№ 10. Май. Книжка 2

31 мая, в праздник Вознесения Господня, состоялось годичное собрание Православного Миссионерского Общества, которому предшествовало богослужение в Князе-Владимирском храме Епархиального дома. Литургию и благодарственное молебствие совершал высокопреосвященный Владимир, митрополит Московский и Коломенский, соборно. Священником В.И. Востоковым было произнесено слово.

По окончании литургии состоялось общее годичное собрание членов Миссионерского Общества, под председательством высокопреосвященнейшего митрополита Московского Владимира.

Собрание открылось пением тропаря празднику Вознесения Господня.

1. Затем член Совета Н.И. Комаров прочитал извлечение из отчёта Общества за 1906 г. (Отчёт будет напечатан в нашем журнале сполна в непродолжительном времени).

Вообще же отчётный год нельзя назвать благоприятным для деятельности Миссионерского Общества. Миссионерские сборы и пожертвования значительно сократились; между тем они служат почти единственным источником средств для содержания миссионерских учреждений. Затем волна современного революционного движения, направленного к подрыву и разрушению православных верований и учреждений, дошла и до миссий; революционные агитаторы и революционная литература проникают и в те отдалённые глухие углы, где трудятся миссионеры; в результате их тлетворной работы появляется вражда к Церкви Православной и её служителям.

В отчётах миссий отмечаются случаи отпадения инородцев. Совратители не брезгуют никакими средствами, до подлога и обмана включительно, для достижения своей цели.

Доходы Общества в отчётном году значительно уменьшились. Запасный капитал, из которого главным образом пополняется недостаток расходных средств, сократился и в ближайшем будущем не предвидится в этом отношении улучшения. В виду такого положения дел Совету пришлось составлять смету на текущий год с крайнею осторожностью; пришлось не только отказаться от новых назначений по миссиям, но и сократить смету, по сравнению с прошлогоднею.

После чтения отчёта певчие пропели:

I. Восшед на небеса... и Взыде Бог в воскликновении...

II. Доложена была собранию составленная Советом смета расходов по содержанию миссий и миссионерских учреждений на 190⅞ год. Смета, исчисленная в сумме 248.428 рублей, утверждена Собранием.

Певчие пропели концерт: Приклони, Господи, ухо Твое...

III. Присутствовавший на собрании редактор Миссионерского Обозрения В.М. Скворцов, с благословения председателя, произнёс речь, которую он назвал «горьким словом» и «словом скорби». Оратор сообщил новые сведения об отступническом движении среди крещёных инородцев в Вятской губернии. Так, в Уржумском уезде среди Черемис это движение охватило 20 селений. И вот при таких-то печальных явлениях г. Скворцов наблюдает страшное равнодушие православных к деятельности Православного Миссионерского Общества. Годовой праздник Общества не собрал полного храма богомольцев, а на заседание явилось совсем ограниченное число членов и сочувствующих лиц. Это явление в связи с неутешительными данными отчёта наводит на самые грустные мысли. Полоса несчастий, которую переживает наша Родина, коснулась и Православной Церкви. Закон 17 апреля 1905 года о свободе совести явился страшным ударом для Православной Церкви: за два года пропаганда вырвала из лона Православной Церкви до 200.000 человек.

В католическом мире Миссионерские Общества собирают громадные миллионные суммы для своих миссий; в протестантстве миссии крайне многочисленны, хорошо обеспечены и чрезвычайно деятельны. Интересно отметить, что для наших русских штундистов в Германии печатаются разные религиозные листки и в громадном количестве бесплатно распространяются в России среди сектантов.

Необходимо воспрянуть Русским людям, проснуться от спячки и прийти на помощь Православному Миссионерскому Обществу. В Православии наше спасение, о нём нам следует заботиться.

IV. Произведены были, согласно Устава, записками выборы четырёх членов ревизионной Комиссии для поверки финансовой части отчёта за 1906 г. Избранными оказались: протоиереи К.И. Богоявленский и М.И. Соболев и Московские купцы: П.П. Савостьянов и М.Ф. Тарасов.

В заключение Высокопреосвященный Председатель по поводу речи г. Скворцова, коснулся причины наблюдаемого равнодушие к делам веры и Православной Церкви. Это равнодушие является совершенно понятным при той спутанности во взглядах на дела веры, на вопросы религиозно-нравственные, которая наблюдается даже в верхних слоях нашего общества, и, в частности, на миссионерское дело.

Собрание закончилось пением задостойника на Вознесение Господне.

Излагая ниже религиозные верования Алтайских инородцев Кузнецкого уезда, заимствуемые нами из записок о. миссионера Иоанна Штыгашева, мы предпошлём этому изложению краткое введение. Скажем сначала о том, какую важность и какой особенный интерес для оо. миссионеров и людей богословской науки может иметь знакомство с такого рода религиозными верованиями инородцев вообще.

Прежде всего заметим, что для достижения полного успеха в деле проповеди инородцам Евангельской истины необходимо проникнуть во внутреннее святилище души инородца, в его религиозное мировоззрение, дабы иметь возможность говорить с ним одним языком и его понятиями, ибо ничто не может так познакомить нас с человеком, как его религия. Таким образом для большей успешности в деле проповеди Евангелия язычникам каждому миссионеру необходимо изучить предварительно верования тех инородцев, среди которых ему выпадает доля действовать. Без этого важного условия деятельность миссионера никогда не принесёт ожидаемых от неё плодов и потому знание языческих религий есть для него дело в высшей степени необходимое.

С особенной ясностью и определённостью о необходимости и важности для миссионеров изучения языческих религий говорит преосвященный Мелетий, бывший епископ Якутский и Вилюйский, а потом Рязанский и Зарайский, теперь уже умерший: «Знание языческих религий», – говорит он, – «есть дело необходимое для тех, кто по призыву церкви и правительства получает жребий быть проповедником Евангелия в среде язычников»²⁴³. Знание языческих религий необходимо особенно миссионеру для того, «чтобы мудро направлять свою проповедь к опровержению суеверных понятий язычников и преподавать им во всей чистоте Евангельские истины. Для того, чтобы хорошо разобраться в своих мыслях и доводах и опровергнуть языческие учения, он должен знать их настроение очень определённо и точно. В противном случае, если он, начиная опровергать их учение, представит его не так, как оно есть, он, вместо проповедника истины, явится им, по их представлению, или лжецом и клеветником на их веру, или по крайней мере никто не отнесёт к себе его слова и он будет сражаться сам со своими вымыслами и представлениями. Часто и именно в религии монголов учение их религии, непонятное для народа, заставляет их благоговеть пред ним, или вернее пред жрецами – представителями язычества, прикрывающимися одеждой мудрости. Чтобы искоренить это ложное благоговение, проповедник истины должен сорвать с этого учения личину мудрости и показать вещи в их подлинном виде. Для этого проповеднику нужно знать учение язычников даже глубже и основательнее их самих»²⁴⁴.

Помимо важного значения изучения инородческих верований для успеха миссионерской деятельности среди инородцев, это изучение важно ещё в том отношении, что даёт новое подтверждение коренных истин и положений богословского знания:

1) истины всеобщности верования людей в личного Бога, или – в личных богов, каковое верование составляет необходимый атрибут всякой религии, обусловливаемый самым существом её, как духовного союза человеческого духа с божественным;

2) всеобщности того верования, общего всем религиям, что помимо видимого мира есть другой, вышечувственный, невидимый мир;

3) истины столь же общего всем религиям верования в возможность откровений из области высшего мира, когда божество посредственно или непосредственно открывает людям свою волю, а равно и недоступные для ума человеческого истины;

4) истины общего всем религиям представления божества не только как силы, но и как разумно-нравственной воли, требующей и от людей нравственно-доброго, благочестия, богопочтения и жертвоприношения или богослужения вообще и, наконец,

5) той истины, что религия имеет для себя прочное субъективное основание в природе человека и объективное – в действительном бытии и влиянии её Высочайшего объекта, а потому есть факт не только исторический, но и доисторический, факт изначальный в истории человечества и притом выражавшийся сначала в форме монотеизма, а потом, преимущественно со времени смешения языков и обособленной жизни повсюду рассеявшихся племён, изменившийся в политеизм или многобожие.

Большой интерес представляют религиозные сказания инородцев Кузнецкого уезда о первых временах жизни мира и людей. Единственный источник, из которого кроме Библии могут быть заимствуемы сведения о начальном состоянии человека, заключается именно в преданиях разных народов о первобытных временах человеческого рода. Сравнительное изучение этих преданий – вот та единственная научная область, в которой можно найти по этому вопросу некоторые разъяснения. Хотя эта область ещё далеко не вполне исследована, однако в ней же довольно прочно установлен поразительный факт замечательного сходства и согласия преданий разных народов о первоначальном состоянии человека. Между прочим, подобного содержания была находка в развалинах Сарданапалова дворца в Ниневии, состоящая из гвоздеобразных и клинообразных надписей на ассирийских памятниках, сделанная английским ассириологом Джорджем Смитом ещё в прошедшем столетии. Он нашёл отрывки из записей вавилоно-ассирийских преданий о первых временах, именно: о мироздании, о первобытном состоянии людей и их грехопадении, о всемирном потопе, о Вавилонском столпотворении и проч. Эти предания, впервые записанные, как полагают, около 2.000 лет до Р.Х., в общем и даже в некоторых подробностях согласуются с библейским повествованием об этих событиях, хотя представляют вместе с тем и существенные искажения последнего через примесь политеизма. В отношении богословской науки такого рода сказания важны с одной стороны для подтверждения достоверности библейского сказания о первых временах, а с другой для доказательства того факта, что все восточные народы первоначально имели предания общие с теми, которые сохранились в чистоте и неповреждённости в Библии, и что языческие политеистические религии были искажениями первоначальной истинной религии, между прочим, исповедывавшейся ханаанскими царями Мельхиседеком и Авимелехом, признававшими ещё единого Бога Вышнего El Eljon ²⁴⁵.

По вопросу о происхождении мира интересно некоторое отношение инородческих верований с одной стороны к произведениям греческой мифологии, в которых тоже говорится об особенном значении океана, как источника и, в этом смысле, отца земли и всякого существования на ней, а с другой – к учению древнейшего ионийского философа Фалеса Милетского. Этот философ первый начал объяснять всё существующее из единой сущности, которой он признавал воду, и утверждал, что «семена всех вещей влажны».

Затем, в сказаниях инородцев можно заметить кое-что похожее на предания греков о золотом веке, сообщаемые у Гесиода, Платона, Диодора Сицилийского, а равным образом кое-что похожее и на римские предания о золотом веке, или веке Сатурна, воспроизводимые у более позднейших римских писателей: Виргилия, Овидия, Плиния и др.

Кроме того, в языческих сказаниях инородцев о происхождении людей мы находим новое подтверждение библейской истины о единстве человеческого рода и происхождении его от одной пары людей, а также утверждение того положения, что главной виновницей мирового зла и несчастия людей была женщина. Взгляд на женщину, как причину зла, как известно, особенно был свойствен монгольской расе народов, населявших Азию.

Наконец, по свидетельству Библии, до разделения или смешения языков, на всей земле был один язык и одно было наречие ²⁴⁶. После же столпотворения, смешения языков и рассеяния людей по разным странам, древний мир стал жить разрозненной племенной жизнью и почти совсем забыл Бога. Всё это содержится и в сказаниях Алтайских инородцев. Действительно только с наступлением царства благодати, по совершении дела искупления, человечество снова призвано к нравственному единству, вместо того разделения, в котором находился древний мир. Поэтому в одной церковной песни вавилонское смешение языков глубокомысленно противопоставляется дарованию языков апостолам для привлечения всех народов в единое царство Христово: «Егда, снишед, языки слия, разделяше языки Вышний; егда же огненные языки раздаяше, в соединение вся призва».

В заключение скажем, что библейские сказания о первоначальном состоянии мира и человечества стоят не одиноко. То по частям, то в более целостном виде, хотя и с теми или иными не – незначительными вариантами, они воспроизводятся в преданиях народов Азии, Европы, Африки, Австралии и даже сравнительно более новых народов Америки, где у жителей Мексики и Парагвая исследователи открыли также сказания глубокой древности о рае и грехопадении²⁴⁷.

1. Камланье

У Кузнецких инородцев различаются четыре рода камланья. Первое и самое главное камланье всегда совершается с бубном и кам является на нём в форменной одежде своей, если у него, конечно, имеется таковая. Это камланье совершается только при самых важных случаях жизни, например, при смертельной болезни, общественном жертвоприношении, появлении какой-либо эпидемической болезни и других подобных важнейших случаях. Второго рода камланье совершается уже без бубна и без форменной одежды, но с платком или шапкой в правой руке кама. Такое камланье употребляется уже при менее важных и опасных случаях. Третий род камланья совершается с зажжённым берестом; обкуривают, махая этим зажжённым берестом, больную скотину, в целях исцеления оной этим способом. Наконец, четвёртый род камланья состоит в воскурении на ложке талкана (жареная ячменная мука), которым полагают они возможным изгнать и прогнать из внезапно и вдруг заболевшего человека забравшуюся в него душу какого-нибудь из давно умерших его родственников.

Всех невидимых духов инородцы разделяют на два разряда: добрых и злых; эти духи, в свою очередь, опять делятся и подразделяются на разные группы. Добрые духи, по верованию инородцев, живут в горах, лесах и реках; высшие же из них, соответственно своему положению, занимают и более высшие места в мировом пространстве; они помещаются вверху, в воздухе.

Самый главный из чистых духов – Ульгень имеет верховное божественное достоинство. Злые духи живут исключительно только под землёй; им приносится лишь только выкуп, так сказать, искупительная жертва за тяжко страждущего от этих же самых бесов человека. Чествования добрых духов бывают различные, сообразно с личным достоинством и родом занятий каждого из них. Поэтому и положенное жертвоприношение каждому из них сопровождается особой, своеобразной церемонией; притом, оно для каждого из них совершается только в известное, определённое время.

Над добрыми духами царствует Ульгень, а над злыми – Эрлик-хан или Адабис (отец наш). Впрочем, враждебных столкновений между добрыми и злыми духами почти не бывает. Добрые духи могут защищать и защищают людей от злых духов, когда эти последние причиняют людям зло. Каждый из добрых и злых духов носит своё имя; поэтому каму не трудно бывает разыскать какого-нибудь духа, похитившего душу болящего человека, посредством переклички всех духов и названия по имени каждого из них. Каму легко это сделать: он знает всех духов поимённо. Вот имена некоторых более известных из них.

1) Добрые духи: Ульгень – верховное божество, имеющий верховную власть, Ызык – покровитель скота, Таг-эзи – горный дух, Суг-эзи – водяной дух, Чер-эзи – хозяин земли, Тайгам – покровитель охоты, Тегрем – покровитель и хранитель здоровья человека и др.

2) Злые духи: Эрлик-хан или Адабис (отец наш) – сатана, Айна – бес, диавол; Кермес – предводитель; Сурагчилар – следователи, Четкер – помощник, Узют – души умерших людей и др. При неутомимой деятельности, каждый из этих добрых и злых духов имеет своеобразные обязанности, которых мы не будем излагать здесь.

Эрлик-Хан со своими ближайшими служителями может поселиться в каждом, каком угодно доме, в котором было много покойников одновременно или последовательно один за другим. Он может жить и под землёй, но непременно против этого же дома. В таком случае, оставшиеся в живых обитатели этого дома, для изгнания из него Эрлика-Хана, сейчас же приглашают самого главного, самого авторитетного кама; они зовут также присутствовать при этом деле и своих соседей. Для этой церемонии выбирают самую тёмную ночь, под ущерб месяца. У дверей дома кладут тогда топоры, сошники, литовки и другие острые орудия. Присутствующие при этой церемонии в доме все усаживаются по лавкам, плотно прижавшись друг к другу. Огонь тогда убирается совсем из избы, а кам со своим бубном остаётся стоять на самой средине комнаты. Прежде всего, ненадолго закамлав, он призывает на помощь самых храбрых из добрых духов. В числе других, приглашается и горный дух, представляемый исполинского роста, с лицом с гумно и с бородой – с конскую кожу. Этот дух, заикаясь, хвастается своим уменьем метко стрелять из лука. Другие духи хвалятся силой, а иные – проворством бега и ловкостью. Каждый является со своим орудием: кто – с железной цепью, кто – с верёвками, а кто – с железными путами и проч. Кроме того, у каждого кама бывают ещё свои неотлучные помощники, называемые Тöстер, которые тоже имеют и проявляют свои различные способности; один из них имеет гусиные крылья, на которых кам ездит в дальние дороги. По окончании всех приготовлений к атаке, кам, вооружённый всеми необходимыми орудиями и окружённый сонмом храбрых помощников, тихонько спускается под землю и, окружив жилище не ожидавшего такого нападения Эрлик-Хана, моментально, врасплох, схватывает страшного врага с его многочисленной свитой и после страшных смятений, при криках бесов, после ужасной борьбы и свалки, каму удаётся заковать врагов в железные путы и вытащить их из-под земли. Затем их отправляют, под крепким конвоем, на плотах вниз по какой-либо случившейся реке, в неведомый край, будто бы, чрезвычайно богатый. По достижении этого предназначенного для жилища Эрлик-Хану места, его освобождают от железных оков с тем условием, чтобы он никогда не возвращался на старое место, хотя бы и знал туда дорогу. Окончив заточение врага и навсегда решив его участь, кам с победоносным триумфом возвращается домой на своём крылатом Тёсе по тайной дороге, чтобы по пути его никто не заметил.

Во время военных действий кама с Эрлик-Ханом, присутствующие тут не отводят своих глаз от бубна кама, стараясь по этому бубну узнать: удалось ли каму выдворить врага; если удалось, то на бубне его тогда должны сверкать искры; если же искр нет, то это значит, что враг ещё не изгнан. Ещё иначе угадывают успех дела по самому разговору и спору кама с Эрлик-Ханом: когда говорит кам сам, то его слова произносятся естественным его голосом; слова же Эрлик-Хана, произносимые устами этого же кама, отличаются страшным и диким голосом, с припевом и самыми невнятными причитаниями, чем и кончается изгнание врага.

В самой возможности переселения камом дьявола с одного места на другое инородцы вполне уверены; поэтому они с терпением переносят всякие обиды и досаду, часто причиняемые им камом, стараясь не нарушать своей дружбы с шаманами.

Из всего виденного и замеченного в камланье и его последствиях с достоверностью можно заключать только о том, что без сомнения именно там, где часто совершается камланье, действительно бывает сборище бесов, призываемых самим камом. Люди, причастные и подверженные камланью, бывают всегда робкими и боязливыми; им всегда что-нибудь да чудится, или они часто видят какие-либо привидения, а это обстоятельство, как известно, именно и составляет самое существенное в деле камланья. Отсюда происходит и частая потребность в нём. Если человек захворал, то камлать нужно для исцеления его; если он помер, то смерть его должна сопровождаться тоже камланьем; после его похорон, душа его опять вызывается камом, чтобы она рассказала всем о загробной своей участи, а также сказала бы кое-что и о будущности оставшихся в живых своих родственников.

Бывало, во время частых камланий, не только маленькие, а и большие люди, по вечерам и ночью, боялись без огня выходить на улицу: суеверный страх не только проникал во все суставы тела этих невежественных и заблудших людей, но ещё всегда гнездился и в самом их сердце. В то время, о котором у нас идёт теперь речь, на Матуре никто ещё не знал ни святой истины, ни молитв, ни правил спасительной веры. Через посредство своего слепого орудия – кама, диавол действительно господствовал над всеми, как бы в образе человека. И действительно, чем более люди тогда камлали и боялись, тем более всегда чувствовалось и на самом деле было жутко и особенно страшно. Припоминается, какой бывало охватывал ужас, когда случилось в ночное время, особенно после похорон покойника, дверь юрты сама собой вдруг со скрипом отворится настежь, по-видимому, без всякой к тому причины, или – когда вдруг что-нибудь с громом упадёт на пол; вскочишь бывало, всё оглядишь: ничего нет на полу в том месте, куда что-то с громом упало, и, по-видимому, нечему было даже и упасть на пол.

Со времени описываемого здесь камланья на Матуре, прошло теперь лет около 18 (написано это было в 1893 году) и, в период этого времени, на Матуре (разумею только наш улус, где школа), не только не осталось следов этого камланья, но и самая память о нём давно исчезла. Всё это так хорошо устроилось, благодаря богатой духом и могущественной благостью и благодатью Божией, попечительной Алтайской миссии, простиравшей нам, живущим на окраине Минусинского округа, руку помощи, при посредстве своих миссионеров и школ. И так, не то теперь уже в этом улусе, что было прежде. С появлением здесь Евангельской проповеди и основанием школы, суеверного прежнего страха и разных странных привидений как будто никогда и не было здесь. Теперь уже тут не боятся покойников. Напротив, каждого покойника провожают с пением и чтением псалтыри до самой могилы и потом тоже молятся об упокоении души его. Теперь бывшие шумные оргии камланья заменились здесь громким пением хвалы Богу; камские принадлежности уступили свои места божественным книгам; на месте бывших языческих жертвоприношений красуется теперь храм Божий, а прежнее бесовское сборище и бесовские крики и вопли сменились собранием школьников и их жизнерадостными, весёлыми голосами. Слава Тебе, Господи, показавшему нам свет!²⁴⁸.

(Окончание следует)

(Из путевых записок сельского священника Якутской епархии)

26 ноября.

После утренней молитвы и чая, мы, по обыкновению, приступили к записи требоисправлений. Все разом опять хлынули к нашему столу. Опять начались вопросы с нашей стороны и ответы со стороны якутов. Тут я наткнулся на одно весьма распространённое среди здешних инородцев явление, – именно на добрачное сожительство якутов.

И по настоящее время существует у них продажа невест за, так называемый, «калым», состоящий из известного количества скота и денег, с той лишь разницею, что прежде в старину сделку заключали с самого младенческого возраста жениха и невесты и с большею торжественностью, а теперь по достижении ими известного возраста, – обыкновенно от 10 до 15 лет – и просто и незатейливо. Обыкновенно, по высватании невесты и уплаты за неё части, а иногда и полного «калыма», жених имеет полное право свободно сожительствовать с ней впредь до самого венчания.

Нельзя представить себе всех недоразумений и печальных последствий, происходящих от этого обычая для самих инородцев и для пастыря здешнего края. Напр., один родитель жалуется, что зять его, пожив с его дочерью, бросил её... А бросивший то же жалуется, что по обычаю якутов тесть его, отдавая за него свою дочь, обещал вместе с нею дать приданое, но не дал его, или дал лишь часть обещанного. А бывает и так, что невеста, пожив со своим женихом, разочаруется в нём и не желает с ним венчаться... Или отец сам отбирает свою дочь от зятя, будучи недоволен неаккуратной платой «калыма» и т. д.

Сегодня же по поводу добрачного сожительства якутов произошло у меня следующее объяснение с одним якутом.

Старик якут Испирень (Спиридон) просил меня незаконнорождённого младенца его дочери от жениха её вписать в книгу законнорождённым в виду того, что зять его, приехав с приисков, всё равно в скором времени обвенчается с его дочерью.

– Ведь, это беззаконие! – воскликнул я с изумлением.

– Да, ведь, бачка, дочь-то моя уже согласилась выйти за того человека и за другого теперь не выйдет, – говорил старик.

– Как же ты до венца-то отделяешь свою дочь, разве это возможно? – в недоумении спрашиваю я.

– Ведь, он высватал мою дочь, отдал мне за неё следуемый «калым» и чего же ещё больше? Я и отделил её от себя, а брак пока отложили до удобного случая...

Старик говорил о добрачном сожительстве своей дочери, как о вполне естественном и обычном деле.

– Какой странный обычай! – промолвил я, размышляя о сказанном.

Тогда старик, постояв несколько времени, начал:

– Тебе, бачка, странным кажется этот обычай. Но, ведь, это делается может быть отчасти и по нашему невежеству, но главным образом по нашей бедности и потребности иметь скорее лишнюю работницу в своём доме. Ты сам знаешь, бачка, как мы нуждаемся и дорожим этим, живя своими трудами и в поте лица добывая кусок насущного хлеба. Кто силен и имеет много рук, тот и живёт хорошо, а кто малосилен и одинок, тот в жизни своей всегда еле бьётся, и терпит голод и холод. Приключается с ним болезнь и всякая немощь, тогда его никто не поддерживает и когда он помирает, от жизни его не остаётся никакого следа потомства. Поэтому кто имеет сына, хотя бы несовершеннолетнего, скорей старается найти ему невесту, а также и имеющий дочь, хотя бы то же несовершеннолетнюю, то же старается найти ей подходящего жениха. У таких людей есть кому летом сено скосить, сгрести или сметать его, также и зимой есть кому подоить, накормить скот и подчистить навоз в хлеву. Чем раньше такие люди обеспечиваются помощниками, тем раньше и больше они улучшают свою жизнь.

Я счёл своим долгом напомнить здесь как разговаривавшему со мной старому, так и прочим слушателям – якутам, о греховности и вреде их обычая добрачного сожительства жениха и невесты, в особенности же несовершеннолетних. Я сказал, что это великий грех, который наказывается Богом и указал на седьмую заповедь десятословия с полным её разъяснением, привёл несколько библейских, а также и из их жизни примеров гибельности нарушения означенной заповеди. Наконец, помянул слова Спасителя о том, что преступник даже тот человек, который с нечистой мыслью смотрит на женщину и т. д. Мои слова, по-видимому, были выслушаны всеми внимательно. Многие из слушающих говорили:

– Чахчы кирдик, себтюк бачка этярь (истинно и хорошо говорит батюшка).

Но как скоро якуты соглашаются и склонны бывают к восприятию христианского учения и к исполнению его, столь же скоро, по своей неразвитости и под давлением суровой для них действительности, они отступают от воспринятых ими правил и убеждений. В данном случае местные условия – бедность якутов, отдалённость их от своих храмов и священников, совершающих браки их и многие другие причины действительно немало располагают их к печальному обычаю добрачного сожительства.

Сколько нужно для здешнего пастыря труда и энергии, чтобы вести борьбу против столь гибельных пороков своих прихожан! Сколько нужно опыта, такта и знания жизни якутов! Сколько нужно тесного и близкого общения с ними, чтобы настойчиво и терпеливо преследовать эти отрицательные стороны жизни пасомых!

После окончания записей последовательно были совершены и церковные требы – крещение, брак, отпевание и т. д.

В ведении записей помогал нам здесь один якутский мальчик из недавно окончивших курс в местной церковно-приходской школе.

Этот якутский мальчик своей опрятной внешностью и почтительно вежливым обращением сразу обращал на себя внимание и производил впечатление некоторой культурности. Причём оказываемое им содействие в письмоводстве было вполне осмысленное. Кроме того, он участвовал и при требоисправлениях чтением и пением.

Надо сказать, что такие личности, по окончании курса в здешних школах, при добром их направлении приносят краю немало ощутительной пользы. Так, они показывают добрый пример благоповедения гражданина и человека христианина, открывают и разъясняют многие недоумения и затруднения своим собратьям тёмным якутам в нравственно-религиозной жизни, помогают и в домашней практической жизни их, напр., в ведении нужного письмоводства, счетоводства и т. д.

Но, к сожалению, надо признаться, что подобные личности – курсовики единичны, несмотря на повсеместное распространение вышеупомянутых школ. Это происходит от многих причин. Одна из причин, это нежелание самих якутов расставаться со своими детьми: оторванные из-под опеки своих родителей дети, по убеждению якутов, теряют связь с родным семейством и делаются индифферентными к их интересам и образу жизни. Многие же не обучают в школах своих детей, руководствуясь материальными расчётами: дети, живущие при родителях, приносят материальной прибыли больше, помогая им в хозяйстве. Но главная причина, это материальная скудость и необеспеченность как самих якутов, так и здешних церковно-приходских школ. Многие якуты и желают обучать своих детей в этих школах, но не имеют никаких средств к содержанию их при школе, а школа в свою очередь также не может давать содержание ученикам. Обыкновенно, в каждую церковно-приходскую школу отпускают из казны денег всего лишь на 2–3 учеников и то по 40 руб., но эта сумма, при здешней дороговизне съестных припасов, прямо ничтожна²⁵⁰. В этом отношении сравнительно хорошо обеспечены здешние министерские школы: в то время когда в церковно-приходских школах отпускается из казны средств на 2–3 ученика по 40 руб., в министерских дают на 20–30 учеников по 80–90 руб. в год на каждого, когда в первых отпускают на содержание всего школьного помещения в год 70–80 руб., в последних дают на сторожа отдельно в год 120 р., на повара 120 р., Кроме того, особо ассигнуют известную сумму и на освещение и отопление школы. Благодаря этим преимуществам, министерские школы всегда имеют большее число учащихся, чем наши церковно-приходские.

Во время чаепития мне пришлось выслушать довольно любопытное заявление домохозяина по поводу названия своего рода – «оюн уса» (шаманский род)²⁵¹.

– Не нравится нам такое название нашего рода – «Оюн уса», – говорил старик, – как будто в нас только одних всё шаманство. Нельзя ли будет переменить его на другое название? спрашивал он.

– Конечно можно, – только с этой просьбой вам нужно обращаться не ко мне, а к вашему обществу и непосредственно вашему гражданскому начальнику.

– От шаманства, дай Бог, быть дальше и не слышать помину об нём, – говорил старик, видимо стараясь выразить мне своё отвращение к шаманству.

Большинство якутов, проживающих в центральных и населённых местностях, так называемых по-якутски, – «дойду сирь», действительно в настоящее время значительно отстали от шаманства, но в отдалённых местностях прихода и среди более бедных и невежественных жителей, шаманизм всё ещё имеет приверженцев и сказания о чудесных действиях старинных шаманов сохранились в памяти всех.

– Нынешний шаман вовсе не шаман, а обманщик, – говорил мне тот же старик, – прежде действительно были шаманы...

И он рассказывал мне, что старинные шаманы во время своих действий и заклинаний пороли себе живот, отрезали голову, ели горячие угли и что они действительно сносились с духами, исцеляли больных и т. д.

Сегодняшним днём мы, закончив свой объезд южных ближайших наслегов прихода (Кангаласских и Кюкяйских)²⁵², воротились домой.

29 ноября.

Сегодня нам предстоит путешествие по направлению к северо-западу прихода, на речку Мялякя и верховья речки Ыгатта (Тюбяйский наслег), а оттуда обратно через речку Долгусай (Нерюктайский наслег). Проводник и лошади уже готовы. Приготовившись и взяв всё нужное, мы в 11 часов дня двинулись в новый дальний путь.

30 ноября.

Согласно нашей повестке, первая остановка должна быть у якута Афанасия Михалева. Когда мы вчера вечером приехали к нему, народу, встречавшего нас было очень много; все, взяв от меня, по обыкновению, благословение, на ночь разошлись по соседним юртам. Сегодня утром снова все собрались. Кроме того, многие пришли с новорождёнными младенцами, завёрнутыми в заячьи шкурки и уложенными за спинами и пазухой. Некоторые приехали на дровнях, в которые впряжены были быки и кони. Было более 20 человек исповедников и более 10 человек причастников²⁵³. В числе последних, между прочим, оказался якутский шаман, по якутскому прозвищу – «Чонгох».

Скажу об этом шамане несколько слов.

Шаман «Чонгох», по христианскому имени и отчеству – Гавриил Павлов, Тюбяйского наслега, есть тип современного якутского шамана-колдуна. Ему 50 лет; несмотря на это он ещё бодр и силен. Своё шаманское служение, как он сам признаётся, начал ещё в молодости своей.

– Духи, – говорил он, – ещё в молодости вселились во мне и не давали покоя, вначале во сне, а затем и наяву; они мучили меня, возбуждали мой ум и доводили его до помрачения. Я становился тогда диким, члены мои получали невольные движения и, словом, начинал я тогда бесноваться. Но в то же время я становился прозорливым и бывал в состоянии сноситься с миром таинственным. Я понял тогда, что призываюсь самими духами к служению им, с тех пор я и начал шаманствовать...

С тех пор якут «Чонгох» сделался шаманом и его стали приглашать к себе для совершения различных заклинаний. Заболит кто, по убеждению якутов, это бес мучит, надо устранить беса, а его устранить может только посвящённый для этого человек, т. е. шаман. И, вот, «Чонгох» приглашается сперва одним, затем другим, третьим и т. д. Болезнь раз или два случайно проходит и «Чонгох» становится общеизвестным: к нему начинают обращаться все и во всех своих нуждах и ближайшие, и отдалённые, и богатые, и бедные...

Понятно, поэтому, какое большое затруднение эти шаманы причиняют здешним пастырям в их просветительной деятельности!

Собственно, по взглядам самих якутов, шаман вовсе не противен Богу, потому что он, когда, напр., старается посредством своих заклинаний излечить человека от болезни, то он устраняет этим силу демонов, а сила демонская, или что тоже, по взгляду якутов, – зло, которое противно и не желательно не только человеку, но и Богу. Таким образом человек, призывающий шамана и прибегающий к действиям последнего для устранения от себя болезни или иного зла, по взгляду якутов, поступает согласно с благостью Бога и Его добрым хотением – здоровья и благополучия вообще всем Его тварям. Нужно лишь при этом помнить Бога и угождать Ему. Иными словами – можно угождать демону и в то же время Богу. Здесь, таким образом, усматривается некоторый дуализм во взглядах якутов, верование в два начала – доброе и злое.

Вследствие такого взгляда якутов на шаманизм, последний кажется для них вполне совместимым с христианским верованием. Поэтому, угождая шаману и нечистым духом, якуты в то же время являются людьми вполне набожными, с радостью и охотой исполняют все обряды и постановления православной Церкви. Сами шаманы также набожны. Шаман «Чонгох» почти каждый год говеет и причащается, хотя иногда для этого и требует некоторого напоминания. «Чонгох», как сам выражается, истинный христианин, только подверженный силе демонов.

– Я бы рад быть вообще таким, каким вы, бачка, меня учите быть, но я не могу: как приблизятся ко мне демоны, так я невольно начинаю бесноваться и вообще шаманствовать, – так говорит он мне каждый раз, когда я начну разоблачать его действия и делать ему пастырские наставления.

Приходские священники ведут с шаманами и их действиями настойчивую и упорную борьбу, почти ежегодно призывая их в церковь, налагая на них пост и епитимии, стараясь действовать словом убеждения и на пасомых, занимающихся шаманизмом, призывая родоначальников принимать участие в искоренении этих действий шаманов в приходе и проч.

Нередко, вследствие всего вышесказанного, сами шаманы принимают различные ухищрения для того, чтобы отстранить от себя внимание приходских священников и их сотрудников. В этом отношении не безынтересен один случай не так давно происшедший с тем же шаманом «Чонгох» в моей квартире, когда он вместе с шаманами был впервые приглашён мной в церковь для пастырского наставления. В то время, когда остальные шаманы по первому моему вызову явились ко мне аккуратно, принеся орудия своих шаманских действий – бубны и спокойно выслушали пастырское моё наставление, шаман «Чонгох» долго не являлся ко мне, отзываясь, что духи не пускают его. Только уже на третий мой вызов он явился. Но в то время, когда он прибыл в мою квартиру, меня случайно в доме не было. По рассказам очевидцев, «Чонгох», подходя к дверям моего дома, неистово вскрикнул и, когда раскрылись двери, присутствующим в доме представилась поразительная картина: весь трясущийся, в лохмотьях, с бессмысленным взглядом, с разинутым и слюнявым ртом, с черными растрёпанными волосами и с бубном в одной руке, произнося непонятные слова, вошёл человек дикого и безумного вида... Все растерялись и не знали, что делать. Шаман сделал движение вперёд и затем разом рухнул всем своим грузным телом на близко стоящую скамью. С ним, по-видимому, начался не то припадок, не то беснование. Бывшая в доме якутская прислуга в суеверном страхе выбежала на двор, школьные мальчики попрятались по углам, а девочки, не зная куда деться, рыдали. Семейство моё, впервые видевшее такую сцену и думая, что с шаманом начинается действительное беснование, было сильно перепугано и забилось в самую отдалённую комнату дома, готовое при случае также выбежать на двор. Скоро я явился в дом, и шаман «Чонгох» несколько поуспокоился, хотя на все мои вопросы отвечал бессмысленно. Так, напр., на вопрос почему заставил ждать себя долго, он отвечал, что по приказанию царя Соломона бесы не пускали его сюда. Спустя некоторое время, когда он окончательно пришёл в сознание, я, увёл его в церковь и дал ему наставления о греховности занятия шаманством и ответственности за него пред Богом и убеждал прекратить таковое на будущее время. Со всем сказанным мной «Чонгох» соглашался и в конце концов, отдал мне свой бубен и торжественно обещался больше не шаманить.

Каково же было моё огорчение, когда впоследствии я узнал, что «Чонгох» вышеописанную сцену в моей квартире проделал намеренно, с целью лишь напугать моё семейство и меня самого, чтобы таким образом раз навсегда избавиться от меня и дать полный простор своему шаманскому служению!..

Согласно просьбе домохозяев, мы отслужили молебен с водосвятием, затем приступили к совершению и других треб.

Крещений здесь было больше всех других треб.

Из восприемников и восприемниц получился длинный ряд, едва уместившийся в тесном помещении домохозяев. Спокойные до того младенцы, обёрнутые в заячьи шкурки, при снятии последних для крещения, подняли такой неистовый плач, что и привыкшая к подобному шуму моя голова пошла кругом. Слов молитв и песнопений никак нельзя было слышать.

Погружение младенцев совершалось, как и всегда, в одной воде, помещавшейся по обыкновению в берестяной якутской посуде, называемой – «чабычах». Сосуд этот очень неудобен для совершения крещения. Он мал и тесен, всего младенца в нём нельзя погрузить. На нём не стоят свечи, падая или в воду, или на грязный пол, к тому же посуда эта всегда нечиста, хотя и принимаются все меры к её очищению. Возить же с собой церковную купель, вследствие здешних путей сообщения, не представляется возможным.

10 июля. Ещё в 1904 году ожидали прихода японцев, а в 1905 году не надеялись провести спокойно Пасху; но прошли апрель, май и июнь месяцы, а неприятель не появлялся.

За неимением вина, начал служить обедницу; во время чтения евангелия послышалось в церкви волнение народа. По окончании евангелия, церковный надзиратель вошёл в алтарь и сказал, что «пришёл неприятель». Я, правда, испугался; оглянулся – в церкви никого нет, певчие ушли; с псаломщиком окончил обедницу, взяв с собой св. Дары, антиминс и крест (необходимая ризница была уложена в военный обоз ещё в апреле месяце), вышел из храма с сильной скорбью, думая о своей несчастной семье, которую не мог отправить на материк своевременно, за неимением достаточных к тому средств; впрочем, и семья моя не хотела без меня ехать на материк, где бы она неизбежно бедствовала за неимением почтового и телеграфного сообщения.

Когда я вышел из храма, то увидел на море против улицы две миноноски; я было направился по улице, но командир батальона предупредил меня не ходить по улице, а идти в боковую улицу на перевязочный пункт. Миноноски выстрелили по одному разу, при чём снаряды их не долетели даже и до берега. В 12 часов дня миноноски ушли на юг, остальное время дня и ночи неприятеля не видели.

11 июля. Утром, когда я вышел на берег моря, где были уже все офицеры, и когда взглянул по направлению к п. Александровскому, то увидел, точно лес вырос на море: судов неприятельских пришла масса. В 10 часов утра был первый выстрел на Александровск и вой снаряда раздался в воздухе, потом вскоре второй и третий, и Сахалин начал оглашаться выстрелами и воем снарядов.

В 12 часов дня приехал генерал Ляпунов из Александровска в Дуэ со штабом, поздравил войска с началом войны, пожелал им победы над врагами, и батальон двинулся через хребет в Михайловку, а генерал Ляпунов отправился обратно в Александровск. Две дружины расположились: одна на Верблюжьем хребте, другая ниже хребта в траншеях, а регулярные войска пошли в Михайловку и я с ними. Того числа получилось приказание, чтобы пришедшим Дуйским войскам возвратиться тоже на Верблюжий хребет к дружинам, так как из Дуэ на Михайловку ожидался неприятель. Того же 11 числа в 11 часов 50 мин. около полночи получилось распоряжение всему батальону сняться с Верблюжьего хребта и двинуться через Михайловку на Пилинский хребет, но в Михайловке остановились до утра.

12 июля. Простившись со своей семьёй, благословив их, я со слезами на глазах в 3 часа утра отправился с войсками на Пилинский хребет. На половине хребта в 8 часов сделали небольшой привал, как вдруг послышался оглушительный выстрел со стороны Михайловки. Оказалось, что это был взрыв пироксилинового погреба. Поднялись на хребет, затем спустились с него и пришли на Ведерниковский станок без приключений. Того же числа ожидался неприятель в Михайловку. При мысли о том, что терпит моя семья от неприятеля, сердце сжималось до страшной боли; хотел было послать записку семье со встретившимся крестьянином ехавшим в Михайловку, но меня отклонили от этой мысли, потому что эту записку неприятель не пропустит, да и крестьянину может быть беда от неприятеля; просил я его словами передать семье, что я ещё жив.

13 июля. В 3 часа утра выступили с Ведерниковского станка на Мало-Тымово, куда прибыли в 1 час пополудни благополучно. Там я встретил о. Иоанна Я. и о. Адама Х. приехавших в Рыковское за получением полугодичного жалованья. Я этим случаем воспользоваться не мог, потому что не осмеливался отлучиться из п. Дуэ от своего батальона ни на один день в ежедневном ожидании неприятеля. Того же числа в 7 часов вечера приказано было Дуйскому батальону выступить в Рыковское. Прощаясь с о. Я., я от него услышал, что «сегодня будет бой»; я просил его помолиться обо мне Господу Богу о сохранении мне жизни ради семьи. Отошли версты три от Мало-Тымова. С левой стороны послышались выстрелы неприятеля, обозу нашему скомандовали назад; мы вернулись в Мало-Тымово. Сейчас же двинулись все войска, шедшие через Пилинский хребет, потом и наш санитарный обоз двинулся в Рыковское. Эту ночь, удивительно, неприятель нас не беспокоил до самого Рыковского.

14 июля. В Рыковское село приехали в 4 час. утра. Проехали боковой улицей под названием «Зизовая Слободка» за село. Когда мы направлялись на большую дорогу, с правой стороны в 80 саженях от неё открылась стрельба. Кто стрелял, я не мог понять: наши или неприятель, но я всё-таки думал, что это неприятель, а потому сошёл с экипажа и шёл с ним рядом, недоумевая, почему в нашу сторону не летят пули, но кучер понял моё недоумение и сказал: «это, батюшка, наши стреляют». Я немного ободрился и спросил его, в кого они стреляют; кучер ответил, что в неприятельскую кавалерию и указал в ту сторону, где по кустам небольшой отряд пытался отрезать наш обоз, но это ему не удалось. Когда мы выехали на большую дорогу, нас постигла беда. Не могу без содрогания вспомнить об этом. Сзади меня послышалась ружейная учащённая стрельба, а я ехал сзади обоза; пули завыли над моей голой сзади и с боков, как большой рой пчёл; я согнулся и ждал каждую минуту себе в спину пулю: лошади задрожали, бросились в сторону, быки загородили дорогу, офицер командует обозу двинуться вперёд, а обоз ни с места. Сколько времени стрелял в нас неприятель, точно не скажу, но, кажется, минут 15. Потом кое-как направились, поехали и до Сергиевского станка доехали благополучно.

15 июля. В полночь разбудил меня мой вестовой на Сергиевском станке, говоря, что неприятель нас догоняет. Обозу приказано спешно уходить вперёд. Кое-как обулся, надел дароносицу, висевшую над головой, и вышел на крыльцо станка. Было темно; народ кричит, лошади ржут, офицер командует – двигаться обозу вперёд, сзади слышна ружейная стрельба, а я не могу своего экипажа отыскать; отыскал экипаж, но на него сесть было нельзя, потому что в нём был раненый офицер, и передняя ось надломилась.

Что тут было делать? Хоть пешком иди. Подошёл ко мне телеграфист и спрашивает, в чём дело; я ему сказал, что не на чем ехать – спасибо ему, он пригласил меня ехать с ним вместе, докуда будет возможно.

Около Долдагана я пересел на обозную телегу. Проехали станцию Туолан, вёрстах в двух, как вдруг закричали: «стой, обоз». «крест, назад»! Кто кричит: «снимай красный крест, ставь белый флаг». Обоз остановился, одна из сестёр пошла назад, за ней повезли линейки для раненых, остановились на горке, раскинули две палатки. Небольшой отряд японской кавалерии проехал мимо наших палаток, и каждый кавалерист для чего-то прицеливался в нас, но не стрелял. Раненых никого не приносили. Через час сняли палатки и двинулись далее к Онорам, куда прибыли в 3 часа вечера. В 5 часов войска пошли на позиции около Онора, а я, утомлённый бессонными ночами, прилёг на кровать в квартире начальника тюрьмы, уснул и проспал до утра. Ночью видел, как бы во сне, прошедших через мою комнату трех офицеров, и один из них был с жёлтой лентой через плечо.

16 июля. Когда проснулся, в квартире была мёртвая тишина; я так и подумал, что все офицеры ушли и меня оставили на произвол судьбы, но каково же было моё удивление, когда я вошёл в столовую. Все офицеры сидели за столом и говорили между собой шёпотом. Я понял, в чём дело и пошёл по комнатам искать знакомого офицера. Отыскав его, спросил: сдались? Он сказал шёпотом, что «да».

17 и 18 июля. Находились в Онорах, как пленные.

19 июля. Выступив обратно в Александровск, около Долдагана ночевали; день был жаркий. Пленным солдатам конвойные японцы редко и мало давали отдыха. Я ехал в экипаже с полковником и шт.-капитаном.

20 июля. В Рыковское прибыли вечером. Перед Рыковским вёрст за 5 японский переводчик просил офицеров сойти с лошадей и идти пешком, так как там был их главнокомандующий.

Построили в ряды нижних чинов и офицеров, пересчитали всех, потом офицеров поместили в один из военных домов. Где поместили солдат, я не видал, так как из помещения далее 10 сажень нельзя было отлучаться, в противном случае можно было получить или штык, или приклад; посторонних людей без письменного пропуска из штаба к нам не пропускали часовые; после 7 час. вечера, из местных жителей никто не имел права даже выйти за ворота.

21 июля. Этот день прожили в Рыковском. Тогда же я получил свободу от плена, но пожелал следовать за пленными добровольно. Здесь я узнал, что священники: о. Я., назначенный к Александровскому батальону и о. Р., назначенный к Рыковскому батальону, не пожелали следовать в плен за означенными батальонами. При Красном кресте следовал ещё иеромонах Порфирий.

22 июля. В полдень военнопленные выступили в село Дербинское, там ночевали. Переводчик почему-то хотел офицеров поместить на ночлег в тюрьму (в помещениях тюрьмы зловоние было невыносимое). Полковник Т. начал просить переводчика и японского офицера разрешить поместиться за тюрьмой, но переводчик горячился и хотел идти телеграфировать своему начальству; японский же офицер, видимо, соглашался на просьбу Т. и наконец согласился поместить всех нас за тюрьмой; этот же переводчик потом был в Александровске в японском административном управлении. Он там как-то раз и на меня закричал, но бывший там в то время японский офицер что-то ему сказал, и с того времени он на меня больше не кричал; потом я узнал, что этот офицер был из православных христиан; он бывал у меня в гостях.

23 июля. Из Дербинского вышли в 4 часа утра, в верхнем Армудане ночевали. От Дербинского до Армудана 18 вёрст. День был прохладный. Японский офицер, сопровождавший пленных, давал отдых через каждый час – по 15 минут, и уже не так строго конвоировали, как вначале.

24 июля. Из Армудана вышли в 4 часа утра.

25 июля. В полдень пришли в Александровск. Благодарение Господу Богу! семью свою я встретил здоровою, но что испытала семья моя во время войны, трудно и описать.

26 июля. Перевёз семью свою из Михайловки в Александровку.

30 июля. О. Димитрий Рождественский открыл богослужение в Александровском храме с разрешения японского начальства. Он же совершал богослужение 31 числа.

4 августа. Ушли на пароходе в Японию о. Д.Р., о. Иоанн Яковлев, о. А. Городнов, о. иеромонах Порфирий и о. диакон Щеглов; о. Порфирию, как монаху, советовали остаться на о. Сахалине среди православного народа, но он даже и слышать об этом не хотел,

9 августа. Выбыл с о. Сахалина и. д. благочинного о. А. Винокуров; в этот день я в третий раз окончательно записался в штабе японской армии на выезд с Сахалина. Встретил я несколько человек крестьян, которые остановили меня и спросили: «и вы, батюшка, уезжаете с Сахалина?»

«Да», – сказал я.

«Как же мы останемся без пастыря, ведь здесь много народу останется?»

На это я им ответил, что я не один здесь, а с семьёй, без определённого жалованья остаться не могу на Сахалине. Крестьяне обещались помогать мне из своих средств, но на это я им ответил, что они сами почти без средств, потому что их японцы почти всех разорили... «а впрочем, говорю, подумаю», и пошёл в город. Придя домой, я посоветовался с женой насчёт моего разговора с крестьянами; она не согласна была оставаться без жалованья потому, что на достаточную для сносного существования цифру дохода надеяться было нельзя.

Увидев Глушакова, я передал и ему свой разговор с крестьянами. Он мне сообщил, что о. А. изъявил желание остаться на Сахалине, но не за жалованье, которое получал, а за 4 тысячи руб. в год, и что Бунге очень возмутился таким требованием; тогда я сказал Глушакову, что я согласен остаться на Сахалине за прежнее жалованье, и немедленно написал Бунге о своём согласии остаться на Сахалине. Он весьма обрадовался моему согласию и обещался выдать мне из своих денег за вторую половину 1905 года жалованье, также на содержание церкви: за 3 месяца здесь, и за другие 3 месяца перевести из Шанхая; обещался выхлопотать мне у главнокомандующего японской армии открытое предписание для беспрепятственного разъезда по Сахалину для требоисправления.

20 августа. Получил от г. Бунге деньги с документами от него и от главнокомандующего.

21 августа. Виделся с г. Бунге, который мне передал, что главнокомандующий просил его указать ему трех благонадёжных человек, которым можно было бы верить. Я никак не мог понять такого странного требования главнокомандующего.

22 августа. Выехали с острова Сахалина о. Адам Хлебцевич и г. Бунге. О. Сахалин получил название о. «Карафуто».

23 августа. Случился пожар музея, который находился против собора. Я положительно было отчаялся за целость собора, но Господь Бог по молитвам Пресвятой Богородицы сохранил собор: через час после начала пожара пошёл дождь, и пожар скоро прекратился; гасить огонь было нечем, все машины были испорчены японцами.

Не прошло и недели, как народ повалил ко мне с просьбами, дабы ходатайствовать пред японским начальством о выдаче им провизии, также стали просить защищать их от обид японцев, которые без церемоний вторгались в дома и брали себе, что им нравилось. Тогда-то я и увидел весь ужас своего ответственного положения, тогда-то я и понял, для чего нужны были главнокомандующему три благонадёжных человека. Я сначала отказывался от исполнения просьб народа, объясняя свой отказ тем, что просителей мало знаю, тем более народ Тымовского округа, и отсылал их к Глушакову, но просители сказали мне на это, что японское начальство требует от меня записки на выдачу им пищевого довольствия, конечно, из наших же казённых складов, перешедших во владение японцев.

До половины сентября месяца ежегодно бывало у меня просителей человек до 20, преимущественно Тымовского округа, которым я выдавал удостоверения, адресуя их на имя военно-японского административного управления, о степени действительной нужды в пищевом довольствии. О тех богадельщиках, оставшихся на Сахалине, которых почему-то наше начальство не отправило на материк, заботился Глушаков, ходатайствовавший пред японским начальством об удовлетворении их пищей и одеждой. Они, несчастные, содержались вначале в маленьком и весьма грязном помещении (их было тогда 14 человек), но вскоре их перевели в большое помещение, пищу им выдавали грубую, о молоке и думать было нечего, потому что японцы много забрали скота как казённого, так и частного, и отправили в Японию; крупчатки выдавали мало; впрочем, и печь было некому, потому что все были в паническом страхе за свою жизнь, да и печь хлеб было негде: каждый дом на северном Сахалине был заполнен японскими солдатами, жители жили на дворе, или в сараях, печи японцы разламывали, опасаясь, нет ли там какого-нибудь взрывчатого вещества; медицинской помощи им японскими врачами не подавалось, наши врачи и фельдшера все выехали с острова на материк, всё тюремное начальство выехало туда же. Теперь я имею понятие о тревожном, тяжёлом и безвыходном положении быть в плену у неприятеля-азиата почти полтора месяца и страдать с народом Божиим. Впрочем, надо сознаться, что за грехи наши Господь наказал нас этой печалью.

На острове «Карафуто» осталось русского народа более 2.000 человек, преимущественно Тымовского округа, в Александровском округе оставалось очень мало, все жители села Михайловского выехали в Де-Кастри на японском пароходе²⁵⁴.

(Продолжение следует)

В Гирин можно попасть двумя путями: сухим путём по «русской» дороге и водой на пароходах Общества Кит. Вост. ж. д. Последний путь возможен лишь летом в дождливую пору, когда р. Сунгари наполняется водой и может подымать небольшие плоскодонные пароходы и баржи, а также и плоты разных лесных материалов и дров. В нынешнем году лето было сухое, стояние воды низкое, особенно к концу лета, так что в средине сентября, когда мы собрались в путь, судоходства по р. Сунгари от Куаньченцзы до Гирина уже не было, и нам пришлось весь путь туда и обратно совершить по грунтовой дороге в китайской двухколёсной тележке.

На станции Куаньченцзы таких тележек к приходу поезда бывает много, все они одинакового устройства и одной величины, не отступая ни на полвершка в размерах каждой части их, запряжены двумя или тремя мулами цугом, покрыты все одинаковым синим холстом, одинаково тряски по дороге, одинаковую плату взимают с пассажира по всем другим городам и весям, только в Куаньченцзы принято запрашивать цену и торговаться. Китайские извозчики переняли это у русских, которых здесь почти невозможно нанять за дороговизной цен. Правда, может быть, четырёхколесная тележка требует больше ухода и ехать на ней удобнее, но кто же захочет платить чудовищную цену – 80 руб. за 120 вёрст в один конец, как здесь запрашивают? Мы слышали, что в 8 вёрстах от станции, в китайском городе Куаньченцзах, можно достать лошадей дешевле, если решиться обождать попутчиков в Гирин и ехать по этапам на линейке, по четыре и более человек, при чём будто бы это общественное удовольствие будет стоить всего по 8 р. с человека.

В поисках этой дешевизны и «европейских» удобств мы отправились было в китайский город искать русский этап, но найти его оказалось не так-то легко: за 60 коп. китаец привёз нас со станции в китайский город Куаньченцзы и по улицам, переполненным торговым людом (был предпраздничный базар), кое-как пробрался до Русско-Китайского банка. Банк этот представлялся в виде китайской фанзы из серого кирпича с палисадником на улицу и узким проездом во двор под сводчатой аркой. Здесь нам показали направление (совсем в другую сторону), где надо искать русский этап, но найти его нам не удалось, сколько ни ездили мы в разных направлениях по городу, и на всех перекрёстках подолгу стояли в ожидании свободного проезда, море человеческих голов в соломенных шляпах и без оных расстилалось пред нами во все четыре стороны. Какое многолюдство, и каждый из этих людей за чем-нибудь пришёл, чего-нибудь ищет... Какой громадный спрос на товары! Но на этот раз торговля шла преимущественно съестными продуктами: всюду виднелись свиные тушки, окорока, внутренности, капуста, салат, лук, чеснок, свитый верёвками, всюду стоял шум-гам, крики разносчиков. Протискавшись в одну их боковых улиц, где было несколько просторнее и строилось какое-то огромное двухэтажное здание с куполами в европейском вкусе, мы решили остановиться, отдохнуть от сутолоки и договорились с тем же возницей, вёзшим нас со станции, ехать до Гирина туда и обратно за 27 руб. Расстояние в 120 вёрст обыкновенно делают в два дня, при чём корм для животных запасают на месте: наш возница закупил полтора круга кукурузных жмыхов и большой мешок отрубей, это стоило ему около двух руб., остальные деньги из данного ему задатка (7 руб.). он разменял на китайские бумажные деньги, часть их передал хозяину, который тут же неожиданно явился и принёс две меховые полости, которыми мы обили внутри кибитку, так как было холодно ехать весь день на воздухе, когда по ночам вода в лужах по дороге покрывалась тонким льдом. На этом и окончились все наши сборы, так мы и двинулись в путь.

При выезде из города мы долго простояли у моста, построенного для стратегических целей, на нём никак нельзя было разъехаться двум встречным телегам, пришлось объехать его вброд. За мостом долго тянулись предместья Куаньченз, а затем дорога вышла на долину с несколько волнистой поверхностью, с возвышенных мест можно было видеть частые селения, утопающие в зелени дерев. Ранний мороз заставил свернуться ещё зелёные листья ив, и они серебрились на солнце. Дорога была сильно наезжена, на ухабах трясло ужасно, а мы торопились ехать, чтоб не отстать от других телег, тянувшихся пред нами вереницей. Эта погоня сильно утомляла и сердила нашего возницу, который опасался оставаться среди дороги один и видимо дорожил ночлегом с товарищами, опасаясь попасть в руки разбойников. Однообразное гиканье и щёлканье бича, колыхание телеги по кочковатой дороге предрасполагали к дремоте, но забыться нельзя было ни на минуту, так сильны были толчки на ухабах.

На первой остановке в 25 вёрстах от Куаньченз, расквартирована полурота солдат Бутырского полка. В полуразваленных фанзах с оборванной клочьями бумагой на окнах, сидело группами с полсотни солдат. В одной группе «резались» в карты, в другой слушали балалаечника, в третьей шла примерка новых сапог. На солдатах были новые мундиры, но столь загрязнённые, как и самые лица солдат, всклокоченных, заспанных и полураздетых, с небрежными манерами, что казалось будто здесь дисциплина не привилась нисколько. Мы спросили, нельзя ли здесь купить хлеба, но хлеба не оказалось, он привозится сюда откуда-то и в то время не был ещё доставлен. Указали нам на этап, но некогда было идти во двор и иметь пространный разговор о хлебе с запасным ординарцем, потому мы решили ожидать ночлега и завтрак соединить с ужином.

На ночлег мы прибыли на закате солнца. Это был просторный двор у подошвы крутого холма, которым начиналась гористая местность и дорога в сумерки делалась затруднительной.

На дворе у деревянных корыт стояло уже несколько лошаков, жевавших рубленную солому, а распряжённые телеги стояли в стороне высоко подняв свои оглобли. Новая фанза гостиницы, крытая соломой, приветливо смотрела своими сплошными во всю стену окнами, приветливый хозяин с своими служками учтиво раскланивался с нами, не переставая долгое время приятно улыбаться. Он повёл нас в помещение, одну общую залу, которую в то же время можно было назвать и проще «сараем», так как потолка не было и стропила из кривых жердей служили для подвешивания верёвок и другого домашнего скарба, по обе стороны вдоль всей залы тянулись лежанки, покрытые рогожей, посреди сложены из кирпича и обмазаны серой известью продолговатые очаги, в которых тлел древесный уголь. В комнате пахло дымом от полыни и просяной соломы, которыми отапливаются лежанки, хотя выход для дыма устроен за стеной на дворе довольно искусно и представляет земляной конус сажени две высотой.

Освободившись несколько от пыли и помывшись в тёплой воде (мыла здесь достать нельзя), мы уселись за низеньким столом на лежанке, чтобы пить чай. Между тем комната наполнялась посетителями, на дворе слышался шум въезжающих телег, звон бубенчиков и приветствия хозяина. Когда все уселись на свои места и закурили трубки, внимание многих обращено на нас, как на европейцев; кто какие слова знал на каком-нибудь языке (кроме китайского), все старались припомнить их и сказать, чтобы тем оказать внимание заморским гостям. Получался гвалт порядочный и трудно было разобраться в чём дело. Только некоторые, более смелые, подсели к нам поближе и выспрашивали нас как называется тот или другой предмет домашней обстановки, как произносится по-русски та или другая фраза. В этом взаимном обучении прошло у нас время до ужина. Ужин показался особенно вкусным после целодневного поста на свежем, холодном воздухе, хотя состоял из довольно приторных мясных блюд, зелени и риса. Ужин стоить по 35 к. с человека на русские деньги, которые здесь всем известны и ходят наравне с китайскими. Ночлег по 5 коп. с персоны. Трудно было пересчитать сколько всех пятачков досталось хозяину, но по всему было очевидно, что их было много, более пятидесяти. Хороший заработок для постоялого двора! не говоря уже о столе и водке, которой выпивалось изрядное количество. Скоро комната наполнилась удушливым дымом, голова кружилась от него, клонило ко сну. Спать было тепло, так как мы догадались из дому взять тёплые одеяла, только острый табачный чад вызывал чихание и заставлял просыпаться. В общем ночь прошла спокойно, а в четвёртом часу все уже были на ногах и по двору возились конюхи, задавая корм лошадям и готовя телеги к запряжке.

В пять часов, когда было ещё совсем темно, все телеги выехали со двора, в порядке и быстро покатили далее, через ряд спящих деревень, где лишь изредка слышался лай собаки во дворе поселянина, через ряд холмов и перевалов, через крутые горные хребты, поросшие лесами, по пыльной дороге, часто пресекаемой горными ручьями. Морозное утро с бледным небосклоном уже несколько осветило угрюмую обстановку горной дороги, как в стороне на утёсе показались две мачты и крыша кумирни; лестница из гигантских плит, Бог весть когда и чьей рукой положенных, вела на верх в это жилище бесов и их служителей; в лесной чаще эхо звучно вторило гику погонщиков; кумирня обитаема, к ней примыкает огород, где видно несколько фигур даосских монахов, роющих землю. За этим перевалом в долине мы встретили обоз русских солдатиков, возвращающихся на родину. Кроме верхом нагруженных обозных двуколок разного рода скарбом, каждый солдат ещё нёс на плечах немалую ношу, а тут и винтовка ещё плечо оттягивает.

– Да ты бы хоть винтовку положил на воз!

– Нет, – отвечают, – с винтовкой как-то веселей.

– А пёсика куда несёшь, аль в Росею хочешь привезти?

– Да, хотелось бы мне его до дома доставить, больно уж дробен, почитай, что в чайник с головой влезет.

– И весёлая толпа плетётся далее по пыльной дороге, и слышен звонкий смех и бряцанье упряжи конской. Далее по тяжёлой дороге мы встретили ещё несколько таких обозов и в течение всего остального дня попадались по дороге отсталые малыми партиями и одиночки солдатики. Хоть и тяжёлая дорога, а лица радостные: домой идут. Часов в 11 дня заехали мы на двор гостиницы, окружённый забором из растущих ив. У раскрытого окна фанзы на солнышке мы обогрелись и не торопясь пили чай, как к нам вошёл русский офицер в сопровождении денщика; познакомились, оказался сопровождающим обоз с патронами, разговорились о службе, чинах и орденах, а тут обед подали; офицер, впрочем, не ел с нами, говоря, что не привык к китайским кушаньям и захватил с собой жареную курицу и что до следующего этапа ему этого продовольствия хватит. Этапных остановок до Гирина всех четыре, но мы ими не руководствовались: нам с китайцами везде был доступ и гостиницы на каждом шагу.

Раздав ребятам с полфунта русского сахару, мы отправились далее, поминутно спрашивая у встречавшихся проезжих, далеко ли до Гирина? Его здесь называют Тилином и не знают названия «Гирин». Так ехали мы до пяти часов вечера, когда на последнем перевале увидели триумфальные ворота и обелиск, а добравшись до них, увидели оттуда и самый город. Он свободно развернулся по низменной равнине, обрамлённой холмами. С севера холмы оканчиваются обрывом, от подошвы которого начинаются постройки. Группы дерев осеняют кварталы, так что город издали не кажется большим, но по обширным предместьям, по оживлённой дороге и по другим признакам, можно уже сознавать близость многолюдного города. Он тянется широкой полосой от холма до реки Сунгари, а вдоль реки вёрст на пять по левому берегу её; на правом нет поселений, только на одном холме возвышается какой-то завод, или фабрика, или арсенал.

Западная дорога, по которой мы прибыли, вела прямо на главную, продольную улицу, но по ней мы не поехали, а свернули влево, как только стали приближаться к стене города, и поехали узкими улочками пригорода, кружась в разные стороны, и непрестанно спрашивая гостиницу «Хо-шан-дянь». По улицам всюду попадались нам группы наряженных китайцев, магазины были заперты, толпа праздновала осенний поворот луны, восьмой луны, везде в кумирнях и киосках горели душистые свечи, и, пред кумирами на столах, лежали груды яблок и других фруктов.

Когда солнце уже зашло и тихий вечер спустился на шумный город, мы въехали на двор гостиницы. Как въехали, так и стали, нельзя было двинуться далее: дворик заполнен был лошадьми, мулами, осликами, негде было яблоку упасть, все они стояли тесно у яслей посреди двора, оставалась лишь узкая дорожка ко входу в фанзу, куда мы не пошли, так как места нам там никак не могло оказаться.

Оставив вещи на попечение кучера, мы поспешили идти искать русского консула, которого здесь величают Си-инь-да жень, и никто не понимает названия «Ли-ши-гуань». Долго мы бродили пешком по кривым, узким улицам, содержимым весьма опрятно. Нас все принимали за французских миссионеров и указывали нам то на то, то на другое из учреждений католической миссии в Гирине, при чём называли и фамилии главнейших деятелей миссии: здесь, говорили они, «обитает Ша-шенфу, там Ба-шенфу, а здесь вот – Лань-чжу-тьяо». Но нам, как раз, не нужно было никого из этих лиц, становилось досадно и грустно оставаться в незнакомом городе, искать то, чего никто не знает (Ли-шигуань), когда сумерки сгущались и тусклые фонари едва лишь позволяли различать предметы. У городских ворот расторопный китайский полицейский направил-было нас к какому-то величественному подъезду, уверяя, что это, наверное, тот именно дом, который нам нужно. Постучали, вышел древний старик, пробурчал что-то непонятное и опять захлопнул дверь, приходилось нам плохо и с китайским языком, хоть плачь, вернуться обратно не было возможности: мы не могли найти нашу гостиницу... Мы решили идти вперёд за город и стали спрашивать «русский полк». Этот вопрос был слишком рискованным в этом месте, русским здесь не симпатизируют, и шли мы по таким переулкам, которые напоминали глухие подмосковные переулки. Такие же высокие деревянные заборы бесконечно тянулись по обеим сторонам, и встречались изредка торопливые прохожие с бумажными фонарями в руках, на наши расспросы они вскользь на бегу бросали непонятные фразы и спешили далее, только один из них определённо выразился, что знает русский полк и даже любезно взялся довести нас до места (ему было по пути).

Он привёл нас к высокому тыну с задворок, где даже и ворот не было и, раскланявшись, юркнул в соседний переулок и скрылся, а мы начали звать проходящего по двору солдатика, который долго не решался откликнуться на наш зов, а потом оказался очень приветливым «землячком» и охотно довёл нас до консульской квартиры. Нам пришлось идти через площадь, заставленную пушками и другими принадлежностями артиллерии и видеться с начальником батареи, который шёл тоже к консулу.

Сам консул был в отлучке из города, а заместителя его мы застали за вечерним чаем, и долго беседовали с ним: о землях, приобретённых Управлением К.В. ж. д., о положении русских в Гирине, о достройке каменного храма во дворе консульства и о многом другом. Оказывается, что русское консульство имеет здесь свою усадьбу десятины в две земли, на усадьбе – два больших дома, один из них каменный в 13 комнат, отопление его дровами (угля здесь нет) в зимнее время обходится в 25 руб. в сутки, так как цена на дрова колеблется от сорока до семидесяти рублей за сажень. В нынешнем году топливо особенно дорого. Остальные жизненные продукты по обыкновенной цене, цена на строительные материалы та же, что и в Пекине, т. е. умеренная. Земель, приобретённых Управлением К.В. ж. дороги, много и купить их можно недорого, но все они за городом. Компания китайской дороги в полуверсте от консульства строит (ближе к городу) какое-то здание на берегу р. Сунгари, может быть таможенное. Каменный храм (цель нашего приезда в Гарин) начат постройкой на пожертвованные средства ещё в 1902 г. по благословению Епископа Владивостокского и Камчатского, и теперь доведён кладкой до карнизов главного здания. Оно не велико, но должно выйти изящно, так как представляет упрощённый вид церкви в Русском консульстве, в Дармштадте. Строителем его был военный инженер г. Савицкий, заготовивший много чертежей и разрезов для объяснения рабочим китайцам рельефа выкладки стен и карнизов. Чертежи все хранятся в консульстве вместе с актом осмотра постройки, недавно произведённого особой комиссией из военных инженеров. Состояние постройки вполне удовлетворительное, её можно бы продолжать, и средства дарованы для окончания работ, и консульство озабочивается окончанием работ, но вопрос о причте, который бы служил здесь, остаётся открытым. Ездить в Гирин из Харбина слишком тяжело, затруднительно в смысле траты времени и обходится дорого (туда и обратно 45 р.), есть предложение устроить здесь миссионерский стан, чтобы жить здесь священнику постоянно. Для этой цели консульство предлагает смежный со двором участок площадью в 36*124 шага, но храм находится не на этой земле, а во дворе самого консульства. Окружающие пространства почти сплошь заняты огородами, на полверсты и более нет поселения, стоят лишь отдельные фанзы. Миссия при консульстве и школа при ней нуждались бы в другом месте, более близком к городу и более доступном, чем консульский двор. К тому же трудно достать такого человека, который согласился бы жить здесь да при том без жалованья, получая лишь содержание от Миссии; а принять на себя постройку домика для школы и квартиры священника, да ещё потом и их содержание для нашей Миссии едва ли будет по силам; но вместе с тем как полезно было бы теперь заручиться землёй и завести опорный пункт для дальнейшей деятельности в Гиринской провинции.

Ночь мы хорошо провели, отдохнули в тёплых и просторных помещениях, а на утро в 6 часов ординарец – казак уже ждал меня с осёдланной лошадью.

(Продолжение следует)

h66 – Высочайший указ о роспуске Государственной Думы.

h66 – † Архиепископ Иустин.

h66 – Отступническое движение инородцев Вятской губернии.

– Высочайшим указом 3 июня повелено:

1) Государственную Думу распустить,

2) новые выборы членов Думы произвести начиная с 1 сентября,

3) вновь избранную Государственную Думу созвать 1 ноября сего 1907 года.

– 25 мая скончался управлявший Воскресенским, Новый Иерусалим именуемым, монастырём архиепископ Иустин (бывший Одесский), почётный член Православного Миссионерского Общества, сделавший весьма значительное пожертвование в пользу Общества.

– В Вятской губернии проживает, кроме русских, до 760.000 инородцев, из которых главную массу составляют вотяки (413.343 чел.), черемисы (160.000 чел.) и татары (136.226 чел.). Свобода вероисповеданий и все другие вольности не прошли незамеченными среди них. Теперь многие крещёные инородцы открыто переходят в язычество и магометанство; особенно обширным по своим размерам явилось отступническое движение в язычество среди черемис Уржумского уезда, охватившее до 20 селений. Во главе движения здесь стал бывший учитель церковно-приходской школы черемис В. Делянов. В беседе с епархиальным миссионером Делянов высказался, что черемисы решили воспользоваться манифестами 17 апреля и 17 октября для перехода в язычество, имея в виду две главных причины: преследование их начальством за приверженность к языческим молениям, без которых черемисы не могут обходиться, не встречая достаточного удовлетворения своему религиозному чувству в доселе малоизвестном им христианстве, и тягостность платы за требоисправления.

Во враждебное отношение к христианству стали и крещёные татары, массами переходящие в магометанство. Таких отпадений в Елабужском уезде за один год было до 700 случаев. Наряду с этим за последнее время заметно усилилась и магометанская пропаганда среди Вотяков, Бесермян, Черемисов, живущих вблизи татарских селений. Главным рассадником этой пропаганды явились конфессиональные школы Татар (т. наз. мектебы), имеющиеся в каждой татарской деревне. Школы эти, находящиеся под руководством татарских мулл и тщательно оберегаемые мусульманством от какого бы то ни было русского влияния, а тем более контроля, преследуют главным образом религиозные цели, развивая в учащихся ревность к своей вере, но помимо того мектебы преследуют и интересы татарского национализма.

Крещёные инородцы часто оказываются в очень незавидном положении. Особенно трудно приходится крещёным Татарам так называемым «старокрещёным Татарам», или «православным из Татар». Сколько нравственных мучений приходится иногда испытывать «крещёному» из-за этого имени Татарина. Около 350 лет прошло с тех пор, как первые казанские татары приняли св. крещение и, отказавшись от имени Татарина, сами стали называть себя «крещёными», а начальство всё ещё продолжает именовать их Татарами, что по мнению крещенина равносильно понятию магометанин и оскорбительно для религиозного чувства христианина. На это обстоятельство давно бы пора обратить серьёзное внимание, если мы хотим положить начало фактическому слиянию христиан инородцев с русским населением²⁵⁵.

(37 год своего существования)

Личный состав Комитета

В отчётном 1906 году в личном составе Комитета произошли следующие перемены.

В марте месяце отчётного года, по предложению его преосвященства, преосвященнейшего председателя Комитета, принял на себя обязанности товарища председателя Комитета, вместо выбывшего из города Самары, д. с. с. Дим. Ив. Засядко, д. с. с. Иван Львович Блок.

30 апреля, на Общем Собрании членов Православного Миссионерского Общества, вместо выбывших членов Комитета – д. с. с. Кондоиди, архим. Вениамина и н. с. Беренского, за переходом их из г. Самары на новые места службы, и умершего ст. с. Арапова и оставившего обязанности казначея по Комитету свящ. Беневольского, были избраны членами Комитета:

Г. губернский предводитель дворянства, А.Н. Наумов, архим. Неофит (Ректор Семинарии), прот. И.В. Маслов и Иеромонах Иерофей, а казначеем – священник А.К. Волковский.

Таким образом Комитет составляли в 1906 году следующие лица: председатель – его преосвященство, преосвященнейший Константин, епископ Самарский и Ставропольский, товарищ председателя – Самарский губернатор, д. с. с. И.Л. Блок, члены: губернский предводитель дворянства, камергер двора Его Императорского Величества, Александр Николаевич Наумов, д. с. с. А.М. Вознесенский, архим. Неофит, ректор Семинарии, протоиереи: В.В. Лавровский, А.В. Жданов, Н.И. Ласточкин, П.П. Алексеевский, И.В. Маслов, иеромонах Иерофей, казначей – свящ. А.К. Волковский и делопроизводитель – прот. А.С. Орлов.

Из этого состава в отчётном году выбыли: товарищ председателя Комитета, д. с. с. И.Л. Блок, за смертию (21 июля) и иеромонах Иерофей, за переходом из Самары на новое место службы (в ноябре месяце).

Пожизненными членами Православного Миссионерского Общества по Самарскому Отделению состояли: Владимир, митрополит Московский, Гурий, епископ Симбирский, Белгородский В.И. священник, Никонов Ф.И. купец, Орлов А.С. протоиерей, Розов Иоанн священник и Самсонов Т.Ф. мещанин.

Действительных членов в отчётном году было 233, на 93 менее, чем в прошедшем году.

Цель деятельности Комитета

Применительно к Уставу Православного Миссионерского Общества (§ 6), этнографическому составу населения Самарской епархии и средствам, деятельность Самарского Комитета в отчётном 1906 году имела своею целью – содействие христианскому просвещению язычников чуваш и вотяков и мусульман татар и башкир Самарского края и утверждение обращённых из них в истинах православной христианской веры и нравственности, и при том – только тех из этих инородцев, которые входят в состав православных приходов епархии.

Инородцы Самарской Епархии

(Их численность, местожительство и религиозно-нравственное состояние)

В черте православных приходов Самарской епархии в отчётном году числилось чувашей 96 тыс. крещёных и 4.596 некрещёных, вотяков 2.400 крещёных и 400 некрещёных, татар 4.814 крещёных и 5.833 некрещёных, во всей же губернии некрещёных татар числится около 300 тысяч душ.

Чуваши живут в уездах: Бугурусланском (39 т. д. об. п. крещёных и 1.822 некрещёных), Бугульминском (23 т. д. об. п. крещёных 2.696 д. некрещёных), Ставропольском (12.841 д. об. п. крещёных и 51 д. некрещёных), Самарском 8.199 крещёных и 37 некрещёных и Бузулукском (13.160 крещёных, некрещёных – нет). Вотяки живут в одном Бугульминском уезде. Татары живут в Бугульминском, Бугурусланском, Ставропольском и Самарском.

По количеству инородцев вообще и непросвещённых христианством в частности, Бугульминский и Бугурусланский уезды могут быть названы по преимуществу уездами инородческими и потому привлекали и привлекают к себе предпочтительное пред другими уездами внимание Миссионерского Комитета.

В поименованных уездах инородцы живут или сплошными поселениями, или рассеянно среди русских, мордовских и татарских поселений, входя, таким образом, в состав православных приходов, каковых приходов с инородческим населением в епархии в отчётном году имелось: в Бугульминском уезде 27 на 32 селения, в Бугурусланском – 37 на 88 селений, в Ставропольском – 26 на 34 селения, в Самарском – 17 на 32 селения, в Бузулукском – 35 на 51 селение.

Некрещёные чуваши и вотяки имеются преимущественно в приходах Бугульминского и Бугурусланского уездов и частью лишь в Ставропольском и Самарском уездах и при этом исключительно почти в деревнях этих приходов.

Так, по Бугульминскому уезду чуваши язычники живут в д.д. Чертанле (28 д.), Старо-Суркине (907), Ново-Суркине (478), Казябашского прихода, в д. Ерилкине (141), Подбельского прихода, Старо-Сережкине (58), Старо-Афонькине (408), Тимашеве (37), Туарминского прихода, Старо-Урметеве (247), Петровского прихода. По Бугурусланскому уезду: в с. Ново-Якушкине (47), в д. Старо-Ганькине (752), Стюхинского прихода, с. Рысайкине (916), с. Ново-Ганькине (49), по Ставропольскому уезду: в Осановке (51), Собакаевского прихода, по Самарскому уезду: в д. Старо-Иглайкине (17), Шламского прихода, с. Тенееве (15), и д. Нижнем Курлате (4), Васильевского прихода.

Вотяки живут в Тумбарле (343), Покровском Урустамаке (1.138), д. Измаиловке (368), Поповского прихода и Ташле (380), Яковлевского прихода.

Крещёные татары живут в с. Казябаш (410), д. Назаровке (503), Сходневского прихода, с. Верхней Кармале (160) и с. Федотовке (1.104), Бугульминского уезда и в с. Абдулине (500), Бугурусланского уезда.

Живя преимущественно в деревнях, в отдалении от приходских православных пастырей и русского влияния вообще, некрещёные чуваши и вотяки крепко держатся своей веры и в перемене веры видят измену своей национальности. Христианскую веру они называют не иначе, как русской верой и о крестившихся из своих соплеменников говорят обыкновенно – «стал русским». Рассуждения их в защиту своей веры сводятся в общем к тому, что у каждого народа должна быть своя вера, как у каждой породы деревьев свои листья, и что кто в какой вере родился, в той и должен умереть, иначе пропадёт на том свете.

Но при всей замкнутости в своей внутренней, духовной жизни и сопротивлении русской культуре и христианству, крещёные чуваши и вотяки, однако, не проявляют такого религиозного фанатизма, который бы делал невозможным и бесплодным среди них самое дело христианской миссии. Другое совершенно представляют татары-мусульмане. Последние, при своей бытовой и племенной обособленности, как твердыня, стоят против слабых сил христианской миссии и не только до фанатизма преданы своей вере, но даже воодушевлены стремлением к пропаганде своей мусульманской веры среди соплеменных им и родственных по языку чуваш и вотяков – и не только некрещёных, но и крещёных из них, особенно – татар.

Пропаганда татар-мусульман

С пропагандой татар-мусульман среди чувашей и вотяков и крещёных татар, православной христианской миссии издавна приходилось серьёзно считаться, так как успеху этой пропаганды содействуют, помимо соседства, племенное родство и знание чувашами и вотяками татарского языка, законность брака магометанина с язычницей, нередко – материальная зависимость, а особенно – культурное превосходство татар-мусульман над язычествующими инородцами. Правда, до последнего времени эта пропаганда мусульманства по действовавшим государственным законам, не могла совершаться открыто, и действительно совершалась более тайно, – проповедники ислама и муллы если и разъезжали доселе по инородческим деревням в целях религиозной пропаганды, то под видом торговцев и торговых предприятий, – теперь же, с изданием Высочайших манифестов 17 апреля, 6 августа и 17 октября 1905 года, татары-мусульмане выступили со своей пропагандой открыто, не стесняясь при этом в средствах для достижения своих целей.

Насколько эти манифесты дали силу и свободу мусульманской пропаганде среди инородцев Самарской епархии и отразились на последних, можно судить по следующим сообщениям. Наблюдатель церковных школ Бугульминского уезда, священник А. Иванов, в рапорте своём от 18 марта 1906 года на имя его преосвященства писал: «С объявлением Указа 17 апреля 1905 года татары-мусульмане, пользуясь свободой, начали усиленно пропагандировать свою религию между инородцами, они стали ходить по чувашским селениям с целью совращать простодушных чуваш в свою веру, открыто стали предлагать им принять мусульманство, прибегают к наглому обману».

Так, учитель Старо-Афонькинской школы грамоты Бугульминского уезда, Тимофей Иванов, пишет: «В нашей деревне был один татарин и говорил, что царь издал такой указ, в силу которого все язычники должны перейти в магометанство или православную веру. Наши язычники пожелали перейти в магометанскую веру и записалось 35 дворов, что составляет одну половину всего языческого населения Афонькина. Татарин записывал их и нарекал им новые татарские имена, а за труды брал с души по три копейки».

Священник с. Алексеевки Бугульм. у., Андрей Алексеев пишет: «Татары и татарские муллы из ближайших татарских селений стали являться в Алексеевку и распространять свою веру, унижать православную веру, говоря, что православная вера неправильная. Некоторые алексеевские чуваши, не окрепшие в православной вере, скоро поддались и в настоящее время усиленно хлопочут о переходе в магометанство, даже получили разные наставления и указания от Оренбургского магометанского Правления».

Учитель Ново-Суркинской школы грамоты Бугульм. у., Илья Романов, сообщает, что татары, видя тщету своих прежних стараний, приняли другие меры: распустили между язычниками слух, что будто только две веры: православная и магометанская, и в силу этого язычники должны принять одну из них.

Священник с. Казябаш Бугульм. у., Михаил Лобанов в дневнике своём пишет: «В период времени с 1897 по 1905 год, благодаря миссии, мной просвещено св. крещением 8 человек и обвенчана 21 пара незаконно сожительствовавших, присоединены к православию фактически отпадшие два семейства, у которых были некрещёные дети до 7-ми летнего возраста. Таким образом миссионерское дело только что было поставлено на надлежащую почву – все они стали исполнять христианские обряды, даже многие из них понимали спасительность таинств – но всё же их нельзя было считать созревшими до издания Высочайшего Указа 17 апреля 1905 года. Пользуясь Указом о веротерпимости, со всех сторон их стали свободно посещать татары, которые, никого не стесняясь, стали их склонять посредством разных предложений и наставлений в магометанскую веру, называя православных сынами погибели, а магометан – наследниками Царства Божия. Благодаря частым посещениям татарских мулл, наши крещёные татары в конце концов, в количестве 6 дворов, решились перейти из православия в магометанство. Для этой цели они отправились за советом к Бугульминскому купцу татарину Шакиру Хакимову, который, по рассказам самих же отпадших и других лиц, помогает им материально: – разными материями, также от него привезли печатный манифест от 17 апреля 1905 года на арабском языке, после чего они совершенно убедились в возможности перехода в ислам. Прошения были написаны приказчиком Шакира Хакимова – Гатуллой, к которым он собственноручно подписался. Ходатайство шести дворов увенчалось успехом, и они в настоящее время Указом Самарской Духовной Консистории от 5 июня 1906 года за № 7797, исключены из числа православных. Из остальных 60 дворов ещё 15 – тоже не так благонадёжны, хотя пока слово Божие и мои беседы слушают охотно и на отпадших смотрят с презрением, но к христианскому долгу относятся холодно, что доказывается редкостью посещения ими храма Божия и несоблюдением св. постов. Среди отпадших в настоящее время беседы вести невозможно, ибо они встреч со священнослужителями избегают и даже угрожают железными вилами в случае, если быть в их доме. Татары-мусульмане научают отпавших, вселяют в них дух бодрости, указывают на законы, дают им большое преимущество и всячески стараются оказывать им разную помощь материальную, детей их татары принимают в свои медресе, в которых их бесплатно обучают и кормят, а взрослых дарят тюбетейками и материями на рубашки и верхние одежды. Отпавшие тоже деятельно стараются склонить в мусульманство своих родственников, призывая на помощь татар соседних деревень. Казябашский приход, пишет далее о. Лобанов, исключительный из крещено-татарских приходов; он окружён со всех сторон татарами-мусульманами, с которыми бороться очень трудно, а в настоящее время стало даже опасно, так как они, мусульмане, а равно и отпавшие, при всяком случае готовы меня разорвать, стараются заставить меня удалиться отсюда, присылают угрожающие письма».

Что влияние мусульманства на инородцев, как крещёных, так и на язычников, с обнародованием указа 17 апреля 1905 года, значительно усилилось, и пропаганда ислама ведётся с явным успехом, где этому особенно благоприятствуют местные условия и где пропаганда ислама производилась с давних пор, это было засвидетельствовано на Съезде инородческих священников-миссионеров Самарской епархии, бывшем 20–30 июня отчётного года в Самаре, в докладах священников – Антония Иванова (Наблюдателя церк. школ Бугульм. у.), Даниила Филимонова (с. Туармы) и Михаила Лобанова (с. Казябаш), при чём было отмечено, что главными пунктами пропаганды Ислама являются: Ново-Суркино, Старо-Суркино, Казябаш, Старо-Афонькино, Ново-Сережкино, Алексеевка, Абдикеево, Ташла и Измаиловка Бугульминского уезда, Расайкино, Старо-Ганькино, Николькино-Булантамак и Сумелля Бугурусланского уезда, Фейзулово, Нижний Курлат, Соловак, Вороний Куст и Иглайкино Самарского уезда, Филипповка, Собакаево и Колмаюр Ставропольского уезда, а наиболее опасными пунктами, на которые особенно сильно простирается действие ислама, суть: Казябаш, Ново-Суркино, Старо-Афонькино, Алексеевка, Рысайкино и Булантамак. В последнее время один из этих докладчиков, о. Иванов, пишет:

«Самое опасное место в миссионерском отношении в нашей епархии – деревня Артемьева или Булантамак, Бугурусланского уезда. В этой деревне я был числа 16–17 февраля с. г. и был поражён всем виденным и слышанным. Из православия в магометанство отпало 36 семейств, которые проявляют по отношению к православным дикую, зверскую расправу. По отзывам православных чуваш, им нет никакого житья от отпавших чуваш. Последние над православными при всяком удобном случае издеваются, насмехаются, глумятся, насильно заставляют переходить в ислам, оскорбляют религиозное чувство их, поносят священные предметы, почитаемые православными, например, Св. Крест, иконы и пр. О том, как они поносят православную веру, срамно даже глаголати. До того они дерзки, фанатичны, грубы в обращении с православными, что последние были вынуждены обратиться к г-ну губернатору о выселении отпавших. Все отпавшие чуваши – очень богатые люди, имеют сильное влияние и связи с сильными мира сего, так что бороться с ними православным очень трудно. В деревне Булантамаке необходимо принимать против пропаганды ислама самые энергичные меры, иначе в недалёком будущем вся деревня может обратиться в магометанство».

Миссионерская деятельность

Указ Святейшего Синода о мерах к укреплению православия и к прекращению массовых отпадений от Церкви в инородческих приходах Восточной России

Новые условия, в какие поставлена миссия Высочайшими манифестами 17 апреля, 6 августа и 17 октября 1905 года, естественно не могли не вызвать и со стороны миссии соответствующих мер к улучшению постановки миссионерского дела и к укреплению православия в инородческих приходах.

Таковые меры прежде всего были указаны Самарской инородческой миссии Святейшим Синодом, который указом своим от 8 февраля 1906 года, № 1697, предложил принять теперь же, во исполнение Высочайшей воли, предоставляющей всем племенам пользоваться при Богослужении своим природным языком, следующие меры:

1) такое распределение священников, диаконов и псаломщиков, чтобы возможность совершения Богослужения и треб на инородческих языках была наилучше обеспечена, и

2) назначение на священнические, диаконские и псаломщические места лиц из инородцев, с отступлением от принятого порядка замещения воспитанниками Духовных Семинарий и допущением к занятию таковых мест в инородческих приходах заслуженных учителей из инородцев, заявивших себя преданностью православной церкви. Вместе с тем, этим же Синодальным Указом было поручено г-ну чиновнику особых поручений при обер-прокуроре Святейшего Синода, д. с. с. Износкову, как близко знакомому с местными условиями приволжских епархий, войти в обсуждение с его преосвященством, при участии местных представителей министерства народного просвещения, как намеченных, так и других возможных мер к укреплению православия в инородческих приходах и к улучшению постановки миссионерского дела в епархии вообще. Этот Указ Святейшего Синода был заслушан в заседании Комитета в присутствии г-на Износкова и при участии местных представителей народного просвещения – инспекторов народных школ Самарского и Бузулукского уездов И.С. Клюжева и А.И. Покровского. После обмена мыслей гг. членов Комитета по содержанию Указа Святейшего Синода и по возбуждённым г-ном Износковым вопросам, Комитетом было поставлено:

1) изложенное в Указе Святейшего Синода о мерах к укреплению православия и к прекращению массовых отпадений от церкви в инородческих приходах принять к сведению и руководству,

2) признать желательным, чтобы при отпадениях от православия местными священниками делались увещания отпадающим, а в случаях заявления об отпадении от православия лиц в местах их временного жительства, сообщалось о том, кроме того, в ту епархию и тот приход, где они приписаны и числятся по документам и надлежащим образом известны;

3) в виду большого значения женских церковных школ в инородческих селениях в деле христианского просвещения инородцев, содействовать на будущее время открытию и поддержанию новых инородческих школ для девочек.

Съезд инородческих священников – миссионеров Самарской епархии

Независимо от мер, указанных в указе Святейшего Синода и принятых Комитетом, в заседании 8 марта 1906 г. к руководству на будущее время, в целях укрепления православия и к прекращению массовых отпадений от Церкви в инородческих приходах Самарской епархии, среди самих инородческих священников возникло желание устроить Съезд для обсуждения вопросов по нуждам инородческой миссии. Его Преосвященство и Комитет пришли на встречу этому желанию и в заседании Комитета 20 апреля отчётного года, по заслушании рапорта священника Антония Иванова и доклада священника Даниила Филимонова с проектом устройства в г. Самаре Съезда по инородческой миссии, постановлено было:

а) открыть в г. Самаре для обсуждения вопросов по инородческой миссии 20 июня 1906 года Съезд инородческих священников и миссионеров Самарской епархии,

б) пригласить на этот Съезд профессора Казанской Духовной Академии М.А. Машанова, преподавателя Миссионерских курсов при Духовной Академии Н.В. Никольского, инспектора Симбирской Чувашской школы И.Я. Яковлева, священника Уфимской губ., о. И. Иванова, известных своими трудами по инородческой миссии и начальному образованию инородцев, при этом

в) расходы по содержанию инородческих священников в Самаре на время Съезда покрыть из средств специального капитала Комитета.

Открытие и занятия Съезда происходили в здании Самарского епархиального училища. После отслуженного в домовой церкви училища «пред начатием всякого доброго дела» молебна и вселенской панихиды по Н.И. Ильминскому, просветителе инородцев Казанского края и по другим усопшим деятелям по христианскому просвещению инородцев этого края, его преосвященство, преосвященный Константин, епископ Самарский Ставропольский, сказал оо. миссионерам приблизительно следующее: «В настоящее время на наших инородцев православных надвигается грозная туча со стороны мусульманства, именно пропаганда ислама. Мусульмане не стесняются в средствах пропаганды своей веры среди крещёных и некрещёных инородцев и прибегают в этих целях к разным хитростям, лжи и обману. Особенно это усилилось после указа 17 апреля 1905 года о свободе вероисповеданий.

В поездку прошлого года по инородческим селениям Бугурусланского и Бугульминского уездов, вскоре после объявления упомянутого указа, не заметно было и не наблюдалось острых течений инородцев в сторону ислама и не слышно было об отпадениях их от христианства. Это потому, что указ 17 апреля ещё не распространился тогда среди последователей ислама, и татары не успели подготовиться к пропаганде. К концу 1905 года стали поступать от священников заявления о переходе чуваш православных и язычников и крещёных татар в магометанство.

Ныне нам необходимо выработать меры лечения и противодействия этому недугу. Так как недуг этот духовно-религиозный, то и меры врачевания должны быть таковы же. Мусульмане прибегают к лжи и обману, распространяя среди инородцев возмутительные толкования и легенды относительно христианской веры. Нам, пастырям, необходимо разоблачать истолкования мусульман путём бесед, издания книг и брошюр противомусульманского характера. Некоторые священники инородческие просили меня устроить съезд для обсуждения вопросов по нуждам инородческой миссии, и я с глубокой любовью иду на встречу благому начинанию. Вы теперь подробно обсудите дело, выясните причины и выработайте средства борьбы с мусульманством путём откровенных и сердечных бесед».

На Съезде был заслушан доклад преподавателя Казанских Миссионерских Курсов, Н.В. Никольского, на тему о причине татаризации инородцев Поволжья вообще и чуваш в частности. Мусульманское иго, по словам докладчика, влияло на инородцев подавляющим образом. Угнетённое положение чуваш и исповедуемого ими язычества было явлением обыкновенным в ту пору. Немудрено, поэтому, что инородцы мало сознавали себя людьми одинакового достоинства с лицами господствующей нации и для того, чтобы избавиться от мучительного положения, стремились стать в ряды исповедников ислама. По словам татарских историков, из чувашей были высшие учители ислама. В 1552 году татарское владычество сменилось русским господством, но положение инородцев не изменилось.

За март