного чествования, резные образа св. Николая – Никольский близ С.-Петербурга, Валаамский и Волоколамский³³⁸ .

Постановление Св. Синода 1722 года и доселе не потеряло своей обязательной силы и в настоящее время понимается даже едва ли не строже, чем понималось первоначально. Этим синодальным постановлением в принципе допускалось церковное употребление статуарных изображений и резных икон, исполненных художественным образом. Но в настоящее время, при сравнительном развитии художественного ваяния и резьбы в России, мы не знаем ни одного примера, чтоб вновь сооружена была, для церковного употребления и чествования, какая-либо статуя или резная икона; церковным почитанием пользуются только древние резные статуи и иконы, и притом далеко не все. Относительно же скульптуры орнаментальной, декоративной, а также не предназначаемой для церковно-общественного почитания и поклонения, полное значение имеет синодальное постановление 1722 года, допускающее все эти виды христианской религиозной скульптуры.

В настоящее время значительное распространение в России имеют мелкие скульптурные воспроизведения священных изображений на дереве, раковинах, камне и кости, частью привозные, частью туземные.

Из привозных произведений этого рода часто попадаются произведения афонские и иерусалимские.

На Афоне резьба производится главным образом на дереве и особенно на кипарисе. Образчики этой резьбы мы имеем в коллекциях русских путешественников по св. местам – А.Н. Муравьева и преосвящ. Порфирия Успенского. В первой из них замечательны по тонкости работы кипарисные образок и диптих³³⁹ . В коллекции же преосвящ. Порфирия Успенского находится до 7-ми резных кипарисных крестиков и образков афонского производства³⁴⁰ , между которыми можно обратить внимание на резной лесной орех, кропотливой и тонкой работы³⁴¹ .

Менее изящны по работе, но более разнообразны по материалу резные изделия иерусалимские. Между ними встречается резьба на масличине³⁴² , перламутре³⁴³ и камне³⁴⁴ .

Из русских изделий этого рода, относящихся к новейшему времени, мы имеем в виду только изделия двух религиозных центров России – Киева и Троице-Сергиевской лавры, или Сергиева Посада. К киевским изделиям относится резной кипарисный образок архангела Михаила и великомученицы Варвары³⁴⁵ , а к изделиям Троице-Сергиевой лавры – два кипарисных образка пресв. Троицы и преподобных Сергия и Никона³⁴⁶ .

* * *

Соображая все вышесказанное, мы приходим к следующим выводам относительно той меры, в какой скульптура может иметь значение в религиозной области и особенно в церковном употреблении.

Искусство вообще, к области которого относится и скульптура, может и должно иметь возможно полное применение к религиозной области, потому что только искусство может овеществлять религиозные представления в фантазии верующих и проводить религиозные истины в жизнь сердца.

Но не все искусства могут иметь равное значение в христианской религии. Последняя есть по преимуществу религия духовная и требует для своего выражения более одухотворенных искусств. В этом отношении скульптура стоит на низшей ступени лестницы искусств, имея своею задачею выразить совершенство телесных форм, и менее всего способна выражать собою высокие духовные идеалы христианства. Идеализация плоти совершенно чужда духу истинного христианства. Поэтому-то и седьмой вселенский собор, восстановляя иконопочитание в разных его видах, умалчивает о статуарных произведениях, а указ Св. Синода 21 мая 1722 года запрещает употребление в храмах тогдашних русских статуй, не имевших характера художественности, хотя в принципе и допускает религиозные статуи, под условием художественного исполнения или благолепия их. В этом отношении Православная Церковь существенно отличается от римско-католической, которая, допуская широкое распространение статуй в религиозной церковной области, не могла избежать при этом грубой реализации священных предметов, наприм., – статуй Спасителя с растущими на голове волосами, и смешения церковного с мирским.

Впрочем, скульптура, как искусство, имеет несколько видов, значительно различающихся между собою: это, во-первых, скульптура статуй и скульптура барельефов (на плоскостях). Первая имеет ближайшее родство с ваянием, и к ней преимущественно относится все то, что нами сказано о скульптуре вообще, хотя и в христианском мире скульптура статуй потеряла уже свое прежнее чисто пластическое значение выразительницы одного телесного совершенства. Другой вид скульптуры, или скульптура на плоскостях, более отрешена от телесного, материального интереса и изображает уже не столько телесные формы, сколько группы людей, соединенных между собою какою-либо духовною идеею, (напр., – Тайная Вечеря. Вознесение и проч.), и близко подходит к живописи, которая имеет своею задачею выразить уже духовный элемент, и притом наименее материальными художественными средствами. Поэтому и Православная Церковь охотнее допускала скульптурные произведения этого рода в свои храмы, хотя и не в качестве монументальных церковных предметов, а только в виде служебных и орнаментальных. Св. Синод указом своим 21 мая 1722 года разрешает оставить в церковном употреблении «искусной резьбы распятия и иные некие штукатурным мастерством устроенные и на высоких местах поставленные куншты». Тем более уместны рельефные изображения, особенно древние, на наружных частях храма, напр., на входных дверях, стенах и на крыше.

Таким образом, основная мысль Церкви, насколько мы понимаем эту мысль, состоит в постепенном одухотворении церковного искусства и возведении его от низших видов и форм образовательного искусства к более высоким, от ваяния и скульптуры статуй к барельефам и миниатюрам, а от последних – к иконописи и т. д.

Но на практике эта мысль нередко отклонялась и отклоняется в сторону, благодаря различному пониманию религиозного искусства не только отдельными лицами, но и целыми обществами и даже народами. Мы видели, что простолюдины, питающиеся «млеком» духовным, а не твердою пищею, любят чувственные изображения Бога и святых Его. Но любят статуарные художественные изображения и люди с развитым эстетическим вкусом. Тем и другим Православная Церковь не воспрещает иметь как барельефные, так и статуарные изображения религиозного характера для домашнего чествования, лишь бы не проглядывали в них, с одной стороны, признаки фетишизма, а с другой – фривольности и смешение чувственного и мирского с духовным. Не запрещала и не запрещает наша Церковь и статуарных священных изображений на общественных зданиях, как, напр., архангела Михаила на здании Киевской городской думы и св. апостола Андрея на Сампсониевском фонтане, в Киеве а в иных случаях, как, напр., в 1728 году, разрешила даже возвратить в некоторые русские храмы и статуарные изображения более или менее искусной резьбы, пользовавшиеся народным почитанием и прославившиеся благодатными знамениями. Но вводить в церковное употребление и почитание, в качестве монументальных изображений, новейшие религиозные художественные произведения ваяния и скульптуры было бы опасным нововведением, хотя в сущности такие произведения не противоречат духу постановлений Православной Церкви и особенно указа Св. Синода 21 мая 1722 года. Такое нововведение было бы опасно в виду существования крайних, отрицательных взглядов на религиозное пластическое искусство. Мы не говорим уже о евреях и магометанах, которые соблазнялись и соблазняются наглядным выражением человеческой телесности и красоты в религиозной области и в свое время не мало содействовали иконоборческой смуте. В самом христианском мире и даже в недрах нашей Церкви появлялись и появляются рационалистические секты, как, напр., штундисты, которые не только статуи и барельефы, но даже и живописные иконы считают идолами, а почитателей икон – идолопоклонниками. Эти новые иконоборцы готовы произвести новую иконоборческую смуту в Православной Церкви. Наконец и среди истинных и верных сынов Православной Церкви не мало есть таких, которые могли бы смутиться статуарными изображениями святых в наших храмах, видя в этих изображениях наружное сближение нашей Православной Церкви с римско-католическою.

Проф. Н. Петров

Можно ли вносить в церковь для отпевания женщину, скончавшуюся после родов до исполнения 40 дневного срока очищения, и не следует ли вместо храма отпевать усопшую в церковном притворе?

Эти вопросы уже рассматривались и в нашем журнале и в «Церковном Вестнике», так что теперь остается повторить сказанное и прибавить к этому лишь немногое. На первый вопрос: «можно ли вносить в храм для отпевания скончавшуюся вскоре после родов женщину», ответ нужно дать положительный, так как состояние очищения прекращается со смертию родильницы («Руков. д. с. п.», 1894, т. 2, с. 362–364), и она не несет на себе церковного запрещения. Да и самое лишение женщины права посещать храм до 40 дней после родов установлено больше в целях вселить благоговение к храму Божию и к его святыням (Ц. В-к, 1898, с. 119). Может ли иметь значение такая чисто педагогическая мера в отношении к скончавшейся? – Конечно, нет. Посему, женщин, умерших до истечения 40 дней, не только можно вносить в храм, но даже и должно. «Лишать православную христианку внесения в храм при погребении только за то, что она не могла исполнить правила церковного об освящении себя молитвою после 40-дневной нечистоты, было бы», скажем словами «Церк. Вестника», «жестоко и несправедливо» (ibid.). И опять: «если опасно больная родильница допускается даже к принятию св. Таин без очистительной молитвы, то почему же она не может быть внесена в церковь для отпевания» (Ц. В-к, 1894, № 31)?

Однако, быть может, для нее довольно отпевания в церковном притворе? – «Руков. д. С. П.» и «Церк. Вестник» отвечают на этот вопрос отрицательно. Приводимая ими справка из толкований блаж. Симеона Солунского на погребальные обряды дает знать, что обычай отпевания в церковных притворах, действительно существовавший прежде в церковной практике, касался не одних только женщин, но вообще всех мирян и даже монахов (простых, не священнослужителей). Различия между мужчинами и женщинами в этом случае не было. В храме отпевались одни священнослужители, в знак особого уважения к их сану и как бы для выделения их по иерархическому достоинству из ряда прочих верующих. Со времен Симеона Солунского начались уже заметные отступления от этого обычая, так что строгий ревнитель старины со скорбью замечает: «Ныне, по нерадению, все это приличие презрено, и сей чин оставлен: все смешивается» («Пис. св. от. и учит. Ц. относ. к истолк. пр. богослужения», т. II, СПб., 1856, с. 526). Но и помимо «нерадения», одною из существенных причин, почему у нас, напр., в России было бы даже невозможно всегда и везде держаться древней практики при погребении умерших, является то, что наши современные церкви строятся, в виду экономии места для богомольцев, большею частью без особых притворов, в которых, к тому же, не чувствуется теперь и настоятельной необходимости. В древних русских церквах (они были небольших вообще размеров) тоже если когда и устраивались притворы, то так, что они как бы входили в общий план самого храма, составляя с ним одно общее место молитвы, и, во всяком случае, не имели того специального назначения, какое имели некогда в Византии. Вот почему мирян должны были отпевать у нас там же, где и священнослужителей, т. е. в храмах. Говорить теперь об отпевании женщин в притворе значит – желать возвращения к отжившей свой век даже в Восточной Церкви той общей практике, которая местом отпевания отмечала иерархическое достоинство погребаемого лица. Но не симпатичнее ли современный церковный обычай – отпевать всех без изъятия православных христиан в самом храме, и не видно ли в том намерение Церкви напомнить нам, что пред лицом Страшного Судии все умершие предстоят в равном достоинстве и что на нелицеприятном суде Его нет различия между рабами и владыкою, царем и воином, богатым и убогим, мужеским полом и женским, но «кийждо от своих дел или прославится, или постыдится»?

Н. П-в

В газете «Бессарабец» помещено характерное письмо одного из скромных сельских пастырей, 70-летнего сельского священника о. Малай, в течение слишком сорока лет неизменно состоящего настоятелем одной и той же сельской церкви.

В приходе почтенного старика священника сосланы были на каторгу два обывателя, по обвинению их в убийстве. В настоящее время, когда приговор уже приведен в исполнение, священник получил точное и неопровержимое доказательство, что оба обвиняемые невинны, и что злодейство совершено людьми, успевшими скрыть свою виновность.

Воодушевленный святою мыслью освободить невинных, но не чувствуя в себе достаточно сил, чтобы одному побороть все представляющиеся ему трудности на этом сложном пути, он прямо и откровенно обращается за советом и помощью ко «всем добрым людям».

«Помогите мне, добрые люди, – пишет он, – если только возможно, кто чем может, освободить из каторги Иониогло. Дайте совет, как вызвать вторичное преследование дела, или через кого, или как испросить ему помилование? Он мне не брат и не сват, а просто бедный прихожанин, безгласная овечка. Я готов и пострадать, то есть вылежать несколько месяцев в тюрьме, зная, что страдаю за правду, за истину, только бы вырвать невинного из когтей ада. Снова взываю к почтенной публике: во имя любви к ближнему дайте мне совет! Если настоящая статья не вызовет ничьего сочувствия, не встретит ни в ком отклика, то я, когда солнышко повысится на небосклоне и принесет божественную теплоту, а птички запоют свою небесную серенаду, с посохом в руках, с котомкой на плечах, во имя Божие, сопровождаемый Ангелом Хранителем, пущусь в путь-дорогу, по весям и дебрям, по монастырям и скитам, пока не доберусь до Питера, а там недалеко и до Батюшки-Царя. Пред Ним, Батюшкой, в нескольких словах изолью всю душу скорбящего пастыря по истерзанной овце. Авось там встречу отклик по убитом меньшем брате. Что же касается взысканий и страданий, которые мне предстоят от великих и сильных мира сего, то этого я не страшусь. В каторгу меня за открытие истины не сошлют. Страшнее в сем случае и опаснее месть действительных убийц. Но и это я во имя правды с открытой грудью готов встретить. «Больше сея любви никто же имать, да кто душу свою положит за други своя!» (Изв. по Каз. еп., 1904 г., № 5).

Редактор, Ректор Киев. Дух. Сем., Архимандрит Кирилл

IV (По поводу одной из важнейших пастырских обязанностей)

Собрался как-то наш обычный иерейский кружок у почтенного о. Алексея Семеновича; разговор шел оживленный, вращаясь в области пастырских вопросов и затруднений, которые так часто ставит пред нами жизнь.

Говорил молодой, симпатичный священник о. Аркадий. Искренность тона его речи, его очевидное стремление выяснить для себя занимавший его вопрос обнаруживали в нем сразу человека, честно, глубоко преданного пастырскому служению. Он рассказывал нам об одном затруднительном случае в его недавней еще пастырской практике; откровенно передал, как он поступил, и, будучи не вполне уверен в правильности своего поступка, предлагал его на наше общее обсуждение. Главным образом, конечно, обращался он к о. Алексию, советнику компетентному, и от него ждал решающего мнения.

– Случилось не особенно давно, недели две тому назад, – начал свою повесть о. Аркадий, – следующее обстоятельство, которое поставило меня в большое затруднение. Одна моя прихожанка, замужняя женщина пожилых лет и добрая христианка, опасно болела и была, как говорится, при смерти. Сама она, муж и домашние совсем не ожидали выздоровления её; она уже примирилась с мыслью о смерти и приготовилась к ней по-христиански: я напутствовал её два раза во время болезни и пособоровал. Но вот произошел, должно быть, благоприятный кризис, больная начала поправляться и теперь – совсем здорова. Захожу я как-то в эту славную семью, как к добрым знакомым; бывшая больная радостно встречает меня, – видимо, ждала с нетерпением, – и обращается с таким неожиданным вопросом жизни, вопросом первостепенной важности, прося у меня ответа и наставления, как у духовного отца. «Вот, батюшка, – сказала она, – я, слава Богу, выздоровела, и верно, что это сам Бог оставил ещё меня пожить на этом свете. Наставьте меня, дайте совет, как мне теперь жить, что делать, чтобы не показаться неблагодарной пред Богом, заслужить Его милосердие?» Как видите, просто спросила меня прихожанка и, верно, вполне надеялась, что я дам на вопрос её простой же и верный ответ. Но подумайте: что мог ответить я сразу, тут же, честно и по убеждению? Ведь тот или иной совет с моей стороны был для неё решением вопроса жизни, мог изменить её жизнь. Назначить, посоветовать доброй женщине какой-либо нарочитый подвиг, – воздержания, напр., – я не решался; говорить ей об исправлении жизни, не зная за ней особенной порочности, тоже не подходило. И вот, скрепя сердце, сознавая некомпетентность свою, пришлось ограничиться общим советом, который едва ли удовлетворил вопрошающую… И меня этот случай не перестает тревожить; потому и обращаюсь, отцы, к вашей опытности. Скажите, как бы вы поступили в подобных обстоятельствах?

Рассказ о. Аркадия и его искренняя просьба заставили нас задуматься; каждому приходили на ум свои соображения, но все сознавали, что соображения эти недостаточны для полного уяснения дела, а потому никто не решался заговорить первым. Все молчали. – Да кому же, как не вам, о. Алексей Семенович, разобраться в затруднении о. Аркадия? – прервал, наконец, молчание один из нас, выражая общую затаенную мысль: уж не оставьте нас – поделитесь и на этот раз своей духовной опытностью, а мы послушаем.

О. Алексей вместе с нами внимательно слушал повествование молодого батюшки и, по сосредоточенному выражению его лица, было видно, что и он был глубоко заинтересован. Наши усиленные просьбы – поделиться своим мнением по затронутому вопросу не застали его врасплох, и он, помедлив минуты две, стал излагать нам свои взгляды и мысли, вызванные простосердечным рассказом о. Аркадия.

– Что могу сказать вам, друзья мои, по поводу случая, повергшего нашего уважаемого о. Аркадия в затруднение?.. Прежде всего, мне кажется, что этот случай и этот вопрос выздоровевшей верующей женщины должны бы были и каждого из нас одинаково поставить в самое трудное положение и потребовать от нас усиленной работы мысли и высшей проницательности. При подобных случаях и обстоятельствах нелегко найтись сразу и опытному пастырю, а тем более – вдвойне трудно дать тогда же, не медля, мудрый ответ и спасительный жизненный совет верующей душе, вопрошающей и ищущей духовного руководства у своего пастыря. Верно и метко назвали вы, о. Аркадий, вопрос вашей прихожанки, «вопросом жизни», и не напрасно представился он для вас вопросом первостепенной важности, требующим для ответа крайней осмотрительности, осторожности. Да, вопрос выздоровевшей женщины: как воспользоваться дарованной ей Богом жизнью? – это, ведь, тот вековечный вопрос, с которым, в различных только формах и выражениях, всегда обращались к духовным руководителям, носителям и провозвестникам высшей Божественной правды, люди, ищущие спасения, томимые гладом душевным. И давать «всякому вопрошающему» живые, мудрые и действенные руководящие ответы на подобные вопросы наша священная обязанность, наш первый пастырский долг; в этом – цель и смысл нашего служения… Но кто из нас, друзья мои, может похвалиться вполне успешным и плодотворным в каждом данном случае исполнением этого святейшего пастырского долга? Кому не случалось спешным, плохо обдуманным советом давать просящему у нас духовного руководства вместо хлеба неудобь-приемлемый камень, или возлагать на людей бремена непосильные – бедне и тяжко носимые? И что особенно худо: наше поверхностное, непродуманное и не согретое сердечным участием отношение к жгучим запросам совести наших духовных чад может навсегда оттолкнуть их от нас, и они перестанут видеть в пастыре духовного своего руководителя. Раз-другой обратившись к пастырю с мучительным вопросом: что делать? как поступить в известных обстоятельствах? – и получив уклончивый, безучастный ответ, не решится больше наш духовный сын раскрывать пред ним свои заветные думы, сердечные муки, а предпочтет затаить их в глубине души, или пойдет за их разрешением за сотни верст – туда, где прослышит про святого, богоугодного человека, – будет ли то монахах, или мирянин, даже – мужчина или женщина – для него безразлично… Не оттого ли, в самом деле, и развито у нас так паломничество среди простых людей по разным лицам, прославленным – заслуженно и не заслуженно – своей прозорливостью и богоугодною жизнию – не оттого ли, говорю я, что среди пастырей-священников редко-редко встречаются мужи совета? А духовного руководительства, сердечного, проникновеннолюбовного отношения к запросам совести так жаждет простая верующая русская душа! И надобно видеть, с каким благоговением и верой, как некий драгоценный дар, приемлются народом самые простые, бесхитростные советы и наставления, исходящие от лиц, облеченных народным доверием и почитанием… Однако не будем непомерно строги и к самим себе: недостаток в нас истинно-пастырского дара совета и разумения, наше как будто не вполне внимательное отношение к этой главной и святой обязанности пастырского служения зависят от тяжелых жизненных условий в несравненно большей степени, чем от нас самих. Подумать только: где взяться, откуда выработаться этому высшему дару постижения и проникновения глубины человеческой души у нашего бедного пастыря, связанного семейными заботами и куплями житейскими и отдающегося трудному служению своему часто прямо со школьной скамьи? Зреть этот чудный дар в безмолвии пустынь, монастырского уединения или при исключительно благоприятных для того условиях жизни и, притом, является, как венец и награда целожизненного созерцательного подвига. Это мы знаем на примерах святых, – хотя бы вновь прославленного великого старца Серафима, – которые только под конец жизни выступали духовными руководителями, раздаятелями спасительных советов и наставлений.

– Но что же, в таком случае, остается делать бедному пастырю, особенно ныне, когда господствует у нас во всех слоях общества необычная религиозная, так сказать, нервность, требующая от пастыря высшей чуткости, отзывчивости на запросы мятущихся душ? – Прежде и главнее всего – не поддаваться малодушию, а устремить все силы ума и сердца на приобретение этого великого и труднейшего духовного искусства – врачевать человеческие души, подавать им благовременные и спасительные советы. Нельзя нам дольше оставаться равнодушными к этой стороне пастырства, если не хотим утратить всецело своего духовного авторитета среди пасомых. И верится, и думается, что, при сознании всей важности дела и при любви к нему, каждый из нас мог бы достигнуть в этой области посильного успеха… Здесь совершеннейшее руководство дано нам в руки во св. Евангелии: оно, взятое во всем объеме своего содержания, именно представляет самый совершеннейший и вернейший ответ всем, кто мучится вековечным вопросом: что делать, в чем найти оправдание жизни, как войти в царство небесное? Ответ этот дает в книге жизни сначала пророк Иоанн, – ответ подготовительный; потом, в полноте и совершенстве на вопрос жизни ответствует Сам Господь всем Своим учением, примером Своей жизни, делами; ответствует и непосредственно тем, кто прямо обращался к Нему с подобными вопросами. Особенно последние ответы Сердцеведца Господа должны служить нам бесценным руководством; глубокое изучение их для пастыря необходимо. В них истинно божественная проникновенность и полное соответствие с духовным миром и нравственным состоянием вопрошающего; они в одно и то же время и указывают ему путь живота, и раскрывают глаза на гибельность прежнего состояния; они утешают и радуют и дают душе полное удовлетворение… Хотелось бы обстоятельнее побеседовать об этом с вами, друзья мои, но боюсь злоупотребить вашим терпением. И так уже, простите старика, заговорился долго и утомил ваше внимание… Но как быть? – Трудно удержаться, раз зашла у нас речь о таком важном деле в нашем пастырском служении, тем более, что до последнего времени об этом самоважнейшем деле у нас как-то мало и говорится, и пишется, мало обращается на него внимания. А между тем, осветить эту сторону пастырской деятельности, выдвинуть ее на подобающее первое место так необходимо при современном религиозно-нравственном состоянии русского общества и народа!..

Мы наперерыв старались уверить о. Алексея, что нимало не утомлены его беседой, напротив, глубоко благодарны, что он указал нам и напомнил то, на что действительно должно обратить серьезное внимание. О. Аркадий просил о. Алексея определеннее разрешить его недоумение, с которого и началась беседа, и о котором о. Алексей забыл как будто высказать свое мнение.

– Не забыл я, о. Аркадий, вашего затруднения; но мне думается, что теперь мы легче можем подойти к его решению… Се здрав еси: к тому не согрешай (Ин.5:14), сказал Господь исцеленному расслабленному: памятуй всегда о чуде выздоровления и, в благодарность Богу, воздерживайся от грехов. Подобно этому, и вашей прихожанке можно бы было сказать: «ты выздоровела по особенной милости Божией и, по чувству благодарности, желаешь послужить Ему. Старайся не забывать этой милости, радуйся и благодари всегда и прославляй за нее Господа; это и будет для Него самый угодный дар от тебя; это же чувство благодарности Богу само подскажет тебе, научит тебя, как провести остальную жизнь». Вообще же, мне думается, пастырский совет наш только тогда будет действительно полезен, когда будет в согласии с душевным состоянием вопрошающего, явится как бы логическим выводом, обобщением мыслей и чувств, занимающих его ум и сердце.

Поздно вечером расстались мы в этот раз с о. Алексеем, унося в душе пробужденный интерес к одной из главных сторон пастырского служения.

Свящ. А. В-ий

За 5 коп. билет и столько света… науки! препарированная лягушка, куски мозга лошади и собаки, голубь живой с удаленным большим мозгом, наконец, демонстрация обезглавления живой лягушки на глазах у слушателей! К чему все это и где все это? Это – лекция для «народа» в киевском народном доме. Контингент слушателей довольно разнообразный. Здесь есть и мастеровые, и солдаты, и полуинтеллигентные девицы и дамы, и, что всего досаднее, много учащихся детей – мальчиков и девочек.

Читал г. Л. по зоологии на тему: «Как устроен наш мозг и как он нам служит». Хороший зал с вентиляцией, электрическим освещением, волшебным фонарем, где электрическое освещение дает возможность получать и отчетливое изображение диапозитивов, доска для чертежей, указка длинная для показывания лектором объясняемых частей рисунка, заранее приготовленные препараты – все это свидетельствует об усердии к делу, на которое не скупятся бескорыстные лекторы. Но что дают народу эти лекции? Лектор начинает объяснением общего строения тела человеческого, его органов, его полостей; объясняет строение органической клетки (растительной и животной); тело человека также состоит из таких же клеток, которые, однако, отдельно не могут жить. Почему бы обо всем этом не сообщить народу? Но дело в том, что вопрос о мозге человека невольно вызывает вопрос о том начале сознательной жизни, которое с ним связано; и трактуя о мозге, надо непременно сказать об этом начале, чтобы не просветить народа так, что от такого просвещения подымется у слушателей целый рой мыслей, который может нарушить все устои его нравственной и религиозной жизни, которые тесно связаны с вопросом о духе, органом которого служит мозг. Мы внимательно прислушивались к лектору, пытались доискаться, как он ответит на этот весьма, как видно, щекотливый для него вопрос. Но вместо того мы услышали указание, что «нервы и мозг – командиры всех частей тела», услышали, что психические процессы совершаются в мозгу, в нашей, так сказать (подлинные слова лектора), душе, что приказание телу отдает мозг, что речь человека – с левой стороны мозга³⁴⁷ . Мы особенно напрягли внимание, когда лектор поставил два, как он выразился, серьезных вопроса: 1) о центре всех центров в человеке и 2) в чем состоит значение мозжечка и продолговатого мозга. Однако на первый вопрос он не ответил, прямо доложив слушателям, что об этом центре центров (как догадывается читатель, вопрос идет о душе человеческой) науке ничего не известно, но что рефлекторная деятельность других центров, быть может, в далеком будущем прольет свет на этот центр центров. И вот, желая демонстрировать эту рефлекторную деятельность низших центров, автор проделывает опыт, который заставил содрогнуться всю его аудиторию, а особенно маленьких слушателей и слушательниц. Он отрезает голову у живой лягушки (вся аудитория слышала этот отвратительный звук, когда ножницы лектора скользнули по голове лягушки), и еще лапки животного не прекратили судорог после обезглавления, как лектор вешает животное на крючок и начинает опыты с целью доказать слушателям то, что каждый из них тысячи раз, конечно, видел; он приклеивает к телу животного в различных местах кусочки бумажки, смоченные в едкой кислоте (она жжет), и предлагает слушателям любоваться, как обезглавленное животное рефлектирует на это раздражение совсем разумными, целесообразными движениями; оно пускает в ход лапки прежде всего ближайшие к месту раздражения, а потом и остальные. Раздраженное место смывалось, и потом кусочки бумажек приклеивались к другим местам – нужно было дать насладиться дешевым зрелищем! Но потом нужно было еще продолжить истязания до конца: лектор разрушил спинной мозг животного введением проволоки в спинной хребет; животное еще несколько времени покоробилось и побилось, и потом, конечно, никакие раздражения уже ни к чему не приводили. Умные слушатели должны были, однако, понять, что лектором проведена была довольно близкая аналогия между функцией спинного мозга у лягушки и у человека.

Зачем лектору понадобился голубок, у которого он, по его словам, несколько дней назад под хлороформом, с большими предосторожностями удалил полушарие большого мозга, мы не понимаем. Ужели для того, чтобы аудитория, увидев сонную несчастную птицу, лишившуюся способности принимать пищу и питье и, следовательно, обреченную на голодную смерть, прониклась изумленьем и ненавистью к лектору, производящему такие совершенно ненужные, отвратительные эксперименты?

Недурна была часть лекции, где лектор рассказывал, как на бойнях шутя, маленьким перочинным ножиком, убивают быков, попадая в продолговатый мозг³⁴⁸ , или как на испанских боях быков гладиаторы тоже стараются угодить в эту часть головы для того, чтобы сразу покончить с разъяренным животным.

Мы побеседовали с некоторыми слушателями по вопросу о том, почему они выбрали именно эту лекцию, и какое она впечатление на них произвела; оказалось, что многие пришли случайно, потому что время выпало свободное; солдатик один ответил, что он мало понимает, может быть и понял бы, если бы все это на практике посмотреть. Что он под этим разумел, мы не успели спросить. О впечатлении многие говорили, что им не докторами быть, что им это не нужно.

Итак, что же дает лекция? Содержание ее для многих непонятно было, а понимающих – оно могло привести к печальному сознанию, что вся душа не более как рефлексы разных мозговых центров, которые, как оказалось, способны к разумным, целесообразным движениям. Я думаю, перевернется в их голове все религиозное миросозерцание, учащее их о душе в отдельности от тела, душе верующей, любящей Бога, предназначенной к бессмертию, грешащей и кающейся. Особенно больно за детей. Какие чувства воспитывают в них, делая их зрителями предсмертных судорог совершенно без нужды обезглавленного животного, заставляя их наглядно созерцать сознательно мучимых птиц? К чему нам общества покровительства животных, к чему нам общества защиты птичьих гнезд от разоренья маленькими детьми, если пред ними проходят вышеописанные картины с целью якобы просвещения народного? Мы видели, как улица, составлявшая часть аудитории, гоготала при виде рефлексов лягушки, а лучшая часть ее положительно содрогалась (особенно девочки) от тех тяжелых впечатлений, которые приходилось переживать. И что же принесут эти слушатели домой? Просвещение ума, облагорожение сердца, светлый и чистый образ доброй жизни? Ни того, ни другого, ни третьего. Думается, не мешало бы духовенству, как пастырям словесных овец, которым далеко не безразличны те впечатления и влияния, под которыми находятся они, обратить внимание на эти чтения, отвлекать от них своих пасомых, противопоставлять этим лекциям что-либо более полезное и необходимое для душевной жизни своих прихожан. Особенного внимания в этом случае должны заслуживать дети-школьники.

П. К-ий

Холодный дождливый ноябрьский день клонился к вечеру. По разбитой грязной дороге от города С. к ближайшему небольшому селу медленно плелась почтовая тройка. От измученных, забрызганных грязью лошадей пар валил клубом. В почтовом тарантасе помещались двое мужчин, закутанных в дорожные кожаные плащи. Один из пассажиров тревожно торопил ямщика, обещая ему на чай. Ямщик усердно подергивал вожжами и поминутно подгонял кнутом усталых лошадей. Когда тройка въехала в село, в нем все спало мертвым сном. Лай встревоженных собак нарушал ночную тишину. Тройка остановилась на церковной площади, возле ворот большого дома. Один из пассажиров вышел из тарантаса и принялся усердно стучать в калитку. Во дворе всполошились все собаки, и среди их громкого лая раздался довольно грубый голос:

– Кто там?

– Иван, отвори!

– А, это вы, батюшка? Сейчас, сейчас! Пожалуйте.

Калитка скрипя растворилась, и в ней показался рослый малый с фонарем в руках.

– Ну, что, Иван, жива матушка? – грустно спросил его священник.

– Пока еще жива, – нехотя ответил Иван.

– Господин доктор, пожалуйте.

Доктор быстро вышел из тарантаса и торопливо пошел за священником. Они вошли в небольшую переднюю, в которой разделись, очистились немного от грязи и затем направились к больной.

Тускло освещала лампа небольшую комнатку, в углу которой на железной кровати лежала умирающая средних лет женщина. Худое и желтое лицо ее носило на себе печать пережитых мучений. На сжатых бледных губах отражалась горькая улыбка, и тяжелое дыхание сопровождалось внутренним клокотаньем. Перед ней на столе стояли разные коробочки и бутылочки с микстурой, а у самой головы сидела девочка лет шести и нежно приглаживала растрепанные волосы больной матери; девочка порою склонялась почти до самого лица и жарко целовала ее голову. Но больная не чувствовала нежных ласк маленькой Нины и лежала по-прежнему молча. У самой постели сидел мальчик лет девяти и с особым усердием старался влить хотя несколько капель холодной воды в рот больной матери.

На пороге показался о. Василий (так звали священника) с доктором. Мальчик подошел к отцу, поцеловал его руку и сквозь слезы произнес:

– Папа, наша мама умирает.

– Оставь, Володя. Господь милосерд, Он не обидит нас, – успокаивал Володю отец, нежно гладя по его русой головке.

При свете лампы можно было хорошо рассмотреть приехавших: о. Василий, местный священник, был средних лет, худощавый, немного сутуловатый, высокого роста. Черные, густые, длинные волосы в беспорядке спускались на плечи о. Василия; в больших черных глазах блестели слезы, и на белом, пухлом лице, окаймленном небольшою русою бородой, было заметно сильное душевное беспокойство. – Второй из приехавших был городской доктор. В больших карих глазах его светились нежность и доброта; на белом полном лице, с французской бородкой, отражалась глубокая задумчивость; маленький рост придавал ему особенное изящество.

Доктор, несколько обогревшись, приступил к осмотру больной, которая уже более часу ничего не говорила. После тщательного осмотра он грустно произнес: «Надежды плохие». А потом тихо, как-то нехотя, как бы сквозь зубы, проговорил: «Больная должна скоро умереть, а потому, прошу вас её более не беспокоить».

Услышав это, о. Василий побледнел, губы его дрожали; он хотел что-то сказать, но не мог; на глазах показались слезы, и, желая их удержать, он отчаянно кусал себе губы. Доктор попросил его выйти, чтобы не нарушать покоя умирающей. О. Василий рвался к больной в спальню и просил не лишать его возможности принять последний вздох дорогой супруги. Но доктор удерживал его и просил успокоиться, насколько возможно. Когда о. Василий вновь вошел с детьми к больной, она тяжело и редко дышала; затем собрала оставшиеся силы, открыла мутные глаза и бессмысленно обвела ими вокруг. Скоро лицо её судорожно сморщилось, тело вздрогнуло и вытянулось. Ещё один неполный вздох, и жизнь оставила её.

О. Василий молча и угрюмо смотрел на спокойное лицо дорогой супруги, на котором нельзя было ничего прочитать. Он больше не плакал: сердце его сжало, как железными клещами, какое-то горькое, невыносимо тяжелое чувство.

* * *

После смерти матушки дом о. Василия принял очень мрачный вид. Уже более двух недель ставни были по целым дням закрыты; говор прислуги, а равно и крик домашних птиц и животных утихли во дворе. Природа – и та как будто сочувствовала о. Василию и наложила на себя глубокий траур: из-под белого её покрывала всюду выглядывали почерневшие мрачные крыши крестьянских изб да голые деревья жалких садов. Почти беспрерывно дули холодные ветры, нося в воздухе облака мерзлого снега, напевая свою грустную, монотонную и унылую мелодию, в которой слышалось что-то томительное и сжимающее тоскою сердце. Часто о. Василий прислушивался к бушующей вьюге, напевавшей в трубе свои унылые мотивы, и старался найти в них прежнее, дорогое, знакомое его сердцу. И невольно вспоминались ему долгие счастливые зимние вечера, которые он когда-то проводил с своей любимой покойницей женой. Чем больше он думал о пережитом счастье, тем ужаснее и тяжелее становилось для него настоящее. От всех окружавших его предметов веяло чем-то жутким и даже страшным, а вьюга, как бы в pendant его тяжелому настроению, в своих диких песнях пела заунывные, похоронные мотивы, – и слезы, горькие слезы одна за другой катились из глаз о. Василия. И он не удерживал их; ему хотелось выплакать накипевшее на душе горе и тем хотя немного облегчить свои страдания. Вот глаза о. Василия останавливаются на портрете дорогой супруги. Долго, долго смотрит он на портрет, и вдруг милое изображение выступает из темного фона и обрисовывается перед ним во всей своей красоте, как живое, до полной иллюзии… Невыносимая тоска, неизмеримо-тяжелое горе охватило его сердце. Надеясь хотя подле детей найти успокоение, он идет в детскую. Но дети спят; им, очевидно, снится что-то хорошее, и тихая, счастливая улыбка озаряет их беззаботные лица.

– Дети, дети, милые дети! Вам чужды пока людские страдания, сердец ваших еще не коснулись мирские невзгоды, глаз ваших еще не затуманивали те слезы, которыми плачу я! Вы спите, когда пред вами стоит отец ваш, душа которого переполнена тяжелым страданием, грудь разламывается пополам, а вместо сердца бьется какой-то бесформенный, покрытый глубокими язвами кровавый кусок мяса… Я надеялся найти подле вас себе покой, но… вы еще более раздражаете раны моего сердца. Спите же себе спокойно; пусть хранит вас Царица Небесная!..

И о. Василий тихо поцеловал детей, а потом широко перекрестил их и удалился в свою комнату. Здесь перед иконой с теплящейся лампадой он опустился на колени и мог только произнести: «Боже мой, Боже мой! За что я обречен на вечное одиночество, и за что я пью чашу такого невыносимого страдания»?..

Истерическое рыдание прервало молитву.

Сильно переменился о. Василий с тех пор, как похоронил свою жену. Его редко можно было видеть во дворе, не только на улице; по целым дням сидел он в квартире и выходил из нее лишь для исполнения своих прямых обязанностей. В церкви стал служить гораздо усерднее; в голосе его слышалась горькая нотка: так и казалось, что после каждого слова он готов расплакаться.

По окончании каждой обедни он считал долгом отслужить по покойной супруге панихиду или хотя литию; но как только начинал псаломщик петь «Со святыми упокой», о. Василий разражался горькими рыданиями. Часто прямо из церкви уходил он на кладбище проведать дорогую могилу и подолгу просиживал на ней. Он готов бы был проводить здесь целые дни и ночи, если бы его не ожидали дома двое сироток, на которых последнее время о. Василий изливал всю свою отцовскую нежность и любовь.

* * *

Стояло декабрьское морозное утро. Дул холодный ветер, подымая с земли облака мерзлого снега, сквозь который тускло светило солнце, играя своими лучами в серебристой пыли. В селе царила тишина, лишь кой-где изредка раздавался звонкий скрип мерзлого снега.

У ворот дома о. Василия стоял крестьянин, плотно закутанный в овчинный полушубок и обутый в теплые валенки; он часто постукивал рукавицу об рукавицу и потирал себе то уши, то нос. Крестьянин пришел просить о. Василия напутствовать больного. Но батюшки не было дома; он ушел куда-то еще на рассвете и до сих пор не возвращался. Куда ушел и когда придет домой, дети и прислуга не знали.

День уже клонился к вечеру, а о. Василий все не возвращался домой. Прошла и ночь, наступило новое утро, а о батюшке – ни слуху, ни духу. Между тем в этот день было воскресенье, и у церкви собралось очень много народа, нетерпеливо ожидавшего начала обедни. Но начинать-то ее было некому.

Таинственное исчезновение батюшки всполошило весь приход: куда пошел о. Василий, где он мог деться – для всех было непонятной загадкой. Сторожа и псаломщик подняли на ноги всю сельскую полицию и принялись за розыски.

* * *

Видно, слишком тяжелы были страдания о. Василия. И вот, желая облегчить их, он на рассвете отправился на могилу супруги, и едва только успел дойти до нее, как повалился к кресту, обхватил его руками и глухо зарыдал. Тяжелые стоны подымали высоко его наболевшую грудь, и вместо рыдания вылетали отчаянные вопли.

– Оля, Оля, милая Оля! что ты сделала? за что ты покинула меня на земле для тяжелых страданий и вечного одиночества? неужели я был достоин того, неужели я не умел заплатить тебе за твою нежную любовь? Прости меня, дорогая, Оля! Ты видела, что я для тебя не жалел ничего… О Боже, Боже! за что такое наказание? Милая Оля! промолви мне хотя одно слово. Ты не сердишься на меня, моя дорогая, и хорошо ли тебе там? Не мучь и успокой меня.

Чем дальше, тем о. Василий говорил все тише и тише, вздрагивая всем телом… Но вот он каким-то чудом очутился в незнакомой большой деревенской хате, и милая Оля усердно ухаживает за ним. Она сняла с о. Василия подрясник, разула его. Он чувствует, что остался в одном белье; ему немного холодно, он дрожит, но заботливая супруга готовит для него на большой печке мягкую и теплую постель. Он видит милое личико жены, которая заботливо укладывает его, нежно целует и тихо шепчет:

– Милый и дорогой Вася! скажи мне, как наши детки?

О. Василий в свою очередь целует ее.

– Милая Оля! – говорил он, – долго ли еще придется томиться в тяжелом страдании? долго ли я еще буду ожидать тебя? когда же, наконец, настанет время вечной и неразлучной жизни с тобою? О, если бы ты знала, какие я переношу душевные мучения, как тяжело мне приходится порою!

– Потерпи немного, дорогой Вася. Скоро, скоро настанет все это.

Она так ласково и горячо целует его и все ближе и ближе прижимает к себе. О. Василий чувствует, что тело его начинает согреваться, сердце замирает в каком-то невыразимо приятном чувстве… Вдруг что-то оледенелое коснулось его тела. О. Василий в судорогах крепко обхватил шею дорогой Оли, боясь выпустить ее из рук, и… так и уснул на ее могиле навеки. Окоченевшие руки его плотно обхватили большой деревянный крест, плотно окутанный в белое покрывало мерзлого снега. Вьюга по-прежнему злилась и развевала полы поношенной рясы и такого же подрясника о. Василия и все больше и больше заметала его носившимся в воздухе снегом.

П. Кившенко

На первых же порах своего пастырского служения я познакомился с несколькими лицами, живущими в моем приходе и принадлежащими к так называемой штунде. Беседовал я с ними у них на дому, приглашал их не раз и к себе. Из этих бесед я узнал о той огромной популярности, какою пользуются среди них брошюрки священника Г. Петрова. По моим наблюдениям, нет ни одного грамотного штундиста в моем приходе, который не прочел бы хотя нескольких, а то и всех сочинений священника Г. Петрова. Почти в каждом штундовом семействе вместе с «Гуслями» (сборник стихотворений религиозного характера, употребляемых штундистами при молениях) есть одна-две брошюрки свящ. Петрова. Сочинения его распространяются штундистскими пресвитерами из библиотек, находящихся при моленных, еще больше – путем частной покупки самими «духовными христианами», как именуют себя штундисты. Из последующих бесед с «духовными христианами» я понял, наконец, что особенно привлекает в сочинениях Петрова штундистов.

Известно, что священник Петров, обходя вопросы догматического характера, касается почти исключительно вопросов характера нравственного. Улучшение современной нравственной жизни отдельных лиц и всего общества, борьба с современными недостатками – таков главный предмет его рассказов.

Обличения о. Петровым современных нравственных зол православного русского общества особенно по сердцу штундистам; одна нападавшая в беседе со мною на православных за пьянство штундистка в виде сильнейшего доказательства прямо прочитала мне выдержку из сочинений Петрова, именно то место, где он проводит параллель между числом библиотек и кабаков на Руси. В другой раз штундист, беседовавший со мною о войне (по поводу войны с Японией) и возмущавшийся ею, начал, между прочим, обличать финансовые злоупотребления в войске и для большой убедительности прочитал мне из засаленной книжки Петрова «Школа и жизнь», прошедшей, очевидно, массу рук, страницы 37–38, где указывается на казнокрадство, бывшее в Отечественную и Русско-турецкую последнюю войну. Кроме практически жизненного характера сочинений о. Петрова, штундистам нравятся у него и язык – простой, всякому доступный.

Священника Г. Петрова штундисты весьма склонны считать почему-то «своим». Одна штундистка была весьма поражена, когда узнала, что я не только читаю, но и имею у себя его сочинения. Штундисты довольно основательно знакомы с биографией о. Петрова, и прекращение последним бесед в Петербурге относят всецело на счет происков православных, препятствующих росту истинного «духовного христианства». Священный сан Петрова, ряса его нисколько не смущает моих штундистов; они с уверенностью утверждают, что к их вере принадлежит масса высокопоставленных и образованных лиц; есть в их рядах будто бы и лица духовные.

Весьма желательно, чтобы лица, равные Петрову если не по таланту, то по развитию и знанию, в избранной им форме занялись раскрытием догматических истин и особенно тех, которые опровергаются нашими сектантами. Мы намеренно подчеркиваем популярную форму сочинений Петрова, которая подходит к среднему уровню развития, к тому читателю, который нарождается и умножается на наших глазах, особенно в городах. Ученые сочинения и системы, ценные для науки богословской, для такого читателя не подходят: он не дорос для них; с другой стороны, и народные книжки и листки не удовлетворяют его. Нам приходилось раздавать книжки так называемой «Народно-миссионерской библиотеки», издаваемой редакцией «Миссионерского Обозрения», но на штундистов они не производят впечатления. Одна штундистка, с удовольствием читавшая книги, какие я ей давал из церковной и своей библиотеки, прочитавши несколько брошюрок «Народно-миссионерской библиотеки», отказалась их брать, добавив при этом: «Не серьезно». На 5–6 страницах трудно исчерпать догматический вопрос, напр., о почитании святых, икон, мощей. Живо написанная брошюра в 40–50 стр., вместе с тем основательная, всем доступная по цене – вот что желательно было бы иметь по вопросам апологетического и полемического характера.

Свящ. В. Пестряков

Мирное течение нашей жизни внезапно нарушилось. Дерзкий враг неожиданно напал на русский флот и причинил ущерб нескольким кораблям. Тотчас же наш Боговенчанный Монарх повелел вооруженною силою ответить на вызов Японии…

И всколыхнулось русское море… Как один человек, встала Русь на борьбу с коварным врагом, «стальной щетиною сверкая», один за другим идут победоносные русские полки туда, на Дальний Восток, где ныне Русь вновь стала оплотом христианства против натиска язычества. С сердечными благожеланиями провожает своих воинов русский народ. Они – его слава, честь и гордость. Они – доблестные и несокрушимые защитники веры Христовой, Царя и отечества…

Не все могут стоять в рядах воинов, жертвующих своею жизнью за родину. Но нет ни одного человека ныне в России, который не стремился бы тем или иным путем отозваться на нужды родины и принести свою посильную жертву для удовлетворения этих нужд. Из всех местностей нашей необъятной матушки-России, даже самых глухих и отдаленных, идут отрадные известия о проявлениях народного патриотизма. Вновь готовы русские люди повторить достопамятные слова своих славных предков: «заложим жен, детей своих. Умрем за Царя, за Русь православную»!

В такое время пастырь церкви, конечно, не может оставаться безучастным зрителем всего происходящего. Его долг – всегда откликаться на то, что волнует и занимает в известный момент народное сознание. В настоящем случае обязанности пастыря, так сказать, подсказываются обстоятельствами времени и настроением общества.

Теперь все русские люди стремятся в храм Божий помолиться Господу Богу о даровании победы нашему христолюбивому воинству. Во всех городах и селах в храмах совершаются молебные пения, «певаемые во время брани», и какая масса молящихся бывает на этих молебствиях! Вся Русь ныне молится за своих храбрых воинов, памятуя, что в надежде на милость Божию – главный залог всякого успеха, что «Незримый ведет нас к лучшему концу стезей непостижимой».

И воинам нашим, без сомнения, много силы и бодрости придает уверенность в том, что о них теперь молит Господа весь русский народ. Говорят, что воины и моряки – самые религиозные люди. Постоянная близость к смерти, опасности, разные невзгоды пути и войны – все это, конечно, невольно отрешает человека от узких материальных расчетов и надежд и вызывает в нем веру в Промысл Божий, бодрствующий над каждым человеком. Оттого и молится горячо всякий воин или моряк, отправляясь на место военных действий, а также и пред самым боем. Как же, поэтому, отрадно узнать всем нашим воинам, что они не одиноки в своих молитвах пред Богом, что за них молится всякий истинно русский человек!

И так первейший долг всякого пастыря Церкви во время войны – горячая и частая молитва, вместе с пасомыми, за наше христолюбивое воинство. А чтобы эта молитва для пасомых всегда была вполне сознательна, – пастырю Церкви следует, особенно теперь, в начале военных действий, предварять совершаемые им молебствия хотя кратким словом назидания. Крайне необходимо это в сельских приходах, где население недостаточно просвещено для понимания смысла и значения происходящих ныне событий. Каких только фантастических объяснений ни придумает иной деревенский грамотей по поводу настоящей войны! Япония, Корея, Китай – все это названия для простого человека необычные, почти сказочные. Зачем же, однако, оставлять людей в неизвестности относительно того, над кем победы просят они у Господа для русского воинства?

Вместе с молитвою всегда соединяется благотворение. В настоящем случае молитва и благотворение также должны идти рядом. Конечно, правительство наше принимает все меры к возможно полному удовлетворению военных нужд, но эти нужды, можно сказать, неисчислимы. Сколько, например, нужно средств хотя бы на Красный Крест, это любвеобильнейшее в мире учреждение, всецело проникнутое идеей христианской любви и самоотвержения! А там возникает вопрос об образовании фонда на усиление русского флота, на что уже откликаются русские люди всех сословий, званий и положений… Война требует народных жертв, и эти жертвы уже текут широким потоком. Пастырь Церкви и здесь только пойдет навстречу общему патриотическому настроению, если молебные пения о даровании победы будет сопровождать краткою речью о нуждах военного времени и о нашей нравственной обязанности помогать отечеству в удовлетворении этих нужд. Во многих местах священники уже делают таким образом, и всегда получаются самые отрадные результаты. Если же пастырь Церкви ограничится только тем, что выставит кружку Красного Креста в своем храме, то многие из прихожан, быть может, и не обратят внимания на нее.

Наконец, пастырь Церкви не должен забывать и тех из своих пасомых, родные и близкие которых принимают непосредственное участие в военных действиях. Что должны передумать, перечувствовать родственники воинов, «внимая ужасам войны!» День войны кажется им вечностью, каждого известия с поля битвы ждут они с величайшим нетерпением, попеременно волнуемые то страхом, то надеждою… А когда домчится до них ужасная весть о смерти близкого человека в пылу сражения – представим ли мы себе ту картину горя и отчаяния, какая будет тогда в мирном до этого доме?.. Пусть же пастырь Церкви всегда будет готов пойти на помощь к таким несчастным, пусть он утешит их, ободрит, поддержит их в этом великом горе напоминанием о Боге и вечности… Пусть помолится вместе с ними и за них, потому что молитва может утишить самое лютое и нестерпимое горе; она – ни с чем несравнимый целебный бальзам для всех душевных ран… И, быть может, под влиянием слов христианского утешения и молитв, осиротевшая семья легче вздохнет и скажет в глубине души: «Да будет воля Твоя, Господи!» (Вятск. еп. в. 1904 г., № 6).

Редактор, Ректор Киев. Дух. Сем., Архимандрит Кирилл