Руководство для сельских пастырей
1862. Т. 3. № 36–52

В настоящем году дорогое наше отечество празднует тысячелетие своего политического и гражданского существования¹. Много у нас уже говорилось по этому предмету в газетах и журналах. Одни задавали себе вопрос, какие начала легли в основу политического существования Руси, и, стараясь определить самое исходное из этих начал, представить в очерке весь исторический путь её развития, думали тем самым облегчить путь к дальнейшему развитию сознательным осуществлением уже добытых начал². Другие спрашивали, что мы сделали в течение этого длинного периода существования, к каким результатам пришли и, не удовлетворяясь нашим настоящим положением, просили оглянуться назад и там позаимствовать себе некоторые уроки³. Третьи старались напомнить нам о других, почти современных началу гражданского быта России, событиях, – распространении христианства на Юге между славянами и изобретении славянского алфавита трудами двух братьев – Кирилла и Мефодия, и указывая значение этих событий в жизни и развитии русского народа, просили почтить должным уважением и памятованием эти события⁴. Некоторые спрашивали, не праздновать ли в нынешнем году тысячелетие славянской письменности и не ознаменовать ли это торжество особым уважением к памяти великих первоучителей славянских, Кирилла и Мефодия, так как западные славяне готовят народное торжество, по случаю тысячелетия своего христианского просвещения, в 1863 году, и находя, что славянам в наше время следовало бы троекратно праздновать годовщину в память Кирилла и Мефодия, именно: в 1855 году – тысячелетие изобретения славянских письмен и начала христианского просвещения славян, в 1861 году тысячелетие крещения народа болгарского, наконец в 1863 году крещение Моравии и вообще славян западных, – приглашали к принятию участия в народном славянском торжестве, в 1863 г., в память собственно просветителей, Кирилла и Мефодия⁵. Что скажем мы своим читателям, при виде этого великого празднества нашего отечества? Вспомним, что христианство, проповеданное Кириллом и Мефодием между южными славянами, весьма рано стало полагать свои начала в основу нашего политического, гражданского, умственного и нравственного развития. В то время, когда варяго-русское объединение славянских племён происходило от севера к югу, по направлению великого водного днепровского пути, христианство тоже распространялось по Днепру от юга к северу. Аскольд и Дир были уже свидетелями великого чуда, совершившегося под стенами Константинополя после погружения в воду ризы Богородицы⁶. При Игоре была уже церковь св. Илии в Киеве, и в ней киевляне-христиане приносили клятву в верности исполнения договора, заключённого с послами константинопольскими⁷. Наконец при Владимире, в 988 году, Русь крестилась; – христианство перешло из Киева в Новгород; крещение в России было совершено по обряду церкви Восточной; христианство распространилось проповедниками греческими. Спросим теперь: какие собственно начала в нашу жизнь внесло христианство, принятое нами из Греции, – что, собственно, сделало православие для нашего отечества? Просвещение, цивилизация, смягчение нравов, облагорожение характера – неразлучные спутники христианства. Христианство куда ни проникало, в Азию или Африку, и откуда ни распространялось, из Рима или Византии, повсюду приносило эти плоды. Первое условие и вместе с тем первое отличие христианства от всех других религий состоит в том, что оно соединяет с собою просвещение и образование. «Ше́дше научи́те вся язы́ки» (Мф.28:19), было сказано Спасителем в напутствие своим ученикам; следовательно, свет, просвещение – необходимые принадлежности христианства. Мы спрашиваем: что особенного в том, что мы приняли христианство из Греции? Народы западные тоже приняли христианство, но из Рима; какие особенности между нами и ими в строе общественном, в развитии умственном и нравственном, вытекшие, собственно, из направления религиозного? Как способствовало христианство, принятое нами из Греции, а ими из Рима, к осуществлению одних и тех же плодов, неразлучных с христианством, на Западе – у западных народов и в нашем отечестве – у наших предков?

1) Жили наши предки, как рассказывает летописец Нестор, «кождо с своим родом и на своих местех, Кривичи на верх Волги, Дулебы по Бугу, Тиверцы по Днестру, Поляне по Днепру, Дреговичи помеж Припетью и Двиною, кождо имели свои обачаи, свой нрав и закон и преданья отец своих; Поляне своих отец обычай имут кроток и тих, и стыденье к снохам своим... А Древляне живяху звериньским образом, живуще скотьски: убиваху друг друга, ядяху вся нечисто и брака у них не бываше... И Радимичи и Север и Вятичи один обычай имяху: живяху в лесех, якоже всякий зверь»⁸. В соединении этих то племён, во вступлении их на поприще развития гражданского положено начало организованию сильного государства русского. Как же оно положено? «В лето 6367 (859 г. по Р. X.) Варязи из заморья имяху дань на Словенех. В лето 6370 (862 г по Р. Хр.) изъгнаша Варяги за море, и не даша им дани, и начаша сами в себе володети; и не бе в них правды, и въста род на род... Реша сами в себе: «поищем себе князья, иже бы володел нами и судил по праву». Идоша за море к Руси Чудь... реша Руси Чудь Словени и Кривичи: «вся земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет; да поидете княжить и володеть нами». И изъбрашася три брата с роды своими»⁹. Призванные князья стали судить и рядить землю славянскую. Они начали собирать и объединять славян в одно целое и знакомить их с правами, обычаями и верованиями других народов. Олег сделал Киев матерью всех градов русских; Игорь и Святослав водили славян в землю болгарскую и под стены Константинополя; св. Ольга крестилась в Константинополе, а св. Владимир пригласил всех славян к принятию веры христианской от греков. Таким образом два начала – призвание варяго-русских князей и обращение славян в православную Греко-восточную веру легли в основу нашего политического и гражданского существования. От большей или меньшей сосредоточенности верховной власти в России зависело большее или меньшее внешнее её единство; внутреннему же единению её, не прерывавшемуся ни во время уделов, ни во времена татарского ига, способствовала преимущественно вера, принесённая к нам из Византии. Как же, собственно, влияла она на развитие и устройство нашего нравственного и общественного быта, на склад нашей жизни политической и государственной? Какое участие она принимала в развитии этих элементов?

Пастыри Восточной Римской империи, распространяя христианскую веру в других странах, отличались от пастырей Западной Римской империи тем, что проповедовали христианство на языке родном тому народу, для которого они проповедали. Церковь Греческая не признавала, чтобы наместником Христова Царства на земли был иерарх какой-нибудь церкви; она, водясь правилами и наставлениями, данными Спасителем и апостолами, не могла приписать какому-нибудь лицу непогрешимость суда в распоряжениях и действиях церковных; высшим верховным судилищем церковным она признавала собор иерархов многих церквей, и потому на каждую вновь возникающую церковь она смотрела как на равную себе, могущую владеть такими самыми правами, какими она владеет. Вследствие такого взгляда, всем новообращающимся народам она передавала права, умение, власть и организацию Вселенской Церкви; из новообращённых христиан она не старалась устроить колонию, постоянно зависящую от своей митрополии¹⁰. Это главное отличие Востока от Запада в способе насаждения и распространения христианства между другими народами легло в основу проповеди христианства между нашими предками и много способствовало развитию организации государственной, направлению умственной и нравственной нашей жизни в таком, а не ином виде. Греческие иерархи, обращая и просвещая славян, живших по Днестру, Бугу, Днепру и другим смежным и близким местам, обращали их в христианство в собственном смысле; – в переводах Кирилла и Мефодия, уже давно потрудившихся для обшей пользы славян, они передавали им богослужение, слово Божие и всё вероучение христианское для собственного их назидания, в собственную их пользу; при этом они не водились какими-нибудь задними мыслями, Подобно Западным иерархам; проповедь слова Божия была их собственною целью. Предки наши, принимая христианство в таком виде, на своём родном наречии, принимали его также в собственных ему свойственных началах; в введении нового учения, нового богослужения они привыкали видеть новый способ обучения их поклонению истинному Богу, новый способ обучения их религии, Это не то, что на Западе, где под покровом проповеди о Христе скрывалась задняя мысль – приведения народов новообращённых в зависимость от одного лица, стоящего во главе Западной иерархии. Религия у нас не имела такого внешнего формального значения; она являлась у нас силою возрождающею, силою просвещающею. Предки наши уступали этой силе без боя; они как бы чуяли значимость этого явления среди своей жизни; христианство распространялось в пределах нашего отечества без мученичества. Подобного рода принятие христианства, подобного рода усвоение истин Евангелия тотчас высказалось в истории. Народы Западные, принимавшие христианство под формою латинства, имевшие богослужение и всё вероучение христианское на одном языке, получавшие иерархию из одного вечного города Рима, не образовали из себя крепкого государственного организма, не составили между собою одной государственной жизни. Состоявшиеся между ними объединения во время крестовых походов, и развития империй франко-манской (при Карле Великом) и немецко-римской (во время владычества дома Габсбургского) как быстро возрастали, так быстро потом распадались. Тогда как наши предки, жившие, кождо с своим родом, с своими обычаями и на своих местех, окружённые народами не весьма близкими к ним по национальному происхождению и самому языку, по принятии христианства, стали организовать из себя сильное государственное тело, с крепкими задатками внутренних сил. Мало того, просвещая уже от себя и передавая свою религию народам соседственным, имевшим свой особый язык, свою особую национальность, они влияли на них, при помощи своей религии, до того, что те, забывая свою особую национальность, стремились составить с ними одно тело. Пример – на пермичах, крещённых св. Стефаном пермским, и других племенах Севера, обращаемых в разные времена к нашей церкви. Пермичи получили от нас богослужение, Евангелие на своём родном языке, а в настоящее время трудно даже отыскать следы наречия этого племени. Такое объединение наших предков, такое организование соседственных нам народов, помимо других условий, много зависело от религии нами содержимой и передаваемой нами другим народам. Религия, переходя от нас к другим народам, с одной стороны, как семя, возрождающее и оплодотворяющее, с другой стороны, как достояние переходящее в собственность народа нами просвещаемого, а не остающееся исключительною принадлежностью людей просвещающих – иерархии посылаемой для управления народами крещёными, много способствовала к взаимному сближению и объединению. Народы просвещённые ставили себя в параллель с народами просвещающими. Они также призывались к строению и созиданию одного великого Тела Христова – Церкви, как и народы просвещающие. Религия, делающаяся их собственностью, производила в них такие же явления, призывала их к такому же обсуждению дел религиозных, какое она вызывала у народов просветителей (в суждениях, например, касательно исправления книг и церковной обрядности – на Севере; в составлении братств на защиту веры – на Юге). Это великое дело православия – быть религиею собственно народною; оно может знаменоваться в истории важными последствиями. Потому расширение и распространение нашего отечества всегда соединялось с расширением и распространением нашей веры. Потому-то правительство наше и теперь, желая расположить к себе племена сибирские, прежде всего старается насадить там семена нашей веры. При этом оно не боится передавать им Евангелие, богослужение и всё христианское вероучение на их родном языке. Напротив, в таком виде насаждения веры оно видит самый крепкий залог их будущего с нами единства. Внешняя форма не играет большой роли в нашей церкви. Та сила, которая сродняет нас с племенами обращающимися в христианство, кроется в самом христианстве, нами содержимом, в том свойстве нашей церкви, что она, проповедуя религию Христову другим народам, проповедует её в собственном смысле как религию, как свет, данный Богом для просвещения людей, а не одни её формы, – передаёт притом, без всяких задних мыслей, всё содержание учения и предаёт всем без исключения, стараясь сделать это животворное семя собственностью каждого просвещающегося члена, а не одного привилегированного лица. Народы обращённые, лишь бы сознали себя членами нашей церкви, уже наши братья, не по одному имени, а по самому существу дела, по тому призванию, в которое они поступили, приняв нашу веру. Этой-то силе нашей церкви – передавать религию Христову в таком виде – наше отечество во многом обязано внутренней крепкой организации, зачавшейся в нём с самого начала его бытия, прежде всего между племенами славянскими, а потом народами соседственными. Предки наши, прежде всего, сами принимая христианство, как семя возрождающее, как учение, с которым они должны были постепенно свыкаться, внутренне сближались между собою чрез столкновение сначала с народами неверными (в 13 веке монголами), а потом неправоверными (католиками и лютеранами в 15 и 16 веках); от того-то в настоящее время Россия составляет такое могущественное государство с господствующею православною верою, с признанием православного монарха. Вера Греко-Восточная дала нам крепость внутренней организации.

2) Предки наши, как рассказывает летописец Нестор, призывая варяго-русских князей, призывали их для суда и управы, «Земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет; да пойдете княжить и володеть нами». Вера Греко-Восточная, принятая нашими князьями от греков в то время, когда в Восточной Римской империи существовал уже свод церковно-гражданских законов, должна была оказать своё влияние на первоначальное устройство и законодательство князей. Мы не знаем, излагалась ли законодательная и правительственная власть первых наших князей в писанных отдельных кодексах; летописец не говорит об этом. Но первый церковный устав, дошедший до нас уже в тексте, соединяется с именем Владимира¹¹. Устав Владимира исчисляет уже известные преступления домашние и семейные и подчиняет надзору священников и епископов. Законы Восточных римских императоров-христиан, пришедшие к нам вместе с номоканоном греческим (сборником правил церковных и гражданских), лёгшие в основу устава Владимирова, играли потом большую роль в развитии нашего дальнейшего законодательства. Правда Ярослава Мудрого, судебник Иоаннов III и IV, уложение Алексея Михайловича стоят в прямом и непосредственном отношении к первоначальному нашему законодательству, перешедшему из церкви Греческой. Только со времени Петра I наше законодательство резко отделяется от первоначального греческого. Но начала, внесённые к нам этим законодательством, продолжают жить до настоящего времени. Какие же это начала?

Это, во-первых, раздельное признание власти духовной и светской. Восточные римские императоры, предоставляя церкви права и привилегии духовно-нравственного участия её в гражданских судах и расправах¹², никогда, однако же, не допускали смешения власти духовной с властью гражданскою: в судах и расправах по делам гражданским, власть духовная могла действовать только нравственно (увещаниями с нравственными наказаниями). Церковь Греческая, со своей стороны, тоже никогда не заявляла претензии на права власти гражданской; по крайней мере, в основах, в началах церкви Греческой не лежало этого стремления; если же подчас на кафедре Константинопольской являлись патриархи с властолюбивыми стремлениями, то подобные стремления считались злоупотреблением церковной власти и никогда не получали канонического признания на соборах. Такие святители великие, каковы – Афанасий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст, до мученичества готовые стоять за истину, после указов власти светской тихо и скромно сходили со своих кафедр, не волнуя народа и не подымая протеста против власти гражданской. По примеру древних пастырей Греческой церкви и первые епископы, принёсшие к нам из Греции слово благовестия при великом князе Владимире и получившие от него большие права и привилегии, право суда и власти над нравственными семейными раздорами и несогласиями, право свободного и независимого суда от других властей в делах церковных и гражданских, близко с ними соприкасающихся¹³, пользовались своею властью, но вместе с тем признавали отдельность и самостоятельность власти княжеской, светской; «се умножишася разбоеве, и реша епископи Володимиру: почто не казниши их? он же рече: боюся греха. Они же реша ему: ты поставлен еси от Бога на казнь злым и добрым на милование»¹⁴. Такое совместное признание и вместе с тем вспомоществование друг другу обоих властей, с раздельным сознанием прав круга той и другой власти, лёгшее в основу нашего церковного и гражданского устройства с самого начала, проходит чрез всю нашу историю до последних времён. Власть светская постоянно об руку с властью духовною устрояет народное благосостояние; права греческого номоканона действуют вместе с правами русского гражданского судопроизводства; митрополиты «печаловались за опальных» пред государями, по приглашению заседали вместе с высшим духовенством в боярской и земской думе, являлись посредниками в борьбе разных партий, придворных и политических (времена Иоаннов III-го и IV го). Даже во время безгосударное (при самозванцах), народ русский вместе с властью духовною думал об устройстве власти гражданской. Смуты и волнения бывшие в народе во время самозванцев и потом повторявшиеся при Екатерине II, во время пугачёвщины, носят на себе не столько печать народного протеста против правительства законной власти, сколько – знак непривычности подчиняться новому государственному строю, требовавшему строгого порядка и подчинения. К монархической законной власти народ наш воспитал у себя глубокое почтение и уважение. Такое развитие церковно-гражданского устройства совершенно отлично от развития подобного устройства в обществах, принадлежащих церкви Римской, которая, насаждая в них христианство, заботилась всегда о том, чтобы по отношению к ним быть в качестве главной распорядительницы и законодательницы Церкви Христовой вообще, вводила постоянный антагонизм между властью светскою и духовною, держала народ в постоянной возможности возмущаться против власти монархической, при малейшем столкновении интересов Западно-церковных с притеснениями со стороны власти гражданской. Здесь власть духовная находилась в постоянной борьбе с властью светскою; нарушение прав временных и привилегий церкви соединено с нарушением самых основ Церкви.

Второе начало, нераздельно связанное с первым, – это взгляд на Церковь, как в собственном смысле на хранительницу обетов и прав, дарованных ей Иисусом Христом для наставления и просвещения людей, обращающихся в христианство. В церкви Греческой канонически строго определены были права и принадлежности касательно трёх степеней иерархии, завещанных Церкви апостолами, разграничены были права патриархов, митрополитов, епископов, указано было значение патриарха в своей области; но нигде не было возведено в начало то правило, чтобы в Церкви Христовой на земли был один наместник с непогрешимою властью, которому бы всё подчинялось и от которого, как от центра, исходило бы всё управление Церковью. Церковь Греческая строго отличала всегда – необходимые права и принадлежности церкви от временного её устройства и временного её проявления власти под тою или другою формою. В этом отношении церковь наша, получив от церкви Константинопольской все права и принадлежности Церкви истинно Христовой, с одной стороны, не стеснялась одною определённою, известною формою в своём внешнем развитии, с другой стороны, не видела необходимости отличать свою иерархию в среде своей паствы чем-нибудь особенным, как сословие правительственное, и получать её из чужих сторон (из Константинополя), как было в средних веках на Западе. (Там вся главнейшая иерархия закупала себе почётнейшие места наперёд в Риме). В первом случае церковь наша не считала предосудительным как иметь у себя до времени высших правителей и иерархов от своей просветительницы, церкви Константинопольской, состоя от неё во внешней зависимости, так потом прекратить эту зависимость внешнюю, когда пришла пора её самостоятельного управления, когда она могла поставить во главе иерархов своих собственных, отечественных представителей. Поступая так, она сообразовалась с требованиями и обстоятельствами времени касательно своего внешнего устройства, и в то же время не противоречила каноническим правилам и постановлениям Церкви Вселенской и не нарушила единства с своею просветительницею, церковью Константинопольскою; во втором случае, имея иерархию запечатлённую авторитетом божественного происхождения и все права церкви апостольской, церковь наша в то же время не считала неприличным избирать своих служителей алтаря в начале из массы народной, когда уровень общественного образования был повсюду одинаков, потом дать особое устройство сословию духовному, когда образование народное пало и образованные люди стали составлять особый класс; но и в сем случае она не разрывала нравственно-церковного союза пастырей с пасомыми и не придавала особого внешнего отличия в участии в Тайнах своим пастырям пред пасомыми. Правильным выполнением этих условий, внесённых церковью Греческою, церковь наша, в продолжение тысячелетия, удержала свои духовные права, не нарушила и не отступила от своего внутреннего призвания, не простёрла своих видов и целей на притязания несвойственные ей, соблюла свои братские отношения к родным по духу церквам Восточным, вместе с этим допустила нужные изменения в своём внешнем устройстве по требованию обстоятельств времени, – имела сначала высшую иерархию правительственную из Греции, потом свою собственную, сначала в лице митрополитов, затем – патриархов, наконец, в настоящее время, в Св. Синоде. Такие начала внесла вера Греко-Восточная в развитие нашего церковного и церковно-гражданского устройства!

3) Не в стороне, конечно, от влияния веры Греко-Восточной стояли и другие частные стороны нашей общественной жизни. Многие славянские племена, как рассказывает летописец Нестор, пред вступлением на поприще развития гражданского, пред принятием веры Греко-Восточной жили «звериньским образом, скотьски, якоже всякий зверь»¹⁵. Сближение со страною цивилизованною чрез принятие веры, конечно, вызывало у них новую фазу развития. Передавая нам учение веры уже сложившееся. учение пережившее несколько веков, имевшее слою историю, далее передавая это учение на нашем родном языке, передавая, наконец, в собственном смысле как учение божественное, не под контролем известного класса людей, могущих им только распоряжаться, а делая к нему доступ всякому просвещённому верою Христовою, церковь Греко-Восточная вносила богатые элементы в жизнь наших предков для умственного и нравственного развития. На первых порах распространения христианства у нас явилось много преданных науке князей, были просвещённые и образованные пастыри (не одни греки, а и наши отечественные), явились истинные подвижники с аскетическим направлением, в самый народ стало проникать образование (устройство школ при Владимире). Словом, Русь зажила новою жизнью. В зодчестве и искусствах церковь Греко-Восточная тоже не оставила нас без влияния. У нас на первых порах явились великолепные храмы, с отличною византийскою отделкою внутри, с богатыми украшениями снаружи. У нас могли явиться свои Златоусты, свои Василии, свои учёные и художники. Но сначала уделы и неокрепший ещё государственный организм, а потом монгольское иго, два с поливною века подавлявшее наше самостоятельное народное развитие, не дали созреть тем плодам, которых вправе были ожидать. Неурядицы государственные, междоусобицы княжеские поглощали жизнь народную войною. Монгольское иго оторвало нас от жизни с Западными народами, содействовав раздроблению Руси на две половины, Восточную и Западную. Жизненность прившедших к нам с религиею деятелей пала под ударами и невзгодами обстоятельств времени. Между тем, брошенное православием семя развития, привнесённые жизненные начала всё же не могли совершенно заглохнуть при самых неблагоприятных обстоятельствах. Из-под ига монгольского народ наш вышел с более окрепшим религиозным сознанием; пробуждённая жажда знания в 14 и 15 веках у нас породила много домашних самоучек и начётчиков, в тиши и глуши, по деревням, а часто и по лесам, прочитывавших всё, что дотоле писалось на Руси, прекрасно знавших жития угодников и способных наизусть приводить целые тирады из писаний отцов. Мы впоследствии покажем, чем отозвалось у нас это доморощенное самоучение и начётничество; теперь же упоминаем о нём, чтобы показать, под какими формами, при совершенно неблагоприятных обстоятельствах, высказывалась у нас живительная сила нашей религии. Только в православии, не воспрещающем и простому народу иметь под руками книги Св. Писания и также заниматься богословием, как и лицу священному, религия может высказываться таким образом; в истории католичества, не предоставляющего такой свободы простому народу, подобные явления не встречаются. Там богословские вопросы никогда не делаются общественными и народными в такой мере, как это было в Греции, и как случилось в нашей отечественной истории, в рассуждении хотя бы о таких предметах, каковы – аллилуиа и др. (Конечно, по недостатку только образования у нас народное богословие обратилось на такие предметы; но сущность православия именно состоит в том, чтобы каждый сознательно и разумно участвовал в исповедуемой им религии).

Сближение с Европою, начавшиеся сношения с Западом у нас породили новую жизнь, новые стремления; у нас явилась новая литература. Но это зарождение новой жизни, это появление новой литературы имеет у нас временное, переходное значение. Переворот, начавшийся со времени Петра в нашей жизни, коснулся только верхнего слоя нашего общества; народ же остался с теми стремлениями, с теми началами, которые первоначально положила в нём жизнь, во многом развивавшаяся под влиянием религии. Развитие самостоятельной жизни, добытие самостоятельной литературы предстоит нам ещё впереди. И тут само собою разумеется, религия, положенная в основу нашего гражданского и нравственного быта, должна принять большое участие. Сущность православия состоит вменно в том, что оно не исключает из своей жизни философско-научного и светского, приличного духу христианства, образования. Это не то мёртвое понимание религии, которое высказывается у Западных римских богословов и которое, по примеру догмата о единстве власти светской и духовной в лице своего главы и церковного представителя, думает такой же взгляд проводить и в жизнь, – всё построить на основании религиозного созерцания, не предоставляя никакой свободы естественному развитию человека. Православие шире смотрит на предметы развития человеческого. В трудах Василия, Златоустого, Григория Богослова, Афанасия Великого, столпов православия, с пониманием и объяснением догматов религии соединяется глубокое теоретическое философское знание. Разумное усвоение религии, сознательное изучение христианства бесспорно может привнести многое в наше умственное и нравственное развитие. Мысль покойного Киреевского о построении у нас философии на новых началах, совершенно отличных от начал Западных, при более глубоком взгляде на вещи, не так странна, как представляется с первого взгляда; она имеет свою основу, с одной стороны, в глубоком понимании религии православной, с другой стороны – в опыте нашего исторического развития. Религия наша никогда не стояла в противоречии, по крайней мере – никогда ещё не вызывала против себя протеста со стороны наших учёных. Это – знаменательное явление. Мы после увидим, как учёность и развитие светской литературы относилось к католичеству. Там они стоят во взаимной вражде. Самое порождение светской литературы на Западе со времени Лютера носит в себе уже протест против Западной религии. В нашей истории, подобных явлений не встречалось, по крайней мере – наша современная учёность началась не с протеста религии, как на Западе. Это явление показывает, что у нас религия и учёность могут идти об руку друг с другом. Следовательно, преобладание религиозно – христианского направления в будущей нашей литературе не может быть оспариваемо. Такое участие принимала и такое ещё может принять религия наша в нашем умственном и нравственном развитии, при нашем сочувствии и полной внимательности к её началам. Наша отсталость, наше на время омертвение в умственном развитии её были плодом прившествия к нам Греко-Восточной религии в виде начала возрождающего, а потом развившихся от неё стеснительных мер; застой в нашем умственном развитии сложился помимо начал нашей религии.

(Окончание следует).

Письма из Таращи напечатаны в майской книжке Южно-русского вестника – «Основы». Неизвестный автор в первом из этих писем даёт отчёт о своём посещении сельской приходской школы в селе Лисовичах (таращ. уезда), а во втором говорит о вреде, происходящем от недостатка материальных средств в школах, и о влиянии этого вреда на преподавание. Как в своём отчёте, так и в своём взгляде на недостаток материальных средств вообще в приходских сельских школах и на происходящий оттуда вред для преподавания, автор высказал много таких суждений, на которые нельзя не обратить внимания, тем более что дело касается духовенства, которое, в настоящее время, доколе одно ещё главным образом имеет в своём заведывании и на своём попечении приходские школы. Автор, как видно из писем, проникнут полным негодованием к духовенству, и потому всё, что только заметил дурного в лисовицкой школе и что есть дурного вообще в приходских школах, приписывает духовенству. Последнее обстоятельство обязывает нас подробно разобрать суждения автора и выяснить, так ли на самом деле виновато во всём духовенство, как это представлялось автору писем.

Письмо первое. После замечания о количестве учеников в лисовицкой школе, неизвестный сочинитель его описывает помещение для школы в таком виде: «помещение школы более чем неудовлетворительно: тесно, грязно, а зимою, говорят, ещё невыносимо холодно. В первое время по открытии школы, в ней не топили вовсе, а нынешней зимой хоть и топили, но стены были сквозь покрыты слоем изморози, и ветер дул беспрепятственно сквозь дыры и щели в степах. И здесь занимались! Лица, заведывающие школой, не позаботились о лучшем помещении для неё вероятно из подражания старинным бурсам: но топили ведь, дескать, и там, а учились же, и сколько умных людей выходило оттуда». Автор не сказал прямо, кто лица заведывающие школой, но из намёков его на старинные бурсы и проч. можно понять, что это священнослужители. Итак, лисовицкое духовенство виновато, что в селе Лисовичах дурное помещение для школы. Но как это выходит? Почему автору писем неблагоугодно было сказать, в чьём именно доме помещается школа? Если этот дом общественный, то в чём виноват священник – учредитель школы, что школа не отапливалась зимой; в чём он виноват, что в ней было чрезвычайно холодно, что в ней дыры и щели в стенах? Неужели священник на свои средства должен был отапливать школу? И вправе ли как общество, так и всякий посторонний посетитель, в роде автора писем, требовать, чтобы священник ремонтировал на свой счёт школу? Думаем, что не вправе. Даже и в том случае, если бы школа помещалась в доме священника, вина за холод не должна на него падать. Довольно для усердия священника, что он пробудил в своих прихожанах желание грамотности, что он отдал для желающих учиться своё помещение, может быть – с стеснением себя, – что он сам занимается с ними и, по всей вероятности, без всякого вознаграждения за труд, что он сам вместе с учащимися терпел холод... и его ли ещё обвинять, что в его школе и тесно, и грязно, и холодно? Не мешало бы лучше поразведать, имеет ли священник какие-нибудь средства для исправления тех недостатков, в которых вы его обвиняете? Почему было вам не заметить, что у прихожан, при желании учить детей, не достало усердия к школе настолько, чтобы не мёрзли в ней их же дети? Нет, автору писем хотелось только представить в чёрном виде деятельность священника, и он ни с того, ни с сего колет его тем, что в старинных бурсах, в которых воспитывалось духовенство, бывало холодно.

От помещения для школы автор переходит к преподаванию. Преподаванием прежде занимался один священник, но потом приглашён им другой ещё преподаватель, из жителей того же селения, однако не крестьянин. «Сохрани Бог!» восклицает при этом автор, как бы от лица священника. Что за восклицание, и почему бы автору не сказать опять, кто именно этот преподаватель – солдат, мещанин, дьячок? Нет, автор вообще любит не договаривать, а восклицанием своим снова выражает насмешку над выбором священника, чтобы снова указать на его несостоятельность для обучения крестьянских детей. Последнее видно из описания метода преподавания. «Преподавание, – говорит он, – начинается с церковно-славянкой азбуки (курсив в подлиннике), а не с русской, не говоря о народной, южнорусской. Это общий недостаток почти всех школ, открытых при церквах, хотя учредители школы считают это достоинством. К чему дитяти все эти титла, азы, буки и т. п.? Разве чтобы вспоминать потом: аз – били в школе не раз; буки – набрався у школи муки. Поистине мука, а не наука! Не в дьячки же приготовляют всех их, а встретится ли надобность в церковно-славянской грамоте в обыкновенной жизни – это сомнительно, между тем набивают голову ребёнку совершенно непонятными ему словами и названиями, приучают его к машинальному зубрению, без всякого участия ума и воображения, и тем самым не развивают, а останавливают развитие ребёнка, – и это называется учением. «Прости им Господи, не ведят бо что творят». В приведённых словах вполне высказан взгляд автора как на метод преподавания, который должен быть употребляем в школах, так и на самое содержание преподаваемого. Стоит подольше остановится на этом.

Бедная церковно-славянская азбука! ты как бельмо на глазу у всякого современного человека, трактующего об образовании народа. Ведь это ни на что не похоже произносить по-твоему: аз, буки, ферт, хер, ер, ерь и т. п. Кто ныне так учится. кроме одних отсталых духовных людей, которые, наперекор всему просвещённому миру, такой метод преподавания считают ещё достоинством? Но, во-первых, не везде и не во всех приходских школах, состоящих в ведении духовенства, обучают грамоте только по церковнославянским букварям, во-вторых, позвольте спросить вас, господин автор, какая будет разница в том, что я научился читать, произнося: аз, буки, веди и т. п., а вы достигли того же, читая: а, бе, ве и т. д.? Скажете: легче и скорее достигается цель? Положим; но вы сами не нападаете на церковнославянскую азбуку с этой именно стороны; нет, вы выставляете ей в упрёк титла, азы и буки, которые, по-вашему, только для того и годны, чтобы вспоминать по ним прибаутки, в роде приведённых вами. Напрасно так думаете; церковнославянская азбука не прибауткам учит, а при самом изучении букв внедряет в голове дитяти священные понятия, когда с азом соединяет понятие – ангел, ангельский, архангел, архангельский, – с буки – Бог, Божество, Богородица и т. д. Может быть, вам не нравятся подобные понятия? Что делать? – у всякого свой вкус. Но мы считаем их дорогими, и желаем, чтобы они как можно крепче напечатлелись в уме дитяти и чаще произносились языком его, вместо ходячих сочетаний – а – араб, ананас, бе – беседка, бык и т. п. К чему знать титла, спрашиваете вы? а к тому, что, не зная их, вы не сумеете прочитать церковнославянской книги. Здесь между мной и вами, между последствиями моего метода учения азбуке и вашего, действительно огромная разница. Правда, в свою защиту вы тотчас же прибавляете – не в дьячки же приготовляются все мальчики, а встретится ли надобность в церковнославянской грамоте в обыденной жизни – сомнительно. Конечно, сомнительно, если не с изучения молитв святых, а с изучения басен и сказок начнётся чтение дитяти, если и в последствии – не священными и назидательными книгами, а пустыми повестями и романами будут просвещаться его ум и сердце. При таком взгляде на содержание образования, при нарочитом желании, чтобы такого же именно характера было и дальнейшее развитие ученика, в самом деле едва ли встретится ему надобность в церковнославянской грамоте. Но знаете ли вы, господин автор, дух того народа, об образовании которого заботитесь и по своей заботе нападаете на настоящих его учителей, знаете ли, какого именно образования жаждет он? Народ наш до сих пор считает дело обучения грамоте делом Божиим, начинает его с крестом и молитвою и потому прежде всего желает грамоты церковной, т. е., чтобы дитя прежде всего умело читать молитвы и церковные книги. До последних пор он и не думал даже о том, что можно учиться не по церковному букварю, не по часослову и псалтири, а по другим каким-то книгам. Столько-то бралось за выучение букваря, столько-то за часослов, столько-то за псалтирь и т. п. Кто бы ни был учитель, – дьячок ли, отставной ли солдат, – все они учили по указанным книгам, и другие книги никогда не упоминались при условиях о плате за научение грамоте; только ныне уже новомодные просветители признают более разумным и полезным прежде всего кормить детей баснями да сказками, которые одни будто бы способствуют развитию ребёнка, питают его ум и воображение. С другой стороны, только указанным взглядом народа на обучение можно объяснить тот многознаменательный факт, что он отдаёт детей своих в науку преимущественно духовенству, что скоро заводятся и наполняются учениками те школы, где об открытии их заботится духовенство и само занимается обучением. Современные летописи не представляли нам фактов, чтобы недуховные лица имели в домах своих обширные школы для обучения простого народа грамоте, тогда как о духовенстве много сообщено нам таких сведений. Мы можем указать на быстрое открытие множества школ, единственным старанием священнослужителей, и сомневаемся в том, чтобы дело обучения грамоте пошло так быстро без участия духовенства. И это от того, что народ наш более всего доверяет в этом случае духовенству, потому что знает чистоту его намерений и не сомневается в пользе сообщаемого им образования, тогда как на других учителей он смотрит недоверчиво, и потому неохотно посылает детей своих в их школы. Вот подтверждение нашей мысли, высказанное во второй книжке творений св. отцов 1862 г. «Кому должно быть вверено первоначальное обучение народа? – Духовенству. – Ответ так несомненен, что только намеренное желание поколебать в народе христианские начала, или же совершенное незнание народных склонностей могут отвечать иначе. Народ сам признаёт духовенство народным своим учителем. При первой возможности откладывать ежегодно каких-нибудь пять рублей, простолюдин отдаёт сына своего на обучение священнику, или диакону; при меньших средствах он обращается к дьячку, и только в крайней нужде решается обратиться к какому-нибудь отставному солдату, или своему брату крестьянину-грамотею. Не только в сёлах, но даже в городах, в самой даже Москве, в домах священнослужителей найдёте целые маленькие школы грамотности; крестьяне, мещане, купцы охотно отдают туда детей и охотно при этом платят деньги несмотря на то, что тут же рядом стоит казённое училище, где учат совершенно даром, и где выучивают даже способом более лёгким и скорым, чем какой известен простодушному церковнослужителю. Факт был бы невероятен, если бы не был вполне достоверен. Он доказывает, что в народе существует особенное воззрение на грамотность. Грамота для народа есть дело, в некоторой степени, священное: она есть дверь, отверзаемая к уразумению божественного писания. Книжная мудрость, в народном словоупотреблении, почти равнозначительна богословию; начётчик означает человека, изучившего много книг священных. Таким образом понятие о книжном обучении у простолюдина неразрывно связывается с понятием об истолковании слова Божия; в простом учителе чтения он ждёт видеть наставника в законе Божием. Поэтому-то, православный он или раскольник, он отдаёт дитя своё на обучение преимущественно лицу, которое признаёт за священное». Нужно, значит, не насмешками над церковнославянским обучением с азами и титлами, которое будто бы останавливает развитие ребёнка, а самым делом показать несостоятельность этого обучения; нужно, значит, не глумлением над неспособностью духовенства обучать детей грамоте, а хорошим обучением по новым методам доказать народу превосходство новых учителей пред теми, к которым он привык. А этого-то пока и нет. – Пусть бранящий сделает лучше, чем тот, кого он бранит; тогда он будет прав; иначе брань бесполезна и только унижает самого бранящего и возбуждает ещё большее недоверие к нему.

Не ошибёмся, кажется, если скажем, что всё неудовольствие автора писем против церковнославянской грамоты порождено не действительными недостатками её, не тем, будто в самом деле она останавливает развитие ребёнка, а чувством национальности, которое в настоящее время в большой моде. Автору просто хочется, чтобы учили и учились по-малороссийски, или, как он выразился, по-южнорусски, и потому, неизвестно по каким причинам, не высказавши своего желания прямо, он начал издеваться, как над церковнославянской азбукой, так и над главными деятелями в народном образовании – священно-и церковнослужителями, которые преимущественно держатся этой азбуки. При всём уважении к чувству национальности мы, однако ж не берёмся и не считаем себя вправе решать вопроса о значении обучения грамоте на национальном языке, а скажем только, что в настоящее время, по сознанию самых рьяных защитников национальности, почти нет ещё возможности вполне ввести в употребление этот способ обучения в простонародье. Так г. Костомаров в той же самой книжке «Основы», в которой помещены и разбираемые нами письма, – в статье о преподавании на южнорусском языке открыто высказывает, что должно быть подготовлено для того, чтобы южнорусский язык сделался проводником общечеловеческой образованности. «Не в том, – говорит он, – состоит любовь к народности, чтобы переряживаться из сюртука в свитку. Это любовь донкихотская. Народ должен учиться, народ хочет учиться; если мы не дадим ему средств и способов учиться на своём языке, он станет учиться на чужом. Нам нужно преподавание на нашем родном языке, преподавание не тем, которые привыкли уже не только говорить, но и мыслить на общерусском языке, но тому народу, для которого родной язык до сих пор удобнейшая и легчайшая форма передачи и выражения мыслей. Вместо повестей, комедий, стихов – нужны научные книги. Разумеется, в выборе до́лжно быть благоразумным. Надобно ограничиться элементарным изложением научных знаний, необходимых для первого образования. Таким образом кроме букварей в настоящее время необходимы для народа: краткая священная история и церковная история, катихизис, отрывки из поучений св. отцов церкви, из житий любимых народом святых и объяснение богослужения. Народ южнорусский способен с любовию принимать образование, если оно будет ему даваться в православно-христианском духе. Православное христианство было в продолжение многих веков основою его нравственной силы, за православие страдали его предки, православие слилось с его существом. За сферою религии должно следовать знакомство с природою. Надобно написать для народа арифметику, космографию, географию и удобочитаемые сочинения, которые бы знакомили его с важнейшими сторонами естествознания вообще. Вместе с тем надобно составить грамматику родного языка, по которой бы народ ознакомился с построением человеческого слова, и так далее. Вот, по нашему мнению, чем бы следовало теперь заняться нашим южнорусским писателям». Можно ли говорить с большим сочувствием к национальности вообще, и в частности к образованию на народном языке? Но по ходу мыслей г. автора, не приспело ещё для этого время. «Южнорусскому народу и не по чему ещё учиться, и нечего ещё читать на своём народном языке. Надобно и то и другое ещё составить, тогда и приниматься за дело». Чем же виновато духовенство, обращаемся опять в прежнему ходу речи, что оно учит по церковнославянским азбукам, которые у него под руками, а не по южнорусским, которые ещё нужно составлять? (Видно составленные доселе не совсем-то годны). Притом церковнославянский язык очень близок к южнорусскому, и потому по одной этой причине он должен быть предпочитаем даже чисто-русскому при элементарном образовании, не говоря уже о том, что всё выученное на церковнославянском наречии из священных книг всегда пригодится в жизни. Что же, в заключение, выходит из всей насмешки автора над церковнославянской азбукой? Одно желание посмеяться над духовенством, что оно не сочувствует национальности, чтобы чрез это самое возбудить к нему недоверие в народе. Жалкое желание!

Замечательнее всего заключение письма. После обозрения школы, которая показалась автору в самом неудовлетворительном состоянии, он задаёт вопрос: что ж за причина такого неудовлетворительного состояния этой школы и сельских школ вообще? На это один ответ: неудовлетворительное образование сельского духовенства и недостаток материальных средств школ. Немого, но как сильно сказано! Бедные пастыри церкви! Одним почерком пера вы признаётесь неспособными к деятельности на поприще народного образования; вы только портите всё дело, и вы ещё смеете принимать на себя великое дело народных учителей... Прискорбно слышать подобный приговор о духовенстве. Необходимость заставляет проследить, по ходу мыслей письма, насколько справедлив частный решительный приговор. Оставляя в стороне всё духовенство и неудовлетворительное состояние сельских школ вообще, потому что общее заключение об них сделано голословной фразой от одной лисовицкой школы, обратимся к этой последней и к её учредителю. Автор описал дурное помещение для школы, видел, что обучение грамоте совершается на церковнославянском языке. сказывали ему там, что в школе обучают письму и арифметике, – на урок девочек – он опоздал, потому не может ничего сказать об них, ему не удалось узнать, с какого времени ученики ходят в школу, чтобы по времени учения судить об успехах их, он не видел даже главного действующего лица в школе – священника, не вёл с ним беседы, чтобы по ней хоть заключить о степени его образования и способности к педагогической деятельности... и после такого, малого знакомства с школою он произносит решительный суд не только об одной, в которой бросилось ему в глаза дурное помещение и церковнославянская азбука, но и о всех приходских школах; не только об одном священнике, но и о всём духовенстве. Нечего сказать, логичное заключение! Но, по словам того же автора, в Лисовичах строится новая школа; стало быть, виденное им помещение её только временное, неудовлетворительность которого уже сознана; когда же и где временные помещения вполне соответствуют той цели, для которой они нарочито не были приурочены? И на каком основании автор считает священника виновником неудовлетворительности школы по всем статьям, когда он и не видел его и в школе указал только два недостатка? Что сказать о том, что автор, не видевши других, или, лучше сказать, всех школ и не зная всего духовенства, вдруг говорит, что везде все приходские школы дурны и что всё сельское духовенство необразованно и, следовательно, неспособно служить образованию других? Да простит же и ему Господь, не ведает бо что говорит! Мы также, как и автор, не видели помещения всех приходских школ, потому не можем сказать, что все они хороши, как он не имел права сказать, что все они дурны; но мы знаем и смело можем сказать, что священники наши получили весьма достаточное образование для того, чтобы быть народными учителями, и не называться только ими, но и совершать своё дело добросовестно и с пользою. В этом никто не отказывал им и не откажет, кроме тех, которые, подобно вам, имеют односторонний и притом пристрастный взгляд на вещи. Мы не намерены распространяться о том, что делало, что сделало и с какими самопожертвованиями сделало духовенство в пользу народного образования; это сознают все благонамеренные и добросовестные судьи его в этом деле. Скажем вам коротко и без преувеличения, что с сентября 1861 года по февраль 1862, т. е. в полгода, старанием духовенства число народных школ (во всех епархиях) с 9,297 доведено до 20,369, что в этих школах число учащихся мальчиков с 128,017 возросло до 301,095, девочек – с 27,774 до 52,659¹⁶. Такие красноречивые цифры, по нашему мнению, не требуют комментарий. Отстраните духовенство от участия в народном образовании, как неспособное к тому по своей малообразованности, введите в дело своих способных, просвещённых, конечно – не семинарским образованием, педагогов, сделайте с ними по крайней мере то, что сделало до сего времени духовенство, тогда произнесённый вами приговор будет иметь какой-либо смысл, а до того времени мы вправе слова ваши называть клеветою на духовенство. Вопреки вашему суду, мы желаем и просим духовенство, чтобы оно продолжало свою деятельность на поприще народного образования с тем же усердием, с тем же редким самоотвержением, с какими оно действовало доселе Мы уверены, что добросовестные труды духовенства принесут свои добрые плоды и будут оценены по настоящему их достоинству.

(О втором письме поговорим в следующий раз).

Л. Воскресенский

Когда мы читали в Руководстве для сельских пастырей „Путевые Заметки“, нам приходило на мысль, что Россия богата священниками, действующими в духе почтённого о. А. Наше убеждение время от времени подтверждалось помещаемыми в том же Руководстве известиями самих же священников о своей пастырской деятельности. Но с особенным удовольствием читаются известия таких путешественников, которые слово истины о приходских священниках высказывают, не имея задней мысли относительно их чести. В настоящем случае мы разумеем г. Китлица, который во время путешествия на Алеутские острова случайно познакомился в Иллулуке на Уналашке с тамошним священником о. Иоанном Вельяминовым. Об этом священнике г. Китлиц пишет следующее: „Он был молод, и его звание давало ему случай пользоваться различным образом своими способностями. Он обратил внимание на язык туземцев (алеутов), изучил его и составил грамматику алеутского языка. Чтобы писать на этом языке, он присоединил к русскому алфавиту несколько букв для выражения некоторых особых звуков алеутского языка. Кроме того, он написал катихизис и несколько других сочинений на алеутском языке для школы, устроенной им самим. По его же плану построили церковь из дерева, привезённого с Ситхи. При всём том о. Иоанн был внимательный наблюдатель природы. Он производил довольно полные метеорологические наблюдения, по которым можно составить себе достаточно точные понятия о климате Уналашки. По этим исследованиям, средняя годовая температура на острове 3½° по термометру Реомюра“. Мы заимствовали это известие об о. Веньяминове из такого журнала¹⁷, который мало распространён между сельским духовенством. Отличная ревность о. Иоанна Веньяминова вдали от центральных пунктов цивилизации, притом не в настоящее время, когда уже сознана необходимость церковно-приходских школ, вполне заслуживает того, чтобы на неё обращено было внимание возможно большего числа православного духовенства.

Пётр Попов

Преподавание народу священной истории, с кафедры ли то церковной, в училище, или в домашних собеседованиях, должно составлять одно из первых занятий священника в деле объяснения евангельских истин. Христианство имеет то великое преимущество пред всеми древними и новыми религиозными учениями, что оно стоит на твёрдой исторической почве. В главном источнике христианского учения – Священном Писании шаг за шагом указываются и время, и место, и побочные обстоятельства важнейших событий, приготовлявших людей к принятию христианства, сопровождавших его и содействовавших ему. Точность исторических, географических и других замечаний, которые могут быть поверяемы и в настоящее время, служат одним из сильнейших доказательств истины Евангелия. Было бы неблагоразумно не обращать внимания на такого рода доказательства, тем более что враги Христовой истины очень хорошо понимают всю важность их и в своих нападениях на истину евангельских сказаний стараются или искажать эти указания, или не обращать на них внимания. Поэтому изложение евангельских повествований совершенно необходимо начинать и сопровождать объяснением географических особенностей и значения того или другого обычая народного, вообще указанием на характер и состояние народной жизни, имевших влияние на ход того или другого происшествия. По нашему мнению, такой взгляд на изложение евангельской истории должно иметь не только в средних и низших училищах, но даже в первоначальных сельских школах, в домашних собеседованиях и церковных проповедях, имеющих предметом события священной истории. Такой взгляд на изложение евангельской истории основан не на желании приравнять метод преподавания священной истории к методу – употребительному в настоящее время в изложении истории гражданской, вызван не стремлением к учёной роскоши, без которой можно обходиться, но существенно вытекает из понятия о христианстве, и он не есть какая-нибудь новость, придуманная в недавнее время; скорее он забыт в позднейшее время и унижен тем, что злонамеренные люди, касающиеся нечистою рукою величайшей святыни человечества – христианской веры, хотели подорвать божественную истину христианства, злонамеренно развивая противоположный господствующему у нас взгляду на священную историю, т. е., представляя события, описанные в священной истории, исключительно с одной естественной человеческой стороны их. Но истина не в крайностях и одну крайность не следует заменять другою. Ещё учители первых веков христианства были уверены, что лучший способ подтверждения истины христианства состоит в ознакомлении с разными сторонами быта еврейского народа, посредством которого совершалось приготовление рода человеческого к принятию Искупителя. Не говоря о частных замечаниях, рассеянных в разных писаниях св. отцов и учителей Церкви, имеющих в виду, чрез ознакомление с разными чертами древней народной жизни, объяснить евангельскую историю, довольно заметить, – что некоторые знаменитые учители древней христианской Церкви посвящали обширные сочинения объяснению быта евреев. Так, например, Евсевий Кесарийский и блаженный Иероним особенно много писали о разных местностях и обычаях палестинских, Анастасий Синаит оставил замечания об обрезании, св. Епифаний Кипрский – о весах и мерах еврейских, Косьма Египетский – о положении Иерусалима и проч., и все они имели в виду одну цель – объяснение или, что тоже, подтверждение христианства.

Между тем не только в проповедях, в которых излагается то или другое историческое событие, описанное в Св. Писании и в священных историях, предназначаемых для всеобщего чтения, но даже в учебниках, употребляемых в наших училищах, всего менее обращают внимание на географию страны, в которой совершились величайшие, многознаменательные события нашего искупления, почти не говорят о тех естественных местных условиях, под влиянием которых события совершились в такой именно форме. Считают совершенно достаточным обращать внимание только на назидательную сторону событий, – на то, что в них было таинственного, что так или иначе послужило основанием догматических верований, одним словом – на одну сторону священной истории, служащую выражением непосредственного участия Божия в делах человеческих; всё же, что привнесли в эту историю люди, под влиянием естественных условий, содействовавших такому или другому направлению характера народного и деятельности представителей народа, всё это оставляют совершено необъяснённым. И так как одна сторона истории без другой не может быть объяснена удовлетворительно, то священная история по необходимости делается не живою картиною прошедшей жизни народа, имевшего бесспорное влияние на склад наших религиозных верований, но простым механическим сцеплением фактов, в которых люди проходят как тени, не имеющие ничего общего с живыми людьми. Чрез это, священная история, долженствующая возбуждать к себе сильнейший интерес, на самом деле теряет всю занимательность, становится в ряду отвлечённых знаний. Следствием такого недостатка священной истории бывает то, что и это самое занимательное, самое питательное чтение не оставляет после себя никакого следа. События св. истории если и удерживаются в памяти, то остаются совершенно в стороне от всех других знаний; потому что не указана, не объяснена связь этих древних событий с последующими, нисколько не раскрыто свободное участие в великом деле Божием человека, нередко более послушного низшим внушениям окружающей его природы, нежели воли Божией. Но если так, если одностороннее преподавание св. истории сопровождается столь вредными последствиями для ясности и твёрдости религиозных познаний, то от чего происходит недостаточность преподавания? Думаем, что она происходит частью от ложного взгляда на достоинство предмета св. истории, а большею частью – от недостатка пособий в этом деле. В первом случае, по преувеличенному взгляду на божественный, сверхъестественный характер событий св. истории, боятся унизить его, свести историю искупления нашего в ряд обыкновенных человеческих историй, приписывая человеку, а ещё более – окружающей его природе влияние на ход и направление событий. Думают, что внимание не в силах будет одинаково следить за двумя деятелями в истории, и по неволе останавливаясь более на том, что ему ближе, доступнее, именно – на интересе жизни и деятельности древних людей с окружающей их природою, из-за этого выпустит из виду великие и потому не совсем постижимые проявления участия Божия в делах человеческих. Бесспорно, что поставление на своём месте и в надлежащем свете всех содействующих причин как одного события, так и целого ряда их, требующее немалого искусства, нередко бывает затруднительно; но из этого не следует, чтобы для избежания затруднений позволительно было оставлять без внимания одни из этих причин и приписывать, вопреки справедливости, всё без исключения другим причинам. Мы уже сказали выше, какие бывают последствия такого взгляда. Здесь же добавим, что опасение унизить священный характер истории, изображаемой в св. книгах, придавая видное значение в её событиях человеку и окружающей его природе, совершенно напрасно. Не только не унизится, а, напротив, возвысится истинное значение священной истории, уже потому самому, что она будет представлена в надлежащем свете. Другое опасение, что, обращая внимание на естественные причины событий св. истории, на участие в них человека и природы, можно развлечь внимание читателя или слушателя, также не имеет надлежащей основательности. Скорее можно ожидать, что и не совсем внимательный, узнавая, что и в ту великую эпоху, в которую люди были так глубоко проникнуты мыслию о Боге и Его участии в делах человеческих, на благо человечества действовали люди подобострастные нам, с теми же наклонностями, с теми же страстями, по тем же побуждениям, какие без труда подмечаются и в окружающем нас обществе, – можно ожидать, говорим, что узнавая это и мало внимательный проникнется живым интересом к истории древних людей и древнего мира и научится сопоставлять обстоятельства жизни давно прошедшей с обстоятельствами современными, и при равенстве условий незаметно станет заключать о необходимости равенства следствий и таким образом приучится видеть и сознавать участие промысла Божественного и в современной жизни, также как видят его в древней священной истории. Здесь небольшого труда будет стоить объяснить только, что́ в древней истории беспримерного, неповторяемого, в том самом виде, в каком оно совершалось древле, и что́ неминуемо, при влиянии тех же условий, может повториться и повторяется в жизни каждого человека. Необходимым следствием такого метода изложения священной истории будет привычка присматриваться ближе и сознательнее к обыденным явлениям своей жизни и в них искать соответствия или несоответствия требованиям религиозным, требованиям, основанным уже не на сухих отвлечённых правилах, часто забываемых, потому что они неясно сознаны, а на историческом ходе жизни всего человечества. При таком разумном взгляде на религиозное учение, основанием которого служит история правильно представляемая, религиозное направление жизни может быть гораздо более обеспечено, нежели при частом даже повторении одних отвлечённых правил веры и нравственности.

Гораздо более имеют основания те, которые держатся одностороннего изложения св. истории, потому что видят недостаток средств для более полного преподавания её; отсутствие пособий к дельному преподаванию предмета составляет действительно не маловажное препятствие. Правда, каждый священник настолько знаком с общими понятиями географическими, с общими очертаниями частей света и границ более замечательных стран, что не может затрудниться начертить хоть мелом на доске изображение земли, служившей местом событий св. истории и объяснить отношения её к другим странам; далее он обязан знать место, по крайней мере, важнейших пунктов Палестины. Не имея библиотеки достаточной для пополнения своих сведений, он, конечно, сочтёт своим долгом прочитать со вниманием в Библии хоть те места, из которых намерен предлагать рассказы. А кто читал Библию, тот знает, как много света проливает на то или другое описываемое в ней событие одно слово, одно выражение, на которые часто не обращается внимания не только в кратких, но и в обширных учебниках св. истории, писанных с такою же одностороннею целью, о какой мы говорили выше. В этом отношении буквальный текст Библии, по нашему мнению, дороже для св. истории, нежели всякого рода первоначальные источники, для изучения какой бы то ни было истории, уже по одному тому, что в св. книгах немногими словами обрисовываются самые плодовитые события. Нужно только, чтобы священник был настолько знаком с Св. Писанием, чтобы при чтении одного места мог припомнить и сопоставить другие места сходного содержания, и тогда без особенных пособий ему живо представится не только современный тому или другому св. писателю быт народа избранного, но он сам поймёт всю законность требования – не представлять св. историю как одностороннее непосредственное, можно сказать – стеснительное для человека проявление воли Божией, потому что св. писатели, несмотря на всю преданность воле Божией и глубокое сознание участия промысла Божия в делах человеческих, никогда не думали скрывать и свободного участия человека и даже несвободного участия окружающей его природы в таком или другом ходе событий.

Но такое знакомство со Священным Писанием приобретается только долговременным изучением его. И при этом всё-таки чувствуется потребность в пособиях для успешного преподавания евангельской истории по методу нами указываемому. К сожалению, мы не имеем возможности указать многих готовых пособий для этой цели на русском языке. Одно или два издания библейской географии, некоторые замечания в немногих путешествиях к святым местам, да несколько отрывочных статей, имеющих предметом описание народного быта евреев, – замечаний, рассеянных в наших духовных журналах, – вот всё, что сделано у нас для этого доныне. Поэтому нельзя считать излишним даже несовершенный труд, предпринимаемый нами с целью возможно полного объяснения всех обстоятельств в событиях, описываемых Евангелием.

Ныло бы недостаточно ограничить этот труд объяснением только местности евангельских событий. Для полной ясности евангельской истории географические объяснения должны составить только начальную часть заметок, имеющих обнять всю сторону народного быта. Поэтому план наших заметок представляется нам в таком виде: имея в виду главным образом евангельскую историю, мы не можем пройти совершенным молчанием время, предшествовавшее явлению Христа Спасателя. Такая исключительность в пользу одного Евангелия разрывала бы целость всей священной истории и прямо противоречила бы существу дела, потому что одни из обстоятельств, упоминаемых в Евангелии, сохранились без изменения во всё время существования еврейского народа, другие получили начало в разные эпохи его существования, иные, наконец, хотя по наружности – новые явления в жизни народной, но в существе дела были необходимыми следствиями обстоятельств древних. Таким образом, смотря на евангельскую историю, как на средоточие всей священной истории, мы должны, хотя кратко, касаться обстоятельств и предшествующей, и последующей истории. Таков, по нашему предположению, должен быть объём наших заметок. Что касается содержания их, то они должны, указавши местность, где совершались события, описываемые в евангельской истории, изобразить все стороны быта еврейского народа для того, чтобы сделать понятыми все намёки, все указания, какие встречаются в Евангелии. Очевидно, что по такому предположению наши заметки должны разделиться на несколько отделов, между которыми отдел географический займёт первое место.

(Окончание).

Что касается до раскола, появление которого как будто не гармонирует с началами всепросвещающей и всеоживляющей веры православной, то происхождение его в истории нашей Церкви объясняется так. Мы уже замечали, что прекращение живого, органического развития религии в 14 и 15 веках у нас породило много домашних учёных, развившихся, без всякого руководства и учёного пособия, а только по одним книгам, в тиши и глуши. Такое доморощенное саморазвитие, такая домашняя самоучёность не могли быть опасными, доколе у нас на Руси высшие иерархические места занимали люди учёные и образованные, доколе не прекращался у нас выход образованных пастырей из Греции и в монастырях наших не оскудевало просвещение. Такие просвещённые деятели, каковы святители московские Киприан и Фотий, сами трудившиеся в собрании и издании многих рукописей древнеславянских, могли предотвращать и разные злоупотребления и искажения в нашей духовной письменной литературе. Но когда с митрополитом Ионою у нас закончился до времени ряд достойных и образованных пастырей, когда в монастырях наших людей с истинным образованием стало являться всё менее и менее, тогда эти доморощенные самоучки не могли не оказать своего влияния на дальнейшее народное развитие. Дело в том, что и православие, как и всякое живое начало, внесши живую струю в жизнь народа, пробудивши в нём мыслительную деятельность, для дальнейшего своего правильного развития, для осуществления своих богатых начал, требовало свойственной себе поддержки, нуждалось в постепенном равномерном своим началам развитии самого народа. Между тем в жизни русского народа в ряд с распространением христианства была сильна ещё сторона языческая; народ русский не хотел быть уже язычником, но и не успел ещё сделаться христианином; воззрения языческие у него перепутывались с христианскими. Такое положение, доколе на страже народного развития стояли просвещённые пастыри, не могло быть опасно; сторона худшая вовремя была отсекаема, а лучшему давалось большее развитие. Но в случае недостатка просвещённых пастырей, всё то, что было до сих пор под спудом, получало возможность выходить наружу. Воззрения языческие насчёт разных предметов и легендарные предания, с Запада в большом количестве к нам переходившие, по мере нашего с ним сближения, теперь прямо ставились в параллель с понятиями христианскими. Вместе с тем, как нужно петь: «о Господи помилуй» или «Господи помилуй», рассуждали о том, как гадать по звёздам, как можно отнять ум у человека волшебством и др. Наряду с самыми мелочными обрядовыми подробностями, как ходить вокруг церкви: по солнцу или против солнца (высказывавшими самую кропотливую внимательность к мелочам касательно религиозных обрядов), писались легенды о том, «как Христа в попы ставили», «как Моисей на Индию ходил». Отсюда понятно, почему у нас в 14, 15 и 16 веках явилось так много «Сборников» (извлечений из разных писаний отеческих с примесью разных преданий суеверных и рассуждений самых нелепых), «Пчел и Исмарагдов», наполненных сочинениями о Острономиях, Чаровинках, Волховниках и религиозными легендами в виде приведённых нами выше. Понятно, почему русский народ увлекался такими ересями, какова ересь жидовская, в которой так много было суеверного и мистического. Всё это роднилось с неразвитым, необразованным и ещё неокрепшим в христианстве русским умом. Нет нечего удивительного, когда народ наш восстал, когда он поднял протест против Церкви, при желании последней отсечь у него эти наросты, накопившиеся в течение веков. Народ вырос и довольно окреп в своих суевериях; мало того, свой образ воззрения на предметы он успел закрепить разными религиозными видениями и откровениями¹⁸. Отмена этих его верований, отсечение его сложившихся воззрений ему казалось нарушением веры его предков. Он кричал, что по старым, дескать, книгам спаслись его отцы, что справщики хотят «огонь вывесть из мира» (при Максиме). Явление раскола при указанных условиях нашей жизни было естественно. Мы хотим только сказать, что эта естественность не была вызываема и развиваема условиями нашей религии. Появление раскола в церкви не обусловливалось началами нашей веры; наша вера не господствовала над умами, не вызывала против себя протеста своими насилиями. Семена раскола сеялись в то время, когда наше образование падало, когда наше развитие уклонялось от прямого пути; свой плод, своё окончательное развитие они стали приносить тогда, когда уровень общественного образования поднимался, когда свет просвещения стал освещать наших лучших передовых. Невежественность и образованность не могла уже идти в один уровень; разделение было необходимо. Это не то, что на Западе, где реформа Лютера, вызванная насилием и злоупотреблением церковной власти, время от времени вызывавшим против себя неудовольствие и протест, наконец разразилась, такою страшною катастрофою. Наш раскол не имеет такого значения. Это плод нашего ненормального развития. Потому-то он не связался с такими результатами для нашей жизни, как реформа Лютера на Западе. В таком отношении стоит наша религия к появлениям раскола в истории нашей Церкви! Самые мрачные стороны нашей жизни не лежат в основах нашей религии.

* * *

Жили и пред лицом Римской церкви, по сказанию Западных летописцев, народы в таком же разрозненном и несогласном между собою быте, как и наши предки. Только наши предки жили отдельно, родом; мир Западный состоял из множества отдельных владетелей со своими дружинами, покорявших известные земли и ими управлявших. В умственном и нравственном отношении незавидно было также их состояние. Страны близкие к Риму, граничившие с древнею империею, ещё имели кой-какие начала цивилизации; страны, лежащие поодаль от Рима, за Рейном, были погружены в варварство и невежество. Свет учения Христова, благовестие Евангелия, приходившие к ним из стран более цивилизованных и развитых, конечно, имели влияние как на умственное и нравственное, так и общественное их развитие. Из народов, просвещаемых Западным христианством стала организоваться сильная империя Карла Великого; с проникновением католических миссионеров в глубокие леса Германии жизненность стала проявляться повсюду. Леса и пустоши превращались в цветущие нивы под влиянием трудолюбивых и усердных основателей монастырей; монастыри делались рассадниками образования, учёности и художеств; народы, принимавшие христианство, делались усердными поклонниками истинного Бога и ревностными исполнителями проповедуемых истин. Оживление следовало повсюду за католичеством. Рим в последнее время пред Р. Хр. сделался сборным пунктом всей древней учёности, всех древних искусств. Народы, обращающиеся к Римской церкви, делалась наследниками всех этих богатых сокровищ. Католичество действовало благотворно и живительно на обращающиеся к нему народы; оно вносило в их жизнь новые жизненные элементы. Дело только в том, что оно не могло способствовать до конца развитию этих, вначале им самим положенных, жизненных элементов, что оно вначале действуя в виду интересов и пользы обращаемых народов, потом разошлось с требованиями и интересами этих народов, возбудило против себя их антипатию, стало во враждебность со всем тем, развитию чего прежде само так искренно содействовало. Последний переворот в католичестве так совершился. У римских иерархов, назвавшихся наместниками св. апостола Петра, утвердившихся в древней всемирной столице мира, давно уже созревал план о всемирной духовной империи. Римские иерархи издавна заявляли претензию на управление, главенство и верховное распоряжение во всех церковных и религиозных делах. На Востоке мысль их, по невозможности подчинить римскому престолу сознававших себя равными Восточных и Константинопольских патриархов, не могла осуществиться. Зато, когда они делались главными владыками и распорядителями в деле распространения и проповеди слова Божия во всей Западной Европе, когда народы ими обращаемые и просвещаемые изъявляли им глубокую покорность и уважение, а их правители и цари, венчаемые римскою короною, преклонялись и унижались пред римскими иерархами, наделяли их щедрыми и богатыми дарами, вносили богатые вклады в монастыри, когда римские епископы, посылаемые на кафедры, по своему умению вести дела, часто соединяли с духовными – епископскими и светские – гражданские должности, тогда не трудно было достигнуть своей цели римским папам. Они, пользуясь всем этим, на правах и законах, данных Церкви Иисусом Христом, с примесью прав прежней языческой римской юрисдикции и новых прав владельческих, предоставленных им новообращёнными государями, задумали основать всемирную духовную римскую империю, в которой был бы один пастырь и одно стадо. Такая мысль, хотя созрела в уме пап, как мы заметили выше, весьма рано, однако только в 11 и 12 веках, при благоприятствующих обстоятельствах, стала вполне осуществляться; от того, религия и всё, чем мог влиять доселе Рим, начали терять своё прежнее живительное и жизненное влияние.

Религия отселе не вводилась с тою ближайшею целью, чтобы дать почувствовать народам, её принимающим, животворность и жизненность этого сверхъестественного откровения, а ограничивалась более внешнею целью, более внешними видами. Католические миссионеры, при обращении неверных, именно высказывали ту мысль, что последняя цель их проповеди – это приведение в покорность папе народов обращённых. «Мы положили, – писал Бонифаций, миссионер латинский (8-го лека), – быть верноподданными св. Петра и его преемников, искать митрополичья паллиума (саккоса) у апостольского престола и во всём повиноваться его предписаниям». Народу давалось богослужение на одном языке, присылалась одна иерархия из Рима, вводилось повсюду однообразное великолепие в совершении служб и латинских месс, чтобы лучше влиять на развитие в нём единства, на пробуждение в нём мысли об одном Риме, как центре всего духовного мироправления. Народ, вступая в Латинскую церковь, поражаясь благолепием богослужения, церковною музыкой, торжественным священническим облачением, группировался в одно целое, организовал одно тело; но это организование было часто внешнее, народ объединялся во имя одних форм. Религия, преподаваемая на языке чуждом, богослужение, слышанное на наречии неродном, не возбуждали к себе внутреннего живого сочувствия. Содержание учения, контролируемое одним духовенством, не входило в массы народа, не порождало в нём живых толков и суждений насчёт разных предметов религиозного содержания. Народ в отношении к учению находился чисто в страдательном положении. Это не то, что в истории нашего отечества, где спор о исправлении книг, о церковной обрядности обхватывает жителей дремучих лесов Поморья, заходит к обитателям Сибири и в одно время почти обхватывает все концы России. Католичество, отчуждавшее народ от живого участия в слове Божием и церковном вероучении, неспособно было порождать подобных народных явлений¹⁹. Объединение народов в католическом мире, построявшееся на началах часто формальных, не могло быть продолжительно и прочно. Империя Карла Великого, обхватившая много народов, скоро рушилась. Образовавшаяся потом Германо-Римская империя тоже не существовала долго. Католичество неспособно было внутренне объединять народы. Самая духовная империя пап, с развитием и обособлением не скреплённых национальностей, с 14 и 15 века всё более и более высказывала требование на отдельное и самостоятельное существование внутри развивающихся государств. Католичество, стремясь к единству в религии, по самому своему началу, чисто формальному, противодействовало этому единству.

То же самое было с ним и в других отношениях. Утвердившись в Риме, папы делались наследниками в течение веков слагавшегося римского права. Передавая это наследие вместе с просвещением верою без всяких задних целей другим народам, папы, конечно, сделали бы многое для этих народов. И они, конечно, делали это в своё время. Устройство империи Карла Великого, а потом на развалинах её возникших королевств Франкского и Германского, бесспорно, во многих отношениях в юридическом построении одолжено влиянию пап. Но помогая и содействуя другим, папы в то же время не забывали и себя. Помогая и содействуя развитию централизации в Западных государствах, к сосредоточению власти в руках одного владетельного лица – короля, папы, в то же время, на таких же правах старались расширять и свою духовную империю. Духовенство постепенно отрывалось от связи с государством; права местных митрополитов и соборов, первоначально при распространении христианства утверждённые, до того стеснялись, что вся высшая законодательная, блюстительная и судебная власть переходила в руки пап. Папские ставленники на правах ленных владетелей посылались в другие страны прелатами и епископами. Григорий VII ещё более сумел оторвать духовенство от всякой связи с государством и поставить его в совершенную независимость от власти светской. К концу 11-го и началу 12-го века папская власть явилась во всём своём свете. Среди одного королевства, подчинённого во всём власти короля, явилось духовное управление, совершенно изъятое из его власти и подчинённое своему владыке римскому. Власть духовная таким образом разошлась с властью светскою. Папы вступали в борьбу за присвоенные себе права по отношению к духовому мироправлению, короли протестовали против неправости пап; образовалась целая история споров и несогласий папских с светскими владыками и королями за права и привилегии церкви. Народ тоже, не видя единства власти, не раз готов был ратовать то за ту, то за другую сторону; по отношению к власти светской он стоял в полной зависимости от короля, по отношению к власти духовной он был раб и слуга папских распоряжений. При столкновении же интересов духовных и светских, он нередко подымал руки на своего короля (времена Генриха IV).

При таком чисто юридическом построении католичества, самые благотворные и живые в нём начала получали превратное направление. Монастыри католические, приносившие столько пользы при первоначальном распространении христианства католическим народам, после твёрдой решимости пап основать всемирную духовную империю, обращались для них в тягость и лишнее бремя. Время от времени они принимали полицейское направление, следили за всем клонящимся ко вреду папства и жертвовали всеми интересами и благами для поддержания папского престола. Папам не раз грезилось во сне²⁰, что при угрожающей опасности их великому зданию, воздвигаемому в течение веков, оно держится на таких основах, каков орден Лойолы или св. Франциска. Самые благотворные и живые истины христианские, при более и более усиливающейся юридической постройке папства, обращались в сухие формальные догматические изложения без всякого живого приложения к жизни (схоластика средневековая). Папство как будто хотело из животворного Евангелия Христова в учении и изложении истин создать такую форму, принимая которую, каждый бы мыслил, желал и действовал, как оно хотело. Ему противно было всякое живое движение мысли. Из трудов великих языческих мыслителей Платона и Аристотеля оно хотело позаимствовать только внешнюю форму для изложения истин христианских. В недрах своих оно не одобряло (взгляд католичества на спор номиналистов и реалистов в средневековую эпоху) или лучше сказать не содействовало развитию таких великих богословских трудов, каковы труды Афанасия Великого, Григория Богослова, Иоанна Дамаскина. Ему противны были открытия, совершавшиеся даже в области наук естественных (судьба Галилея и Коперника).

При таком направлении католичества, обхватывавшем постепенно более и более живые стороны жизни человеческой, неудивительно, если оно время от времени вызывало против себя протест со стороны людей учёных и мыслящих (Виклеф и Гусс) и наконец вызвало такую реформу, какова реформа Лютера. Реформа Лютера сама по себе не говорит ещё ничего; Лютер начал спор с католичеством из-за мелочей; но дело в том, что этот мелкий спор повёл к важным результатам, – к отделению целой половины Западных народов от мира католического; реформа Лютера была подготовлена в недрах католичества. Лютер воплотил в себе протест целой половины Западных народов. Со времени Лютера началось иное движение, иное развитие мысли на Западе. С именем Лютера на Западе соединилось всё блестящее и светлое, – имя наук, имя свободы, имя искусств; с именем католичества – всё мрачное, всё грязное, – имя невежества, имя насилия и деспотизма. Католичество сделалось представителем отсталости и обскурантизма, протестантство – прогресса и цивилизации. Западное человечество как будто проснулось с времени реформы после долгого застоя и давления. Такое отрицательное содействие пробуждению мысли человеческой ещё непредосудительно. Дело опять в том, что это пробуждение, это начало развития сопровождалось борьбою и ненавистью к католичеству. Католичество породило цивилизацию, просвещение, но с ненавистью, с протестом против себя.

Само собою разумеется, что лютеранство и протестантство, восставшие на защиту свободы и прав человека, поднявшее протест во имя святости и чистоты Церкви, мечтавшее о восстановлении первобытной апостольской Церкви, не выполнило своих желаний и стремлений. Из крайности деспотизма и насилия оно бросилось в крайность произвола и отсутствия всякого авторитета, из крайности преобладания и господства начал предания оно перешло к ниспровержению всякого предания, к совершенному разрыву с Церковью первенствующею. При таком своём направлении, лютеранство, способствуя свободному движению наук, открыло ещё больший простор, бо́льшую дорогу рационализму. Из его недр выродились десятки мелких сект; после времён Лютера Западная литература ещё более уклонилась от согласия с началами христианскими. Но все такие, более или менее печальные следствия, весь этот переворот, случившийся на Западе, заранее подготовлялся в католичестве, и самое лютеранство отсюда прямо вытекало.

* * *

После такого участия религии христианской в развитии обществ Западных и нашего отчества, при других, конечно, благоприятствующих условиях такому развитию, понятно настоящее изложение и состояние нашего отчества и положение, и состояние обществ Западных.

Отечество наше – Россия обнимает в настоящее время 374,311 кв. км. (Ак. месяцосл. на 1862 г.) от Балтийского моря до берегов Тихого океана, от моря Чёрного до берегов Ледовитого океана. На пространстве этом живут народы разных племён, разных вероисповеданий и даже религий; но господствующее между всеми этими племенами – племя славянское, господствующая вера – вера православно-кафолическая. Император русский – Император православный. Он правит самодержавно. Народ русский любит и почитает своего Императора; в лице Императора он привык видеть своего отца. Церкви своей, вере православной народ русский предан от всей души; он любит своё богослужение, хранит уставы своей Церкви, слушает голоса своих пастырей. Пастыри наши, священники и епископы, не составляют также чего-нибудь замкнутого и отдельного от народа; они не говорят особым языком, не пьют из отдельной чаши; они те же члены Тела Христова, только вместе и служители Таин Божиих, строители великого нашего спасения. Церковь наша не есть также какая-нибудь церковь уединённая и исключительная в мире; она – Церковь правая, верная голосу первенствующей Церкви, но она вместе – друг и товарищ других Церквей, оставшихся верными тому же голосу. Она не имеет видимой главы на земле, наместника Христова, владыки ключей власти земной и небесной, но пользуется правами духовными, данными ей Самим Иисусом Христом, имеет право голоса на суде вместе с другими Церквами ей равновластными и может судить и рядить всякого члена ей непослушного. По отношению к власти гражданской Церковь наша не есть также что-нибудь отдельно от неё стоящее, совершено независимое; во многих делах она делится с гражданскою властью, в других – пользуется её пособием; но вместе с тем она не есть что-нибудь ей подчинённое; в делах веры, в распоряжениях касающихся собственно своей области, она пользуется полною свободою. Такова Россия в рассматриваемых нами отношениях; в других сторонах она имеет ещё много недостатков и несовершенств; бо́льшая половина её сынов ещё совершено не знает грамоты; только в недавнее время она принялась за изучение её начал; многие её сыны отпали от повиновения и послушания голосу своей родной Церкви и до сих пор остаются в таком отчуждении; в литературе, промышленности и искусствах Россия также далеко стоит ниже стран Запада; но эти её недостатки и несовершенства вовсе не зависят от начал принятой и исповедуемой ею Церкви. В началах принятой ею религии заключается вся её жизненная будущность.

На западе от неё лежит материк остальной Европы, обнимающий около 72,000 кв. км. На пространстве этом, окаймлённом разными морями, усеянном многими хребтами гор, обитают народы также многих племён и разных вероисповеданий. Но они не составляют между собою одного государства. Земля у них разделена между многими частными владельцами. Там существует две самостоятельных империи, шесть больших королевств и множество мелких графств, княжеств и королевств. Правления у них самые разнообразные – конституционные монархические и монархические ограниченные. Борьба за права свободы, неудовольствия на правительства весьма часты. Редкие пятидесятилетия проходят без особенных народных потрясений. Народ чувствует какое-то неудовлетворение. Разность вероисповеданий, множество отдельных сект – там не есть плод прившествия народов с такими или иными верованиями, с такими или иными толками. Там была одна господствующая вера, вера римско-католическая; но с течением времени, вследствие особого своего склада, она раздробилась на множество отдельных вероисповеданий, частных толков и личных верований. Народы римско-католического вероисповедания преданы своей вере, благоговеют пред своею Церковью; но они не имеют богослужения на своём родном языке, не слушают евангельского благовестия в храмах на своём отечественном наречии, не могут самостоятельно и самодеятельно относиться к слову Божию, ко всему богатству христианского вероучения. Иерархия, стоящая во главе этих народов, предоставляет только себе привилегию объяснять и толковать слово Божие, распоряжаться и владеть всем богатством христианского вероучения. Она стоит вдали от поучаемого и управляемого ею народа, говорит отличным от неё наречием. Народы лютеранских и реформатских вероисповеданий слушают богослужение на своём родном языке, свободно относятся ко всему богатству содержания христианского вероучения, имеют иерархию весьма близкую к себе: но богослужение их весьма бедно и скудно; оно лишено богатств внешней обрядности, добытых многими веками христианского саморазвития народов; свобода этих народов – свобода чисто произвольная (субъективная), не имеющая контроля ни в общем голосе Церкви, ни в предании её; в делах веры она часто основывается на личном произволе; иерархия их – тоже иерархия чисто формальная: она основана на необходимости иметь во главе общества или общины представителя, лицо заправляющее, но она лишена корня божественности происхождения, не имеет хиротонии Церкви Православной. Крайности того и другого вероисповедания резко бросаются в глаза людям, вникающим в дело, которые только от взаимного соглашения и взаимных уступок обоих вероисповеданий ожидают вдали счастливого исхода дел²¹. Управление в Римско-католической церкви сосредоточено в руках одного лица, римского первосвященника, именующего себя наместником Христовым. В суде о делах церковных и учении Христовом он приписывает себе непогрешимость, и потому в своих распоряжениях не сносится с другими епископами, представителями других церквей; Церкви своей он требует беспрекословного повиновения от всех остальных церквей; её одну он считает прямою и непосредственною преемницей всех великих обетований и даров, данных Церкви Христом. По отношению к светской власти он хочет из своей Церкви (собственно, здесь имеется в виду одна иерархия) образовать общину, в своих правах и власти совершено от неё независимую. Он вступает в договоры (так называемые конкордаты, условия) с разными владетельными лицами насчёт прав ему подчинённой иерархии. Иерархия – епископы и священники состоят у него на правах постоянно от него зависящих, постоянно требующих его уполномочения на свою власть. Это не органы церкви, однажды посвящённые и с этим посвящением получившие права священнодействия, права управления своею церковью навсегда, это – временно-поставленные, уполномоченные великого иерарха римского, чрез каждое известное число лет получающие снова подтверждение на свои права, а без подтверждения, лишающиеся своей прежней власти. В лютеранских и реформатских Церквах нет такого церковного управления, как в Церкви нашей или католической. Там иерархия не имеет своего божественного происхождения, церковные власти там тесно соединены с властями светскими. Каждый пастырь есть представитель личных интересов своей паствы. В настоящее время пасторы (лютеранские и реформатские), вызываемые крайностями своего времени, – страшным развитием и распространением учения антихристианского между Западными обществами, стараются составлять между собою коалиции для совещания о делах Церкви. Собрания эти бывают живы и многочисленны; на них рассуждают о предметах, имеющих современное значение²²; но для приведения в исполнение заявленных потребностей и преобразований пасторы лютеранские и реформатские сознают себя слишком слабыми: они не имеют опоры для авторитетности своих действий. По отношению к светской власти они состоят в большой от неё зависимости, права их почти не разграничены от властей светских²³. Стремление католичества к утверждению всемирной духовной монархии вызывает протест со стороны монархов и лиц владетельных; Церковь Римская находится в постоянной борьбе за свои права с властями светскими; поглощение прав лютеранских и протестантских пасторов властью светскою вызывает постоянные жалобы в землях протестантских со стороны самых пасторов. Такова Западная Европа в рассматриваемых нами отношениях! В литературе, промышленности, искусствах она сделала большие успехи, далеко оставила позади себя другие страны. Но вся эта блестящая её сторона стоит в противоречии с началами содержимой ею религии; по крайней мере религия не признаётся содействующею положительно развитию этой лучшей стороны Запада.

После всего сказанного нами попятно, как мы должны смотреть на религию Греко-Восточную, нами содержимую. Она во многом отлична от религии Западной. Она не вносит антагонизма между властью светскою и духовною, не смотрит враждебно на развитие свободное, приличное религии, не вводит начала аристократического в Церковь (в виде иерархии латинской). Нам нечего опасаться преобладания духовенства и поглощения начал жизненных, народных иерархиею. Религия наша может идти в уровень с развитием общества. Нечего говорить о том, с чего теперь до́лжно начать народное образование, и какая важная задача лежит на нашем современном духовенстве. Мы видели, как жизненно действовала религия наша в начальном нашем развитии, как жизненность её пала в последствии времени под невзгодами разных местных и временных обстоятельств. При всём том народ наш и теперь имеет глубокое уважение и сочувствие к предметам религиозным, со вниманием и уважением слушает чтения из священных книг, описывающих жизнь и подвиги святых, или какую-нибудь священную историю. Задача современного духовенства – развить это жизненное начало здраво и нормально, привести народ к сознанию потерянного, а долг современной науки и образованности – не вступать в антагонизм с религиею, вовсе не вызываемый ею, а, напротив, приникнуть лучше к уразумению начал, проповедуемых православною религиею. При исполнении этих условий поднимется у нас не только обучение народа чтению, но и вообще образование, – и разделение между общечеловеческим и морально-духовным образованием будет немыслимо.

С. Сольский

Печатать дозволяется. Киев. 1862 г. Сентября 5 дня. Цензор, священник Л. Колосов

Великий наш собственно-русский тысячелетний юбилей государственной жизни России, празднуемый в настоявшем году, так счастливо и так кстати соединяется с другим, не менее важным торжеством, – торжеством общеславянским и вместе христианским – православным. Мы – русские, в настоящем году, празднуем «тысячелетие» отечества; а наши многочисленные родичи – славяне (разумеется, вместе с нами русскими) собираются в 1863 году праздновать «тысячелетие христианской церкви у славян» и «тысячелетнее существование славянского перевода Библии». Тысяча лет России: тысяча лет и христианской церкви у славян! тысяча лет и славянской нашей Библии, перевода святых Кирилла и Мефодия!

Так, десять уже веков протекло над славянским миром, с тех пор как святые равноапостольные Кирилл и Мефодий, с благословения Божия, внесли в него божественный свет Евангелия Христова, оживотворили его духом и истиною Христовою, укрепили и венчали его спасательным Крестом Христовым. И в настоящем 1862-м году, на светлый праздник Воскресения Христова, Евангелие от Ионина Богослова о Боге-Слове и Спасителе нашем, в пространных странах славянских, на родном нашем славянском языке, возвещалось уже в тысячный раз!

«Славянская Библия» сохранила славянам их родной древне-праотеческий славянский язык; укрепила их тысячелетний, теперь можно смело сказать, неразрывный союз с св. Православною Церковью, и помогла сохраниться их народности там, где она была теснима и преследуема. При воспоминании о таких заслугах для славян Славянской Библии, в продолжение тысячелетия, при слухах и толках о необходимости празднества в честь этого тысячелетия, мы, оставляя в стороне вопрос о точности этого тысячелетия, обращаемся к другому, более важному для нас вопросу: пользовавшись Славянскою Библиею целые десять веков и получивши от неё столько духовных и даже, можно сказать, вещественных выгод, что́ мы – славяне, с своей стороны, сделали для этой Библии, что, т. е. сделали в отношении её текста, издания его и понимания, или разумения?

1. Что, в продолжение протекшего тысячелетнего существования Славянской Библии, сделано нами – славянами для её текста, или, что тоже, для её языка и вообще образа выражения?

Прежде всего возьмём какой-нибудь отрывок из Библии и прочитаем его по самому древнейшему «славянскому списку» и в то же время по самому новейшему «изданию» библейского славянского текста: это простое, наглядное сличение «древнего славянского текста» с «новым», само собою, откроет всю разность первого с последним и таким образом, само собою, укажет все изменения и перемены, какие, в продолжение тысячелетия, сделаны в первом тексте. И так как у нас везде, где только есть возможность, на первый день Пасхи исполняется древний церковный обычай – читать на обедни Евангелие на «различных языках и наречиях»; то и мы прочитаем здесь это «первое пасхальное» Евангелие, которое, как полагают, было первым с в ряду всех переводов Кирилла и Мефодия, и от того явилось первым, на славянском языке, Божественным глаголом, освятившим и направившим древнюю, обще-славянскую, чрезмерно-богатую, но неустроенную и неразвившуюся речь, на стройное, правильное развитие и усовершенствование.

Чтение пасхального Евангелия

Из этого чтения легко усмотреть, что в сущности, т. е. в содержании, или в смысле прочитанного Евангелия, разности нет никакой, между текстом XI века и текстом нашего XIX века: мысль последнего текста до точности верна мысли первого текста, и вообще, что есть в первом, то, со всею точностью, выражается и в последнем. Разумеется, это же самое можно видеть по другим местам «Славянской Библии» и, без преувеличения, можно сказать, что вся наша Библия, целою своею внутреннею стороною, сама представляет наилучшее доказательство того, как великие переводчики нашей Библии, святые Кирилл и Мефодий, в своём знаменитом переводе, очень верно умели установить и определить «подлинный смысл библейский», до того верно, что дальнейшим и позднейшим продолжателям библейского славянского дела не только не предстояло больших затруднений в приискании большей и точнейшей определённости «библейского смысла», а скорее нужно было заботиться о сохранении именно той определённости этого «смысла», какая установлена была знаменитыми нашими «переводчиками» и первыми толковниками нашей «Славянкой Библии».

Таким образом, внутренняя сторона прочитанных нами двух библейских славянских текстов не представляет никаких разностей и, значит, не ведёт, по крайней мере в этом месте, к дальнейшим разысканиям. – Но со стороны внешней, т. е. со стороны языка, как в целых выражениях, так особенно в отдельных словах, преимущественно же в их окончании и правописании, даже в самой форме и составе букв, разность в представленном «чтении», между текстом XI века и текстом XIX века, представляется очень значительная, до того, что, по крайней мере в некоторых местах, непривычный к древним рукописям глаз, в списке XI века, полагает видеть как бы особый, почти во всём отличный текст от списка нашего XIX века.

Прочитанное нами «пасхальное Евангелие» по списку XI века есть древнейшее из всех доселе известных рукописных славянских Евангелий, и взято нами из так называемого Остромирова Евангелия, писанного в Новгороде в 1056–1057 годах диаконом Григорием, для новгородского посадника Остромира, и превосходно изданного, с учёными грамматическими замечаниями, нашим филологом и академиком А. Востоковым, 1843 г., в С.-Петербурге.

Разностей, по крайней мере значительных, важных, между библейскими списками XI века и списками IX в., когда, т. е. только что сделан был славянский перевод Библии св. Кириллом и Мефодием, предполагать не до́лжно, как по небольшому расстоянию между этими веками, так и по отсутствию, в X и XI веках, особенно побудительных причин к изменению кирилловского библейского языка. С другой стороны, учёные исследователи славянского языка, в «списке Остромирова Евангелия», меньше всего замечают местных, племенных «особенностей» в языке, и больше, чем в других славянских древних рукописях, находят таких выражений и оборотов речи, которые говорят о самой первой, ещё кирилловской древности текста и явно выражают собою коренные, первоначальные формы общеславянского древне-церковного языка. Следовательно, с полною основательностью можно сказать, что почти никакого нет препятствия текст Остромирова Евангелия признать за подлинный текст перевода святых Кирилла и Мефодия. Разность же буквальная между этим текстом и текстом современной Славянской Библии – большая. Значит, для языка Славянской Библии перевода святых Кирилла и Мефодия, для уяснения этого языка, или, точнее, для приноровления его к понятиям и способу понимания современников различных эпох славянского развития, в том числе, по крайней мере отчасти, и для эпохи, нам современной, сделано очень много, именно: очень многие древние слова заменены другими, или подобными, или и вовсе новыми; к тем, которые оставлены на своём месте, по большей части, приданы иные, новые окончания; сочетанию слов между собою и размещению их в речи, в очень многих местах, сообщён другой вид и порядок; в формате букв и вообще в правописании сделан, можно сказать, существенный переворот. Когда же всё это и кем, собственно, сделано?

История «изменения», или так у нас с давних времён неназываемого исправления «библейских славянских книг», с одной стороны, как составлявшего постоянную шестисотлетнюю²⁴ заботу церкви, самого правительства, даже нашего общества, с другой стороны, как соприкасавшегося, по своей особенной важности и влиятельности на общество, к таким многосложным и многознаменательным явлениям в нашей русской народной жизни, каковы например «раскол» и «введение Западного образования», – эта история «исправления библейских славянских книг» слишком обширна, и, в своей полной обширности, даже невместима в обыкновенной журнальной статье; почему мы ограничимся указанием лишь главных эпох и главных деятелей этого «исправления».

Славянско-библейских «рукописей» X и IX века, до сих пор, не открыто никаких; поэтому не представляется и возможности, с надлежащею достоверностью, решить, были ль, в продолжение «первых трёх веков» существования Славянской Библии, какие-либо перемены в её «первоначальном Кирилло-Мефодиевском» тексте, или не были? Впрочем, на том основании, что, во всё это время, не представлялось, по-видимому, особенно-важных побуждений к изменению первоначального библейско-славянского текста, с полною вероятностью можно положить, что значительных изменений никаких и не было в этом тексте. Производились только изменения такого рода: замена нескольких древних слов более современными, замена выговора, правописания южнославянского – выговором, правописанием северославянским; кроме того, в довершение великого труда равноапостольных Кирилла и Мефодия, присовокуплены к их библейскому переводу некоторые (впрочем, весьма немногие) книги и отрывки библейские, ими не переведённые, и к ним присоединены «пояснительные прибавления» (толкования, или «толковые» примечания); эти примечания начали появляться ещё со времён пресвитера Иоанна (экзарха) и архиепископа Феофилакта болгарских (в Х-м и XI-м век.) и в последствии, конечно по неразумию переписчиков, стали входить в самый текст библейский, увеличивая таким образом собою те неисправности библейских «рукописей», которые всегда неизбежны и не малочисленны у переписчиков, особенно древних, писавших под «сокращениями» (под «титлами») и вообще без определённых правил «правописания».

Татарское разорение нашего отчества, истребившее всё лучшее, драгоценнейшее у нас, и так сказать, надолго спутавшее все нити нашей общественной, гражданской, даже семейной и церковной жизни, – не пощадившее никакой святыни нашей – ни храмов, ни жилищ отеческих, не могло разрушительно не отразиться и над духовною святынею народа – над «священным библейским текстом». Без всякого сомнения, лучшие, драгоценнейшие его списки, в это разорение, были истреблены, уничтожены; другие, более исправные – испорчены, повреждены; третьи, наконец, разрознены и перемешаны между собою. – Последовавшее за татарским разорением оскудение в просвещении и просвещённых переписчиках довершило расстройство «библейских славянских» рукописей: неполнота, перепутанность текста, особенно неясность, даже неточность в выражениях явилась в таких обширных размерах, что этих рукописей никаким образом нельзя было оставить дальше без исправления, и в XIV веке, во главе исправителей библейского славянского текста, стал великий святитель российский, св. Алексий, митрополит московский, который сам сверял славянский библейский текст с «греческим подлинником», и, с сверенного таким образом «славянского списка, своеручно переписал весь Новый Завет, хранящийся доныне в рукописи, в библиотеке московского Чудова монастыря²⁵.

В XV веке «исправление» библейских славянских «рукописей» было продолжаемо в Новгороде некоторыми из тамошних более образованных священников, под руководством знаменитого новгородского архиепископа Геннадия; но «исправление», вероятно, по незнанию греческого языка и другим местным условиям, производилось по латинскому тексту (по Вульгате)²⁶, и вообще, как и в XIV веке, было лишь началом многотрудной организации нынешней нашей Славянской Библии; поэтому в XVI веке, к делу «исправления» славянско-библейского текста, приступили у нас с новым рвением, и, по неимению в России хорошо знающих греческий библейский язык, обратились за помощью на Восток. Но мрак невежества и сила уже начинавшего в то время проявляться «раскола» были так велики, что вызванный с афонской горы знаменитый учёный, Максим Грек, с Димитрием Герасимовичем Толмачем и другими усердными русскими помощниками, должны были отказаться от своего великого дела исправления книг; преподобный же Максим, из учителя и благотворного распространителя света и истины, сделался темничным узником и многолетним страдальцем за истину. Правда, по своему необыкновенному усердию к делу просвещения, и в самом заключении своём, очень много сделал для церковных наших книг вообще, и в частности для книг Св. Писания: он пересмотрел, между прочим, и исправил так называемую «толковую псалтирь»; но, разумеется, далеко не сделал всего, что мог бы и что требовалось сделать. – Впрочем, этот неуспех «книжного» славянского дела в «Восточной Руси» был достаточно вознаграждён важным его успехом в «Руси Юго-Западной», где просвещённый защитник «православия» от римских – иезуитских козней, мужественный Константин, князь оОстрожский, почти вполне успел собрать и, по возможности, исправить и напечатать первую полную Славянскую Библию, в 1581-м году, при помощи учёных Юго-Западиной Руси, трудами диакона одной из московских кремлёвских церквей Иоанна Фёдорова и Петра Тимофеева Мстиславцева, бежавших из Москвы от Грозного.

XVII-й век, удивительный по чрезвычайным и до крайности друг другу противоположным явлениям в жизни русского народа, представляет немалую особенность и по делу «исправления» как церковных, так и «священных» славянских книг. В то время, как патриархи: Иов, великий Гермоген, Филарет Никитичь²⁷, знаменитый Дионисий – архимандрит Троицко-Сергиевской лавры, с старцами этой же лавры: Арсением, Антонием, также: священником Иоанном Наседкиным, диаконом Закхеем и др., неутомимо и с полным самоотвержением трудились над «исправлением» и изданием священно-церковных книг, – в это же самое время Аввакумы, Лазари, Никиты и другие весьма многие ревнители и распространители «раскола» всеми мерами старались им противодействовать, останавливать их святое дело и, кого из них могли, гнать, заточать, как например и знаменитого Дионисия – великого участника в деле спасения погибавшего тогда отечества. Дерзкие ревнители «раскола» не щадили и самого текста библейского, потемняя и развращая его! Патриарх Никон и император Пётр I остановили их открытые насильственные действия.

В первой четверти XVIII столетия, для сличения текста нашей Библии с текстами – греческим, еврейским и латинским (вульгаты различных годов), и для нового, исправленного, таким образом, издания её, по воле Государя Петра I-го, составилось целое «общество» учёных, где главными деятелями и руководителями были знаменитый Феофилакт Лопатинский (в последствии архиепископ тверской и страдалец за «православие», в тиранство Бирона) и учёный грек Софроний Лихуд, трудившиеся целых 12-ть лет над этим «новым изданием» Библии, начавши, т. е. его 1712-го года и окончивши лишь в 1724-м году.

Во второй четверти того же XVIII столетия, в следствие воли Государыни Императрицы Елисаветы Петровны и по определению Св. Синода, образовалось новое «общество» исправителей библейского «славянского текста». В этом «обществе» главными деятелями были отличные знатоки греческого языка, иеромонахи: Варлаам Лащевский, Иаков Блонницкий и архимандрит Иларион Григоровичь, исправлявшие «славянский библейский текст» (с 1743-го по 1751-й г.), главным образом, чрез сличение его с различными древними «греческими кодексами» Библии (преимущественно: александрийским, римским, комплютенским, альдийским, оксонианским, коттовийским) и с некоторыми из новых библейских же переводов, именно: немецким – Лютеровым, французским 18-го столетия, особенно же с богемским, сербским и польским. Это общество заключило собою начавшийся ещё с XIV века ряд «исправителей», или точнее, перелагателей библейского «славянского» текста и применителей его к различным эпохам нашего исторического развития: после этих «перелагателей» и «применителей», других – новейших у нас не было, и мы, в современной нам нашей «Славянской Библии», читаем тот самый текст, какой был издан «последними перелагателями», в 1751-м году. Библий этого весьма хорошего издания, обыкновенно называемых у нас Елисаветинскими (in fol.), можно довольно встречать не только в библиотеках и церквах, но и в домах благочестивых семейств.

В других славянских землях, особенно в Западных, ничего особенного не было предпринимаемо, для «переложения» древнего славянского текста нашей Библии на новый, или новейший. Изредка, при списывании, или издании той или другой библейской книги, или какого-нибудь отдела Библии, у заграничных русинов, у словаков, иллирийцев, болгаров, сербов, или на Афоне, незначительные изменения в словах, древнейших оборотах речи, в выговоре, разумеется, допускались и были вводимы; но изменения значительного, всеобщего и по отношению ко всему составу Библии никогда там не предпринималось и не было производимо: это делалось лишь у нас – в России и преимущественно – русскими. – Таким образом, всё дело переложения древнейшего Кирилло-Мефодиевского текста нашей Библии на новый, нам современный текст, есть дело собственно-русское, наше – Восточно-Северо-славянское.

Но и у нас, после «переложения» славянского библейского текста во второй четверти минувшего столетия, важное это дело не подвигается дальше, а остановилось и стоит в одном положении вот уже целое столетие. Не значит ли такая остановка, что дело «переложения» библейского славянского текста доведено до вожделенного конца? – Если бы это «переложение» текста было в строжайшем смысле лишь «исправлением» повреждённого, «усовершенствованием» несовершенного, недостаточного; то в таком случае, быть может, ещё можно было бы успокаивать себя утвердительным ответом на сейчас выставленный вопрос. Но наша Церковь православная на «переложение» древнего славянского текста Библии на новый всегда смотрела и смотрит, главным образом, как на действительнейшее средство для применения этого текста к способу понимания и, так сказать, к самым понятиям, способностям и вообще местным условным требованиям того или другого времени, тех или других читателей и слушателей его: в этом своём важном средстве она видит для всех доступное и значительнейшему большинству чад своих самое полезное пособие к познанию и самосознательному усвоению библейского «подлинного смысла». – Значит, «дело изменения» или «переложения» нашего библейского славянского текста, с древнего наречия на новое, не доведено до конца, и вообще, в своём дальнейшем движении, не может и не должно останавливаться навсегда, как не останавливается в поступательном движении, в развитии язык народный, а с языком, или вернее, наперёд языка – образ понятий, самые понятия, идеи народа, и значит, дело «переложения библейского» должно двигаться вперёд, так как «текст библейский» постоянно должен быть приспособляем к языку и способу понимания современников той или другой исторической эпохи.

Вот в настоящую пору, тогда как славянский язык Нового Завета и почти всех исторических книг Ветхого Завета, большею частью, понятен и удобообъясним, – язык «книг учительных» и «пророческих» этого последнего Завета, не только для непривыкших к чтению этих книг, а и для тех, которые любят читать и часто их читают, заключает очень многие десятки выражений и целые сотни слов непонятных, неудобовразумительных: очевидно, это не может так оставаться и должно быть изменено, по примеру прежних времён и прежних мудрых распоряжений нашей Православной церкви.

(Окончание будет).

(Продолжение).

Письмо второе. Во втором письме из Таращи, как сказано было прежде, неизвестный автор рассуждает о вреде, происходящем от недостатка материальных средств в школах и влиянии этого вреда на преподавание.

Что приходские школы наши бедны материальными средствами, в этом никто не сомневается, и происходящий отсюда вред, который простирается на самое преподавание, по словам автора; состоит в том, что за ничтожную плату нельзя иметь хороших преподавателей. «Кто согласится, – говорит он, – заниматься в школе от пяти часов утра до шести вечера за вознаграждение шести рублей сереб. в месяц, кроме такого преподавателя, который будет заставлять выучивать наизусть разную чепуху? Человеку, желающему заняться как следует, недостало бы сил». Жаль, что автор не описал порядка занятий в лисовицкой школе. Несмотря на то, что он сделал нарочную оговорку касательно справедливости своих слов о занятиях там учеников с пяти часов утра до шести вечера, нам всё-таки представляется невероятным более чем полусуточное учение каждый день. Для такого продолжительного ежедневного учения недостанет сил не только у учителя, но и у учеников. Кажется, что-нибудь да не так. Летом ещё кой-как; но зимою?.. Невольно рождается вопрос: если нет в школе средств для отопления, то откуда берётся освещение? Зимой от пяти до восьми часов темно ещё, и много ведь нужно свеч для ста учеников. Зачем автор тут же прибавил, что на столь продолжительное время занятий способен только такой преподаватель, который заставляет выучивать наизусть разную чепуху? Дело-то понятно; чепухой величается церковно-славянская азбука с её титлами, чепухой называется часослов и псалтирь, по которым учат мальчиков и девочек в лисовицкой школе. Если так, то автор слишком безцеремонно выражается.

Доколе духовенство заведывает приходскими школами, вознаграждение за учение по шести рублей в месяц, по нашему мнению, ещё не совсем бедное (конечно, кто бы не желал большего?). При тех скудных средствах к жизни, какими владеет духовенство, всякий лишний рубль для него находка, и мы уверены, что за каждую копейку оно воздаст добросовестным трудом. Мы не сомневаемся, что если бы в каждой школе платили учителю по шести рублей в месяц, то в самых причтах церковных ещё более увеличилось бы число лиц, способных быть учителями грамотности. Мы разумеем места причётнические. Думаем даже, что из кончивших курс воспитанников семинарии, за недостатком священнических и диаконских мест (что бывает зачастую), не многие отказались бы занять до времени должность причётника, имея при этом должность учителя. Как ни мала эта плата, но мы всё-таки не только за шесть рублей в месяц, но по преимуществу безмездно будем продолжать своё дело, будем посильно трудиться, на пользу народного образования. Может быть, найдётся такой человек, который скажет спасибо за этот труд.

Впрочем, да не подумает кто-либо, что мы, указывая в духовенстве таких учителей, которые готовы служить делу народного образования и за шесть рублей в месяц, как будто признаём настоящее состояние материальных средств в школах удовлетворительным. Нет, мы только хотели сказать, что есть сословие лиц, которое и при столь скудном вознаграждении, большею же частью и без всякого вознаграждения не щадит своих трудов для удовлетворения народных потребностей. Кто не желал бы неудовлетворительное переменить на удовлетворительное? Кто не пожелал бы худшее изменить на лучшее? Только как это сделать – вот вопрос. И автор писем решает этот трудный вопрос очень легко и просто. Последуем за ним.

По мнению автора, недостаток в материальных средствах школ происходит главным образом от того, что «народ смотрит на школу, как на новое, мало полезное учреждение, требующее у него, подобно многим другим учреждениям, денег, и что происходящий отсюда налог на жителей падает неравномерно, ни по состоянию их, ни по пользе, которую приносит школа каждому из них непосредственно». Вследствие сего ни плата за право учения, ни всеобщий налог для надлежащего устройства школ не представляют надёжных средств, потому что в первом случае «народ не настолько ещё признал необходимость образования, чтобы платить за него последнюю копейку, если его к этому не обязывают», во втором – «налог не устранит неравномерности всегда тягостной: иной скажет, за что я буду платить, когда я не нуждаюсь в школе». К частной благотворительности также обращаться нечего. «Мало ли мы видели примеров заботливости нашего общества об образовании нашего народа? Слава Богу, что оно хоть воскресные школы содержит; будет с него покамест». Могли бы мы несколько остановиться здесь, и указать автору неправильность его взгляда на то, будто народ не сознаёт потребности образования и неспособен приложить жертв для этой великой цели; могли бы мы показать, как то же самое духовенство, и притом оно одно, и в этом случае было бы в состоянии своим влиянием на народ оказать содействие попечению правительства об увеличении материальных средств школ, только бы освободили его от излишних формальностей, отчётностей; но это не в нашем намерении, и мы скорее спешим к тому, что более всего интересует нас, спешим к положительному решению предложенного автором вопроса.

По взгляду автора, «нет другого способа для увеличения материальных средств школ, как назначить содержание от правительства из тех средств, которые оно имеет или может иметь, не отягощая народа новыми налогами. Что оно может иметь их, в этом нет никакого сомнения. Какое употребление делается из богатств, принадлежащих богатым церквам и монастырям? Ровно никакого. А на что же лучше употребить их, как не на народное образование? Считаем не лишним развить эту мысль, чтобы не навязать на себя обвинения в святотатстве». Вот оно где прямое и самое удобное решение вопроса. Считаем не лишним и мы, вполне привести предложенное автором развитие его мысли о церковных имуществах.

«Весьма значительные суммы принадлежат монастырям. Что до́лжно понимать под словом «церковь»? Дом ли, назначенный для богослужения, или общество верующих? Я думаю, что последнее. Может ли что-нибудь принадлежать дому, т. е. вещи, чему-то неодушевлённому? Значит, деньги эти принадлежат обществу. Хорошо. Имеет ли общество право употребить на свою, т. е. общественную пользу то, что принадлежит ему? Очевидно имеет. Какое же лучшее употребление сделать можно из этих денег, как не на образование народа? Никакого. Я думаю, что против этого никто не станет спорить. Ведь в чём заключается истинная польза и богатство церкви? Конечно, не в том, чтобы в церковных кладовых лежало как можно больше денег; не в том чтобы иконы были в золотых окладах, осыпанных алмазами и жемчугом, не в том чтобы парадные одежды высшего духовенства стоили сотни тысяч, а в том чтобы все, составляющие церковь, были возможно богаче богатством духовным, его же тати не крадут и тля не истлевает... Разумеется из этого не следует заключать, что духовенство должно по философски omnia sua secum portare; нет, пусть употребит на школы только лишнее из церковного, особенно монастырского имущества, – и этого будет довольно. Кроме содержания школ из этих денег должны непременно даваться ученикам бесплатно все учебные пособия».

Нечего скрывать, с давних пор церковные и монастырские имущества обращали на себя завистливые взгляды. Было время, когда церкви и монастыри имели гораздо больше, чем сколько они теперь имеют; но пришла пора, когда имущества отобраны от них. В настоящее время автор разбираемых писем (мы не касаемся никого другого) затевает обобрать церкви. Считаем необходимым проследить ход мыслей автора о законности такого намерения.

Всю сущность доказательства своего о законности отобрания церковных сокровищ в пользу приходских школ автор основывает на понятии о церкви. «Что до́лжно понимать под словом церковь, – спрашивает он, – дом ли, назначенный для богослужения, или общество верующих»? И отвечает: «я думаю, что последнее». Слишком общее и неопределённое понятие о церкви. Таким образом и мирская сходка из лиц верующих есть церковь; таким образом и сборище верующих в шинке есть тоже церковь... По определению автора, так выходит. То-то нужно было хоть в катихизисе справиться, как там определяется церковь, и не браться говорить наобум о том, чего не знаешь. Церковь действительно есть общество человеков, соединённых между собою единством веры в Иисуса Христа и общением в Таинствах, под видимым управлением пастырей и невидимым – Его Самого, для достижения вечного спасения (Догм. Богосл. Антония, § 250). Последнюю черту в определении церкви о видимом управлении пастырей под невидимым главенством Самого Господа мы считаем очень важною для отличия церкви от всякого другого сборища. Отсюда говорим, что церковь, имея своих особенных правителей, имеет свои особенные священные законы, по которым должны действовать правители. Отсюда говорим, что всё общество не имеет права вмешиваться в дела церкви, если они согласны с утверждёнными законами, тем более не имеет права требовать нарушения этих законов: отсюда говорим, что автор вполне ошибся, когда всему обществу усвоил безграничное право распоряжаться церковным имуществом, будто бы принадлежащим ему. На несколько времени останавливаемся здесь и обращаем внимание на последние слова автора о принадлежности церковных имуществ обществу.

«Может ли что принадлежать дому, т. е. вещи, чему-то неодушевлённому», спрашивает автор, сказавши, что храм не есть церковь? И отвечает: «значит деньги (церковные) принадлежат обществу, как церкви». Не слишком ли поспешный вывод? Значит, добавляем мы, продолжая мысль автора, храмы Божии, в которых хранятся церковные деньги, не более как общественные магазины или кладовые, в которые общество понемногу складывает свои деньги, чтобы потом распорядиться ими по своему произволу... По взгляду автора так выходит; но так ли оно на самом деле? Для решения этого вопроса нужно обратить внимание на то, как произошли (образовались) церковные имущества, как смотрело на них общество в древней церкви, и как смотрит на них народ в настоящее время. В самом деле, что побуждает нас жертвовать свои деньги в храмы, иждивать свои сокровища на украшение храмов Божиих, на сооружение драгоценных риз, для св. икон и т. п.? Любовь к Богу и святым Его, благоговение к месту присутствия Божия, чувства благодарности и признательности за полученные милости и желание исходатайствовать право на получение новых милостей. По всем этим высоким и священным побуждениям, проникнутые любовью к Богу и святым Его, в избытке своих чувств для внешнего выражения их, мы и посвящаем месту жилища Божия, как бы Самому Богу, то, что но земному считаем самым лучшим и драгоценным: золото, серебро, драгоценные камни и ткани, и т. п.; и с этой минуты не считаем уже их своею собственностью. Правда, Господь не нуждается в наших земных сокровищах, потому что Он живёт не в рукотворенных храмах; но они имеют цену в очах Его, благоугодны и приятны Ему, как свидетельства нашего благоговения к месту присутствия Его, как знаки нашей любви к Нему, подобно тому, как имело цену в очах Его миро, излиянное на главу Его грешницею, несмотря на то, что этой жертве некоторые из учеников Его указывали другое, по-видимому, более полезное употребление (Мф.26:7–9). Начиная с первого земного храма – скинии, на украшение которой употреблено до тридцати талантов золота, более ста талантов серебра и множество драгоценных камней и тканей – и всё из добровольных приношений, – и храма Соломонова, который внутри и вне покрыт был золотом до скончания храма, в котором все сосуды, свещники, лампады, кадильницы, щипцы, гвозди, блюда, преддверие, двери и вереи врат дому внутреннего святого были златы спаяны... (3Цар.6:21–22, 7:48–51), – все христианские храмы с первых времён своего существования более или менее сияют зоологом, серебром и другими драгоценностями, потому что украшение св. храмов во все времена почиталось делом самым священным и богоугодным.

Как высоки и неприкосновенны те чувства и побуждения, которыми руководятся благотворители и украсители св. храмов: так и все дары и украшения, принадлежащие храмам, от самых первых времён, всегда почитались священными и неприкосновенными. Они прямо назывались отделёнными (ἀναθήματα)²⁸, потому что на самом деле изъяты были из всеобщего употребления, как посвящённые Самому Богу. И только в одном случае позволялось обращать посвящённое Богу во всеобщее употребление, именно – в случае крайней нужды, когда не оставалось никаких других средств к выкупу пленных или вспоможению бедным. Тогда милосердие предпочитали вешнему благолепию храмов, и живые духовные храмы Божии сберегали на иждивение храмов вещественных; тогда не только раздавали все сокровища, хранившиеся в храмах, но продавали церковные утвари и украшения, растопляли даже самые священные сосуды. Так сделали св. Амвросий Медиоланский, блаженный Августин (Посидон. в жизни Август. гл. 24). Заметьте, что в том и другом случае распорядителями церковных имуществ были святители церквей, а не общество верующих. А св. Амвросий за употребление церковных сокровищ для сказанной цели, по требованию народа, должен был даже публично защищать свой поступок, как исключительный и показавшийся неприятным для религиозного чувства. В законах Юстиниановых также запрещается продавать или закладывать церковные сосуды и утвари, кроме указанных выше случаев (Юстин. кн. 1, гл. 2 о церковн. зак. 21). Наконец, чтобы и эти случаи не подали когда повода к злоупотреблениям, собор карфагенский предписывал епископам в подобных обстоятельствах советоваться со всем клиром, с митрополитом и другими областными епископами, – была ли достаточная причина прибегать к сим чрезвычайным мерам, дабы не истощать без нужды церковного имущества (соб. карф. 4, прав. 32, – 5, прав. 4). Так в древности смотрели на сокровища, принадлежащие св. храмам. Из представленных примеров и постановлений видно, что общество в древности никогда не считало церковных сокровищ своею собственностью и не присвояло себе права распоряжаться ими по своему усмотрению.

Пусть извинит нас читатель за такую продолжительную речь о неприкосновенности церковных сокровищ в древности; интерес вопроса, по нашему мнению, требовал этого. Что же касается до настоящего времени, то, вместо указания церковных и гражданских постановлений о неприкосновенности сокровищ, принадлежащих св. храмам, мы просили бы автора писем обратиться к самим усердствующим своими приношениями св. храмам, и спросить их, как они думают о церковных сокровищах? Но автор, как только коснулся вопроса о церковных деньгах, самой оговоркой своей – «чтобы не сочли за святотатца», может быть даже против своего желания, вполне высказал народный взгляд на это дело. Ему самому сделалось неловко от своих слов, потому что коснулся дорогого религиозного чувства, – ему нужно стало привести доказательства в защиту своих слов, тогда как очевидное для всякого не должно бы, кажется, иметь нужды в доказательствах. Нет, господин автор, как видно, вы совершенно не знаете нашего народа, который берётесь образовывать. Обременённый податями, налогами и чем угодно, – он будет всё терпеть с ропотом и без ропота; но если вы коснётесь его религиозных чувств, то и самые добрые ваши намерения и начинания не будут иметь успеха. Во времена самых тяжких испытаний, во времена самых страшных голодов, народ для облегчения своей участи не простирал своих прав на церковные сокровища, как на свою собственность; он не приходил даже к этой мысли, потому что он никогда не считал своею собственностью того, что раз посвящено им Богу. Пусть попробовал бы автор обратиться к обществу в каком-нибудь селе с речью подобного рода: «православные! ведь храм, который стоит среди села, не церковь: вы составляете церковь, и значит всё, что находится в церкви, ваше, вами пожертвовано. Вот вам теперь нужно построить школу, нанять учителя, а денег-то у вас нет. Возьмите деньги из храма ведь они ваши, – если мало денег, снимите серебряные ризы с икон и продайте, ведь они тоже вами пожертвованы, – и денег станет на все нужды». Мы не только не желаем отвечать, но не желали бы и слышать народного ответа на такое предложение; потому что мы знаем силу религиозного чувства в народе, в силу которого не устроилась бы таким образом ни одна школа; а если бы мимо желания народа и устроилась, то не увидела бы в стенах своих ни одного ученика. Последние слова считаем достаточным ответом на вопрос автора – «какое же лучшее употребление можно сделать из церковных денег, как не на образование народа». Затем полагаем необходимым рассмотреть, в самом ли деле церкви и монастыри столько богаты, что на средства, принадлежащие им, можно устроить и вполне обеспечить материальную сторону всех приходских школ, и в самом ли деле из богатств, принадлежащих богатым церквам и монастырям, как думает автор, не делается ровно никакого употребления.

В каждой церкви два разряда сумм, из которых слагаются, или лучше, должны слагаться церковные богатства, – свечная и кошельковая. Но первая, собственно говоря, составляя достояние церкви, по распоряжению высшего правительства церковного, употребляется на содержание духовно-учебных заведений и на покрытие других нужд всех православных церквей; и если, по мысли автора, обратить её на приходские народные школы, то не значит ли – покрыть одну нужду насчёт другой, может быть – более важной? Выигрыша для государства в этом случае не может быть никакого. Затем остаётся в церквах кошельковая сумма; но знает ли автор, как она велика? Думаем, что не знает; иначе не простёр бы он на неё своих видов. Притом, кошельковая сумма составляет единственное средство содержания и ремонта церквей, часто весьма недостаточное без добровольных пожертвований, которые так же случайны, как случайны внутренние расположения жертвователей. И отобрать эту сумму у церквей значило бы содержание и ремонтировку каждой церкви возложить на тех же прихожан. Отсюда ни облегчения, ни выигрыша для них, очевидно, нет. Монастыри должны быть богаче приходских церквей, потому что свечной сбор остаётся у них. И сам автор, кажется, главным образом имел в виду монастыри при обсуждении своего вопроса об отобрании церковных богатств в пользу приходских школ. Не говоря о том, что, при больших средствах монастырей против приходских церквей, у монастырей и расход больше на содержание и ремонтировку их и притом расход не обеспечиваемый даже известным количеством прихожан, как это в приходских церквах, – так не говоря об этом, при серьёзном расчёте на монастырские капиталы, нужно бы автору знать основательно, сколько у нас монастырей богатых, сколько таких, у которых едва сходится приход с расходом, сколько таких, которые не только не могут делать жертв, но и сами нуждаются в пособии, сколько наконец таких, которым приходится иногда думать и о хлебе насущном²⁹. Может быть, если бы сравнить богатство с бедностью, избытки с недостатком в наших монастырях, не оказалось ли бы, что вообще в монастырях больше бедности, чем богатства; и тогда виды и расчёты на монастырские богатства, конечно, потеряли бы ту цену, которая придаётся им. Но автор, без сомнения, имел в виду одни богатые монастыри, которые на самом деле богаты, каковы – наши лавры и может быть некоторые другие первоклассные монастыри. Что это правда, доказательство находим у самого автора, потому что он в защиту своих мыслей указал прямо на двести с чем-то тысяч богомольцев, ежегодно приходящих в Киево-Печерскую лавру. По-нашему тут нужно бы договорить, сколько же от этих богомольцев получила лавра, и сколько на них издержала, чтобы основательно судить о её капиталах и вместе с тем знать о её расходах. Без этого заключения о её богатствах будут голословны, бездоказательны и пожалуй неосновательны. При недостатке фактических доказательств со стороны автора о капиталах, которыми владеют монастыри в настоящее время, мы не ошибёмся, кажется, если скажем, что он имел главным образом в виду сокровища монастырей, состоящие в богатых ризах на св. иконах, в дорогих священных сосудах и других церковных утварях, лежащих в монастырских кладовых, которые в совокупности имеют огромную ценность и которые, по новейшему взгляду, составляют мёртвый капитал. Мы выскажем свой взгляд на значение богатых принадлежностей св. храмов немного после, а здесь заметим кратко, что как богатые утвари и другие драгоценные украшения в святых храмах, так и находящиеся в других монастырях капиталы образовались не годами, а целыми столетиями. Значит, отобрание всего этого, если бы оно и возможно было, дало бы, что, впрочем, сомнительно, только единовременное покрытие, а не постоянное обеспечение материальных средств школ, тем более что богатых капиталами, не говорить церквей, но монастырей у нас очень немного. Значит, общий расчёт, в этом случае, на монастырские богатства не вполне основателен; между тем монастыри, оставшись без средств, потребовали бы себе за свои жертвы посторонней официальной поддержки, в которой отказать нет никакого основания. Заключение очевидно...

Обращаемся к другому вопросу: в самом ли деле, как сказано у автора, из богатств, принадлежащих церквам и монастырям, не делается ровно никакого употребления? Отвечая на этот вопрос, мы не будем касаться времён давно прошедших, когда монастыри наши были и училищами грамотности, и хранителями и рассадниками просвещения в современном обществе, были приютами для нищих, больницами для страждущих, когда они на свои средства выкупали пленных, когда своим имуществом жертвовали для спасения отечества в тяжкие годины его: знакомому с отечественною историею легко припомнить факты, подтверждающие всё это. Обращаемся к настоящему и из многих фактов выбираем немногое. Так, во-первых, в текущем 1862 году высокопреосвященнейшим Филаретом, митрополитом Московским, сделаны следующие пожертвования в пользу Московской духовной академии, семинарии и училищ Московской епархии из сумм, сбережённых по ведомству Московской кафедры:

1) 17 апреля Его Высокопреосвященство, по вниманию к нуждам академической библиотеки, приказал отпустить на приращение её из показанных сумм десять тысяч руб. серебром.

2) 28 мая, по вниманию к ограниченности штатной суммы, отпускаемой на содержание студентов, и недостаточности её на содержание положенного по штату числа студентов, Его Высокопреосвященство из тех же сумм назначил к отпуску, на содержание полного числа студентов по три тысячи пятнадцати рублей как на первый, так и на второй годы курса.

3) 3-го июля из тех же сумм Его Высокопреосвященство назначил на исправление академического здания десять тысяч рублей серебром.

4) В течение 1862 года, по распоряжению Его Высокопреосвященства, отпущено в ведение правления Московской духовной семинарии на нужды её сорок две тысячи сто двадцать один рубль пятьдесят пять коп. сереб.

5) В Вифанскую семинарию Его Высокопреосвященством пожертвовано из тех же сумм тысяча триста пятьдесят рублей серебром³⁰.

Так, во-вторых, Киево-Печерская лавра, кроме того, что постоянно на своём иждивении с давних времён содержит нескольких воспитанников в киевских духовно-учебных заведениях, кроме различных пожертвований на пользу общую, – в прошлом году устроила и содержит на свой счёт приходское в Лыбедской части города училище, в котором находится более ста учеников. А Его Высокопреосвященство митрополит Киевский Арсений пожертвовал значительные суммы на вновь открытое училище для девиц духовного звания.

Так, в-третьих, Киево-Подольская Ильинская церковь на то же училище для девиц духовного звания пожертвовала единовременно тысячу рублей серебром и ежегодно имеет жертвовать по сту рублей серебром.

Мы указали только то, что у нас было пред глазами. Советуем тому, кто ближе желает ознакомиться с этим делом, читать церковную летопись «Духовной Беседы» и другие духовные издания, в которых по временам сообщаются сведения о пожертвованиях монастырей и церквей на покрытие тех или других вопиющих нужд особенно по духовному ведомству. Впрочем, по этим известиям нельзя ещё судить обо всех пожертвованиях от церквей; потому что мы вообще не любим сообщать во всеобщее сведение о своих посильных благодеяниях. Мы любим делать дело молча, не трубя во уши всех, как это и заповедал всем небесный наш Наставник. Жаль только, что сокровенность в благотворительности подаёт несведущим повод упрекать благотворителей в невнимании к общественным нуждам, в желании иметь в своём ведении как можно более неподвижных капиталов. Отсюда говорим, что как вы, господин автор, так и все подобные вам, крепко ошибаетесь, когда проповедуете, что из богатств, принадлежащих богатым церквам и монастырям, не делается ровно никакого употребления; вы идёте против прошедшего, вы незнакомы с настоящим. Мы уверены, что и в настоящее время церкви и монастыри, чрез своих представителей, не останутся глухи к общественным нуждам, если бы только настояла крайняя необходимость; но мы не в таком ещё, кажется, положении, чтобы у нас не было других средств для удовлетворения общественных нужд, кроме сокровищ церковных, которые за соразмерным расходом, по знаменательному выражению одного из архипастырей, берегутся именно на чёрный день. В заключение поверьте, автор, что само духовенство прежде всяких ваших соображений простёрло бы свои собственные виды на монастырские средства для покрытия вопиющих нужд по образованию своего юношества, – оно также как и вы, могло бы, и, конечно, с бо́льшим против вас правом, потребовать себе для указанной цели монастырских сокровищ, если бы в этом именно признавало лучшее и прямейшее назначение их. Но оно совершенно иных мыслей об этом, нежели вы; оно знало и знает законы касательно неприкосновенности церковных имуществ, и потому не простирало святотатственно рук своих в монастырские ризницы, хранящие в себе заветные дары благочестивых помазанников наших и других благотворителей; оно не считало излишними дорогих украшений св. храмов, потому что, вероятно, лучше вашего сознавало нравственное значение их. Об этом-то значении благолепия св. храмов, как обещано выше, и скажем теперь несколько слов.

(Окончание следует).

На что при посещении больных вообще нужно обращать внимание?

Как при всякой пастырской обязанности, чтобы каждая из них была выполняема правильно и приносила пользу, нужно иметь прямую цель в виду, идти к делу нравственным путём и выбирать надлежащее время; так равным образом и при посещении больных на всё это до́лжно обращать внимание.

1) Последняя цель посещения больных есть слава Божия, благо ближнего и собственная польза. Ближайшая и важнейшая цель посещения больных – утешить страждущего и воодушевить его, чтобы он свою болезнь, даже самую смерть, если это угодно Богу, переносил с должною покорностью и терпением, и таким образом заключил бы христианскую жизнь христианским и славным концом. Эту двойную цель ревностный пастырь всегда должен иметь в виду и к этому направлять все свои беседы и увещания.

2) Чтоб посещение больных совершалось правильно, для этого требуется от пастыря вся полнота любви; потому что болезнь приносит больному много огорчений и сомнений, и пастырь должен всё это устранять и услаждать мёдом любви. Любовь главным образом может проявляться там, где высказывается искреннее участие к больному, которое доказывается и советом, и делом. Сердечное участие, говорит св. Григорий Назианзин, есть уже великое облегчительное средство несчастия. Св. апостол Павел признаётся, что он со слабыми был сам слабым, а блаженный Августин прибавляет в объяснение этого: «не чрез искусство притворства, но чрез естественное чувство снисхождения».

3) В отношении времени надобно обращать внимание на следующие три обстоятельства:

а) Больных нужно посещать в скором времени, особенно если болезнь опасна. В таком случае каждая минута замедления может принести больному великий вред и священнику – вечный упрёк. Св. Григорий Назианзин повествует, что епископа Сефарима звали однажды к умирающему. Он в то время занимался обрезыванием виноградных лоз в своём саду, где и пробыл, пока совершенно не окончил этого занятия. Между прочим, больной умер. Он не прежде успокоился, пока молитвою и слезами призвал опять к жизни мёртвого. Таким образом, если пастыря зовут к больному, он должен мгновенно идти к нему, оставляя даже самые необходимые занятия; потому что никакого занятия нет важнее этого, никакое приобретение не сравнится с тем, какое его ожидает, если он приобретёт Господу душу. Также и на пути он нисколько не должен медлить; он должен помнить, что враг душ может произвесть великое превращение в короткое время, и действительно употребляет всю хитрость и устрояет разнообразные препятствия, чтоб отклонить пастыря от дома больного. Поэтому священник никогда не должен равнодушно относиться к посещению больных. Если он услышит, что кто-нибудь болен, не должен дожидаться, пока его позовут. Уже язычник Демокрит сказал, что друг может идти на пирушку, свадьбу, игры, если его позовут; но что на похороны, к больным и другие несчастные случаи должен идти, если бы его и не приглашали. Сам Господь наш Иисус Христос подал добрый пример в этом отношении; потому что как скоро услышал, что слуга сотника болен, тотчас пошёл к нему и исцелил его.

б) Больных до́лжно часто посещать. Если телесные врачи так часто и заботливо посещают больных за временное вознаграждение, то насколько более требуется великой рачительности от духовного врача, который приобретает для Господа души, а для себя самого – несравненно более подвигов и добродетелей, следовательно и вечной славы. Поэтому премудрый Сирах говорит: не лени́ся посеща́ти боля́ща: си́ми бо возлю́блен бу́деши (Сир.7:38).

в) Больных нужно посещать в положенные и благоприятные для них часы. Не нужно посещать больных, если они по жестокости своей болезни неспособны к тому, или настроены так, что эти посещения для них бесполезны.

И о се́м разуме́ем, я́ко позна́хом Его́, а́ще за́поведи Его́ соблюда́ем (1Ин.2:3).

Знать Бога необходимо человеку. Это – его, во-первых, непременный долг. Бог есть Творец, Господь, Промыслитель и высочайший Благодетель человека: Им мы живём и движемся, и существуем, по слову апостола (Деян.17:28). Как же не знать Его разумному существу – человеку?! Далее, в познании Бога заключатся высочайшее счастие человека. Сия же есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого истинного Бога, и посланного Тобою Иисуса Христа, говорит Спасатель наш (Ин.17:3), – и следовательно: сия есть смерть вечная – не знать единого истинного Бога и посланного Им Иисуса Христа. Что ж драгоценнее для человека вечной жизни? Что ужаснее вечной смерти?

Вот для того-то главным образом и следует учиться наукам, для того-то и вам, братие мои, надобно учиться грамоте, т. е., чтобы уметь читать Божественное Писание и другие полезные и душеспасительные книги и усвоять содержащееся в них учение о Боге и Его делах – творения, промышления и искупления человека, равно как и о том, как человек должен благоугождать своему Творцу, Промыслителю и Искупителю собственною жизнью. Но, к сожалению, и в настоящее время, при всеобщем распространении грамотности, много есть неграмотных, а прежде ещё больше было; да и во всякое время будут такие, которые, по нужде или по другим обстоятельствам, не в состоянии научиться грамоте. Каким же образом эти неучёные, некнижные люди могут приобретать познание о Боге? Этому, между прочим, научает нас, братие, св. апостол и евангелист Иоанн Богослов, память коего мы ныне совершаем. Он говорит: о се́м разуме́ем, я́ко позна́хом Его́, а́ще за́поведи Его́ соблюда́ем. Из слов апостола видно, что познание о Боге приобретается не одним только разумом или рассудком, не одною учёностью, но – больше всего благочестивою жизнью и добрыми делами – соблюдением заповедей Божиих. Этот, указываемый апостолом, способ Богопознания такого рода, что им может пользоваться всякий христианин. Исполняй заповеди Господни, живи по вере во Иисуса Христа, – и ты будешь знать Бога. Далее, этот способ Богопознания есть совершеннейший: он сам по себе удовлетворителен и достаточен, – между тем как без него всякий другой бесполезен для христианина. Кто говорит: я знаю Бога; но заповедей Его не соблюдает, тот лжец, и нет в нём истины, учит этот же апостол (1Ин.2:4).

Каким же образом добродетельная христианская жизнь ведёт к познанию Бога? В честь и память св. апостола и евангелиста Иоанна, первого в Церкви Христовой богослова, весьма благовременно в настоящее время побеседовать о сем предмете.

Когда человек живёт добродетельно, то отсюда проистекают два, благодетельные для него, последствия, – именно: он сам приближается к Богу, и Бог приближается к нему (Иак.4:8). Чем далее или ближе человек от Бога, тем меньше или больше он знает Бога.

Как же человек приближается добродетелями к Богу?

Бог называется часто именами добродетелей, предписываемых нам в законе. Апостол Иоанн именует, например, Бога любовию: Бог, говорит он, есть любовь (1Ин.4:16). Значит, Он имеет к нам любовь и требует от нас любви потому, что Сам есть любовь. То же до́лжно сказать и о прочих добродетелях, предписываемых законом. Они потому нам предписываются, что находятся в Боге. Следовательно, кто исполняет закон Божий, живёт добродетельно, тот уподобляется Богу добродетелями, живёт как бы одною жизнью с Богом, пребывает в Боге (1Ин.4:16), и потому – видит и знает Его. «Кто идёт вслед истинной добродетели, – говорит один св. отец, – тот, кроме Бога, ничему другому не приобщается, потому что Бог, есть совершенная добродетель»³¹. «Надобно людям тщательно исправлять свои нравы и свой образ жизни», учит св. Антоний Великий. «Ибо когда сие исполняется, тогда легко познаётся Бог. Кто знает Бога, тот человек добрый. Кто недобр, тот ничего не знает и не узнает; ибо средство узнать Бога есть – быть добрым»³². И Спаситель учил, что те только приближаются к Богу и видят Его, которые имеют непорочное и чистое сердце: блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят (Мф.5:8). Так неразрывно соединены между собою почитание Бога и познание Его: за почитанием само собою следует и познание. Богопочтение, по учению св. отцов, есть то же Богопознание, равно как и наоборот «Благочестивая душа, – говорит Атоний Великий, – знает Бога всех тварей. Ибо благочестие не что иное есть, как исполнение воли Божией, т. е. познание Бога... Познание Бога есть повиновение Ему, обнаруживающееся в смирении и подобных тому добродетелях»³³. Итак, в какой кто мере чтит Бога, творит волю Его, в такой мере тот и приближается к Нему, и познаёт Его.

«Но по мере того, – учит один св. отец, – как человек приближается к Богу волею своею, и Бог приближается к нему благодатными дарами своими»³⁴. Кто живёт по заповедям Господним, тот удостаивается самого близкого благодатного общения с Богом, Кто имеет заповеди Мои, – говорит Иисус Христос, – и соблюдает их, тот любит Меня; а кто любит Меня, тот возлюблен будет Отцом Моим; и Я возлюблю его и явлюсь ему Сам (Ин.14:21). Кто любит Меня, тот соблюдет слово Мое; и Отец Мой возлюбит его, и Мы придем к нему и обитель у него сотворим (Ин.14:23). Кто пребывает в любви, – учит св. Иоанн Богослов, – тот пребывает в Боге, и Бог в том (1Ин.4:16). И чем теснее человек соединяется с Богом – верою в Него, тем бо́льшие и бо́льшие приобретает познания о Нём, так что наконец уже не имеет нужды, чтобы кто учил его, но то помазание, которое он принял от Духа Святаго, научает его всему, как говорит Иоанн. Богослов (1Ин.2:27).

Что это на самом деле так бывает, т. е., что действительно Господь Бог близок к людям благочестивым и озаряет их ум Своим светом благодатным, – так это мы, братие, можем видеть в примерах святых угодников. Мы знаем, что многие из тех, которые обладали самою высокою степенью знания Божественных Таин, были люди простые, некнижные. Своими добродетелями приобрели они глубокие познания о Боге. Провождая святую жизнь, они удостаивались ближайшего общения с Богом, и таким образом познавали Бога. И их Боговедение – совершеннейшее, – такое, пред которым посрамляется всякая мудрость земная. Преподобного Антония Великого упрекнули однажды мнимые мудрецы в том, что он человек некнижный, то есть, неучёный. «В ком действует живая вера, – отвечал им преподобный, – для того излишни, даже совсем не нужны ваши доказательства. Мы верою понимаем то, до чего вы должны доходить вашими умозаключениями; даже часто, что мы понимаем, того вы и выразить не можете. Что сказанное мною справедливо, это видно из того, что, не учившись вашим наукам, знаем Бога, как Творца и Промыслителя»³⁵. Празднуемый ныне св. апостол и евангелист Иоанн представляет в себе, братие, высочайший образец истинного Боговедения. Он, как воспевает св. Церковь, есть мудрости орган, светлейшее око церкве, богослов славный, начальник богословия³⁶. Но имел ли он какое-либо книжное образование? Кто он был до призвания своего к апостольскому служению? Простой, неучёный рыболов. Чем же он достиг столь дивной высоты Боговедения? Своею чистою, равноангельскою, полною самоотвержения и любви жизнью. Полн сый любве, полн бысть и богословия, воспевает о нём св. Церковь³⁷. И в своих Писаниях он ясно даёт разуметь это. Без всякого сомнения, как плод собственного опыта, преподаёт он христианам, между прочим, следующее учение: «кто говорит: я знаю Бога; но заповедей Его не соблюдает, тот лжец, и нет в нём истины (1Ин.2:4). Всякий согрешающий не видел Бога, и не познал Его (1Ин.3:6). Никто никогда не видел Бога; если мы любим друг друга, то Бог в нас пребывает (1Ин.4.:12). Бог есть любовь, и пребывающий в любви, пребывает в Боге, и Бог в нём (1Ин.4:16). Всякий, кто любит, рождён от Бога, и знает Бога (1Ин.4:7)».

Так для чего ж, скажете, и учиться, если одним исполнением заповедей Божиих можно дойти до возможного познания Бога и Его святого закона? Ведь многие святые и не учившись хорошо знали веру? Пожалуй, и так; но дело в том, так ли мы живём, как жили святые, и может ли, поэтому, наша жизнь привести нас к надлежащему познанию Бога и Его закона? Ах, нет! и поэтому нам необходимо из книг учиться такому знанию. Да и святые многие, о которых известно, что они только путём добродетелей дошли до истинного познания Бога, разве потому не учились, что считали для себя лишнею науку или пренебрегали ею? Нет, они потому не учились, что не имели для этого возможности. Мы знаем множество других святых, которые были много учены; таков, например, св. апостол Павел, таковы великие вселенские учители наши – Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст, таковы, по большей части, наши отечественные святители Христовы, например – Иннокентий Иркутский, Димитрий Ростовский, Тихон Задонский. Тогда только познания наши о Боге и святой Его вере и бывают совершенны, когда приобретаются совместно доброю жизнью и учением; в таком случае они бывают тверды, основательны и вполне разумны. Но, опять не забудьте, сколько бы ни учились, не можем приобресть надлежащих познаний о Боге, если жизнь наша будет нехороша. «Кто говорит: я знаю Бога; по заповедей Его не соблюдает, тот лжец, и нет в нём истины». Так учит ублажаемый ныне нами св. апостол и евангелист Иоанн Богослов. Аминь.

Далеко от нас на юг, в Палестине или, как у нас зовут её, в Святой Земле, подвластной теперь турецкому правительству, есть известный всему миру город Иерусалим. В своё время это был большой и многолюдный город; он был столицею еврейских царей, когда Иудея была ещё отдельным, самостоятельным царством; в нём был храм, выстроенный Соломоном, и так как этот храм был один во всей иудейской земле, то к большим праздникам сходились туда люди из всех областей иудейского царства. В нём предсказывали будущее и творили чудеса многие пророки Божии. Неподалёку от этого города, в Вифлеемской пещере, родился и Христос. Но особенно этот город знаменит для нас христиан, и не только для нас православных, но и для христиан всех исповеданий – для католиков, протестантов, армян и для всех других, потому что в этом городе или вблизи его, Господь наш Иисус Христос, во время земной Своей жизни, сотворил большую часть Своих славных дел. Сюда Он являлся на всякую Пасху, здесь проповедовал Своё учение, обличал книжников и фарисеев, исцелял слепых, хромых и других недужных, воскрешал мёртвых и творил многие другие чудеса. Многим, думаю, из нас этот город известен хотя понаслышке; туда часто идут богомольцы из всех мест нашего государства, для поклонения святым местам и особенно гробу Господню. Да, в Иерусалиме есть знаменитый храм Воскресения Христова, в котором остаётся нерушимым и всегда досточтимым иссечённый из камня Гроб Господень, некогда три дня заключавший в себе пречистое тело Иисуса Христа. В этом же месте, или вблизи его случилось событие, которое нынешний день воспоминает святая Церковь и о котором я намерен теперь рассказать вам.

Событие это случилось очень давно, более нежели за полторы тысячи лет до нашего времени. Главною участницею в нём была мать равноапостольного царя Константина, равноапостольная Елена. В настоящее время тысячи поклонников ежегодно посещают священный град Иерусалим и беспрепятственно покланяются Святому Гробу Господню. Не так было в то давнее время. Христианская вера тогда не была ещё распространена так повсеместно, как теперь, не была она признана господствующею верою в разных государствах. Тогдашние правители, преданные идолопоклонству и не веровавшие во Христа, всеми мерами старались противодействовать распространению христианства. Исповедующие Христа подвергались различным преследованиям и нередко смерти за свою веру во Христа. В эти-то века гонений тысячи христиан стяжали нетленные венцы мученичества. Очевидно, что в то тяжёлое для христиан время, они не могли смело и свободно ходить в Иерусалим, для поклонения гробу Господню, и посещать другие места, прославленные и освящённые разными событиями земной жизни Иисуса Христа. Даже сами иерусалимские христиане тайно и большею частью ночью осмеливались посещать эти места и изредка совершать там своё богослужение. Но вот, в описываемое нами время, произошла перемена в судьбе христиан. Один из римских императоров – Константин, во время войны со своим соперником Максентием, который также искал императорской власти, увидел на небе знамение креста с надписью: «сим побеждай». Одержавши потом силою креста решительную победу над Максентием, Константин торжественно признал христианскую веру господствующею во всей римской империи, тогда очень обширной, потому что в состав её входило до половины известного тогда мира. Он дозволил христианам свободно и беспрепятственно отправлять своё богослужение, строить храмы; дал им все гражданские права, которых они до сих пор были совершенно лишены. И сколько предшествующие ему римские императоры противодействовали, столько он, напротив, содействовал распространению христианства. В этом славном и богоугодном деле ему соревновала и много помогала равноапостольная мать его Елена. История вполне сохранила нам один из достопамятных подвигов её на пользу христианства, – это путешествие её в Иерусалим и обретение Честнаго и Животворящего Креста Господня. Благоверная царица Елена, как христианка, поняла чудодейственную силу Креста Христова, после дивного видения креста сыну её Константину и после побед, которые он одержал знамением креста над врагом своим. Поэтому у неё родилось пламенное желание найти и облобызать тот самый крест, на котором распят был Спаситель наш. С этою целью Елена предприняла далёкое и трудное, по тогдашнему времени, путешествие в Иерусалим. Без сомнения, в это время по пути везде благодетельствовала она христианам, видела и поддерживала их пастырей; вообще это путешествие было торжеством для всех христиан и послужило поводом к торжественному явлению христианства, дотоле гонимого и скрывавшегося в пещерах и других пустынных местах. В это славное путешествие, открыты и прославлены св. мощи многих мучников, которым доселе самые ревностные христиане не осмеливались воздать торжественного чествования. Слух о путешествии равноапостольной Елены и о прославлении ею христианской святыни распространился по всему Востоку; – поэтому, когда она приблизилась к стенам св. града, тогдашний иерусалимский патриарх Макарий, в сопровождении всего духовенства и бесчисленного множества христиан, торжественно встретил царственную покровительницу христианства. Привыкши видеть в своих правителях и царях упорных язычников и жестоких своих гонителей, христиане с восторгом и с умилением спешили взглянуть на первую царицу – христианку. И путь её по Иерусалиму был путём славы и торжества. Ни один, может быть, победитель не был сопровождаем, многочисленными толпами народа, с таким восторгом, каким была сопутствуема мирная царица-христианка.

Поклонившись Св. Гробу и отдохнувши несколько от далёкого путешествия, равноапостольная Елена приступила наконец к главной цели своего путешествия – к открытию креста Господня. Не без основания предполагая, что крест Христов должен находиться где-нибудь в земле неподалёку от места распятия Господня, Елена прежде всего позаботилась найти это место. Прошло уже триста с лишком лет после того, как Спаситель был распят на кресте на горе Голгофе. Трудно было отыскать это место, тем более что на нём, как после оказалось, был давно уже выстроен языческий храм (бесстыдной богине Венере). Царица собрала множество иудеев, известных или своею учёностью, или старостью, и требовала, чтобы они указали ей место распятия Христа. И когда они не могли или не хотели указать этого места, отказываясь незнанием, она угрожала им наказанием. После этого они указали ей на некоего Иуду, который должен был знать это, потому что, как они говорили, был сын честного пророка. Призванный к царице Иуда тоже сначала отказывался и не хотел указать места распятия Господня; но когда был ввергнут в ров, где пробыл несколько времени, то принуждён был открыть это место. Он указал в конце города языческий храм Венеры, утверждая, что на этом месте был распят Спаситель посреди двух разбойников. Один из римских императоров, чтобы оскорбить благочестивое чувство христиан и постепенно привести в забвение и изгладить из их памяти самое место, на котором пролита была драгоценная кровь Спасателя, выстроил на этом месте храм языческой богине. Христиане не смели делать своих собраний и совершать своё богослужение на месте, занятом языческим храмом. да и сами не хотели посещать его; поэтому и действительно забыли место распятия Господня. Могущественная царица-христианка Елена немедленно повелела разобрать языческий храм и на месте его искать креста Господня. Начали рыть землю на месте, указанном Иудою. Благочестивая забота царицы была увенчана полным успехом: на достаточной глубине в земле нашли драгоценный крест Господень. Но и тут ещё встретилось новое затруднение: сыскали три креста; без сомнения, это были кресты Спасителя и двух разбойников, посреди которых Он был распят. Какой из них был крест Спасителя? В силу пламенной веры царицы, патриарха и всех христиан всемощная благодать Божия разрешала скоро это недоумение к общей радости всех христиан. Повествуют, что найденные кресты были попеременно прикладываемы к трупу мертвеца, которого несли на ту пору мимо этого места. Приложили мертвеца к одному кресту, – не ожил, приложили к другому, – тоже, но от прикосновения к третьему кресту мертвец немедленно восстал; все уверовали и уразумели, что это истинный крест, на котором распят был Спаситель наш, на котором Он пролил драгоценную кровь Свою, для того. чтобы избавить нас от вечной смерти.

Тогда-то началось торжественное поклонение Честному Кресту Господню. Тысячи поклонников стремились облобызать животворящее древо Креста, но по причине многочисленного стечения народа и по причине страшной тесноты немногие могли этого достигнуть. Тогда патриарх, чтобы удовлетворить благочестивому желанию всех христиан, взошёл на возвышенное место и стал, при содействии других, воздвигать, т. е., поднимать Животворящий Крест, чтобы все ревностные поклонники могли, по крайней мере, видеть его. Он поднимал и опускал крест попеременно на все четыре страны света; народ с благоговением взирал на драгоценную святыню и громогласно восклицал – «Господи помилуй, Господи помилуй». Это-то событие и теперь воспоминает св. Церковь, когда на Утрени священник воздвигает Животворящий Крест на четыре стороны попеременно и когда клир многократно возглашает – «Господи помилуй, Господи помилуй». По окончании воздвижения, Честный Крест был оставлен на месте на несколько времени, чтобы все верующие могли видеть его вблизи, осязать и облобызать. С этою же целью и в настоящее время Животворящий Крест по воздвижении полагается на аналое и оставляется здесь не только в день праздника, но и на несколько дней после, чтобы не только бывшие в церкви при воздвижении Креста, но и те, которые по каким-нибудь обстоятельствам не могли быть в ней в день праздника, имели возможность после поклониться Животворящему Кресту и облобызать его.

П.

Преподобный Нестор, в летописи своей, излагая обстоятельства, предшествовавшие крещению св. Владимира и всей Руси, между прочим, рассказывает о том, как приходили к нему послы от болгар, евреев и латинян, с предложением принять их веру. Не имея, впрочем, нужды приводить здесь полный рассказ об этом предмете, мы заметим, для своей цели, только то, что рассказывает преп. Нестор о проповеди православного греческого миссионера, пред лицом Владимира.

Пришедши после всех других проповедников веры, греческий философ (как называет его преп. Нестор) говорил Владимиру так: «слышали мы, что приходили к тебе болгаре (козаре магометане), внушая тебе принять их веру; но их вера оскверняет и небо, и землю. Слышали мы ещё, что к тебе приходили из Рима, – также, чтобы научить тебя вере; их вера немногим чем разнится от нашей». «Ко мне приходили ещё евреи, – замечает Владимир, – говоря, будто бы вы и римские христиане веруете в Того, Которого распяли их отцы. Как же это вы веруете в человека, распятого евреями»? Греческий философ старается вразумить Владимира, что распятый ими был Бог и Человек, что князья и архиереи иудейские не достигли своей цели, распяв Иисуса Христа, потому что Спаситель воскрес и вознёсся на небо, а вера Его растёт и множится, и что Сам Он некогда придёт на землю, но уже не в таком виде, в каком приходил прежде, – не в состоянии уничижения, а со славою и силою многою, что Он будет судить живых и мёртвых и водворит Своё Царство, которому не будет конца. Когда философ раскрывал Владимиру тайны христианского учения, – он слушал и заслушивался. Заметно было особенное удовольствие на лице князя, когда мудрец говорил ему: «вот, когда воздаст Иисус Христос каждому по делам его, тогда праведникам будет веселие без конца и уже смерти больше не будет». Но когда он прибавил: «а грешникам будет мука вечная и червь неусыпающий, и муке не будет конца», тогда Владимиру сделалось страшно. Видя смущение князя, философ, для произведения большего впечатления, прибавил: «мучить будут всякого, кто не захочет креститься». Наконец, чтобы страхом вечных мук возбудить в князе желание принять христианство, мудрец развёртывает пред ним живописное изображение Страшного Суда Божия, на котором по правую сторону Спасителя, окружённого сонмом Ангелов, были изображены праведники, идущие в рай, а по левую – грешники, идущие к диаволу, во тьму кромешную. Владимир, вздохнув, сказал: «хорошо тем, что стоят по правую сторону, но горе тем, что по левую».

Мы не думаем придать особенно важное значение в деле обращения св. Владимира в христианство произведшей на него тяжёлое впечатление картине Страшного Суда. Владимир, хотя и умиляется сердцем, внимая, в лице греческого миссионера, учению христианскому, хотя и смущается и вздыхает при виде вечных мучений грешников и не принявших святого крещения, но ещё не соглашается оставить язычество и быть христианином; он только тогда принимает святое Крещение, когда выбранные из народа для испытания на месте достоинства верований, к принятию которых склоняли его разные народы, одобрили веру и обычаи Восточных христиан. Но об этой старине мы напомнили здесь потому только, что она имеет связь и с нашим временем. Картина, которую грек показывал некогда Владимиру, с того же, кажется, времени осталась и досоле находится у нас на Руси в большом почёте. Вы и теперь её можете видеть, только со многими дополнениями, во многих сельских и даже градских церквах. Когда случится нам увидеть эту картину, – остановитесь пред нею, рассмотрите подробно её содержание, прислушайтесь к говору, который вокруг вас слышится, к толкам, относящимся к объяснению этой картины. Что же, в самом деле, увидите вы на этой картине? Вот Спаситель, окружённый сонмом Ангелов, является на облаках; в то самое время на земле разлит повсюду мрак; солнце померкло и луна не даёт света; отверзаются гробы и мёртвые восстают из них: там звери и птицы хищные несут кости человеческие; какая-то суетливость, немой страх и ужас приметны во всём, – и на лицах человеческих, и в полёте самых птиц, и побеге зверей. Но вот труба Архангела смолкла, всё пришло или приведено в порядок и слышится глас Спасителя к стоящим по правую руку Его: прииди́те, благослове́ннии Отца́ Моего́, насле́дуйте угото́ванное вам Ца́рство от сложе́ния ми́ра... Иди́те от Мене́, прокля́тии, во о́гнь ве́чный, угото́ванный диа́волу и а́ггелом его́ (Мф.25:34, 41), говорит Он стоящим по левую руку. И видите вы на картине надпись – с левой стороны: идут сии в муку вечную, а с правой – праведницы же в живот вечный. Вот главное содержание этой картины. Содержание это взято из слова Божия, которое во многих местах величественно и поразительно изображает второе и славное пришествие Спасителя на землю и вместе с тем служит наглядным объяснением того члена Символа веры, по которому веруем в грядущего (паки) со славою судить живым и мертвым, Его же Царствию не будет конца.

Обратите внимание на вторую, низшую, по месту, часть этой картины, и едва ли не первую и главную для многих по её содержанию. Здесь вы видите изображение ада. В нём бездна огня, который имеет свойство жечь, но не сожигать; в нём бездна червей, которые вечно грызут тела человеческие, но никогда не съедают их; в теле чувствуется боль нестерпимая; но тело не уменьшается, а червь никогда не насыщается. Посреди ада, на огненном троне, восседит сам Люцифер, сатана; одни из диаволов раболепно служат ему, а другие заняты различными мучениями и истязаниями людей. И какое разнообразие в самых мучениях! Один грешник жарится на сковороде, другой кипит в котле, наполненном серою и смолою; иной прохвачен железным крюком за ребро, другой связан или по рукам, или по ногам, а третий – и по рукам, и по ногам вместе, – и всё это множество грешников горит в огне вечном. Одного ставят на горячих угольях, и он перескакивает с ноги на ногу; у другого сдирают кожу с тела и, как в мешок, сыплют туда горячие уголья, или льют растопленное масло, смолу; иному загоняют под ногти острые иглы, раскалённые гвозди и т. п.; на дне же ада виднеется бесчисленное множество головок людских, а диаволы только и знают, что подкидывают туда дрова, подливают смолу, масло и другие горючие вещества, которые привозятся в ад на грешниках же, – и всё горит, горит, и никогда не погасает, не сгорает. Но вот ещё особенность картины. Некоторые из грешников ещё только ведутся на мучения. По различию и важности грехов, не при всех их одинаковая стража; при ином из грешников один только слуга Люцифера, а при другом – два и более. И здесь-то вы можете различить людей всякого звания и состояния. Вот сапожник, – вы легко узнаете это по принадлежностям его ремесла, которые он держит в своих руках, а за ним сзади диавол, с адскою улыбкою на устах; вот рядом с сапожником – портной, – и его не трудно узнать по обстановке, приличной его ремеслу; вот и мельник с камнем на шее, и ткач с своим произведением и т. д. И кого тут нет, – подумаешь! Но мы остановим внимание ещё на некоторых особенностях. Вот видите вы какую-то женщину, с дойницей в руках; она тоже идёт, как видно, в ад, потому что по пятам её следует прислужник ада. Это ведьма, которая отбирает молоко у чужих коров. Вот и ещё личность, которую трудно определить – к какому званию и состоянию принадлежит она; но грех её виден, – это грех нюхания табаку; вы это можете узнать потому, что диавол, сопровождающий эту личность, постоянно сует ей рожок под нос. И поделом, подумал бы при этом раскольник!.. А вот наконец ещё сюжет из картины. Карета запряжена четырьмя чертями: на козлах – чёрт, на запятках – диавол; в карете сидит барин – с трубкою в зубах и стремглав несётся на лихих рысаках куда-то, – без сомнения, в ад.

Но довольно. Ваше внимание утомлено, чувство измучено, при рассмотрении таких странных сюжетов картины. – Надобно предположить сильное воображение у того маляра, которому первому вздумалось представить ад, с разнообразными, самыми уродливыми, ни с чем несообразными положениями грешников. Впрочем, и самая производительность воображения в этом случае много, конечно, обязана народным легендам, разным апокрифам и другим сказаниям³⁸.

Как бы то ни было, и откуда бы ни взят был материал для такой картины, но нам представляется, что изображение это, в полном его составе, и бесполезно и неприлично вносить во храмы Божии и поставлять его хотя бы-то и в притворах церковных. Не говоря уже о средней части св. храма, даже и передняя его часть – притвор имеет своё особенное назначение церковное и – вовсе не такое место, где бы можно было поставить всё, что кому вздумается.

Рассмотрим ближе, какое нравственное впечатление производит на душу христианина картина Страшного Суда Божия, которая имеет назначение немой проповеди для всех приходящих в церковь. Вот дедушка подводит к ней своего внука, или отец своего сына, мать – свою дочь – и начинают объяснять по-своему значение её вообще и в частности. Какие нравственные начала возбудят они этими толкованиями в своём дитяти? В голове дитяти, после рассказов о страшном суде со всеми его принадлежностями, представленными на картине, рисуется только нескладное представление о чём-то страшном, ужасающем, так что дитя дичится потом всех тех лиц, которые представлены на картине. Встретится ли мельник того села, – дитя смотрит с подозрением и боязнью на мельника, представляя себе и жернова, обвешенные на его шее; и уже никак не может понять, каким образом этот мельник есть кум или сват его семьи и зачем принимают его в дом. На ткача смотрит оно с таким же подозрением и недоверчивостью, потому что и ткач вошёл в сюжет той же картины и т. п. Словом, дитя видит вокруг себя злых, неблагонамеренных людей, которым угрожает, по словам его родных, вечная казнь, мука вечная. И нет возле него ни одного доброго существа, ни одного соседа и знакомого, на котором бы со спокойствием, без смущения и страха мог остановиться взор дитяти; всё это – будущие жертвы ада; все они будут гореть в огне, будут преданы различным мучениям. Вот и образовался у дитяти ложный взгляд на человека, и явилось в нём неправильное понимание религии христианской, и душа и сердце христианина извращаются в самом невинном его возрасте. И добро бы ещё было, если бы такие ложные мысли и убеждения прошли с возрастом детским. Но нет; они не скоро оставят бедную душу простеца. Дитя приходит в возраст; а картина постоянно – пред глазами, и поддерживает в нём первое ложное понятие и чувство. Правда, что с возрастом боязнь безотчётная исчезает; но какое-то тёмное, скорбное чувство тяготит и юношу, и мужа, и старца.

Нет, говорят нам, вы не так понимаете это дело, как оно есть; вы не с той стороны смотрите на картину. В поставлении этой картины есть добрая цель, нравственное назидание. Дитя, да и не дитя только, видит явственно, что и то – грех, и то – преступление, и что за неправые дела Бог наказывает вечным мучением. Вот один грешник повешен за язык, – это клеветник, ябедник. Стало быть, не надобно клеветать, ябедничать, чтобы не быть повешену за язык. А другой повешен за руку, – это вор, мошенник; стало быть, худое дело – воровать; на том свете будешь повешен за руку на веки вечные, и так далее... Увы! опыт показывает, что наставление в таком роде тупо действует на человека. Вы лучше сделали бы, если бы объяснили вашему дитяти: что такое ябеда, что значит ябедничать, что такое воровство, что значит воровать и т. под., – если бы показали при этом, что всякий грех, всякое преступление противно природе человеческой, закону божественному, жизни христианской. Вы лучше поступите, согласнее с духом христианской религии, когда прежде, чем станете угрожать вечными муками за всякое преступление, за всякий грех, научите ваше дитя добру положительному, – укажете, в чём это добро, как его достигнуть, укажете основание этому добру в самой природе души человеческой. Картина же ваша говорит только – не будь ябедником, не будь вором, не будь пьяницей. Каков же я должен быть, и почему не должен этого делать, – того она не говорит. Стало быть, картина ваша и с этой стороны не достигает предполагаемой цели. Наконец, справедливо замечают им: «разве Спаситель нуждается в помощи всех этих диаволов, чтобы ими наводить страх и этим страхом насильно привлекать нас к Себе? Неужели Он не привлечёт нас к Себе уже тем, что горячо нас любил до смерти и смерти крестной? что так горячо нас любя, Он и нас научил любить друг друга, и в этой всеобщей любви дал нам средство – со временем так хорошо всё устроить в этом свете, что тогда исполнится наша молитва: «да приидет Царствие Твое!»³⁹.

А сколько предрассудков и суеверия привносит эта картина в общество людей простых, необразованных!.. По окончании богослужения, нередко вы увидите толпу людей, состоящую из взрослых и маленьких детей, остановившуюся в притворе пред этой картиной. Один из толпы бойко толкует значение её, а все другие со вниманием слушают его. «Кто это такой, скажи, пожалуйста, дядюшка»? спрашивает молодой парень толковника. – Это сапожник, это портной, это ткач. – «За что эти люди, трудящиеся подобно нам, с мозолями на руках добывающие хлеб насущный, – за что же и они пойдут в ад»? – Да так уж видно на роду им написано. – «А это, небось, мельник!.. да не уж-то что ни мельник, то – и недобрый человек. Есть же и между ними, думаю, люди добрые». – Так-то, так! Но за ними водится один большой грех. То ещё не беда, если он возьмёт копейку-другую лишнюю за своё дело; кто враг себе? да и то, ещё сказать, не важность, если он заставит иного бедняка прождать день-другой, пока удовлетворит он людей побогаче или стянет с него нечто больше, а богатому поступит. У каждого есть свой расчёт, и на всё есть чин и порядок. Наконец, если и грех тут есть, то грех такой, от которого, как говорят, можно ещё отмолиться. – «Может и правду ты говоришь. Бог его знает, хоть батюшка и учит нас, что никто никому не должен делать обиды, а особливо – богатый не должен обижать бедного; а может и твоя тут правда есть. Но ты всё-таки не сказал нам: за какие же грехи тяжкие мельник посылается в ад»? – Да за то, что знается с водяным. – «А кто это такой – водяной»? – И – батюшки светы; и этого-то он не знает! Вот есть же, например, домовой, который при каждом доме бывает; так есть и водяной, который сидит в пучине морстей и творит, что ему вздумается; он может и мельницу поставить вверх дном и воды не дать; вот мельник и знается с ним, чтобы, значит, всё хорошо у него было; да поделом ему и му́ка! «А это что за люди, с узелками и коробочками в руках»? – Это знахари, знахарки, колдуны, которые всё знают, всё ведают. Пропадёт ли у кого корова со двора, лошадь, поросёнок, овца ли сбежит или что-нибудь другое не знать где денется, – к кому прибегнуть, чтобы знать – зверь ли тут напакостил или люди недобрые нагадили? Вестимо к знахарю или знахарке; они ведь всё знают, всё ведают. – «Как же так, дядюшка; Господь никому из людей не дал такого ума-разума. чтобы знать всё, что где деется, или будет сделано. Это свойственно одному Богу, всё видящему и всё ведающему». – Ну, вот, и этого-то не смекаешь. Конечно, один Бог только всё знает. Но есть же на свете и диаволы, которые хотя и не знают того, что известно Богу, а всё-таки побольше нашего знают. Известное дело – дух; он везде бывает, всё видит, всё слышит. Они-то – эти диаволы и сообщают таким людям то, что не всякому даётся знать. – «Пожалуй, что диавол знает больше нашего. Но может ли он приблизиться к нам, если мы того не пожелаем сами? С нами крестная сила». – То-то и есть, что эти люди имеют охоту, желают сблизиться с нечистым духом, а тут-то и благодать Божия отступает от них. И чего они не делают, чтобы сблизиться с диаволам, – выходят в полночь на перекрёстные дороги, разрезывают палец и кровью пишут своё отречение от Христа и общение с диаволом. Господи прости, какая это мерзость! – «Правда ли всему этому, дядюшка»? Молод ты, брат, чтобы в глаза говорить мне, что я неправду сказываю; притом же это во храме Божием сказывается. Но для примера расскажу я вам всем историю, которая совершилась когда-то на Литве. Дело известное, где больше колдунов, знахарей, как не в Литве. А отчего так? Там лесу много, лес кругом; там болота непроходимые; а в лесу, в болоте, как известно, черти водятся. Вот один литвин и записал свою душу чёрту. И каких чудес не творил он! Несколько раз попадал он в острог, и крепко его держали там. Но ему ничего не стоило уйти из острога; скажет про себя какие-то таинственные слова, – да и нет его; или напишет на полу челнок, сядет в него, как это на воде бывает, пригласит и товарищей, которые с ним бывали в остроге, запоют, пожалуй, и песеньку, и – поминай, как звали их. Или лошадь нарисует, сядет на неё, и ускакал. Так-то потешался наш литвин. Но, ведь, всему ж конец бывает! Приблизился срок и записи души его чёрту. Что тут делать? Литвин смекает, что это худо, что ему несдобровать, не миновать ада; черти будут возить на нём смолу целой век. Дело неладное, размышляет он; как же бы поправить его? Вот идёт наш литвин к священнику своему и объявляет ему грех свой. Священник в ужас приходит, и не знает, как поступить ему в подобном случае. За советом и наставлением обращается он к архиерею. Архиерей повелевает произвести над несчастным обряд отречения от диавола, совершаемый над крещаемым младенцем. Священник с радостью спешит домой, в надежде спасти погибающего. Но, – что бы вы думали? по всем самым тщательным розыскам, грешника не оказалось налицо – «Где же девался он»? – Да черти упрятали его загодя, взяли его к себе в болото... Господи, прости наши прегрешения. Но, кроме ведения, я вам скажу, недоступного простому человеку, знахари и знахарки обладают ещё таким искусством, что боже упаси! Они могут наводить на человека всякие беды и несчастия, сели чем-либо оскорбить их, или если кто попросит их о том. Завьёт знахарь завитку на поле в хлебе, и – пошла беда: либо весь скот пропадёт, либо хозяин, хозяйка умрёт, либо другое что подобное случится. Чего не бывает на свете, чего не творят эти окаянные! Я думаю, вы слыхали обо всём этом! Вот за эти-то промыслы, батюшки вы мои, и быть им в аду, вместе с диаволом, волю которого они творят. – И много других подобных рассказов, развивающих в народе ложные воззрения и поддерживающих суеверия необразованной массы, вы услышите в толпе, окружающей картину, от какого-нибудь краснобая.

Имея в виду все указанные невыгодные действия на народ неверной картины Страшного Суда, так распространённой в наших, особенно сельских, церквах, не лучше ли совсем вынести её даже из притвора церковного? По нашему мнению, та нравственная польза, какой ожидают от этой картины, далеко не выкупает всего вредного влияния, производимого ею на наш простой народ.

С. И. Г.

В газете Nord было помещено письмо санкт-петербургского корреспондента газеты, наполненное многими неверными суждениями о настоящем состоянии русского клира. Спустя некоторое время, в той же газете напечатано опровержение этих суждений, принадлежащее Сушкову, перепечатанное потом в L’union Chrétienne. Неверные суждения корреспондента газеты Nord нередко слышатся в нашей русской литературе и довольно распространены в нашем обществе. Опровержение г. Сушкова очень основательно и может иметь значение не только в глазах иностранцев, обращающих внимание на состояние нашего клира, но и в глазах наших домашних порицателей. Поэтому, мы считаем нелишним передать нашим читателям письмо г. Сушкова к редактору газеты Nord⁴⁰.

«Господин редактор! в газете Nord 16 мая, ваш санкт-петербургский корреспондент поднимает вопрос большой важности, вопрос о необходимости реформы, касающейся воспитания клира Русской церкви, его общественного положения и его иерархической организации. Это жизненный вопрос для русской нации, которой существование нераздельно связано с её религиею и Церковью. Потому, всё касающееся Церкви должно быть исследуемо и испытываемо с особенным тщанием, с полным благоразумием и с совершенным знанием церковных законов, на которых основывается устройство христианского общества.

Дух прогресса и усовершенствования бесспорно имеет право, даже долг проникать во все нравственные и материальные области жизни народов. Внешнее устройство Церкви не может не подлежать этому общему закону; однако в этой области человеческой деятельности прогресс должен быть ограничен известными пределами, которых ум и воля человека не могут преступать, потому что они указаны Самим Богом. Никогда не до́лжно забывать, что христианская религия не есть произведение человеческого ума, но откровение божественное, что Церковь основана не на началах, изобретённых людьми, но на законах, постановленных апостолами во имя божественной власти.

Горе тем обществам христианским, которые позволяют себе вводить в религию элемент человеческий. Не пред нами ли образец плачевных событий, происшедших около тысячи лет назад в недрах Римской церкви, вследствие свободы, которую себе присвоили папы в деле определения и изменения религиозных вопросов? Не видим ли мы также того хаотического состояния, до которого логически дошли многочисленные секты, водясь протестантским началом, предоставляющим разуму человеческому свободу выбирать себе в Библии какие угодно религиозные верования?

Чтоб избежать опасности подобных заблуждений, прежде всего никогда не до́лжно позволять себе рассуждать о религиозных вопросах, не изучив их предварительно со всем тщанием и не поняв их в сущности. В этом отношении недостаточно желания сделать добро: необходимо уменье сделать. Малейшая ошибка может влечь за собою в будущем истинные бедствия!

Письмо вашего корреспондента возбудило во мне страх, чтобы часть русского общества не устремилась опрометчиво на ту именно опасную дорогу, которую я только что указал. Я не имею никакого побуждения заподозривать добрые стремления вашего почтенного корреспондента; но из самой его манеры рассуждения я понял, что религиозные вопросы ему незнакомы, и меня поразила смелость, с какою он об них трактует. Даже более, – мне кажется, что он говорил под влиянием ложных идей, распространённых известным числом лиц, стремящихся к решению важных вопросов, которых они никогда не изучали, или поколебавшихся в религиозных убеждениях и потому враждебных Церкви. Тяжёлое впечатление произведено во мне преимущественно тою несправедливою и враждебною манерою, с какою судит в письме ваш корреспондент о русском клире.

Эти несправедливые мнения, высказанные публично насчёт Русской церкви и её клира, обойдут теперь, при помощи вашего журнала, весь мир. Было бы несправедливостью в отношении к учреждениям и лицам обвинённым, если бы обвинения, взведённые на них, остались без поверки; я ни минуты не сомневаюсь, м. г., в вашей законной готовности открыть столбцы вашего почтенного журнала для оправдания и удовлетворения за оскорбление чести. Этого удовлетворения я прошу именем клира, в уважении и сочувствии к которому людей просвещённых никогда не было недостатка. Здесь я разумею русских, которые остаются христианами, а не вольномыслящими.

Вопросы, поднятые санкт-петербургским корреспондентом так важны и так многочисленны, что нужно было бы написать большой том для того, чтобы рассмотреть их во всей полноте. Нахожу поэтому необходимым ограничиться общими и самыми простыми соображениями, весьма удобными для понимания, нахожусь в необходимости исправить только заблуждения, пущенные в ход, не представляя систематической защиты.

Начнём с начала. Русский клир, говорят, образует касту, изолированную от остального населения нации. Не раз приходилось слышать такое мнение; но справедливо ли оно? Духовное звание в России открыто и доступно для всех; с другой стороны, дети священнослужителей имеют законное право избирать для себя какой угодно род общественного служения. Да, это такое общественное сословие, дверь которого постоянно открыта для всех желающих войти в неё или выйти из неё. Значит, несправедливо приписывать ему характер отдельной касты, характер собрания людей, замкнутого для общества и владеющего монополиею особенных прав. Моё объяснение вполне подтверждается мнением самого автора письма, который далее жалуется на то, что дети священников наводнили судебные места.

Откуда происходит это ошибочное мнение о существовании клерикальной касты в России? От поверхностного взгляда на следующие обстоятельства: с одной стороны, дети белого духовенства, обыкновенно, наследуют карьеру своих отцов; с другой стороны, люди принадлежащие к другим классам нации чрезвычайно редко вступают на служение Церкви, так что оно сделалось некоторого рода достоянием духовных семейств. Такое положение дел есть чисто случайное, временное; оно с минуты на минуту может измениться, а потому здесь только вид касты, но нет её на самом деле: это ещё лучше можно понять после следующих объяснений.

Нельзя представлять себе, что другие классы нации не пользуются открытым для них входом в белое духовенство по холодности к религии или по презрению к духовному званию. Очевидное доказательство этого мы находим в том, что многочисленные русские монастыри наполняются главным образом людьми из дворян, купечества и простого народа. Факт этот объяснятся тем обстоятельством, что для поступления в монастырь не требуется никакого специального приготовления, никакого экзамена: достаточно желать посвятить себя Богу и представить доказательства искренности такого намерения, чтобы иметь право поступить в монастырь. Но чтобы сделаться священником, предварительно нужно посвятить себя серьёзным и разнообразным занятиям, нужно быть в состоянии учить религии; кроме того, необходимо представить обеспечение нравственности прежде получения обязанности руководить стадо Христово в его нравственной жизни. Всякий грешник, искренно кающийся, имеет право заключаться в монастырь, дабы там оплакивать грехи свои; но не всякому можно вверить управление приходом.

Есть ещё и другая причина, объясняющая указанный нами факт. Когда, вследствие испытаний жизни, в сердце человека, живущего среди общества, пробуждаются чувства обращения к Богу, покаяния, сокрушения, он, естественно, испытывает желание удалиться от мира, вполне освободиться от его влияния и прибегает к дверям монастыря, ища в нём забвения мирской суеты и покоя. Но служение священника, долженствующего быть в постоянных и прямых сношениях с обществом, не освобождает от всего того, что составляет влияние мира, и не доставляет наслаждения покоем.

Таким образом, состояние священника не доставляет утешения, в котором некоторые нуждаются, что служит ещё к большему ущербу и без того бедственной и тягостной жизни священников. В начале жизни скромное положение священника не обещает никакого удовлетворения страстям и потребностям телесным, которые, к несчастию, в нашу по преимуществу материалистическую эпоху сделались главными двигателями желаний человеческих. Положение священника смиренно, бедно; исполнение его обязанностей сопряжено со всякого рода жертвами, отречениями, лишениями, трудами. Нужна великая любовь к добру и сильная крепкая воля для того, чтобы посвятить себя на служение Церкви. Можно сказать, что чувство, препятствующее мирянам избирать для себя или для своих детей духовное звание, есть честь, которую отдаёт их совесть святости и величию сего служения. И если мы находим, что русский клир поддерживает в своих детях желание посвящать себя на служение Церкви и сообщает таким образом этому святому призванию вид наследственного права, то это почтенное с его стороны честолюбие составляет величайшую похвалу, какую только можно ему воздать. И вот это достойные плоды тех усилий, которые в виде обвинения называют действием касты.

Корреспондент du Nord находит худым, что готовящиеся к духовным должностям обыкновенно вступают в брак с девицами духовного звания. Странное обвинение! Все классы общества делают то же самое, но в упрёк ставится это одним священникам; хорошо ли это и справедливо? Это обвинение побуждает меня обратиться к лицам женского пола дворянства и купечества русского с тем же самым упрёком, который я только что сделал мужчинам, не исключая и себя из того числа. Жёны духовного звания подвержены жизни, одинаково исполненной лишений. Они разделяют смиренное положение своих мужей; они обязаны в точности следовать всем религиозным обычаям, какие предписываются верным, постоянно посещать богослужение, строго соблюдать все посты; следует помнить, что в России посвящается посту более двухсот дней в году... Спрашиваю: много ли найдётся в дворянстве и купечестве девиц, которые согласились бы пожертвовать своими привычками и светскою суетою для скромной и спокойной жизни жены священника? Увы! Что касается до суетности и честолюбия, то наши дамы не лучше нас. Они скорее пойдут в монастырь, как и видим постоянно, ибо монастыри женские наполнены лицами, вышедшими из мирян; но они не пойдут в замужество за священников. Таким образом девицы, принадлежащие к классам общества образованным, не желают быть жёнами священников; с другой стороны, лица духовные, получившие воспитание, не могут связывать своей судьбы с девицами из простого народа и мещан, которые не получают никакого образования и с которыми они не могут иметь ничего общего касательно стремлений, идей и привычек. На ком же после этого должны жениться священники? Не хотят ли силою принуждать их к состоянию безбрачному, которого плачевные, но неизбежные следствия наполнили скандалом общества, принадлежащие Римской церкви? Не видна ли вся непоследовательность, вся нелепость этого упрёка, обращаемого к русскому клиру? Напротив, поблагодарим наш клир, и не раз поблагодарим за то, что он не только приготовляет служителей для своей Церкви, по и воспитывает в своих недрах добродетельных жён, достойных матерей, без которых мир, счастье и нравственность семейной жизни священников были бы невозможны.

Взаимное супружество священнических детей приносит огромную выгоду тем, что приобретает более уважения клиру, а следовательно, и религии. В самом деле, священник должен подавать образец добродетельной жизни: поведение его жены производит сильное влияние на жизнь всего его семейства и на уважение к нему сторонних. Простота желаний и привычек, свойство начал и идей, которыми должны водиться жены священнические, могут быть развиты в них специальным воспитанием; но воспитание, получаемое светскими девицами, не соответствует этим потребностям. Спрашиваю тех, которые обвиняют без доказательства и без размышления, много ли они могут указать мне случаев худого поведения в классе женщин духовного звания? Что до меня, то я почти не знаю таких случаев. И когда при этом я беру в сравнение то, что замечаю во всех других классах общества, то моё уважение и моя признательность к русскому клиру возрастают по мере того блага, которое отсюда вытекает для Церкви.

Автор письма высказывает далее другое обвинение, которое столько же основательно. «По существующему обыкновению, лица духовные принуждаются вступать в брак с девицами духовного звания и получают в приданое приход». Во-первых, как только что я объяснил, лица духовного звания нисколько не принуждаются брать себе жён в духовных семействах; но делают это сами потому, что находят, что им невозможно сделать лучшего выбора; бывают, однако, и исключения в этом отношении. Далее, автор совершено извратил смысл того, о чём говорит. К большому счастию нравственности как клира, так и прихожан, в России введён мудрый обычай не вверять управления приходами священникам неженатым; это чисто обычай, потому что на этот предмет нет церковного канона. Вследствие чего, ищущий должности приходского священника, должен начать тем, чтобы жениться; итак, женятся для того, чтобы иметь право получить приход, но не потому получают приход, что женятся.

Наконец автор впадает в несправедливость, приписывая бывающим иногда, но очень редко, злоупотреблениям смысл постоянного обычая. Случается иногда, что престарелый приходской священник, чувствующий ослабление сил своих и имеющий дочь невесту, получает, в награду за свою долговременную службу, право избрать себе зятя, который в то же время определяется преемником ему по должности. Это злоупотребление; я согласен и из уважения к равенству закона для всех не буду его защищать. Однако сколько можно бы сказать в защиту этих маловажных, случайных уклонений от закона! Как отказать старику, который во всю свою жизнь достойно проходил своё святое служение, отказать в утешении заниматься своим делом, насколько дозволяют силы, до конца жизни и не заменять его сторонним человеком, с прибытием которого он должен удалиться? Как отказать ему в средстве избрать себе сотрудника, который бы только помогал ему в отправлении обязанностей, но не отнимал их у него, который, сделавшись его зятем, будет разделять с ним обязанности, интересы и выгоды его скромного положения? Этим способом старик получает утешение сохранить свои занятия, иметь помощника по своему выбору, который для него более нежели преданный друг, обеспечить судьбу своей дочери, не разлучиться ни с нею, ни со своими прихожанами, наконец умереть там, где провёл свою жизнь. Что держатся такого правила и что вообще должно быть иначе, с этим я согласен; но было бы неумеренною строгостью утверждать, будто ни в каком случае не до́лжно брать во внимание тех рассуждений, которые я изложил. Для чего же санкт-петербургский корреспондент вздумал редкие и не неосновательные исключения выдать за общий закон? Это с его стороны большая невнимательность.

Я нахожу ещё в его письме не только простую критику, но нападение, посягающие на честь всего клира нашей Церкви. Автор говорит, что «дети священников, оставляющие духовное звание, наводнили судебные места и внесли туда дух ябеды и взяточничества». Можно ли серьёзно высказывать подобное мнение? Честно ли взводить публично на целый почтенный класс общества столь поносное обвинение? В числе чиновников, состоящих на службе государственной, часть, выходящая из духовного звания, составляет слабое меньшинство. Но меньшинство никогда не управляет большинством...

В дополнение своих ошибок и несправедливых обвинений, автор утверждает, что русское духовенство, в городах и сёлах, живёт в разобщении с остальным населением нации, стоит вне образованного общества, и что народ не имеет к нему уважения, по причине униженного его положения в отношении к помещикам. Все эти положения преувеличены.

Сельский священник находится в постоянных сношениях с обитателями своего прихода то по делам своего служения, то по полевым работам; ибо, нужно знать иностранному читателю, в России каждый сельский священник пользуется участком земли, который часто сам обрабатывает. Он следует таким образом смиренным образцам апостолов; кроме того, трудясь вместе с своими пасомыми, он теснее связывает свою жизнь с их жизнью и поддерживает драгоценную простоту нравов. Обыкновенно крестьяне поставляют себе в обязанность помогать своему священнику в полевых трудах и исполняют для него самые трудные работы. Этот один факт лучше всяких рассуждений опровергает заблуждение санкт-петербургского корреспондента; русский крестьянин никогда не предложит подобных услуг лицу, к которому он не имеет ни привязанности, ни уважения. Что касается до городских священников, то они пользуются большим уважением между гражданами, которые за честь поставляют иметь с ними дружественные отношения. Если подобные отношения редко существуют между священниками и дворянством, то это происходит единственно от большой разницы в образе жизни тех и других, препятствующей их сближению. Русское дворянство, как в городах, так и в сёлах, живёт среди занятий и светских удовольствий, которые непозволительны не только священникам, но и их семействам.

Пусть не говорят мне о смиренном и униженном положении духовенства в отношении к некоторым людям, которых наш автор называет господами (seigneurs). Нужно краснеть за высокомерие и суетность той части нашего дворянства, на которую здесь намекается. Благодаря высоким и благородным чувствам Императора Александра II, благодаря непоколебимой Его твёрдости, рабство ныне у нас уничтожено и в России нет более господ, помещиков; есть только поземельные собственники. Крестьянин никогда не любил и не уважал грубых и высокомерных помещиков; он только боялся их. Знаки гордого презрения, показываемые этими господами, отнюдь не могли внушить крестьянину чувства презрения к тем, кто был их предметом. Природе человеческой естественно сочувствовать слабым и угнетённым; поэтому крестьянин мог только осуждать грубость и неуважение помещика в отношении к священникам.

Я знаю, что много было помещиков, которые смотрели на священников своих деревень с высоты своего величия и с презрением; но вопреки этим гордым манерам они бывали вынуждены признавать и уважать в лице их священный сан. Эти помещики принимали у себя священников, очень редко правда, но по крайней мере приглашали их садиться. Они иногда говорили с ними с оскорбительною фамильярностью, но не говорили на них: ты; даже иногда допускали их к своему столу. Между тем эти самые господа принимали не иначе как в передней и никогда не приглашали садиться в присутствии своём лиц, принадлежащих к классу бедных дворян, мелких чиновников, купцов, мешан, и говоря с ними, немилосердно тыкали им всем. Исключение, оказываемое со стороны подобных помещиков священникам, имеет большое значение.

Итак, чтобы ни думали утверждающие это, священники не составляют в России какого-нибудь вида париев, русское духовенство не составляет класса нации, наименее уважаемого низшими и наиболее презираемого высшими.

Что́-то значит писать без размышления и с предубеждением: только что сказал наш автор, что духовенство не пользуется никаким уважением в народе, и непосредственно за тем обвиняет духовенство в стремлении поддерживать между народом, при объявлении освобождения, дух возмущения и непокорности в отношении к законным требованиям помещиков. Эти две противоположные мысли взаимно себя уничтожают. Я подчеркнул слово законным; потому что чем настоятельнее утверждать, что требования помещиков были законны, тем очевиднее будет то влияние, которое клир оказывает на народ, и следовательно то уважение, которым он пользуется. Автор утверждает, что священники во многих местах вели себя таким образом, и приписывает такое поведение с их стороны вражде их против помещиков; положения эти невероятны. Не имея пред глазами данных о подобных поступках, а убеждён, что число указанных местностей сократится до двух или трёх примеров и что играющим роль подстрекателя окажется вместо священника дьячок или другой какой-нибудь служитель приходской церкви.

Есть обвинения, которых язык не смеет произносить, потому что сказывать их более чем преступно: это вполне идёт к тому, кто имел бы безумие приписывать русскому клиру малейший поступок неприязненный или вредный по отношению к России. Достаточно предложить такому человеку подтвердить слова свои историей, и он смешается и замолчит.

С тех пор, как русские сделались христианами, духовенство по преимуществу было просветителем, образователем нации; духовенство своим духом любви, смирения, бескорыстия, умело внушить народу любовь к религии и привязанность к церкви, духовенство во всех испытаниях поддерживало бодрость нации и было её утешителем; духовенство было защитником независимости страны, оно вооружало, благословляло и давало полчища наших предков к тем славным и достопамятным сражениям, которые освободили нацию из-под ига завоевателей; оно постоянно исполняло святое назначение примирителя между удельными князьями, которые в своих честолюбивых распрях обагрили кровью Русь; духовенство положило в стране начало преуспеянию умственному и нравственному, оно дало ей науки и искусства; наконец высокая мудрость, сильное влияние и патриотизм духовенства содействовали главным образом слитию в одно целое различных русских народностей, составляющих огромное государство, именуемое Россией. Итак, духовенству по преимуществу Россия обязана своим общественным и политическим существованием. Вот что отвечает история противникам нашего духовенства.

Я утверждаю, к славе той Церкви, к которой принадлежу, что никогда клир ни одной церкви, ни в одной нации, не пользовался ролью более достойною и более важною. Приглашаю порицателей нашего клира сказать мне, какой другой класс граждан вёл себя с таким самоотвержением, бескорыстием, отсутствием властолюбия, как русское духовенство в течение того длинного периода веков, когда оно имело постоянное и столь великое значение.

Итак, сознаемся: теми начатками добра, которыми владеет Россия, она обязана преимущественно своей Церкви и своему клиру; всё худое, заключающееся в ней, внесено в неё помимо деятельности духовенства.

Кажется, мои соотечественники не все одинакового со мною мнения о заслугах нашего духовенства, – свидетель тому автор письма, на которое я отвечаю, и который обвиняет духовенство даже в недоставке терпения и любви христианской. Не нахожу что отвечать на последние обвинения; потому что не могу понять их значения. Я знаю русское духовенство, его историю и историю нашей страны; и нахожу в этой истории только доказательство его терпения и любви. В настоящее время в чём бы оно было нетерпеливо? Оно не могло бы быть таковым, хотя бы даже само того пожелало»⁴¹.

Помы́слих дни пе́рвыя, и ле́та ве́чная помяну́х, и поуча́хся (Пс.76:6).

По опыту царя израильского многому нужному и полезному можно научиться из того, что было прежде. Он уверяет, что размышлять о многоразличных действиях божественного промысла, явленных в жизни прошедшей, полезно не только для того, чтобы утверждаться в законе Господнем, но – и возвращать нозе свои во свидения Божии, в случае уклонения от пути правды.

Вот почему он – богопросвещённый царь и пророк – и сам любил воспоминать дни древние и поучаться, и другим внушал размышлять о путях Господних, и возвещать сыновом своим силы Господни и чудеса, яже сотвори в прежние дни, да положат на Бога упование свое, не забудут дел Божиих и заповедей Его взыщут. Торжествуя тысячелетие возлюбленного отечества нашего, благовременно и благопотребно нам, бр., в настоящий день, более нежели когда-либо, воспользоваться опытом царя израильского и исполнить совет богодухновенного пророка – помыслить дни первыя и лета вечная помянуть благословенной России. Если и в жизни каждого человека, поскольку сам Господь управляет путями всех, – можно находить довольно поучительного; если каждый день отрыгает глагол следующему дню, и одна ночь возвещает разум другой: то сколько глубоких истин, мудрых наставлений и спасительных уроков может передать прошедшее великого народа русского, прожившего тысячу лет, жизнь которого притом отмечена и запечатлена особенными, очевидными, поразительными действиями премудрости и благости божественного Мироправителя?

Итак, в честь рождества Матери Господа нашего Иисуса Христа, – радости, утешения и надежды всего православного народа русского, и рождения Государя, Наследника престола, под сенью которого возросло и растёт величие, могущество и слава отечества нашего, помыслим, братие по вере и отечеству, о первых днях великой России, и её лета древние помянем, да познаем судьбы Божии в жизни отечества нашего, да уразумеем ту животворную силу, которая возрастила его, укрепила и вознесла на высокую степень величия и славы, и научимся исполнять те святые обязанности, которые прошедшее России возлагает на нас и на чад наших.

Судьбы России поразительны: не раз она видела в пределах своих нестроения и междоусобные брани, не раз подвергалась нападениям многочисленных и злобных внешних врагов; она испытала даже и чужеземное иго, более двух столетий на ней тяготевшее всею тяжестью дикого произвола и деспотической власти, и, однако же возросла до необъятного величия, могущества, крепости, силы и славы... В чём же заключается тайна её жизни? Какая зиждительная и могучая сила сохранила её, возрастила, укрепила и возвеличила среди беспрерывного ряда бедствий, уничижения, зависти, злобы и ненависти соседних народов и домашних смут и междоусобий?

Для всех царств и во все времена вера христианская была истинным благодеянием Божиим, началом новой жизни и основанием благоденствия народов, если они благоговейно принимали её откровения, свято чтили её божественные предписания, искренно и с любовью подчинялись её благому игу. Но нигде спасательное влияние веры Христовой не было так видимо благотворно, как в отечестве нашем; и никакое государство не было так много обязано св. вере своею внутреннею крепостью и внешним могуществом, как Россия православная. Тихо и мирно водворилась в отчестве нашем св. вера, и скоро, подобно восходящему солнцу, озарила всё лицо обширной земли русской, проникла в сердце народа, согрела и оживотворила своим духом всю внутреннюю и внешнюю, домашнюю и общественную его жизнь и деятельность. Много добрых свойств, христианских добродетелей и доблестей гражданских воспитала св. вера в русском народе, – это такая известная истина, в которой никто, знакомый с его жизнью, никогда не сомневался и сомневаться не мог. И все эти свойства, добродетели и доблести, без сомнения, содействовали благоденствию и укреплению нашего отечества; ибо доброе семя, посеянное на доброй земле, и плоды даёт добрые. Но особенно своим благосостоянием и силою Россия обязана св. вере Христовой в том, что она насадила и возрастила в её народе искреннее благочестие и благоговейную преданность православию, горячую, самоотверженную любовь к царю и отчеству, которые составляют отличительные свойства русского народа.

Принявши во всей чистоте св. веру из Греции, наши предки сохранили её свято и неизменно и передали нам в той же чистоте. Ни коварные хитрости, ни насилия врагов православия, ничто не могло совратить их во ино благовествование. В простоте сердца, как слово Божие, с полною доверенностью к служителям Слова, они принимали учение веры. От того-то своеволие мысли в кичливость ума, взимающегося на разум Божий, были им совсем неизвестны. От того-то никогда в нашем православном народе не было вольнодумства, маловерия и безверия, которые как червь, в самом корне, подтачивают благосостояние царств. Вера предков наших не была холодною доверенностью, но живою уверенностью и всецелою верностью, и потому обнимала и согревала животворным дыханием все силы души и видна была во всех действиях их. И в домашней жизни, и в исполнении обязанностей общественных – во всём отцы наши были христиане. Тогда не стыдились строгой христианской жизни и не знали той вольности и распущенности нравов, которая низводит человека на степень скота бессмысленного, как тля тлит счастие семейное, как ржа поедает духовные и телесные силы. Тогда не считали тяжким и тем более ненужным исполнение обрядов и уставов св. Церкви. О! по всей правде принадлежало тогда отечеству нашему имя – Русь святая, Русь православная.

С любовью к православию, с благоговейною преданностью Церкви неразлучна была, как и всегда должна быть, нелицемерная любовь и бескорыстное служение царю и отечеству. В религии Бог, в отечестве царь – вот предметы, в которых сосредоточивались все мысли, к которым стремились все чувства народные; им посвящена была вся жизнь. Наученная верою, Россия всегда смотрела на царей своих, как на помазанников Божиих, и носила в себе глубокое убеждение, что Сам Господь облекает их собственным величием и силою, и в судах их изрекает Свой суд. И потому всегда питала пламенную любовь, преданность и благоговение к верховной монархической власти, всегда охотно повиновалась ей не токмо за гнев, но и за совесть, не по рабскому страху, а по любви сыновней, и не только делать, но и говорить и мыслить зла не дерзала о правителях земли своей.

Любовь к родине – чувство естественное, но это чувство в сынах России проникнуто особенною силою, потому что запечатлено религиозным характером. Многочисленные опыты чудодейственной помощи свыше, которыми полна история наша, бесчисленные залоги благости и милости Божией к нам, являемые в православных храмах, в чудотворных иконах, в мощах святых, почивающих в обителях и городах наших во благоухании святыни, научили и убедили нас, что отечество наше, приявши от Греции жребий служения православию, есть новый Сион, который любит Господь паче всех селений, есть кивот святыни Господней и место селения славы Божией. Вот почему мы – русские всегда любили всею крепостью души и любить не престанем возлюбленное Богом отчество наше любовью крепкою, как смерть, любовью естественною и любовью веры... Православная вера, царь и отчество всегда служили у нас главнейшими – нераздельными побуждениями к благочестивой и вместе героической деятельности. И не было подвига, на который бы не решился истинный сын Православной церкви и России, во имя православия, для блага родины, по слову помазанника Божия; не было жертвы, которую он не принёс бы за веру, за царя, за отечество. За веру православную, за царя белого, за Русь святую, в случае нужды, «и стар и млад готовы были продать свои домы, заложить жён и детей, отдать самую жизнь». Сии-то свойства и доблести русского народа суть тот краеугольный камень, положенный св. верою, на котором созиждилась и стоит непоколебимо величие, крепость, могущество и слава православной России.

Но благотворное влияние веры христианской на благоденствие и славу России яснее всего можно видеть и, так сказать, осязать в тех бедствиях, которым, по судьбам промысла Божия, не раз подвергалось отечество наше. Помяните первые дни России, когда она, юная, ещё не окрепшая в силах, едва образовавшаяся в одно целое, подверглась всем бедствиям междоусобной брани, которая, по соображениям человеческим, могла опять раздробить Россию и, истощивши её слабые силы, низвести в ряд мелких, ничтожных владений. Помяните ещё те дни, когда дикие, кровожадные орды татарские, подобно разрушительной бури, пронеслись почти по всему пространству земли русской, разрушили города, опустошили землю, истребили целую треть её жителей и наложили на Россию узы самого тяжкого рабства. Помяните и ещё то время, когда в России как бы не было России, – когда не было в ней отца отчеству, землю нашу чуждые поядали и престольным градом владел враг кичливый, когда угрожала опасность самой вере православной... Во всех сих злоключениях спасением нашим была вера. Возвещая всем одно богооткровенное учение, исповедуемая одним языком, являемая в одних и тех же обрядах богослужения, она, во время междоусобных распрей, всех одушевляла одним духом, и таким образом, в разделении внешнем, сохранила внутреннее единство и целость отечества нашего. Во времена татарского ига, св. вера не допускала сближаться побеждённых с нечестивыми победителями, своими небесными утешениями поддерживала дух народа, подавляемого, но несокрушённого беспримерными бедствиями; своими неложными обетованиями сохраняла надежду – рано или поздно свергнуть ненавистное иго агарянского рабства и увидеть свет желанной свободы. Во благословении веры, данном преподобным Сергием, герой Донской нашёл решимость вступить в борьбу с многочисленным воинством мучителей наших, силу сокрушить полки вражии и славным подвигом своим предвозвестить избавление России; а Иоанн III-й – совершит великое дело её освобождения от владычества поклонников Магомета. И во времена междуцарствия, начало и счастливый конец священной брани за свободу церкви и царства – дело св. веры. Восстание народное за веру и отечество возбуждено во имя веры, по мысли Сергиевой лавры, воззванием служителей алтаря, незабвенных Дионисия и Авраамия; чудодейственная помощь, давшая небольшому числу защитников веры и отечества силу победить, рассеять и прогнать многочисленные полчища врагов, ниспослана свыше по молитвам веры.

Чудеса св. веры, для блага отечества нашего явленные древле, были бы даже для иных невероятны, если бы отцы наши и многие из нас самих не видели новых, славнейших – в недавние времена. Помыслите о тех днях, когда Россия одна боролась почти со всею Европою, и не только победила двадесять язык, предводимых исполином брани, но и восстановила независимость самых врагов своих, воссоздала поверженные в прах престолы государств и увенчалась вечною славою спасительницы народов, царств и царей. В этой великой борьбе одного русского народа с двадцатью племенами всё ознаменовано и запечатлено самым живым участием св. веры. Верою укреплялся монарх благословенный, когда с небольшими силами не убоялся противостать полумиллионному войску; вера молитвенным одушевлением, во святилище веры, напутствовала маститого вождя, когда он отправлялся на поле брани; знамением веры, видимым знаком нашего искупления, были запечатлены защитники веры. Голос поруганной святыни веры призвал и одушевил народ на священную брань и воспламенил в нём неукротимое мщение, ту силу неодолимую, которая истребила тысячи врагов и сокрушила мужа брани, боримого, но не побеждённого дотоле целою Европою.

Видехом, Господи, видехом, и вси язы́цы видеша, яко Ты мышцею силы Твоея расточил еси враги наша. Десница Господня вознесе нас, десница Господня сотвори силу. Не нам, не нам, Господи, но имени Твоему даждь славу. Разумейте язы́цы, яко с нами Бог. С нами Бог, яко мы с Богом св. православною верою.

Россия – исполин пред Богом. Крепость её, сила и могущество – в вере и благочестии её народа. Итак, все любящие Россию, ищущие её блага, желающие преуспеяния её величия и славы не внимайте духовом лестчим и учением бесовским, учащим отступлению от веры; отвращайте слух от тех растленных умом самозванных учителей, которые, дмяся от ума плоти своея, от истины слух отвращают и к басням уклоняются прегордая вещают, злословят и отвергают то, чего совсем не понимают; которые обещавают свободу другим, сами раби суще безумия и своеволия. От сих лжесловесников, сожженных своею совестию, не раз возникали смуты и крамолы, мятежи и убийства; от их ядоносного учения обезумевшие народы низвергались в бездну погибели; от их безумных действий и самые престолы царей – иные потрясались до основания, иные ниспровергались совершенно. Закрывайте слух ваш от безумных слов сих лжесловесников, остерегайтесь, как смертоносной заразы, их тлетворного учения, как бы оно к нам ни приходило – в науках или искусствах, в обычаях или в правилах иноземных. Все любящие возлюбленное Богом отечество наше, – ещё молим вас, – берегите, как зеницу ока, пренебесный дар св. веры, и св. верою назидающе себе, стойте в православии твёрдо и непоступно, храните верность к помазанникам Божиим нелицемерную и искреннюю любовь к отечеству возлюбленному, и, таким образом, соблюдайте в любви Божией благословенную Россию и сами себе, ждуще милости Господа нашего Иисуса Христа. Ему же со Отцем и Духом Святым благодарение во веки веков. Аминь.

Киево-Софийского собора священник Михаил Богданов

Величаем Тя, Пресвятая Дева, и чтем покров Твой честный, юже Тя виде святый Андрей ка воздусе, за ны Христу молящуюся.

С того времени, как тайновидец св. Андрей в церкви влахернской, с учеником своим Епифанием, видел на высоте Матерь Божию с Ангелами и святыми стоящую и молящуюся за верных, и в то же время покрывающую их небесным омофором, Православная церковь чтит особенным празднеством святой Покров Богоматери, и чтит преимущественно в нашем отчестве, чтит вот уже более 800 лет. Почему? Потому, что наша отечественная Церковь не менее, как Церковь греческая, испытывала и испытывает благодатное покровительство Матери Божией; она веровала и верует в Её заступление и ходатайство за верных россиян пред престолом Божественного Сына Своего, Господа нашего Иисуса Христа.

И не поколебалась эта вера предков наших во все годины искушений, постигавших Россию. Враги ли опустошали грады и веси наши? язва ли, голод и другие общественные бедствия поражали народ наш? отсюда возносились молитвы к небесной Заступнице; все взывали: Мати Божия! спаси, помилуй нас: и тучи гнева Божия удалялись от нас, и самое зло обращалось России во благо, – Да не колеблется же и ныне вера наша в Покров Царицы Небесной. Эту веру нашу силятся поколебать неправославные учители, новейшие мудрователи: не послушаем их, отвратим слух от них; а если нельзя не слушать их коварных вопрошений, то послушаем так, как научает св. апостол Пётр: гото́ви при́сно ко отве́ту вся́кому вопроша́ющему вы словесе́ о ва́шем упова́нии (1Пет.3:15).

Что могут сказать нам, в ослабление нашей веры, совопросники века сего? Скажут ли, что дивные, спасительные события в отчестве нашем только по случаю стеклись с молитвами народа, а были бы без них? Но случай – это или слово пустое, бессмысленное, потому что там нет и не может быть слепого случая, где всем управляет высочайшая Премудрость, или означает события, связь которых с причинами и целями только нам не видна, но непременно существует и известна Вседержителю, известна и тем, кому благоволит открывать Он. – Однако, говорят, не всегда молитвы сопровождаются желаемыми событиями? И неудивительно, потому что не всегда молимся мы с надлежащим усердием и верою, не всегда, а вернее сказать, и никогда не достойны вполне просимых нами милостей. Достойно благоговейного внимания то, что в важнейших случаях, усердные молитвы совершенно исполняются так, как требует того наше благо и спасение, исполняются явно со знамениями божественной благости и премудрости, которая и зло обращает нам во благо. Так молитвы пастырей и народа, в смутные времена междуцарствия, не только сопровождались очищением России от врагов, но привели её и к лучшему порядку государственному, привели и к обновлению престола в благословенном Доме Романовых. Так и в приснопамятный 1812-й год молитвы же и вера православных сынов России дали ей крепость не только сокрушить врагов, но и быть миротворительницею народов, благотворительницею самим врагам своим. И заметим, что во всех таких случаях народ православный прибегал преимущественно к Покрову Матери Божией, пред Её иконами молился, Её иконы обносил в полках ратных; пред ними воцарился и благословенный Дом, ныне славно царствующий; пред ними чаще изливает Россия и свои прошения о благоденствии царей своих. Господь, значит, внемлет сим молитвам, соединяемым с верою в покров и защиту Пресвятой Матери Божией, благоволит о сей вере, благословляет её и милостиво награждает.

Во всех таковых событиях, возражают нам, действует вечное определение Божие, которого никакое прошение, никакое ходатайство изменить не может. Но мы скажем: разве не определение Божие вечное и то, чтобы миловать и спасать нас для ходатайства Единородного Сына Божия, в котором благость Божия, по слову апостола, избра́ нас пре́жде сложе́ния ми́ра, избра́, во усыновле́ние, по благоволе́нию хоте́ния Своего? (Еф.1:4, 5). А на основании сего ходатайства Божественного, сего искупления вечнаго (Еф.1:9, 12) приемлется и ходатайство святых Божиих. Сам Божественный Искупитель даровал им это право, Сам обещал исполнять их прошения; ибо сказал им: а́ще что про́сите от Отца́ во и́мя Мое́, то́ сотворю́, да просла́вится Оте́ц в Сы́не (Ин.14:13). Вообще те мудрователи, которые хотят ниспровергнуть нашу веру в ходатайство за нас Богоматери и святых, недостойно мыслят о всеспасительной благости Божией, желающей открыть нам все и повсюду средства спасения; ограничивают произвольно самое действие искупления Единородного Сына Божия. Представьте, что царь, для блага своих подданных, постановил определение, чтобы щадить и миловать не только тех, о которых ходатайствует единственный сын его, но и тех, о которых будут просить люди близкие к сыну царёву и хорошо известные ему по своей верности и честности. Кто сочтёт это всемилостивое определение несовместным с достоинством царским, или несогласным с правдою? Так и ходатайство святых, а по преимуществу ходатайство Матери Божией совершенно согласно с попятим о всеблагом Царе и Отце нашем Небесном. Различие здесь можно находить то, что знаемые сына царёва могут иногда и согрешать по слабости человеческой, просить не только за недостойных, но и без уверенности в пользе просимых милостей; но святые Божии, прославленные с Господом, духи праведных совершенных (Евр.12:23), уже не погрешают, не могут ничего просить несогласного со всеблагою и всесвятою волею Божиею, ничего бесполезного или только мнимо-полезного для нас.

Какая же, спросят, польза от наших земных молитв, когда и без них приносятся за нас молитвы небесные? – Много полезны наши молитвы к святым, если соединяются с их молитвами. Они точно молятся о спасении всех, но в особенности за тех, которые сознают нужду в их молитвах, а такие молитвенники наиболее способны принимать благодатные дары Божии. Почему? потому что имеют наиболее смирения, сознавая, как недостаточны собственные их молитвы, как слабы, нечисты они сами по себе, если не подкрепляются и не очищаются молитвами святых небесными. Говорю: молитвы наши земные, обременённые, так сказать, земными тягостями, очищаются и возвышаются молитвами небесными. Одно сознание, что мы, прося ходатайства святых, молимся вместе с ними, может возвышать наш дух, просветлять его, поставлять ближе к престолу благодати Господней. Если мы молимся в духе смирения, например, пред святыми апостолами и мучениками, всю жизнь свою предавшими в жертву вере Христовой, то не устыдимся ли своего маловерия или холодности к вере? Если молимся пред праведниками, известными своею самоотверженною любовью ко всем: можем ли питать ненависть к ближним? Если молимся пред Самою Матерью Божиею, Чистейшею Девою и всемилосердою нашею общею Материею по благодати, как смеем исполняться нечистыми помыслами, как будем сами немилосерды и просить не о прощении врагам нашим, а об отмщении им? – Пусть только молящийся пред святыми представляет не один чувственный вид их на иконах, а их самих, их пример жизни по вере, жизни в духе смирения и любви святой; тогда и он утвердится в вере, и он подвигнется к подражанию их любви и смирению.

Так мысль о святых Божиих может приближать их к нам, и нас – возвышать к ним. Одна мысль: подобные нам человеки достигли такой святости и славы, – не высокое ли побуждение, да стремимся и мы к совершенству высшему? А при сем представление их примера святой подвижнической жизни, ныне прославленной в Боге возвышает в нас и упование на их благодатную помощь.

Благодатная помощь святых: вот истина для православных не только умозрительная, но паче опытная, на самом деле свидетельствуемая опытами среди людей благочестивых. И сию-то истину менее всего допускают неправославные учители. Как, говорят, кто-либо из святых может помогать нам на земле, когда он совершенно удалён от нашей жизни и весь погружён в блаженное созерцание вечной славы Божией? Но потому, скажем, и могут святые помогать нам, что они теперь в жизни небесной, могущей низводить высшие силы и в нашу жизнь земную, как низводит вещественное небо свои высшие силы на живущие твари земные. Ибо ужели блаженство святых есть какое-то бездействие, покой сноподобный? Нет, св. Церковь верует, что они царствуют со Христом, а царствовать никак не значит не действовать. Они имеют близость к вседержавному Господу, как Сам Он сказал: иде́же е́смь Аз, ту́ и слуга́ Мой бу́дет (Ин.12:26). Они разделяют и царственную власть Его, как Сам же Он уверяет в откровении: побежда́ющему дам се́сти со Мно́ю на престо́ле Мое́м (Откр.3:36), и как сами святые исповедуют: сотвори́л еси́ нас Богови на́шему цари́ и иере́и: и воцари́мся на земли́ (Откр.5:10). Как пользуются они дарованною им властью и силою небесною, это, конечно, для нас земных тайна, но тайна спасительная и вожделенная. Полагаем, так, как Ангелы, небесные служители нашему спасению, которым покоряются и наши силы земные. По крайней мере, мы веруем с Православною церковью, что святые – сослужители Ангелов, а о Матери Божией исповедуем, что Она, честнейшая Херувимов и высшая Серафимов, есть Царица Ангелов, что объясняет и настоящий праздник, указывающий нам на явление Её среди Ангелов, служащих Ей. Словом, Господь Сил дарует святым своим столько силы и власти, сколько они принять могут, а могут принять тем более, чем более имеют общения с Ним, более близки к Нему. Приемля же высшие силы и власть, без сомнения они и действуют для нашего блага, т. е. для той же цели, для которой действует всеми силами, небесными и земными, Сам Господь, Царь царствующих на небесах и на земли, Спаситель наш.

Что святые точно действуют для нашего спасения, в этом да уверит нас особенно дух любви святой, которым исполнялись они здесь и живут, по преимуществу, там – в стране бессмертия и блаженства. Ибо, св. апостол говорит, ны́не же пребыва́ют ве́ра, наде́жда, любы́, а там-то, что больше же всех любы́ (1Кор.13:13); вера там обратилась в видение, надежда – в наслаждение блаженством, а остаётся любовь, которая николи́же отпа́дает (1Кор.13:8). По сей любви, которая всегда едина – любовь к Богу и ближним, небожители не могут забыть и нас, земных и страждущих братий своих. По сей любви, они даже чем возвышеннее и ближе ко Господу, тем ближе к нам; ибо степени любви суть степени возвышения и прославления их, а чем выше любовь, тем более распространяется круг её деятельности, нисходя, так сказать, до последних глубин нашей нищеты и бедственности. В Боге пребывают они? но потому, уверяет св. Иоанн Богослов, что пребывают в любви: пребыва́яй в любви́ в Бо́зе пребыва́ет, и Бог в нем пребыва́ет (1Ин.4:16). Успокаиваются от трудов своих? но не забывают, как сами они бедствовали на земле, проходя различные искушения, и тем более побуждаются помогать нам силою, дарованною им, за их труды и подвиги. Взор их, как взор Ангелов, обращён выну на Лице Отца Небесного? но в зерцале Его всеведения им видны и все наши нужды и недостатки, виднее нежели нам самим. Потому-то нередко бывает, что они более сожалеют о нас, когда мы веселимся и почитаем себя счастливыми, нежели тогда, когда плачем и сетуем; ибо наши неразумные радости, наши плотские, греховные наслаждения, по суду святых, и составляют наше величайшее зло, готовят нам величайшее горе. Всего выше, всего и благотворнее материнская любовь к нам Владычицы, Пресвятой Богородицы, и Ей более известны все наши нужды и страдания, так как Она более всех страдала с Божественным Сыном Своим: но известнее Ей и вся неосновательность наших жалоб, известнее и то, что́ заслуживает в нас Её благовременной помощи, и то, что не заслуживает. Посему, братие, мы должны благодарить и Матерь Божию и святых угодников Божиих всегда, – исполняются или не исполняются наши к ним прошения. Если исполняются, возблагодарим благим употреблением дарованных нам милостей; если не исполняются, да благодарим за самый отказ в просимой милости, благодарим смирением и покорностью воле Божией, с тою уверенностью, что дарование не было бы нам полезно, или полезно было бы только нам, но с обидою другим.

Так должны мы веровать, так мудрствовать о небесном покровительстве Матери Господа нашего и святых Его, и так отражать все лживые мудрования о сем неправославных. Урок настоящего праздника да утверждает всегда нашу веру православную. Помним, как Покров Богоматери в сонме всех святых простирается над всеми верующими, а помня сие, да не отчаиваемся в небесной помощи и защите при всех бедах и искушениях и молимся не о себе только, но и друг о друге. Помним и то, что знамением сего покрова служит омофор Превечного Архиерея, напоминающий об овце, погибшей и возвращённой Божественным Пастырем в стадо Божие. Да не удаляемся же от сего стада, т. е. от Церкви православной, чтобы не остаться нам вне покрова небесного. Будем уверены, что под сим покровом не сокроется ничьё лицемерие, никакое намерение порочное, никакая нераскаянность, никакое неверие, а под ним укроется от гнева Божия искреннее покаяние, спасётся гонимая невинность, благословится всякое доброе намерение, совершится вера истинная и упование благопокорное. Аминь.

Протоиерей Иоанн Скворцев

(Окончание).

«Не в том, – говорит автор, – заключается истинная польза и богатство церквей (здесь он смешивает, вопреки своему определению церкви, понятие о храме с церковью в его смысле), чтобы в церковных кладовых лежало как можно больше денег, – не в том, чтобы иконы были в золотых окладах, осыпанных алмазами и жемчугом, не в том, чтобы парадные одежды высшего духовенства стоили сотни тысяч, а в том, чтобы все, составляющие церковь, были возможно богаче богатством духовным, его же татие не крадут и тля не истлевает»... Приведёнными словами автор хотел доказать непреложность предыдущего своего вывода, т е., что не может быть лучшего употребления из церковных сокровищ, кроме улучшения материальных средств приходских школ. К сожалению, в этом доказательстве высказал он всё своё неуважение к святым храмам и совершающемуся в нём богослужению, выказал всё своё непонимание нравственного значения церковных украшений. Что такое храм? Неужели это простой дом, в который собираются верующие на молитву, подобно тому, как собираются они в избу, на сходку для обсуждения житейских вопросов? Есть огромная разница между храмом и обыкновенными домами. По-нашему, храм есть место, посвящённое Самому Богу, есть место особенного, невидимого, таинственного присутствия Божия, место страшное, к которому мы должны относиться с величайшим благоговением. Отсюда и вся внешняя обстановка храмов должна по возможности соответствовать высокому назначению их. Отсюда благолепие должно составлять необходимую принадлежность св. храмов. Что же мы можем употребить на это благолепие, как не то, что считается у нас самым драгоценным? Се, ны́не аз живу́ в дому́ ке́дровом, киво́т же Бо́жий стои́т посреди ски́нии (2Цар.7:2), – вот первое движение души Давида, возжелавшей создать храм Господу! Давиду стыдно стало пред самим собой, что дом его великолепен и изукрашен, а место жилища Божия так бедно в сравнении с жилищем человеческим. Можно ли же, истощая все средства на украшение жилищ своих, находить это неприличным только дому Божию, и считать даже полезным отнять у дома Божия и то, что посвящено ему усердием и любовью христианских жертвователей? Сами язычники, которые не щадили и не щадят своих сокровищ для украшения капищ и идолов, обличат нас в неуважении к св. храмам, если мы не только не будем украшать их, но начнём ещё отбирать и то, что в них находится.

С другой стороны, дорогие украшения во св. храмах, вообще благолепие их, перенося нас из земных наших жилищ как бы в иной мир, скорее всего могут успокаивать душу нашу от жизненных забот и возбуждать в ней молитвенное расположение. Автор говорит, что богатство церкви должно состоять в том, «чтобы все, составляющие церковь, были возможно богаче богатством духовным, его же татие не крадут, ни тля не истлевает». Кто бы не желал этого: и разве обогащению таким богатством не способствуют находящиеся в храмах вещественные богатства, которым автор не даёт никакого нравственного значения? «Господи! как здесь всё хорошо, какие прекрасные цветы, как чудно они созданы! Дивна дела Твоя, Господи!» восклицаете вы, входя на прекрасный луг, и душа ваша, поражённая изящным зрелищем природы, забывает все мелочи жизни, умиляется, приходит в благоговейный восторг. «Господи! какое благолепие здесь, какие богатые иконы, как всё горит в золоте и серебре», восклицает смиренный богомолец, входя в великолепный храм, и в молитвенном благоговении повергается долу. Дадим отчёт самим себе, от чего мы охотнее идём в тот храм, в котором всё богато и изящно устроено? Там приятнее молиться, ответим мы, потому что взоры наши не поражаются нечистотою, неблагообразием и душа наша не испытывает неприятного впечатления. Вспомним послов Владимировых, – какое впечатление произвели на них храмы и богослужение немцев, – и какое – собор св. Софии в Константинополе. «В храмах немецких службы много, а красоты нет никакой», вот впечатление, которое вынесли они из этих храмов. «Мы не знаем, на небе ли мы находились, или на земле, потому что на земле нет такого вида красоты и не в состоянии их описать», вот что вынесли они в душе своей при выходе из сиявшего золотом и серебром храма греческого⁴³. Мы слишком ошиблись бы, если бы указанное летописцем впечатление объяснили грубостью чувства наших предков; нет, теми же самыми чувствами наполняются в благолепных храмах благочестивые души нашего образованного общества. Богато украшенные иконы, дорогие одежды на священнослужителях, стройное пение, вообще изящная обстановка при богослужении, весьма много содействуют возвышению души, возбуждению в ней благоговейных чувств и располагают её к искренней пламенной молитве, т. е. способствуют ей обогащаться тем именно богатством, егоже татие не крадут, ни тля не истлевает. И мы нисколько не уменьшаем значения богослужения, совершаемого во храмах, когда так тесно связываем его с внешней обстановкой. Доколе мы состоим из души и тела, доколе душа наша к самым святым чувствованиям возбуждается внешними впечатлениями, чрез внешние чувства, дотоле благолепие при богослужении и богатство храмов составляют существенную его необходимость.

Наконец не ошибёмся, кажется, если скажем, что все экономические соображения касательно церковных и монастырских сокровищ, в роде представленных автором, не более как порождения новейшей зависти, которая неизвестна была, по крайней мере в этом отношении, нашим предкам. Совершенно иное дело, если бы мы свои сокровища, лежащие без всякого употребления, или употребляемые совершенно без нужды, например – на пустые забавы и увеселения и т. п., если бы всё золото и серебро и драгоценные камни, какими в совокупности питается одно тщеславие наше, обратили хоть на указанную автором цель, то действительно сделали бы лучшее употребление; а то чужому только завидуем и желаем распорядиться им по своему, желаем, чтобы домы наши сияли золотом и серебром и другими драгоценностями, а по отношению к дому Божию находим это излишним. Не погрешим, кажется, если скажем, что только тот может простирать свои экономические взгляды на сокровища, принадлежащие св. храмам, кто сам никогда ничего не жертвовал на храм, и, следовательно, не испытывал того чувства, которое наполняет душу благотворителя и украсителя храма после того, как он принёс жертву Богу, исполнил своё заветное желание и обещание. Между тем, посмотрите на простолюдина, каким огнём усердия горят его глаза, с какою сердечною теплотою бьёт он поклоны в то время, когда горит трудовая свеча его (а ведь можно сказать, что и свеча напрасно горит, лучше бы деньги, на которые она куплена, отдать на что-нибудь другое, более полезное), и как ему тяжело, когда кто-либо другой, погасивши его свечу, ставит на то место свою. От малого заключите к большему, и поймёте всё значение церковных украшений и других сокровищ, находящихся во св. храмах. Это живые памятники любви и благодарности к Богу, немолчные свидетели, из рода в род гласящие о благочестии и набожности наших предков. Отсюда судите о прикосновенности или неприкосновенности всего, что сияет в наших храмах и поражает нас своим изяществом и ценностью. От чего всегда больше молитвенников пред теми именно иконами, которые особенно украшены? Конечно, не золото и драгоценные камни привлекают их, а вера, что и они также получат просимое, как получили те, которые в ризе или венце оставили свидетельство своей благодарности за ниспосланную им милость, потому и сами повергаются в молитве с большим усердием. Вообще, чем человек религиознее, чем сильнее в нём любовь к Богу, тем драгоценнее и неприкосновеннее для него всё, что посвящено Богу. Повторяя в душе своей с Давидом: Го́споди, возлюби́х благоле́пие до́му Твоего́ и место селе́ния сла́вы Твоея́ (Пс.25:8), он никогда не прострёт своих видов на посвящённое Богу, никогда не признает драгоценных украшений св. храмов и св. икон излишними, бесполезными; а напротив, и сам по своим силам и средствам всегда будет заботиться о большем и большем благолепии, по крайней мере, того храма, в котором постоянно изливает свою душу пред Господом.

Оставляя без всякого внимания оговорку автора, будто духовенство само пользуется церковными имуществами, как не стоящую опровержения клевету и явное доказательство непонимания дела, переходим к знаменитому заключению его письма. «Во всяком случае, необходимо, чтобы народные школы перешли в ведение министерства народного просвещения: для всякого человека необходимо сперва общее образование, а специальное – после; между тем все народные школы, находясь в ведении духовенства, более или менее носят следы семинарщины, что не только излишне, но и очень вредно. Притом есть много и других причин, препятствующих духовенству заняться этим делом». Нечего сказать, хорошо придумано! Это значит залезть в чужой карман, а хозяин или заведывающий капиталом не смей говорить и слова, что его обобрали, не смей подавать и голоса, куда и на что пойдут церковные деньги, какое будет сделано из них употребление. Правда, из понятия автора о церкви, оно так и выходит; только непонятно, каким образом из церкви, как общества, исключается духовенство? Разве оно не принадлежит уже обществу? Видно, что автор не причисляет духовенства к обществу, когда лишает его всякого права принимать участие в народном образовании. Впрочем, он разумеет и нечто другое. Духовенство не потому только он отстраняет от участия в народном образовании, что будто бы оно не принадлежит к обществу; нет, оно, видите ли, вовсе неспособно принять участия в этом великом деле, – оно может только испортить всё, потому что «для всякого человека необходимо сперва общее образование, специальное же после; между тем все народные школы находясь в ведении духовенства, более или менее носят следы семинарщины, что не только излишне, но и очень вредно». Мы желали бы слышать от автора, что он разумеет под общим образованием, и что под специальным, которое принадлежит духовенству? Но припомним, за что поносил автор лисовицких учителей? – За церковнославянскую азбуку с азами и титлами, за часослов, псалтирь и катихизис, потому что духовенство считает необходимым прежде всего преподать ученикам св. молитвы и первые наставления в законе Божием. Итак, всё религиозно-нравственное обучение составляет, по взгляду автора, специальность, которая должна следовать за общим образованием, т. е. за обучением по южнорусским азбукам, за знакомством с баснями и сказками, которые удивительным образом способствуют умственному развитию мальчиков. Удивляемся такому извращению понятий: учись прежде всему, что нужно и ненужно знать, а молвиться Богу, знать св. заповеди Божии, знать уставы св. Церкви – это после, когда вздумается, когда будет время, ведь это специальность... Это семинарщина, которая не только излишняя, но и очень вредна. Предоставляем самому читателю сделать заключение о взгляде автора на народное образование, – а нам не случалось ещё читать такого мнения, будто духовенство своим обучением приходских детей, вместо пользы, приносит им очень большой вред, и именно потому, что сообщаемые духовенством сведения составляют специальность, которая не нужна простолюдину и изучение которой составляет дело его произвола.

Итак, духовенство вовсе отстраняется от участия в народном образовании, потому что, кроме указанной выше, есть много и других причин, препятствующих ему заниматься этим делом. Хорошо (хотя очень жаль, что автор поскупился объяснить эти причины, интересно бы знать их); но кем же Министерство народного просвещения заменит готовых учителей? Откуда оно наберёт новых учителей для существующего огромного количества открытых школ? Вопрос этот, после сделанного автором заключения о духовенстве, так естествен, так необходим, что нельзя не обратить на него внимания. В самом деле – где взять учителей для приходских школ? Дадут учительские институты? Образуется особое сословие сельских учителей? Всё это ещё впереди; как же теперь быть, когда существует уже столько школ, для которых нужны учители теперь же? Остаётся до времени закрыть их, если духовенство вовсе неспособно для народного учительства. Подумал ли об этом автор, писавши свой аподиктический приговор об устранении духовенства от дела народного образования? А стоило подумать. Между тем мы познакомим его с взглядом также неизвестного автора на предположение – создать особый класс сельских учителей.

«Кого способны мы будем дать народу, в замен готовых, естественных учителей», спрашивает неизвестный автор? «Создадим ли особое звание сельских учителей, нарочито к своему делу приготовленных? Решаться на такую меру значило бы обнаружить удивительное незнание наших общественных отношений. Приготовление к званию сельского учители должно состоять, без сомнения, в основательном учении. Итак, в стране, где образованные люди столь редки, что в них нуждается ещё большинство мест административных и судебных, должны будут выискаться люди, которые заходят выслушать курс наук с единственною целью – обречь себя незавидной доле сельского учителя! Или, что ещё страннее, должны будут снискаться люди, которые уже приобрётши основательные сведения в науках, захотят ограничить свою деятельность столь скромным поприщем, отказываясь от деятельности более блестящей и более выгодной! Такое предположение немыслимо. Очевидно, что к созданию особого класса сельских учителей возможен будет только один путь, который был предпринят некогда к образованию сословия домашних учителей и сельских писарей: путь принуждения и соблазна. Звание сельского учителя будет дверью для выхода из податного состояния, для избавления себя от рекрутства и телесных наказаний. Приготовленный к занятиям сельского учителя крестьянин обязан будет прослужить в этом звании несколько лет, и по истечении их будет вознаграждаем чином или званием почётного гражданина. Но пора понять, что ни крепостной труд, каковым будет труд сельского учителя, ни соблазнительное подстрекательство к выходу из простого звания, на чём будет держаться всё учреждение, не поведут ни к чему доброму, особенно в деле воспитания, где всё должно истекать из любви, всё должно быть проникнуто сердечным одушевлением. Будут ли сельские учители любить своё дело? Нельзя любить дела, за которое взялся против призвания. Будут ли они любить народ? Отречение от народа будет первым побуждением ко вступлению в учительство. Будут ли они любимы народом? – Случайные выходцы из низшей среды всегда испытывают недоброжелательство своей прежней братии. Будут ли учители, по крайней мере, довольны своим новым положением, весом, который приобретут в обществе? Но действительное их положение никогда не будет соответствовать их мечтаниям... И на этом основании строить здание народного просвещения! Германия имеет учреждение сельских учителей, и вкушает плоды его: в ежегодном количестве преступлений на долю сельских учителей выпадает особенно значительный процент. У нас будет то же, но в бо́льших размерах: ибо то, что составляет причину этого явления, чувство противоречия между собственным внутренним достоинством и внешним житейским положением, у нас, в стране малообразованной, будет проникать сельского учителя сильнее нежели где-либо. Уже случались у нас примеры, что учители из крестьян, в удельных селениях, кончали жизнь самоубийством, не имея ни сил перенести своё положение, ни возможности выйти из него. То же безвыходное положение будет участью всякого, кто, поддаваясь на приманки честолюбия, оторвётся от крестьянского сословия и в то же время увидит себя запертым в звании сельского учителя. Одним словом, можно сказать составителям проектов о народном образовании: если хотите среди самого народа создать новый класс людей, презирающих народ и ненавидимых народом, класс людей озлобленных и завистливых, если хотите внести новый разврат в селения, если хотите иметь новый элемент государственного беспорядка: создайте особый класс сельских учителей»⁴⁴. Если такой взгляд на новый проект представляется слишком строгим, как он и показался таким педагогу, заявившему против него свой голос в санкт-петербургских ведомостях⁴⁵; то с другой стороны, этот же самый педагог стоит совершенно против устранения духовенства от участия в народном образовании. Представивши свою великолепную программу для приходских школ, выполнение которой долго-долго будет составлять только pium desiderium, он говорит, что одному духовенству нет сил выполнять такую программу и что ему в этом деле нужны помощники. Вот замечательный вывод педагога: «как устроить систему народного образования?» спрашивает он. «У нас сельских учителей почти нет, а народ учить нужно и – на первый раз истинам религии и грамоте. Духовенство взялось за это благородное дело, пусть же оно продолжает его неутомимо, насколько хватит его сил; глубокая благодарность за это духовенству от всей русской земли, а между тем не следует забывать, что жизнь стучится в наши сёла с новыми требованиями, что наступает время, когда одно религиозное обучение и грамота признаются уже недостаточными для просвещения сельского населения. Будем же предусмотрительны и позаботимся вовремя о приготовлении таких деятелей, которые вместе с духовенством способны будут удовлетворить этим требованиям. Наша истинная беда всегда заключалась в том, что когда нужно взяться за дело, то не оказывается у нас ни рук, ни головы. Деятелями этими, кроме духовенства, и должны быть народные учителя, и их-то и нужно приготовить по очень простой причине, потому что их нет почти в настоящее время. Тогда возникнут у нас настоящие народные училища, способные пролить благотворный свет в тёмные массы народа. Духовенство, при этом, займёт ту высшую и почётную роль, которая принадлежит ему по праву, – оно примет на себя важнейшую задачу религиозного обучения в училище, к которой оно приготовляется специально и исполнение которой составляет его прямое призвание; обучение же всем прочим предметам (указанным в программе), на которое у духовенства не хватило бы ни средств, ни времени, да будет возложено на народного учителя. Но и этого мало: мы полагаем, что ещё недостаточно размежевать так предметы учения в народном училище между священником-законоучителем и между народным учителем. Необходимо, чтобы оба они, имея в виду одну высокую цель, предлежащую им, находились между собою в постоянных совещаниях по вопросам воспитательным и действовали дружно, в духе единения, на ум и сердце учащихся. Тогда, и только тогда народное училище станет на ту степень, на которой оно может сделаться истинно благотворным учреждением, рассадником благочестивых христиан и честных, трудолюбивых, просвещённых деятелей среди сельского населения». Так думают в Петербурге об участии духовенства в деле народного образования! Совершенно иначе, чем в Тараще... Там не отстраняют духовенства от обучения народа, как неспособного к этому, а от лица всего русского народа благодарят его за его усердие в этом деле; при предполагаемых новых преобразованиях в просвещении народа, при расширении программы предметов для народных школ, требующей нескольких лиц для выполнения, духовенству даётся первое и самос почётное место, – будущие учители назначаются в помощники духовенству и обязываются иметь постоянное совещание с законоучителями... и только при этом условии, говорят, нардовое образование пойдёт успешно и будет прочно. Но, прибавляем мы, доколе pium desiderium исполнится, доколе⁴⁶ воспитаются новые народные учители, до того времени духовенство будет и должно оставаться главным деятелем на поприще народного образования.

Наконец, не лишним считаем автору разбираемых писем, в заключение всего, привести на память и это: ещё в 1861 году возбуждён был вопрос о разграничении участия духовенства и Министерства народного просвещения в деле народного образования. По обсуждении сего вопроса в совете министров, 18 генваря сего года состоялось по этому предмету следующее Высочайшее повеление:

а) Учреждённые ныне и впредь учреждаемые духовенством народные школы должны оставаться в заведывании духовенства с тем, чтобы министерство народного просвещения оказывало содействие к преуспеянию оных по мере возможности и

б) На министерство народного просвещения возлагается обязанность учреждать во всей империи, по сношению с подлежащими ведомствами, народные училища, которые и должны оставаться в ведении сего министерства, причём министерству следует пользоваться содействием духовенства во всех случаях, когда Министерство народного просвещения признает сие нужным, и когда духовенство найдёт возможным оказать ему содействие.

После сего спокойно кладём перо, и тем оканчиваем свои суждения по поводу двух писем из Таращи.

Ал. Воскресенский

Я поступил прямо из семинарии на приход. На первую обедню, которую совершил я здесь, народу сошлось множество, не по всегдашнему, как я узнал после, обычаю, а просто из любопытства, – чтобы увидеть нового священника, которого ожидали с нетерпением. При конце литургии я сказал поучение, которое, как видно, тронуло и удивило прихожан. На другую службу собралось также много народу, и я опять говорил поучение; но на следующей обедне не сказал поучения, и слышу после сожаление прихожан. Немалую и я почувствовал скорбь, когда узнал об этом. С тех пор, чтобы загладить свою погрешность, я поставил себе за правило непременно в каждый воскресный и праздничный день, и на каждый особенно важный случай говорить поучение.

Так, говорю, опустивши одну проповедь в одну службу, я стал неопустительно сказывать поучения, и прихожане были довольны этим. Только вот что я заметил: к концу литургии, за которою обыкновенно я сказывал поучение, соберётся народу много, а к началу приходят немногие, в утрени же почти никого вет. Вот я стал и на утрени сказывать поучения; это несколько помогло, но ненадолго; со временем и проповеди сделались как бы немилы. Вижу, что народ как-то скучает богослужением. Что же было причиною этого? Худое чтение и пение. Это для меня сразу стало понятно, – я сам в первый раз, как услышал чтение и пение причта своего, крайне удивился и огорчился. В жизни я не слыхивал отвратительнейшего пения, какое в своём приходе услышал. Так, говорю, для меня было ясно, почему прихожане не ходили в церковь; но я, не довольствуясь своим взглядом и пониманием, стал спрашивать прихожан самих, почему они не ходили и не ходят в церковь; и вот был общий их ответ: «Да как же, батюшка, нам и ходить-то. Чай ты и сам видишь, как у нас читают и поют. В Б.… ведь не так поют, в А.… не так поют; а у нас и слушать-то нельзя ведь. Чево на грех ходить? То и гляди, что засмеёшься. Вот ведь при тебе ещё слава Богу, немножко получше. Ты ведь вот и сам-то как гоже (т. е. хорошо) подтягиваешь... глас-то у тебя совсем другой; а они что?!. Грех только и говорить-то!..». Я не знал, как быть и что делать; хотел учить причётника чтению и пению, но он сказал мне; «э батюшка! старого учить, что мёртвого лечить». Это и справедливо: несмотря на всевозможные меры мои к улучшению чтения и пения причётников, я не мог однакож нисколько успеть в этом важном деле.

Худое чтение, а в особенности пение причётников не давало мне покоя. Долго искал я средств завести хорошее чтение и пение, и вот Господь указал мне одно средство к улучшению, по крайней мере, пения. Дело было так: прошлого 1861 года ходил я, по общему обыкновению, в Светлую седмицу по домам с иконами, и пригласил всех ходивших за нами с иконами петь. «Не окажется ли кто-нибудь из них способным к пению», думал я. И вот начался хор. И старый, и малый, и мужчины, и женщины, – все затянули. Нужно было сначала иметь терпение сносить разноголосицу некоторых из них, и я потерпел. Зато, после вижу, что час от часу хор наш становится лучше и приходит в порядок. Разноголосящих стало меньше. Народу за иконами сошлось много – послушать такого неслыханного доселе пения. Всех лучше тут отличились сельские грамотные девушки – из так называемых келейщиц. Вот я и обратил на них особенное внимание, тем более что они известны были мне по своему горячему усердию ходить неопустительно в церковь – на каждую службу. Однажды дьячок, по своей надобности, отлучился на время в город М...., а другой причётник вовсе неспособен к пению, а между тем предполагалась служба на другой день (в субботу). Как быть? Я был в недоумении и нерешимости, наконец велел всем грамотным девушкам стать на клирос и петь. И что же? К моему удивлению, слышу пение, удовлетворяющее моему чувству и вкусу. После того они уже стали всегда петь на клиросе, сходились на спевки, где и я должен был поруководить их. Я научил моих новых певчих петь не в один и не в два только голоса, а в три, – двумя дискантами и альтом. Чрез несколько времени приезжает к нам преосвященнейший Филарет, и наше доброе начинание благословляет и одобряет. У девушек прибавляется больше охоты, больше усердия и смелости, тогда как прежде они, по чувству и сознанию своего недостоинства, с боязнью принимались за это дело, считая его совершенно чуждым для них и как бы неприличным.

И так хор наших девушек начал мало-помалу улучшаться. Некоторые из девушек стали изучать церковный устав и теперь хор девушек сделался способным и один петь на клиросе.

Первым и главным плодом такого нововведения было то, что мои прихожане, прежде ленивые к посещению храма, ныне стекаются в церковь в таком огромном количестве, что мало стало места к удовлетворительному помещению всех в храме, и мы уже задумываем или расширить стены зимнего тёплого храма, или летний – холодный сделать тёплым, т. е., устроить в нём печь и двойные окна, да и того едва ли всегда будет достаточно для помещения. Стали у нас ныне проявляться благотворители и любители церковного украшения и благолепия, тогда как прежде церковь почти была в запустении. Вторым плодом нововведения было то, что грамотность начала сильнее в народе распространяться между обоими полами. Пример певиц-девушек возбудил охоту и в других, и другие принялись за азбуки, начали изучать молитвы, начали петь более духовые песни, чем светские, как было прежде.

Вот каким средством Господь помог мне приучить народ свой к хождению в церковь. Принялся было я и за обучение пению мальчиков, но не могу ещё и до сих пор с ними сладить. Почему? Потому что не нашёл ни в одном из них той охоты к пению, какая необходима для изучения оного, а действовать со властью, с принуждением не хочу, чтобы не вызвать ропота со стороны прихожан. Иной человек бедный прямо скажет тогда: «мне нужен мальчик для работы, чтоб на подушное выработать; а священник какие-то ещё спевки затевает» Кроме того, тут та ещё невыгода: только научи мальчика петь, и он пропоёт год или не более двух лет, а там начнёт вместе с отцом ездить по дорогам, что у наших мужиков в непременном обыкновении. Таким образом, и трудясь весь век свой над обучением мальчиков пению, ничего не сделаешь. Где есть казённые и уже давно приведённые в порядок училища, где мальчики учатся не по одному или по два года, а гораздо долее, там удобно образовать хор и из мальчиков, а у меня, по указанным причинам, это невозможно. Возрастные же мужчины и неграмотны, и не имеют такого усердия к богослужению, как женщины. Случалось мне часто замечать, что и в большие праздники церковь наша бывает наполнена несравненно больше женщинами, чем мужчинами, так что на сто женщин приходится не более десятка мужчин. Вот и поэтому хор девушек у нас кажется не только не странным, но даже более приличным, чем хор мужчин.

Уфимской епархии, Мензелинского округа, села Простей ильинской церкви священник Иаков Михайловский

Ред. Сообщаем это известие о церковном хоре девиц, как особенность, допущенную местным преосвященным по исключительному положению прихожан, и потому не можем рекомендовать её для введения во всеобщее употребление. С тех пор, как ещё в первые времена христианства, после всеобщего пения в церкви всех предстоящих, нашлось нужным отделить клир от народа, – лица, составляющие этот клир церковный, всегда и везде были мужеского пола, исключая женские обители, да в новейшее время – женские учебные заведения, при которых есть свои церкви. Таким образом хотя бы и не было ничего предосудительного в том, чтобы женщины пели в церкви; однако практика Православной церкви не допускала этого прежде, да и в настоящее время нет в том нужды.

О некоторых приготовлениях и правилах предосторожности при посещении больных.

Благоразумные и усердные врачи не радуются, когда их приглашают, не спешат пользоваться практикою, как только открылся случай, но сначала очень много трудятся, чтоб лучше научиться знать болезни и поэтому искуснее помогать больным. Пастырь должен поступать таким образом настолько более, насколько благо души превосходнее блага тела. Если в приходе его бывает много больных, то ему не мешает не только знать, но и записывать для себя состояние и свойства каждого из них, чтоб легче удерживать всё в памяти и вследствие этого получить бо́льшую возможность помогать им. Хорошо пастырю иметь в готовности изречения и примеры святых, особенно таких, которые были в подобном отношении к больным и оставили нам прекрасные образцы терпения и твёрдости. В этом случае часто может изменять память, поэтому недурно иметь всегда при себе священную книгу, из которой можно было бы предлагать больным прочитывать что-нибудь для их назидания. Нередко случается, что пастырь не может служить всем больным или по причине других важнейших занятий, или по причине множества больных; в таком случае он должен позаботиться пригласить другого священника, который взял бы на себя часть трудов; в случае же невозможности иметь другого священника, он должен поручать это своим сослуживцам, даже некоторым из благочестивых мирян; только в подобных обстоятельствах на пастыре лежит обязанность дать им необходимые наставления для этой цели. Пастырь должен также позаботиться и о том, чтоб больной имел некоторые духовные книги для своего научения и назидания, которые он или сам мог бы читать, или других просить об этом. Дома пастырь почаще должен размышлять, какое влияние имели на больного доселе употребляемые им средства, как бы в будущем действовать получше и посильнее для духовных нужд больного.

Что касается правил предосторожности, то в этом отношении пастырь должен всегда обращать внимание на своё собственное здоровье. Ему не мешает помнить слова Сираха: лу́чше нищ здрав и кре́пок в си́ле свое́й, не́жели бога́т ура́нен те́лом свои́м (Сир.30:14). Это значит: лучше тот пастырь, который с умеренною ревностью служит другим и сам остаётся здоровым, нежели тот, который с неблагоразумною и неумеренною ревностью заботится для других и поэтому сам получает болезни. Больной редко может принести много пользы другим; а здоровый всегда может сделать много. Он должен беречься, чтоб не повредить своего здоровья от ночного сидения при больных или от чрезвычайно неосторожного приближения к устам больного и вследствие этого от вдыхания нечистого воздуха, особенно в заразительных болезнях. Гораздо лучше стоять в стороне и позади больного и предостерегать, чтоб больной не поднимался с постели и не заражал воздуха выходящими от него испарениями. Некоторые советуют, и этим не нужно пренебрегать, что, не евши никогда не нужно идти к больному, исключая важнейших случаев, например – тотчас по совершении Таинства Св. Причащения. Можно также для предосторожности употреблять какие-нибудь спирты, благовонные натирания, дым можжевельных ягод, велеть открывать окна, и другими способами очищать испорченный воздух в комнате больного.

Великое утешение всякой душе христианской приносит настоящий праздник! Какое горе ни посетило бы тебя, христианин, какие грехи ни тяготили бы твою душу, – знай, что на небесах имеешь ты Заступницу усердную, Матерь Господа Вышнего, которая непрестанно молит о нас Сына Своего – Христа Бога нашего и хочет, чтобы все мы спаслись. Молитвами Своими Она избавляет нас от всех зол и душевных и телесных, прогоняет врагов видимых и невидимых, подаёт телу здравие и душе спасение, посылает утешение всякой душе христианской, скорбящей, озлобленной и помощи Божией требующей... Кроме других бесчисленных побуждений, руководящих к святой вере в заступление Пресвятой Богородицы, история происхождения настоящего праздника может послужить наилучшим уверением в истинности сказанного нами. Выслушайте же со вниманием, возлюбленные о Христе, откуда ведёт начало своё праздник Покрова Пресвятой Богородицы, и что он значит.

В Греции, единоверной нам, в давние времена, в царствование Льва Премудрого, в Цареградском Влахернском храме, в один из воскресных дней, случившийся в первое октября, совершаемо было всенощное бдение. Народа в церкви было множество, там же были св. Андрей, Христа ради юродивый, и ученик его Епифаний. Во время отправления всенощного бдения явилась на воздухе в церкви Пресвятая Дева Богородица, с омофором в руках, которым и покрывала всех молящихся во храме. Необыкновенный, небесный свет окружал Её. По сторонам Пресвятой Богородицы стояли Предтеча Господень и возлюбленный ученик Христов св. Иоанн Богослов и с ними бесчисленное множество Архангелов, Ангелов и святых Божиих. Пресвятая Дева молилась такими словами: «Царю небесный, приими всякаго человека, молящагося к Тебе и призывающаго имя Твое святое на всяком месте! Услыши молитву и тех, которые призывают и Меня в помощь себе. Освяти и прослави прославляющих Тебя и почитающих меня, Матерь Твою! Приими их молитву и моление их услыши; избави их от всяких зол и напастей находящих!». Видя Пречистую Матерь Божию своими прозорливыми очами и слыша Её тёплое моление, святой Андрей говорит блаженному Епифанию: «видишь ли ты, брате, Царицу и Госпожу Богородицу, молящуюся о всём мире»? «Вижу, святый отче», отвечал тот, «и ужасаюся». В память сего видения преподобных, Церковь и совершает ныне празднество в честь Пресвятой Богородицы.

Видите ли, христиане, какую надёжную Заступницу пред Богом имеем мы на небесах и Ходатаицу усердную пред престолом Сына Божия? Матерь Божия молится за нас, Предтеча Господень и св. Иоанн Богослов, бесчисленное множество Ангелов и святых Божиих разделяют молитву Её о нас. Вижу, скажешь, и недоумеваю: «от чего же, при таком сильном ходатайстве Божией Матери, при таком бесчисленном множестве молитвенников, – от чего в мире Божием так много зла, народ христианский терпит так много бедствий и несчастий? Много претерпел я бед, скажешь, много случилось напастей в жизни моей и, Бог весть, когда будет конец моим страданиям». Сочувствую твоим бедам и напастям, сострадаю тебе в горе твоём. Но в то же время не могу не указать тебе, возлюбленный, малодушия, нетерпения и ропота, которые видны в твоих словах. Или ты думаешь, что всё случающееся с нами не по воле Божией бывает? Или не веришь, что святые Божии подобострастные нам люди, испытавшие сами во дни земной жизни много бед и скорбей – всегда готовы помочь тебе во всех искушениях, своими молитвами исходатайствовать помощь высшую? Но, скажу необинуяся, – ты часто бываешь недостоин их ходатайства и заступления. Почему так? Потому что ты во всяком горе прежде всего и более всего надеешься, полагаешься на себя, а потом – на сынов человеческих; а к Богу прибегаешь только тогда, когда уже мало надежды и на себя, и на других, – тогда как до́лжно просить помощи прежде у Бога, а потом и у людей. «Боже, я тебя прогневал, Ты меня постил; к Тебе же прибегаю, Ты меня и помилуй! Пресвятая Богородица, помоги мне умилостивить Господа Бога, прогневанного моими грехами! Святые угодники, заступитесь за меня грешного!..». Так бы надобно думать и действовать во время скорби нашей. А у нас бывает часто не так. Мы забываем Бога и только ропщем на судьбу свою, или лучше сказать, на Бога! От того-то и Бог забывает нас.

Но ты скажешь: «я не таков, – я прежде всего в моём горе, в моём несчастии прибегаю к Богу, а по Бозе всю надежду мою возлагаю на Пречистую Матерь Божию и святых угодников. Но часто и при этом не получаю никакого облегчения, никакого пособия». Благо тебе, благочестивая душа, если ты действительно так поступаешь; но благо тебе только тогда, когда упование твоё непоколебимо, вера тверда и несомненна. Благо тебе, если во дни посещения Божия, в молитвах своих ты прежде всего обращаешься к Богу, к Пречистой Матери Божией и святым Божиим; но только тогда, когда молитва твоя и тепла, моление усердно. Всмотрись и в обыденную жизнь, в обычаи человеческие и скажи: кто скорее получает просимое у отца, у матери, у начальников, у господ? Не тот ли, кто просит с усердием, неотступно? Так и в отношении к Богу. И здесь должно быть усердие, и усердие нелицемерное; потому что Бога обмануть нельзя, как обманываем людей. Так-то, несчастия случаются с нами и потому, что мы не имеем твёрдой веры в Бога и искреннего упования на Его всесильную помощь. Просите, и дастся вам, говорит Господь, ищите, и найдёте. Но просите с верою, ищите с упованием христианским!

Наконец, надобно заметить и твёрдо помнить, братие мои, что мы живём во временном мире сем для жизни вечной и что всё бывающее с нами Господь устрояет для нашей же пользы, для нашего блага вечного. Господь Бог по преимуществу печётся о благе нашем вечном, а не о временном, земном. По премудрости Своей употребляет Он различные средства для спасения нашего, какие кому более пригодны. Одному посылает Он богатство, а другому бедность; одному славу, а другому бесславие; одному знатность, другому худородие; одному ум, другому скудоумие; одному здоровье, другому болезнь; одному прибыль, другому – убыток и т. д. Для чего же такое неравномерное раздаяние даров? Для того, чтобы каждого привести на путь спасения. Спасает Господь и добром и злом, и благополучием, и злополучием. Всё направлено у Бога к одной цели – спасению нашему. Не забывай же Бога, христианин, никогда. Находишься ли ты в благополучии, – знай, что благость Божия ко спасению тебя зовёт. Находишься ли ты в злополучии, – знай, что и в этом случае Господь на покаяние тебя ведёт, и хочет, ищет спасения твоего. А́ще блага́я прия́хом от руки́ Госпо́дни, злых ли не стерпи́м, говорил один праведник, бывший прежде богатым и славным, а потом впавший в крайнюю нищету и лежавший вне врат на гноище (Иов.2:10). Не забывай Бога и в счастии и в несчастии; потому что и то и другое так же временно, как временна и самая жизнь наша на земли. Будет жизнь другая, жизнь вечная! Будет и там различие между людьми, но – не по знатности или незнатности рода, не по сословиям, не по богатству внешнему или нищете, не по славе внешней или бесславию, а по достоинству внутреннему, по славе духовной, по богатству добродетелей: грешники пойдут там в муку вечную, а праведники наследуют жизнь вечную, исполненную нескончаемого благополучия. Вот этого-то вечного благополучия просите у Господа Бога, и Он всегда услышит молитву вашу. А чтобы ваша грешная и недостойная молитва удобнее возносилась к престолу Божию, чаще обращайтесь с молитвою к Заступнице усердной. Матери Господа Вышнего, которая за всех молит Христа Бога нашего и всем хочет спастися, под державный покров Её прибегающим. Молите Её не столько о благополучии в жизни сей, сколько о вселении с праведными в блаженной жизни вечной, – и Она по благосердию Своему умолит о нас Сына Своего – Христа Бога нашего, Который и спасёт нас недостойных и грешных. Аминь.

С. И. Г.

(Окончание).

Что касается до средств содержания приходского духовенства в Риме и папских областях, то они состоят в постоянном жалованье от правительства, в церковных бенефициях и случайных доходах. Бенефициями называются в Западной церкви земли, угодья, капиталы церковные и проч., приносящие постоянный определённый доход на содержание клира. Со всякою штатною церковною должностью соединяется определённая бенефиция, т. е. право на получение известной части дохода с церковного имущества; поэтому самым должностям иногда даётся название бенефиций. К случайным доходам относятся приношения верных, состоящие в разного рода вещах, преимущественно же в деньгах и воске. Так, например, при совершении Таинства Крещения родственники обыкновенно представляют свечу восковую, весом в фунт, в подарок пароху, что, впрочем, не исключает известной денежной платы. Каждый брак людей бедного состояния приносит церковному причту не менее 1 скудия⁴⁷ и 60 байокков⁴⁸. Из этой суммы часть отделяется в пользу духовной канцелярии, из которой выдаётся дозволение (licenza) на совершение брака. При похоронах наименее пышных истрачивается на духовенство не менее 7½ скудиев⁴⁹.

Но к особенно-важным статьям случайных доходов относится служение обеден. По правилам церковным, приходские священники обязаны служить обедню только по воскресным и праздничным дням в году, в прочее время предоставляется на их волю служить или не служить. Поэтому в будничные дни священники служат только в таком случае, если за служение прихожане им платят. Между тем в римском народе чрезвычайно сильно уважение к мессам, совершаемым в пользу живых или умерших. Есть много случаев частной и общественной жизни, в которых жители папской области никак не могут успокоить своей совести, пока не совершат определённого числа обеден. Вследствие этого, каждый настоятель и его викарий, в течение целого года, почти ежедневно служат обедни, которые оплачиваются прихожанами. И это составляет очень значительную часть дохода. Цена за совершение обедни определяется постоянною таксою: в Риме она восходит до 50 байокков, а в провинциях до 15. Но во избежание соблазна, плата за обедни на языке патеров называется милостынею. Священник будто бы служит по обязанности или по внутреннему внушению благочестивого чувства, совершая оплачиваемую обедню, а верные, побудившие священника к совершению обедни, жертвуют ему деньги, отнюдь не по требованию его, а по собственному благочестию. Имея в виду свои выгоды, патеры всячески стараются поддерживать в своих пасомых убеждение в великой пользе, происходящей от совершения обеден. И старания их увенчиваются успехом. Требования обеден восходят до громадных чисел. Весьма часто приходские церкви, капитулы и монастыри получают от народа деньги на такое количество обеден, какого все состоящие при них священники не в состоянии совершить в течение года, держась предписания церкви – не совершать в один день более одной обедни. В таком случае, парохи и начальники капитулов и монастырей, большее или меньшее число оплаченных им обеден, переуступают праздным священникам, которых всегда бывает довольное количество в папской столице, – переуступают, конечно, по низшей цене против той, какую сами получили. И отсюда образуется торговля обеднями, которая составляет значительную отрасль промышленности для духовных лиц в Риме. Многие из них избирают эту торговлю своим частным ремеслом, которым содержатся; они называются поставщиками обеден (preti di velturo). Чтобы иметь понятие об этой торговле, представим здесь в главных чертах, – как обыкновенно она производится. Положим, какая-нибудь церковь от разных лиц принимает на себя обязательство за приличную плату отслужить определённое число обеден. Известное количество этих обеден, за которые притом получена высшая плата, совершают сами священники, состоящие при этой церкви. Что касается остальных, то для совершения их приглашаются сторонние священники. В приходских церквах дело это возлагается на ризничих, к которым обращаются патеры, странствующие по улицам Рима. Но случается, что в иные церкви требования поступают в таком количестве, что им не могут удовлетворить не только сами местные священники, но даже с помощию сторонних; то есть, оказывается недостаточным самое число алтарей, находящихся в той или другой церкви, хотя бы они постоянно были заняты. Это часто случается с теми церквами, которые пользуются особым уважением в народе, алтари которых известны какими-нибудь чудесами и проч. В таком случае настоятель церкви обращается к поставщику обеден. К последнему нередко обращаются непосредственно самые семейства, которые, по завещанию своих умерших членов, обязаны или, по другим каким обстоятельствам, находят нужным совершить известное число обеден в году. Конечно, такие семейства большею частью обращаются к своему приходскому настоятелю, но иногда они могут обращаться и к сторонним поставщикам⁵⁰.

Как скоро является такой поставщик, он прежде осведомляется о числе требуемых обеден и потом определяет цену за них оптом. Весьма часто продавец обеден вскрикивает от удивления, услышав неимоверно высокую цену; но поставщик даёт ему заметить, что времена настали трудные, что теперь не так-то легко находить праздных священников. Он прибавляет, что если несогласны принять назначенную им цену, то могут обратиться к кому-нибудь другому, но он не думает, чтобы можно было где найти более выгодные условия, потому что каждый же должен иметь пропитание от своего ремесла, и ради самого достоинства церкви не следует бедных священников, служащих обедни, лишать куска хлеба. Первый предлагает свои расчёты, и оканчивают тем, что, сбавивши несколько с цены, подписывают договор. Несмотря на свои претензии, поставщик не может быть очень требовательным, потому что опасается конкуренции товарищей. Взявши такой подряд, он обращается к странствующим священникам и договаривается, чтобы каждый из них за известную плату совершил столько-то обеден. Алтарь, на котором должны быть отслужены эти обедни, не определятся; священник может обратиться в какую ему угодно церковь. Но за позволение отслужить обедню он обыкновенно уступает часть полученной им цены в пользу местного причта. Очевидное дело, что эти, служащие по подряду священники, далеко не получают за совершаемые ими мессы их первоначальной цены. Та самая месса, за которую пароху уплочено пять паолов, уступается от него поставщику за два, а от последнего – священнику за один паол. Римские торговцы обеднями имеют своих корреспондентов в провинциях и даже в иностранных городах: в Неаполе, Генуе и проч. Корреспонденты присылают им от времени до времени заказы обеден и потом в определённые сроки расплачиваются с ними⁵¹.

Торговля обеднями имеет место преимущественно в самом Риме; но в провинциях и по сёлам служение обеден весьма мало распространено. Взамен этого здесь есть некоторые другие статьи, которые приносят порядочную выгоду приходскому духовенству. Сюда относятся, например, обряды благословения и проклятия, которые очень часто совершаются священниками сельскими и, конечно, всякий раз оплачиваются очень нескудно,

Обряд благословения священники совершают над весьма многими предметами; они благословляют дома, плоды, суда, скот. Покровительство над скотом приписывается святому Антонию. В день его памяти поселяне сгоняют на церковную паперть лошадей, мулов, ослов и проч., украшая некоторых из них цветами. Священник в облачении выходит из церкви, кропит скот святою водою и благословляет его. Затем получает определённую плату от каждой штуки.

Проклинают священники всякие вредные предметы в сельском хозяйстве. Если вам угодно, они могут проклясть волка, который опустошает вашу овчарню, – ураган, который опустошает ваши поля, – насекомых, которые не дают вам покоя ночью или причиняют вред в вашем саду; не говорим уже о саранче, граде и других важных общественных бедствиях. На всякий случай есть особенная заклинательная молитва; а иногда две и три на один случай.

Если вы, будучи постигнуты каким-нибудь из означенных несчастий, не приглашаете священника совершить обряд проклятия, то он иногда сам предложит вам свои услуги. Отказываться от этих услуг для вас не безопасно; ибо это значило бы, что вы человек маловерующий и требуете особенного внимания со стороны церковной полиции⁵².

Несмотря на такое разнообразие доходов приходского духовенства, в папских провинциях находится немалое число очень бедных приходов. В отдалённых селениях есть такие приходы, в которых годовой доход с церковной бенефиции состоит в некотором количестве хлеба, стоящем не более 35 паолов. Сами итальянцы пишут, что патеры, состоящие при таких приходах, сами гоняют стада по пастбищам. Поступать на такие приходы никто не соглашается из лиц более или менее достойных и способных, и они замещаются самыми негодными членами папской иерархии, как-то: клириками, бежавшими из других епархий, священниками, которым угрожают следствия и темницы, беглыми монахами и т. п.⁵³

Из последнего обстоятельства нельзя, конечно, заключать о бедности всего вообще католического духовенства. Напротив, без всякого спора, оно очень богато; но это богатство чрезвычайно неравномерно распределятся между его членами. Вследствие этой-то неравномерности распределения способов содержания, мы видим, что настоятели приходов, находящихся в отдалённых селениях, сами принуждены пасти скот, а равные им по достоинству римские парохи разъезжают в отличных экипажах. Из той же самой причины объясняется явление – непонятное и удивительное на первый раз, которое встречается в самой столице католического мира. Мы разумеем здесь то, что в Риме всегда почти в огромном количестве скитаются по улицам священники безместные, лишённые крова и рискующие ежедневно умереть с голоду. Эти священники стекаются в столицу из провинций – после того, как потеряют надежду составить там себе карьеру, найти занятия и средства к содержанию. К толпе их присоединяются патеры, приходящие в Рим из других стран по тем же самым причинам; можно встречать между ними неаполитанцев, тосканцев, сардинцев, ломбардцев, французов, немцев, ирландцев, испанцев и пр. Некоторые из этих странников счастьем видеть Рим обязаны снисходительности какого-нибудь веттурино, или благочестию командира какого-нибудь купеческого судна. В Рим влечёт их затаённая надежда встретить здесь рано или поздно благоприятные обстоятельства, при которых можно бы выбиться в люди; ибо между ними, по преданию, известно, что некоторые из этих скитающихся по улицам римских священников восходили до высоких степеней чести и богатства; хотя в то же время им не безызвестно, какую бедственную жизнь ведёт в Риме огромное большинство этих скитальцев. Жизнь их здесь действительно самая бедственная.

Некоторые из них помещаются на время при госпиталях. Обязанность служить больным в духовных нуждах возлагается обыкновенно на каноников и подобных им лиц, которые имеют другие выгодные должности и богатое содержание. Потому последние ищут помощников, которые вместо их отправляли бы духовые обязанности в госпиталях. Странствующие священники соглашаются на это за самую умеренную плату. Но как скоро число больных уменьшается, бедных патеров отправляют, не находя расчёта платить им деньги даром.

Другие из странствующих священников ежедневно утром ходят по приходским церквам и, обращаясь к ризничему, спрашивают, нет ли для них работы, не считается ли в долгу за церковью обеден; если – да, то они предлагают свои услуги. Но хотя приходские церкви никогда не принимают обязательств служить обедни по низким ценам, однако ризничий часто объявляет странствующему священнику чрезвычайно низкую цену. Последний, видя, что такой цены недостаточно ему для дневного пропитания, отправляется дальше. Весьма часто в других местах он вовсе не находит для себя дела, и потому соглашается на предложенную ему цену. Так поступают те из священников, которые придерживаются ещё церковного правила – не совершать в один день более одной обедни. Но попадаются между ними и такие, которые в бедности своей видят законный предлог к нарушению церковного предписания; они уже не торгуются долго с ризничими за обедню, а стараются только не терять времени и, отслуживши в одной церкви, бегут поскорее в другую. Впрочем, римская курия преследует такой образ действия.

Иные из странствующих священников ходят по улицам и торговым площадям и, истощая красноречие, выпрашивают у поселян и торговцев милостыни, за которую дают обязательство служить обедни. Так как при этом они ценят обедни слишком дёшево, то иному из них удаётся набрать их очень большое количество, так что он наконец находит себя не в состоянии исполнить всех обязательств, принятых на себя, особенно потому, что не каждый день удаётся ему найти в той или другой церкви свободный алтарь для совершения обедни. В таком случае священник обращается в конгрегацию священной апостолической визитации и учреждения св. Петра и приносит покаяние, что он не в состоянии исполнить принятых им на себя обязательств по служению обеден. Это учреждение, властью данною от св. престола, разрешает совесть священника. Подобное отпущение обходится последнему по одному байокку за обедню. Наконец наименее предприимчивые из странствующих священников прямо отправляются на публичную площадь и здесь ожидают – пока придут за ними поставщики обеден.

Таким образом, несмотря на то, что все члены католического духовенства поставлены в одних и тех же условиях жизни и переход с низших на высшие степени для них ничем, по-видимому, не стесняется, – различие между высшим и низшим клиром существует и – притом различие весьма резкое: тогда как аристократия духовенства утопает в роскоши и богатстве, – в низших чинах, притом в самой столице католичества, развит пролетариат и нищенство.

В каких отношениях находится приходское духовенство в папских областях к своим пасомым?

Говоря об отношениях епископов к пасомым, мы заметили, что там, где стесняется Римом власть их над клириками, им предоставляется огромное гражданское влияние на мирян. Той же самой политики придерживается римская курия и относительно настоятелей приходов. Поэтому в Риме парохи, имея очень слабую власть над остальным приходским причтом, имеют сильную гражданскую власть над своими пасомыми. Они имеют право наблюдать за благочинием своих пасомых не только церковным, но и общественным и домашним. В силу этого права они во всякое время безвозбранно могут входить в частные домы под предлогом наблюдения за нравами и уважением к религии; могут назначать разные аресты по поводу проступков против веры; им обязаны повиноваться служители гражданской полиции, а в случае требования с их стороны и военная сила отдаётся в их распоряжение. Они наблюдают за наставниками и преподавателями в частных и общественных учебных заведениях; могут посещать их лекции во всякое время и без спросу; имеют полномочие экзаменовать их в катехизисе и дозволять или запрещать чтение лекций, кому бы то ни было, в своём приходе. Подобными же правами пользуются настоятели приходов в провинциальных городах и в сёлах. В провинциальных городах власть их часто захватывается самим епископом и его викарием, для которых иначе здесь мало было бы занятий. В провинциальном городе настоятели не решаются подвергнуть аресту своего прихожанина, не взяв предварительно инструкции из епископской канцелярии. Впрочем, это не мешает им всё-таки следить и наблюдать за своими прихожанами. Это их ремесло, в котором они доходят до чрезвычайной скрупулёзности; они расспрашивают жён, детей, слуг, и при помощи исповеди успевают в совершенстве разузнавать о всех подробностях домашней жизни частных лиц; прихожане по большей части могут быть уверены, что их духовный отец в точности знает всё, что они делают, что едят, в каких с кем отношениях и проч.

К чему же ведёт это наблюдение за нравами пасомых?

Оно, во-первых, развивает в самих священниках мелкое любопытство и наклонность к сплетничанью. Эти неприличные качества действительно замечаются во многих из римских патеров. В кругу общества они неистощимы на разные скандалёзные истории; и повествовать об этих историях многие из них поставляют за особенное удовольствие. Есть, впрочем, лица и кружки, в глазах которых особенно этими качествами выигрывают католические священники.

Во-вторых, этим вмешательством в семейные дела часто роняется достоинство лица священного. В самом деле, не унизительно ли для священника служить шпионом мужьям на жён, жёнам на мужей, детям на родителей, родителям на детей и проч.? Между тем, действительно католические священники нередко уведомляют мужей об опасных связях их жён, и советуют построже наблюдать за последними, жёнам помогают собирать доказательства о неверности мужей, детям объясняют деспотизм родителей, отцам доносят о шалостях сыновей и проч. Не говорим уже о том, что подобное вмешательство священников в семейные дела часто вносят раздор и ссоры туда, где их пока не было.

Наконец, в-третьих, полицейский надзор католических священников за своими прихожанами поселяет в последних боязнь и недоверие к своим пастырям. В Риме и во всей папской области гражданская полиция стоит в дурных отношениях к гражданам; она отнюдь не пользуется их любовью и доверием; но точно также, как на полицию, смотрят и на духовенство в папских областях. Даже более того. Духовенство кажется хуже полиции в глазах граждан; потому что оно страшнее для них своим шпионством, своими доносами, своею незаконною силою. После сего весьма естественно слышать от римских священников, что прихожане на исповеди никогда не говорят им правды о том, что касается их личных интересов, и что если они желают знать истину, то должны расспрашивать их друг о друге⁵⁴.

Впрочем, рассматривая отношение католического духовенства к обществу, до́лжно разделять первое на две части. К одной части до́лжно относить всех чиновников римского клира, т. е. всех клириков, имеющих должности соединённые с бо́льшими или меньшими правами правительственными; таковы – кардиналы, нунции, прелаты всех видов, каноники, парохи и отчасти приходские викарии и ризничие; последние, т. е. викарии и ризничие хотя не имеют помянутых должностей, по крайней мере – стоят в преддверии к ним. Ко второй части до́лжно относить всех священников, иподиаконов, диаконов, постриженцев, которые состоят в духовном чине, но не несут никаких определённых и постоянных должностей в церкви. На первую часть клира римская курия обращает всё своё отеческое внимание; она всячески заботится, чтобы каждый её чиновник имел если не роскошные, то совершенно достаточные средства содержания, чтобы он был совершенно независим от всякой сторонней силы, чтобы он знал исключительно одну церковь, разумея под последнею папское правительство. Что касается до второй части римского клира, то она совершенно предоставляется самой себе. Папскому престолу нет никакой нужды до того, где и как снискивают себе пропитание эти члены его клира. Впрочем, толпе их римская курия нисколько не препятствует размножаться, ибо эта толпа представляет ту среду, из которой постоянно пополняются ряды её армии.

Отношение к обществу гражданскому этих двух частей римского клира совершенно различно. Высший римский клир никогда не сочувствует интересам общества и нигде не имеет с ним живой взаимной связи; разве иногда сближается более или менее с аристократией, потому что нередко между его рядами бывают лица из высших классов общества; но и сближаясь с аристократией, эта часть римского клира всё-таки нигде не проникается сочувствием к действительным нуждам народов и обществ. Напротив того, низшая часть клира, забываемая римскою куриею, по большей части сближается с народом и нередко сочувствует его истинным интересам. И в этой-то части клира по временам возникает оппозиция папскому правительству. История представляет нам несколько промеров того, как при разъединении интересов духовенства с интересами народов, низшее духовенство становилось на сторону последнего. Подобные движения начинаются обыкновенно между опальными клириками, но потом поддерживаются сельскими парохами и заштатными священниками. Это случилось, как известно, прошедший год во время переворота в Южной Италии. По изгнании бывшего короля неаполитанского и по присоединении королевства обеих Сицилий к Сардинии, итальянцы пожелали выразить свою радость религиозно-гражданским торжеством; «высшее духовенство отказалось разделить с народом его радость; но несмотря на то, служба всё-таки была отправлена почти по всей Италии. Почти во всех общинах нашлись священники, которые, вопреки предписаниям епископов, взялись отправить молебны; это было исполнено ими по большей части не в церкви, куда их не пускали, а на городских площадях и загородных лугах, что́ придавало празднеству истинно-народный характер. Народ стекался тысячами и десятками тысяч, встречая рукоплесканиями и приветствиями священников, протянувших ему руку, и потом слушал службу в глубокой тишине. Епископы, в бессильной злобе видя, что не могли помешать празднеству, начали потом преследовать своих подчинённых, осмелившихся отправить службу, отставляли их от должностей, лишали жалованья» и проч.⁵⁵ В рядах низшего же духовенства бывшего королевства неаполитанского возникло в последнее время общество, поставившее себе задачею ограничить произвол римской курии и отправлявшее к папе адрес с предложением отказаться от светской власти. Может быть, этому-то самому невниманию со стороны папского престола низшее римско-католическое духовенство обязано тем, что в рядах его, по замечанию многих, иногда появляются лица вполне достойные звания пастырей Христовой Церкви.

Александр Громаковский

(Окончание).

Желание родителей обучать детей в училищах время от времени заметно усиливается; число учеников прибывает: с 20-ти человек поступивших в конце 1859 года возросло до 30. В числе учащихся, 5 человек 8-ми лет, 7 челов. 9-ти лет, 5 челов. 10-ти лет, 7 чел. 11-ти л., 3 чел. 12-ти л., 2 чел. 14-ти л. и 1 челов. 15-ти лет. Старшие летами (14 и 15 л.) – дети крестьянские. В летописи училища замечателен следующий случай. 14-го марта 1862 года явился в училище из деревни крестьянский сын Никита Власов 20-ти лет и просил дозволения ходить в школу и продолжать начатое им в древне по церковному букварю учение. Главным образом ему хотелось послушать, как толкуют от Божественного Писания: в приходе стало известно, что священник объясняет хорошо; слух этот дошёл и до него. Просидел один класс, и выразил священнику непременное намерение продолжать учение; священник принял его к себе на квартиру на свои хлебы. Но чрез три недели отец, человек бедный, вынужденный домашними обстоятельствами и нуждою в рабочих руках, взял его из училища. К сожалению, крестьянских детей поступило в училище мало: в числе 30 учеников, крестьянских только 8, прочие – дети мастеровых; между тем крестьяне составляют значительное большинство в приходе (крестьян 1100 м. п., мастереных 700 м. п.). В воскресные и праздничные дни дети собираются в 7 часов, перед обеднею, в училище; старший из них читает Евангелие того дня по русскому переводу, или статью из какой-нибудь другой книги исторического или нравственного содержания; во время Благовеста, все отправляются в стройном порядке в церковь. Здесь умеющие хорошо читать по церковной печати попеременно читают часы и порядочно подпевают знакомое понаслышке. Это очень нравится родителям и вообще заводским жителям. Учение начинается с сентября и октября и продолжается, за исключением каникул, до 1 июля; только крестьянские дети оставляют училище ранее, именно после Пасхи, либо в начале мая. В приезд благочинного для обозрения церкви в конце мая или в начале июня, обыкновенно, бывает испытание, при заводском приказчике, который принимает самое горячее участие в судьбе и успехах училища, причём лучшие ученики награждаются книгами преимущественно духовного содержания. В прошедшем 1861 году выданы были в награду книги: О том, как крестьяне и крепостные люди должны встретить свободу; в 1862 году – книги духовного содержания, например – Примеры христианского милосердия, Примеры благочестия из житий святых, О вере и жизни христианской и др. Приобретает эти книги на свой счёт г. Калинин. С другой стороны, высоко ценя усердие и труды священника Д. Попова, г. Калинин в конце прошедшего 1861 года исходатайствовал ему у помещика графа С. Г. Строгонова 40 р. сер. на рясу. И прежние деятели школы не оставлены были без поощрения со стороны помещика. В октябре месяце 1860 года граф С. Г. Строгонов, при обозрении имения, довольный усердием занимавшегося тогда в училище священника Ф Шабурова и успехами учеников, наградил его 25 р. сер., а в 1861 году диакону Григорию Макушину выдал вознаграждения 20 р. серебром.

В 14 лет своего существования школа дала обществу более 100 грамотных молодых людей, а церкви – христиан с очищенными понятиями о православии, довольно сведущими в вере. Жаль только, что весьма многие не доканчивают курса учения. Мальчик научился мало-мальски читать, несколько писать, узнал молитвы, – и оставляет училище. Некоторые выходят, проучившись много-много – год. Из 100 человек, только 45 кончили учение; бо́льшая же половина вышли до окончания курса. Некоторые оставляют училище до срока, по нерадению родителей, другие – по собственному легкомыслию, а бо́льшая часть – по домашним обстоятельствам и хозяйственным расчётам⁵⁶. Учившиеся в училище, особенно окончившие учение, мастеровые в общежитии отличаются резкою чертою от безграмотных мастеровых старого покроя. Правда, что мастеровые даже и безграмотные сравнительно с крестьянами вообще развязнее, аккуратнее, обходительнее; но школа возвысила эти свойства в грамотных и выработала в них ещё другие качества, не исключая и внешнего лоска. В них развиты общительность, смышлёность и любознательность, охота к чтению книг духовного содержания; они более развязны и аккуратны, учтивы при встречах и разговорах, вежливы в обращении, почтительны к духовенству и к начальству, к богослужениям довольно усердны, в церковь ходят – если не все, то многие из них – очень часто, долг христианский исполняют ежегодно. Книги для чтения берут из церкви во всякое время, а особенно в Великий пост и в Пасху. Один из них, именно мастеровой Алексей Верещагин, молодой человек – 19-ти лет, берёт для чтения все выписываемые в церковь духовные журналы, перечитал все сочинения митрополита Григория и последние особенно полюбил. Письма Святогорца постоянно ходят по рукам; также в большом ходу синодик протоирея Вершинского с картинами. Прежде мы заметили, что в павловском приходе существуют некоторые раскольнические обычаи; между прочим, есть обычай по временам собираться в какой-нибудь дом для чтения книг. Собрания, в нередких случаях заправляемые грамотеями и говорунами, получают направление неправославное, а предметами чтения и разговора на этих собраниях бывают весьма часто лже-догматы раскола. Учившиеся в школе грамотные молодые люди составляют свои собрания. Здесь они читают книги, которые берут из церковной библиотеки. Собираются для этого в чей-нибудь дом. Сюда приходят послушать от Божественного Писания несколько неграмотных мастеровых, иногда человек до 15. Эти собрания отвлекают православных прихожан от кружков с направлением раскольническим; там они могли бы набраться идей мнимого старообрядства, отсюда же выносят понятия в духе православия. Священник держит некоторых благонамеренных начётчиков на своей руке, даёт им книги, в которых опровергаются заблуждения раскола, руководит их в выборе статей для чтения и, указывая им на некоторых из прихожан, заражённых раскольническими понятиями, советует приглашать таковых в свой кружок и завлекать к слушанию чтения книг. Планы эти иногда весьма счастливо удаются. Таким образом эти грамотные молодые люди сами в свою очередь становятся проводниками православно-религиозного образования в массу неграмотного народа. Тот же религиозный характер воспитанников школы замечается в украшении домов картинами духовного содержания и нередко из аскетической жизни святых; иногда встречаются и картины из военного быта. Не во всяком доме можно встретить эти украшения; а где есть грамотный из училища, там непременно стены избы и горницы украшены картинами. Таким образом это обнаруживает некоторое развитие вкуса к изящному, хотя вкус этот очень невзыскателен и удовлетворяется лубочными произведениями. Щегольство составляет не последнюю, но весьма резко выдающуюся черту грамотных. Обыкновенно мастеровые старого покроя носят в будни бешмет из жёлтого верблюжьего сукна или из самодельщины, а в праздники – русские кафтаны, волосы подстригают в кружок без пробору, или пробор делают напереди. Учившиеся же, напротив, смотрят заводскими франтами: верхняя одежда у них более изысканного покроя; они носят жилеты, галстуки, фуражки модного фасона, даже шёлковые шляпы, из-за галстука выставляют воротнички; пробор на голове непременно на боку, сапоги – в калошах, а нередко и тросточка в руке. Мимоходом не можем не заметить следующей черты. Обыкновенно мастеровые довольно нецеремонны при приёме в своём доме постороннего человека: в чём ходил, в том и вышел. Бывшие же школьники, в случае прихода постороннего человека, особенно священника, никогда не явятся в одной рубахе, а непременно надевают вехою одежду; если же их застанут врасплох, то спешат накинуть на себя что-нибудь. Это уже признак не щегольства, а приличия и вежливости. Проявляется в них также сознание собственного достоинства, своего рода учёное самолюбие или, пожалуй, тщеславие. А как образование их стоит ещё на первой степени детства, да и сами они почти – что дети; то и самолюбие это выражается в ребяческих формах. Обыкновенно этих грамотеев просят учинить за кого-нибудь рукоприкладство, например – под брачным обыском, прочитать письмо, разобрать что-нибудь писанное. Подписываются они с каким-то самодовольствием; читают или разбирают писанное таким тоном, который даёт себя заметить; всеми приёмами, движениями, позой, миной, подписывающий или читающий как бы говорит: вот как! знай наших! Нельзя отрицать, что из грамотности иногда они делают и легкомысленное употребление; в них ещё сказывается свойственное простому народу суеверие. О. Димитрию, при посещении домов прихожан, раза два удавалось видеть письменные песенники и некоторые легендарные произведения народной фантазии, именно: Сон Пресвятой Богородицы и Повесть о двенадцати трясавицах, которые в большом ходу между простонародьем. Впрочем, ему случалось встречать и дельные рукописные статейки и выписки из житий святых, и других хороших книг. Мы видим примеры в государственных сёлах, что выучившиеся крестьянские дети нередко портятся: из них выходят праздные тунеядцы, плуты, пройдохи, сочинители ябед, кривотолки, праздношатающиеся гуляки, беспутные пьяницы и даже воры. Таких печальных явлений, компрометирующих грамотность, не заметно между учениками павловского училища.

При павловской церкви, кроме училища для мальчиков, есть училище и для девиц. Оно заведено теми же ревнителями религиозно-нравственного образования – И. А. Калининым и священником Д. И. Поповым. Заведение училища для девиц было особенно задушевным желанием г. Калинина, которое разделял и священник. Таким образом, при обоюдном желании и согласии, училище открыто 21 июля 1860 года. Положить начало этому училищу было нелегко; народ ещё не сознал необходимости и пользы учения дочерей; а если иной и не прочь выучить свою дочь, то смотрит на грамотность только с точки зрения материальной пользы. Дело устроилось при содействии г. Калинина, который успел расположить некоторых мастеровых к отдаче дочерей в училище. Желающих явилось на первый раз 13 девиц; но и те, решившись учиться грамоте, имеют в виду цель, можно сказать, спекулятивную, именно – ту, чтобы, выучившись молитвам и чтению церковной печати, читать псалтирь по умершим и кануны в дни поминок, и зашибать копейку. Шесть из них, не кончивши учения, или даже только начавши его, оставили училище в 1861 году; вместо них в том же 1861 году поступило вновь 5 учениц. В 1862 году вышло из училища 4 по окончании учения; к июлю месяцу осталось 8. К сожалению, ученицы непостоянно посещают училище, отвлекаемые хозяйственными занятиями. Зимой – ещё-таки чаще, а иные и неопустительно ходят в школу; весной же и осенью отвлекают их от учения домашние дела, особенно занятия в огородах, тканье и беленье холстов, и пр. Училище помещалось сначала в доме, данном от помещичьего управления; а ныне помещается в квартире умершего диакона Григория Макушина. Организация этого училища проще и программа меньше; способ обучения старинный – по азбукам; предметы обучения – чтение церковкой и гражданской печати, молитвы и объяснение их. От азбук переходят к Часослову и Псалтири, между тем упражняются и в чтении книг гражданской печати. Чтению и молитвам обучает означенного диакона дочь девица Анна, закону Божию – священник Димитрий Попов. Преподавание начальных истин веры ограничивается изустным объяснением молитв, Символа веры и заповедей; заучивание по руководствам устранено. Порядок преподавания закона Божия тот же, что и в училище для мальчиков: священная история преподаётся в связи с вероучением. Способ объяснения молитв собеседовательный, диалогический – в кратких вопросах и ответах. При этом мы не можем не указать на особенно выдающуюся черту, замеченную в ученицах. При испытаниях, обыкновенно, спрашиваешь каждую поодиночке, чтобы видеть, насколько каждая поняла и усвоила преподанное вероучение, – и что же? спрашиваешь одну; та не дала ответа или потому что не успела слова вымолвить, или потому что затрудняется в ответе, – сейчас же отвечает другая, которая побойчее, посмышлёнее и лучше знает спрашиваемое. Бывало, останавливаешь нетерпеливую выскочку, просишь даже помолчать и дать отвечать той, которую спрашиваешь; – нет, не утерпит! тотчас после оговаривания на первый же вопрос незваная-непрошенная вызывается со своим ответом. И это замечено в оба раза, как при испытании в 1861 г., так и в 1862 году. Не знаем, чему приписать такую нетерпеливость; происходит ли она от большей впечатлительности и словоохотливости девочек, или от детского самолюбия, желания отличиться, выказать свои познания, или же от привычки – в следствие диалогического метода преподавания. Но, кажется, все эти причины имеют каждая свою долю участия в этом явлении. После испытания в июле месяце 1861 г. выданы были девочкам в награду серебряные позолоченные крестики на атласных ленточках, а в мае 1862 года – книжки: Примеры благочестия из житий святых, О вере и жизни христианской, Примеры христианского милосердия и др. духовного содержания книги. Если, с одной стороны, награды служат поощрением, то с другой – дают пищу детскому тщеславию. Этому мы видим доказательство в настоящем случае. Некоторые из девочек явились на испытание в последний раз в этих крестиках, но надели их не под платье, а поверх платья, а иные так приходят и в церковь. Мужчины носят на груди жалуемые им кресты и медали; девочкам крестики подарены в награду, – вот у них и поселилось наивное убеждение, что и им надобно носить эти крестники поверх платья, на виду. А без поощрений нельзя: в 1862 году обошли наградами двух девочек, которые недавно начали учиться и меньше всех успели; – изобиделись! не станем, говорят, учиться. Нечего делать; надобно было и им дать что-нибудь.

Священник Л. Луканин

Г. Царицын, 13 мая 1862 г. – Брату моему.

Вот я, с благословения Божия, и в пути в благодатный г. Киев, – в пути значительном и, в моём состоянии, довольно трудном. Но одно слово – обет, данный пред Богом, и – бесконечные причины, задерживающие нас, всегда цепляющиеся обстоятельства обыденной нашей жизни должны быть забыты. Да, я считаю необходимым сказать тебе, что побудило меня так скоро, неожиданно собраться в путь и выехать. Промысл Божий на этот раз видимо покорил мою волю и всё, к чему более склонна наша хилая воля. Признаюсь, – давно я с женою, по случаю постигшей нас продолжительной болезни, дали Богу обет, при первой возможности, быть вместе в Киеве и поклониться там мощам св. угодников Божиих. Минула болезнь, зажили мы без нужды, благополучно и даже счастливо, конечно, сколько это возможно молодому священнику в порядочном, спокойном приходе. По временам иногда вспомним о бывшей болезни, данном обете, и – всякий раз причины невозможности дальнего пути – готовы, как будто на страже. Так протекло около 9-ти лет. При наступлении Великого поста сего года я начал решительнее говорить жене о поездке в Киев. Одно её слово – дети... как их оставить! и – я терял уже энергию, и наконец покорился обстоятельствам, как будто необходимости: жаль, ведь, детей, особенно малютку грудного. В скором времени жена заболела, сначала слегка, потом так жестоко... я не могу равнодушно вспомнить один горький для меня день. Доктор терялся в разноречивых указаниях своей науки, дети не играли уже, а лепетали молитву за мать, я плакал и молился... Дыхание больной с минуты на минуту делалось труднее, руки и ноги холодели. Она, потерявшая надежду на помощь человеческую, как бессильную для неё, невольно возложила всё упование своё на Св. Причастие и Св. Елеопомазание, чудного действия которого сама была когда-то свидетельницею; так прильнула к этому своим вниманием и сердцем, что забыла, как после говорит, детей на этот раз, и была равнодушна ко всему вокруг её плачевному, раздирающему душу, и жаждала скорее приобщиться Св. Таин и принять помазание св. елеем. Слово – скорее до сих пор будто у меня – в ушах и отдаётся на сердце. Духовник её, товарищ мой о. И., поспешил преподать Пречистое Тело и Кровь Христа Спасителя, и, как только приняла она внутрь, хотя и с трудом, Св. Тайны, дыхание её стало легче, и она почувствовала в себе столько жизни, что сама спросила часть антидора и могла употребить его с теплотою. После того она могла участвовать в молитве при совершении над нею Св. Таинства Елеопомазания. Совершение над нею этих Таинств положило предел её болезни: день ото дня она чувствовала себя лучше и чрез три дня могла ходить по комнате. – В этот-то кризис она вспомнила обет, денный Богу, и решалась непременно по выздоровлении, несмотря ни на какие препятствия, исполнить его. Так, вот мы и в дороге. Теперь принимаю на себя труд удовлетворить твоему желанию, – буду с пути писать тебе всё, что особенно бросится мне в глаза, падёт на сердце, и что может тебя занять с пользою.

Сего дня мы в Царицыне. Первым делом моим здесь было отслужить Божественную Литургию в обновлённой соборной церкви. Сердце радуется, что это обновление идёт рука об руку с улучшением самого города. Вообще сказать, церкви Божии здесь приняли вид более торжествующий, нежели прежде, года два-три назад тому, благодаря усердию граждан и заботливости тех, от кого это по преимуществу зависит. Дело о народом образовании здесь тоже не на заднем плане. Правда, воскресная школа не удалась; зато вот на днях горячо взялись за открытие женского училища; а это будет драгоценнейшим благом, особенно в здешнем крае, где на пространстве около тысячи вёрст (от Астрахани до Саратова) нет ни одной женской школы. – О самом городе сказать: он растёт с каждым годом, стал предметом внимания многих коммерческих людей с того времени, как решена задача о существовании здесь железной дороги; теперь это не проект, а совершившийся факт. С марта месяца открыто движение, и вагоны ходят, относительно сказать, удовлетворительно. – Здесь я решил, как мне совершить свой путь: обычным сухим путём – чрез Харьков, или воспользоваться плодами прогресса, водою. Посоветовавшись с опытными людьми, я нашёл более удобным для себя последнее. Итак завтра, если Господь благословит, – по железной дороге на р. Дон; там пароход той же компании принимает пассажиров в г. Ростов, куда он должен быть 16 числа в 5 ч. вечера. Далее путь мой лежит на гг. Таганрог и Мариуполь; отсюда я намерен сухим путём переехать на р. Днепр, в г. Екатеринославль, из которого пароходы делают постоянные рейсы до Киева. Вот мой маршрут. – Да, посмотришь: там новизна, там улучшение, всё кругом в самом деле идёт вперёд, а положение нашего брата – духовного лица мало подвинулось вперёд в нравственном развитии, а внешнее состояние нашего быта и вовсе – по-старому, жалкое, возмущающее душу. Первое, конечно, зависит от средств (к воспитанию и образованию, разумею), но также и от нас самих, а последнее – увы! надолго ли, коротко ли нам суждено оставаться в жалкой зависимости от крохотных подаяний бедных прихожан, унижать себя и свой сан нищенскими поборами. Образование даёт нам только чувствовать это бремя, а вопиющие нужды не позволяют избежать и презирать его. На такие горькие мысли навёл меня случай: вчера, среди хлопот, переезжая на пароме чрез знакомую тебе балку – Царицу, вижу – полный церковный причт по набережной бродит так молча, так заметно не́хотя, из дома в дом со Св. Крестом, должно быть ради минувшего праздника св. Николая Чудотворца; наконец и мне горько стало, когда они в несколько минут прошли несколько домов, значит – попусту. И в самом деле, идти рассчитывать на христианский привет, на получение какой-нибудь лепты, и вместо всего получить отказ с избитым извинением: дома нет, почивают и т. под., – прискорбно, досадно, со стороны досадно. Угадываю, брат, ты хочешь заметить, будто я своё-то житье-бытье забыл. Нельзя сказать – забыл, а не хочется вспомнить все те виды, под которыми сельское духовенство приобретает себе средства к жизни; чем прямее, ближе смотреть на эти виды, тем более они теряют приличие. В городе, по крайней мере, если примут или пригласят исправить какую-либо требу, то заплатят безобидно и в добавок проводят с почтительным (хоть часто и машинальным) – «благодарю», по крайней мере – это обходится без унижения; а у наших мужичков, припомните, так ли? Когда нужно благодарить священника, – он прежде покачается, порасправится, и потом с важностью хозяина спрашивает: что вам надо за это? или: много ли это стоит? и готов торговаться, как на рынке, хотя бы дело касалось Св. Таинства, для него всё равно. Справедливо один прихожанин, заражённый молоканством, высказался мне, когда я с причтом на храмовый праздник, в ряду других, зашёл к нему, по обычаю, со св. иконами молебен служить: «вы ходили бы туда, куда вас приглашают; а у меня... у меня на сердце вовсе не молитва, и не до вас». Как ни умудряйся сохранить святость священнодействия и не уронить достоинства своего сана, а нужда берёт своё. Это ещё задельная плата. Но, ведь, у нас есть ещё обычай добывать себе средства к содержанию без особых заслуг, без дела, – именно: сбором, где хлеба, где льна, где чего другого, смотря по произведению местности и занятию прихожан. Сколько ни служу я в селе, однако не могу приобыкнуть к этому сбору по дворам мирских подаяний. Здесь весь успех в добыче зависит не от личных достоинств, а от того, кто как сумеет предварительно задобрить домохозяина, кто более по-свойски обойдётся с Сидорычами или Карповнами – тогда, когда они приправляются уделить вам от своего избытка. Не правда ли? А сколько тут, к прискорбию нашему, потери для нас и для самих прихожан! Мы теряем должное и нужное влияние на умы и сердца их, теряем во всём служении нашем своё значение, необходимое самой пастве для пользы душевной. На Литургии ли Божественной, на посте ли духовника, на кафедре ли церковной, – везде прихожанин смотрит на нас, как на своего наёмника, обязанного ему служить, уважать, и уважать часто даже до унижения своего личного и служебного достоинства. Не правда ли? Тебе, брат, это не новость, и, кажется, не у места здесь много говорить об этом домашнем нашем горе; но – что делать? слова сами на язык напрашиваются, по пословице: у кого что болит, о том он и говорит. Я, признаюсь, всегда чувствую тяжесть этого бремени, и всегда стараюсь облегчать его, но... нужда берёт своё. – Более новое жди от меняя впереди – Прошу твоих молитв о нас, и проч.

С. П. Б.

Об издании в 1862–1863 году журнала «Дух Христианина».

В сентябре 1862 года журнал „Дух Христианина“ вступает во второй год своей деятельности. Многие из читателей Духа Христианина выразили к нему своё глубокое сочувствие, ободрившее редукцию в трудах её; но немало также высказано было против него порицаний и резких обвинений. Находя неуместным и даже излишним входить в рассмотрение того, на сколько эти обвинения и порицания справедливы и основательны, редакция Духа Христианина считает нужным точнее определить задачу, которую она имела и имеет в виду при издании журнала.

Задача эта следующая:

Дух Христианина желает содействовать распространению в обществе основательного и отчётливого знания истин веры Христовой и духовной науки, посредством общедоступного их изложения.

Дух Христианина желает содействовать усилению пастырской деятельности духовенства и приобретению последним того нравственного влияния, какое должен иметь каждый истинный пастырь на своих пасомых.

Дух Христианина желает быть беспристрастным органом религиозных потребностей общества, – и вместе руководителем общества в его доброй и полезной деятельности, указывая для ней христианские начала и побуждения.

Дух Христианина поставляет себе целью противодействовать недостаткам в умственной и нравственной жизни современного общества, как-то: народным суевериям, общественным предрассудкам и тем ложным понятиям, которые подкапывают самые основания Христовой веры.

Нет сомнения, что эта задача весьма обширна и не может быть выполнена каким бы то ни было одним периодическим духовным изданием. Она представляет только цель, к которой должны быть направлены дружные усилия всех духовных журналов. Предоставляем читателям судить о том, что сделано для этой задачи Духом Христианина, в течение первого года его существования. Попятно, что в один год многого сделать невозможно. Но, приступая к продолжению своей деятельности, редакция Духа Христианина находит нужным напомнить своим читателям об одном вопросе, который с особенною настойчивостью раскрывался в журнале и который требует ещё много усилий для своего окончательного разъяснения. Разумеем вопрос о религиозном образовании народа, посредством школ и церковных поучений. Как одно из средств к успешнейшему развитию народных школ, редакция предложила идею о братстве и сделала попытку к приведению в исполнение этой идеи. В пособие для церковной проповеди редакция воспользовалась мыслью одного из своих сотрудников об издании расположений для церковных проповедей на все воскресные и праздничные дни, и, с майской книжки, приступила к выполнению этой мысли, открыв для сего при журнале особый отдел, в виде приложения, под названием: Проповедник. Редакция Духа Христианина и в будущем году обратит своё особенное внимание на эти предметы, так как школа и церковная проповедь, по общему сознанию, могут и должны служить главными и могущественными деятелями в религиозно-нравственном воспитании народа. Вообще же, во всех своих статьях, редакция сообразовалась и будет сообразоваться с утверждённою Святейшим Синодом следующею программою:

Отдел I, учёно-литературный. В этот отдел войдут самостоятельные и переводные статьи, предметом которых будет: христианское вероучение, правоучение, богослужение, церковное право, религиозное воспитание, жизнь и деятельность церковно-исторических лиц, равно как и современных христиан. Статьи эти будут излагаемы в виде живых общепонятных рассуждений, бесед, размышлений, проповедей, поучений, писем, жизнеописаний, рассказов и притчей, облечённых в современную форму живого рассказа. Не исключаются и стихотворения.

Отдел II, критико-библиографический. К этому отделу будут принадлежать:

Критический разбор замечательных произведений духовной литературы, появляющихся как в России, так и за границею, – библиографическое обозрение всех духовных книг, с возможно подробным указанием содержания их, – общее обозрение всех замечательных статей, помещаемых в русских духовных журналах и ведомостях, – критические отзывы о статьях, касающихся христианской веры и жизни, и помещаемых в светских книгах и журналах.

Отдел III, смесь. Здесь найдут место: обозрение общих и частных духовных распоряжений, обозрение всех лучших явлений современной общественной жизни в России и вне её, известия о благотворительных и полезных для народа учреждениях – русских и иностранных, о замечательных проявлениях религиозно-нравственной жизни во всех слоях современного русского общества, общий живой обзор практических отношений духовенства к народной жизни, в виде заметок приходского священника. По временам будут помещаемы известия о действиях русских миссионеров.

Цена журнала за годовое издание его (12 книжек) назначается: без доставки 3 р. 50 к. с., с доставкою же на дом и с пересылкою во все города и почтовые конторы России, 4 рубля сереб.

Те лица, которые пожелают вносить плату за журнал с рассрочкою, могут вносить её частями, по полугодиям и третям года: при полугодичной рассрочке – по 2 р. с. в начале каждого журнального полугодия; при третной – в начале 2 р. сереб. – и потом по 1 р. сер. – в начале каждой трети. Подписка с рассрочкою будет приниматься только чрез оо. благочинных и гг. казначеев. На полугодие подписка не допускается.

Желающие подписаться на журнал могут обращаться со своими требованиями в С.-Петербург, в контору журнала „Дух Христианина“ при книжных магазинах Н. Г. Овсянникова, в Гостином дворе, под №№ 17 и 58, а статьи, назначенные для журнала и всю вообще корреспонденцию по этой части, адресовать в редакцию на имя одного из редакторов-издателей, Христорождественской, что на Песках, церкви священника Александра Васильевича Гумилевского.

Городские подписчики могут также подписываться и у прочих редакторов.

Кроме того, для иногородних подписка будет приниматься:

в Москве – у книгопродавцев: И В. Базунова, Глазунова, О. И. Салаева, Ф. О. Свешникова, и А. И. Ферапонтова;

в Харькове – у П. И. Апарина;

в Киеве – у С. И. Литова;

в Казани – у А. Г. Мясникова;

в Одессе – у книгопродавца Белого.

Желающие могут выписывать полные экземпляры журнала „Дух Христианина“ и за первый 1861–1862 год, по той же цене.

РЕДАКТОРЫ-ИЗДАТЕЛИ:

Петропавловского собора священник Дмитрий Флоринский.

Спасобочаринской церкви, что на Выборгской стороне, священник Иоанн Заркевич.

Смоленско-кладбищенской церкви, что на Васильевском острове, священник Иоанн Флеров.

Христорождественской, что на Песках, церкви священник Александр Гумилевский.

(Продолжение).

Пастыри должны блюсти не одну только нравственность пасомых: чистота догматов веры также должна быть одним из первых предметов их заботливости. Нарушение догматов есть растление тела Церкви. Поэтому св. Златоуст обязывает пастыря защищать догматы веры и ревновать о их чистоте не только тогда, когда члены его паствы страждут нечистотою догматов, но и тогда, когда враги веры – еретики или язычники – нарушают тишину церкви и угрожают безопасности его стада. Доказывая необходимость образования для пастыря, чтобы учить ему словом, он, между прочим, говорит; «когда душа страдает болезнью – неправыми догматами, в сем случае слово чрезвычайно полезно не только для безопасности своих по вере, но и для войны с противниками»⁵⁷. «Мы готовимся не к одному роду сражения», продолжает далее св. Златоуст. «Война разнообразна. Ее воздвигают различные враги. Притом не все они действуют одним оружием, и нападают на нас не одинаковым образом». И пастырь обязывается против всех их уметь сражаться. Сравнивая далее Церковь с городом, который должен быть ограждён со всех сторон, чтобы враги не могли его взять, святитель говорит: «так и град Божий: когда он вместо стены отовсюду ограждён прозорливостью и благоразумием пастыря: тогда все покушения врагов оканчиваются стыдом и посмеянием для них; а живущие внутри города пребывают невредимыми... Что пользы для города, если тогда, когда он храбро отражает язычников, его будут опустошать иудеи? Или, когда он победит тех и других, будут разграблять оный манихеи?.. Если пастырь не будет знать хорошо средств, как отражать все оные ереси, – этот волк и при помощи одной ереси может пожрать многих овец»⁵⁸. Таким образом вся защита чистоты христианского учения от нападений врагов возлагается на пастыря: только он необходимо обязан защищать её. И не для защиты своего лица, но из ревности к вере и заботливости о своей пастве он должен сражаться со врагами и обличать их⁵⁹. «Тот, – говорит святитель, – кто принял на себя обязанность учить других, должен быть более всех опытен в таковых бранях. Положим, что сам он остаётся в безопасности и не терпит ничего вредного от противников: но это множество простого народа, находящегося под его подчинением, когда увидит, что вождь их побеждён и ничего не может более говорить противоречащим, будет винить в сем поражении не его слабость, а нетвёрдость самого учения... Кратко сказать: поражение наставника в душах их воздвигает такую бурю, что бедствие не иным чем кончается, как кораблекрушением»⁶⁰. «Какая гибель и какой огонь собирается на несчастную главу его за каждую из сих погибающих, – не нужно говорить о сем», заключает святой Златоуст⁶¹. Итак пастырь, не могший защищать православия от врагов его, погубит свою паству, и, как не исполнивший вверенного ему служения, даст отчёт за каждого погибшего члена и подвергается строгому суду. А посему защита веры от врагов вменяется ему в непременную обязанность.

2) Другое назначение пастыря – совершать богослужение. Для этого, между прочим, он и получает благодать. «Благодать Духа, – говорит св. Златоуст, – ты получил для предстательства Церкви, для знамений и для всякого служения»⁶². И так как благодать священства сообщается одним только служителям алтаря, то и все действия богослужения могут быть только ими отправляемы. Всё это служение, конечно, не для них одних нужно, но для всего народа; однако сам народ не может совершать его, а делают это для него служители алтаря. Говоря о том, как христиане должны принимать мир, предлагаемый священником при входе в церковь, св. Златоуст прибавляет: «для тебя сидит пресвитер, для тебя стоит диакон, трудится, изнуряется»⁶³.

Богослужение, совершаемое пастырем для всего народа, состоит из молитвословий и совершения Таинств. Что касается до молитвословий, то они почитаются св. Златоустом необходимыми действиями священнического служения. Спасение наше пастырь не иначе может содевать, или не иначе может возрождать нас в жизнь вечную, по выражению св. Златоуста, как только соединяя молитву с учением⁶⁴. И потому он обязывает пастыря возносить молитвы к Богу за свою паству. «Никакая молитва, – говорит он, – так не прилична для священника, как когда он приступает к Богу за блага вверенного ему народа и пред Ним ходатайствует. Ибо если Иов, вставая рано, делал столько за своих плотских детей, во сколько более должны делать это мы за своих духовных»⁶⁵. И другом месте, говорит он: «преимущественная черта умного и доброго учителя – помогать ученикам не только словом, но и молитвою. Посему и оказано: мы же в молитве и служении слова пребудем (Деян.6:4)»⁶⁶. Впрочем, молитвенные возношения пастыря не ограничиваются одною его паствою; он должен молиться за всех, и не только – живых, но даже умерших⁶⁷. Таким образом молитва за народ есть необходимый долг пастыря. Правда, у св. Златоуста часто встречаются и такие места, где говорится о нужде молитвы друг за друга, даже такие, где представляется, что народ молится за священника⁶⁸. Но надобно заметить, что обязательство и значение молитвы простых верующих совершенно не такие, как – священника. Священник для того и назначен, чтобы быть посредником между Богом и людьми, чтобы возносить молитвы их к Богу и за них предстательствовать⁶⁹.

Другая сторона богослужения, совершаемого пастырем, есть совершение Таинств. Тогда как другие обязанности пастыря – учить и молиться – в некоторой степени могут быть исполняемы и мирянами, к совершению Таинств они не допускаются. Это единственно доступно только тем, которые получили особенный дар. благодати, сообщаемый священнику при его рукоположении. Св. Златоуст в своих словах о священстве и во многих других местах часто говорит о высоте и величии Таинств и о требовании высокого достоинства и особого избрания от того, кто их совершает. В одном месте он говорит, что для входящих в иудейский храм было много различия, – одни стояли вне, другие входили внутрь его, наконец во «святая святых» входил только первосвященник, и то только однажды в год; «помысли, – продолжает он, – «какая нужна святость для тебя, который получил знамения гораздо бо́льшие, нежели «святая святых» тогда? Здесь не херувимы... но Тело и Кровь Господня, дух вместо буквы, и благодать, которая превышает человеческое разумение и есть дар неизреченный»⁷⁰. И один только священник может служить высоким Таинствам Христианской Церкви. Св. Златоуст приводит в пример иудейского царя Озию, который был поражён проказою за то, что, не будучи священником, стал пред алтарём с кадильницею. «Царю, – продолжает он далее, – вверено земное, мне – небесное; когда говорю – мне небесное, разумею священника»⁷¹. И в Новозаветной Церкви совершение Таинств дозволяется одним только священникам. Св. Златоуст везде, где только говорит о совершении Таинств, упоминает только о священнике, как совершителе их. Народ не принимает в сем никакого участия; он только принимает Дары, уже освящённые пресвитером⁷². В некоторых местах он прямо указывает на необходимость священников, как совершителей Таинств. Говоря о том, что священство не такое достоинство, чтобы его презирать, святитель так это доказывает: «безумно презирать такое достоинство, без которого нельзя получить ни спасения, ни обещанных благ. Если не возродившийся водою и Духом не может войти в Царствие Небесное (Ин.3:5) и не ядуший Тела Господня и не пиющий Крови Его отвергается от жизни вечной (Ин.6:53); а всё сие (Крещение и Причастие) совершается только освящёнными руками, т. е., руками иереев: то каким образом без содействия их возможет кто-нибудь или избежать огня геенского, или получить уготованные венцы? Они-то суть те, которым препоручено рождать духовных чад и воссозидать крещением. Чрез них-то мы облекаемся во Христа, соединяемся с Сыном Божиим, соделываемся членами блаженныя оныя Главы»⁷³. Итак, если спасение наше совершается не иначе, как только чрез Таинства, соединяющие нас со Христом, а служить при Таинствах и совершать их могут только священники: то в домостроительстве нашего спасения священнический чин совершенно необходим.

Правда, в толковании на Деяния апостольские св. Златоуст показывает, что крещение могли совершать и те, которые не были ни апостолами, ни просто священниками. Он указывает на Филиппа, одного из семи диаконов, поставленных апостолами для смотрения и распоряжения общим имуществом Первобытной церкви. Но он тут же указывает на различие этого крещения от апостольского. «Посему, – говорит, – когда он (Филипп) крестил, не давал Духа крестящимся; потому что не имел на это власти... Этот дар был преимуществом двенадцати⁷⁴. А крещение Филиппа было соединено только с отпущением грехов. «Духа отпущения, – говорит святитель о крещённых Филиппом, – получили они»⁷⁵. Таким образом право полного крещения принадлежало только апостолам, а после них – лицам, получившим священство. В одном месте, рассуждая о сравнительном достоинстве благовествования и крещения, св. Златоуст так говорит: «благовествовать – было делом одного или двух, а крестить мог всякий, только бы он имел достоинство священства⁷⁶.

3) Обратим теперь внимание на необходимость пастырского управления в церкви. Св. Златоуст, изъясняя слова апостола – вся́ка душа́ власте́м предержа́щим да повину́ется (Рим.13:1), – доказывает, что в устройстве человеческих обществ начальство необходимо. «Поелику равенство, – говорит он, – часто доводит до ссор; то Бог установил многие виды начальства... И дивиться ли такому установлению между людьми, когда Бог то же самое учредил в теле и у бессловесных?..». И заключая объяснение этого стиха, он говорит: «напротив, безначалие есть зло и производит замешательство»⁷⁷. В другом месте доказывая, что искусство начальствовать выше всех искусств (земледелия, строить домы, делать обувь), святитель приводит такую причину: «чем же докажешь, что искусство начальствовать выше всех искусств? Тем, что без него не было бы и от прочих никакой пользы»⁷⁸. Но если везде необходимо начальство, то не менее оно необходимо и в церкви. Св. Златоуст в одном месте так об этом рассуждает: «безначалие есть великое зло; от него происходят многие бедствия, беспорядки и смятения. Особенно в церкви оно тем более гибельно, чем важнее и выше в ней начальство. Ибо как в хоре не будет согласия и стройности, если отнять у него управителя; в войске не будет более порядка в рядах, если отнять у него полководца; корабль потонет, если отнять у него кормчего: так точно, когда у паствы отнимешь пастыря, – всё низвратишь и уничтожишь»⁷⁹. И правительственная власть в церкви возлагается на людей особенно к тому избранных, имеющих достаточные силы, чтобы управлять церковью. Рассуждая о священстве в одном месте, св. Златоуст, между прочим, говорит: «глава должка иметь всю крепость, чтобы поднимающиеся из прочих частей тела вредные испарения могла приводить в надлежащее устройство и порядок. А будучи слабою, она не может разгонять заразительных паров; почему приходит в бо́льшую слабость и вместе с собою погубляет всё тело»⁸⁰. По такому значению начальника в церкви, к нему могут приступать только люди избранные, именно священники. Доказывая собеседнику своему (в словах о священстве) Василию, что он может быть достойным правителем церкви, св. Златоуст, между прочим, говорит: «когда требуются люди, могущие управлять церковью и взять на своё попечение столь многие души: весь женский пол оказывается к тому неспособным и бо́льшая часть мужеского»⁸¹. Таким образом для того, чтобы управлять церковью, необходимы священники. Их-то именно Спаситель и поставил к исправлению сей обязанности, когда дал им право вязать и решить. «Что же другое, – говорит св. Златоуст, – Он вручил им (священникам), как не всю небесную власть? И́мже, – говорит, – отпустите́ грехи́, отпу́стятся: и и́мже держите́, держа́тся (Ин.20:23). Какая власть может быть более сей?» и пр.⁸² Об этом же свидетельствуют и их права – делать разные обличения, угрозы и наказания своим пасомым.

Итак, по учению св. Златоуста, пастырское служение оказывается совершенно необходимым. Пастыри необходимы, как распространители веры и Церкви христианской, необходимы, как учители народа, вверенного их надзору Самим Спасителем, – как блюстители чистоты веры и защитники её от врагов христианства, – необходимы, как совершители Страшных Христовых Таинств, – необходимы наконец, как правители церкви.

(Окончание).

Между многими отрадными явлениями в нашей современной духовной литературе и журналистике, отраднейшими, без сомнения, должны считаться издания Нового славянского Завета с исправленным русским переводом и переводы различных ветхозаветных книг на русский язык. Русский народ и русский язык, очень богатый и счастливо организованный, давно ожидали и, можно сказать, даже требовали этого отрадного явления. Другие славянские народы, как, например, богемцы, поляки, сербы, имеют уже полные переводы Библии на своих родных наречиях, а у нас в этом отношении был большой пробел в духовной литературе. Нельзя отвергать, что попытки к наполнению этого пробела и прежде у нас существовали. В Западной Руси – доктор Скорина перевёл, ещё в XVI столетии, (с Вульгаты) 22 книги Ветхого Завета, на западно-русское наречие; в Южной (Киевской) Руси – священник Михаил Фотинский переводил пророков с еврейского языка на южно-русский⁸³; в Северо-Восточной Руси – библейское российское общество, в первой четверти настоящего столетия, успело издать на русском языке весь Новый Завет и несколько книг Ветхого Завета⁸⁴. Теперь же у нас этот пробел очень успешно восполняется современными русскими переводами новозаветных и ветхозаветных книг. Эти переводы, разумеется, могут служить хорошим пособием к уяснению и пониманию нашего теперешнего библейского славянского текста.

Но «русские библейские переводы», как бы они удачны и хороши ни были, всё не освобождают нас – русских от обязанности продолжать давнишнее и великое церковно-народное дело – «исправление» древнего славянского текста Библии и «переложение» его на новый, более понятный и вразумительный для нас: этот текст есть священная, непременная принадлежность нашего общественного и частного, церковного и домашнего богослужения; поэтому необходимо должен составлять и непременный постоянный предмет наших забот о уяснении его себе и приближении к общенародному правильному разумению. – Конечно, это «уяснение» и «переложение» древнего славянского текста Библии на новый, Бог даст, и будет продолжаться; но до того времени, когда такое продолжение настанет, не худо, кажется, иметь какой-нибудь пояснительный словарь неясных слов и выражений в нашей Славянской Библии.

Словарей «древне-славянских», «церковно-славянских», «общеславянских», составленных и целыми учёным обществами, и частными неутомимыми деятелями, как в прежнее, так и в теперешнее время, и у нас – в России, и за границею – по различным странам славянским, можно насчитать целые и немалые десятки; есть также у нас и у других славян опыты словарей «библейско-исторических», «библейских общих», так как и «общесравнительных славянских». Но между всеми этими разнообразным и многочисленными «словарями», более или менее относящимися к «Славянской Библии» и имеющими высокие достоинства, нет такою словаря, с помощью которого можно было бы понимать все непонятные слова и выражения (речения, фразы, пожалуй и целые стихи) нашей Славянской Библии. Единственное исключение в этом случае может, конечно, и должен составить превосходный церковный словарь протопресвитера Петра Алексеева⁸⁵. Но, во-первых, он не собственно «библейский», а вообще «церковный», т. е. для всех церковных богослужебных и некоторых богословских книг; почему, во-вторых, хотя и обширен, но далеко не обнимает всех слов и выражений библейских, требующих пояснения и определения; главное же, в-третьих, по языку и способу изложения он принадлежит, так как и по своему происхождению, к прошлому столетию, почему и не может быть в наше время употребляем со всею пользою и удобностью. Следовательно, издание «нового библейского словаря», как простейшего и легчайшего средства к объяснению всего непонятного в языке нашей Славянской Библии, необходимо, и мы за достоверное можем сообщить, что такое издание предпринимается у нас в Киеве и подготовляется к явлению в свет.

Длинный ряд библиологических сочинений у нас – славян, так как у большой части и других народов, был начат пастырскими экзегетическими трудами, и начат, как видели, очень рано, ещё в XI и X веках, в Болгарии, пресвитером и экзархом Иоанном и архиепископом Феофилактом, составившим, по образцу бесед Златоустовых, благовестник, или «изъяснительные пастырские беседы на Новый Завет»⁸⁶. Дальнейшим продолжением этих трудов были, как отчасти оригинальные изъяснительные поучения наших пастырей⁸⁷, так особенно переводные толковательные беседы знаменитейших отцов Церкви: Василия Великого, Иоанна Златоустого, Амвросия Медиоланского и других. В XVI и XVII веках эти «переводы отеческих толковательных бесед» особенно размножились; а к концу XVIII века они составили уже довольно значительную библиотеку отеческих толкований на весь Новый Завет⁸⁸ и почти на все важнейшие места и книги Ветхого Завета⁸⁹; «оригинальные же изъяснительные поучения» наших пастырей образовали целый особенный отдел церковно-проповеднической литературы, на целые известные отделы, или составы Св. Писания, например – воскресные Евангелия, воскресные Апостолы⁹⁰ и проч. – Современная духовная литература особенно богата, как переводами отеческих творений, так и оригинальными изъяснительными катехизическими поучениями и отрывочными, но удачными толкованиями отдельных, более известных, или более важных, текстов Св. Писания. «Переводы отеческих творений», всегда богатых толкованиями Св. Писания, больше, всего помещаются в двух известных журналах: в «Творениях св. отцев» и в «Христианском чтении», поставивших, с самого начала своего существования⁹¹, главною своею задачею – передачу этих «творений» в русском переводе, и успевших уже большую часть их передать нам, на современном русском языке; а «толкованиями отдельных библейских текстов» особенно богато «Воскресное чтение», преимущественно за первые 17 лет его существования.

Вообще, в деле нравственно-религиозного образования народа, со стороны употребления Библии на это великое дело, «пастырские» и преимущественно «отеческие изъяснения библейского текста», представляют у нас такие богатые и полезные пособия, каких обширнее, плодотворнее и желать не нужно, особенно если они не перестанут появляться у нас в настоящей, быстро разрастающейся пропорции, и станут принимать характер более народный, жизненно-практический. – Совсем другое нужно сказать о «библейских изъяснениях» в смысле строжайшем, т. е. о собственно, так называемых, толкованиях, комментариях, или учёных записках на те или другие священные книги, на тот или другой отдел Библии и, пожалуй, на целую Библию: таких «записок», или – толкований у нас так мало, как это может быть только при самом начале какого-нибудь дела, так что тысячелетнее существование Библии у славян как будто бы не вызвало ни одной серьёзной попытки к учёному разъяснению её текста. Правда, у чехов и поляков были издания⁹² некоторых священных книг, особенно новозаветных, с «толкованием»; но эти «издания» были почти то же, что наши «толковые Евангелия», или «Псалтири», т. е. при священном тексте – «сбор» отеческих мнений, с присовокуплением к ним мнений и эрудиции Западных толковников и библиологов. Самостоятельного же, собственно славянского труда, для изъяснения и изложения библейского смысла, ни там – у чехов и поляков, ни в прочих землях славянских, не существовало и даже не появлялось: этот давно жданный труд начался лишь в настоящем столетии, и начался именно у нас – в России.

Переходом от «толкований переводных» к толкованиям «самостоятельным, оригинальным» послужили толковательные произведения двух Иринеев: Клементьевского, архиепископа Псковского, и Фальковского, епископа Смоленского, в последствии Чигиринского, коадъютора Киевского митрополита⁹³. А действительное начало труду самостоятельному в деле изъяснения Библии, и начало прочное, истинно образцовое, положено учёными записками на кн. Бытия, которые, как бы в предотвращение напрасных сетований о мнимом, почти тысячелетнем бездействии славян в учёной разработке Библии, самым блистательным образом доказали, сколько, с одной стороны, полную, богатую, можно сказать, всестороннюю, столько, с другой, – правильную, прочную у нас подготовку учёных деятелей, для многосложной библиологической работы, для этого, нужно сказать, общечеловеческого труда.

Впрочем, за таким счастливым началом, дело «толкования» Библии у нас не пошло быстро и не раздвинулось широко. Изъяснение нескольких псалмов, особенно 50-го, 67-го, толкование некоторых пророчеств, например – патриарха Иакова о своих делах, Моисея – о евреях, пр. Иеремии о разрушении Иерусалима и храма Иерусалимского, 53 гл. пр. Исаии, некоторых мест у меньших пророков и в книгах Соломоновых, особенно свод и разбор пророческих сказаний: о Тире и Сидоне, о Ниневии и Вавилоне, об египтянах и персах; полемико-библиологические статьи против геологов, натуралистов и вообще рационалистов⁹⁴; записки на Послания к ефесеям⁹⁵, объяснение Послания к галатам⁹⁶, толкования на некоторые небольшие отделы Нового Завета⁹⁷ и историко-критические замечания о разных новозаветных лицах и предметах⁹⁸, – вот почти всё, что по настоящее время сделано у нас для объяснения Библии, в течение последних 45 лет, считая, т. е. от первого издания «записок на книгу Бытия».

Очевидно, сделано нами не много для объяснения нашей Славянской Библии, и по причинам весьма обыкновенным у нас. Мы ещё не привыкли, как до́лжно, к труду книжному – усидчивому; у нас как-то мало не только смелой предприимчивости, а и простой охоты к изданию сочинений учёных, строго научных; от чего многие произведения, совсем для печати приготовленные, добросовестно обработанные, остаются в неизвестности – в рукописях. Главная же причина редкого и медленного появления у нас оригинальных систематических «толкований» слова Божия, само собою, заключается в непродолжительности времени, какое протекло от начала появления у нас самостоятельной разработки и научного исследования библейского текста; у нас ещё не успели не только правильно сложиться, организоваться, а и получить надлежащее начало, правильное самостоятельное направление весьма многие из занятий, работ, целых наук, всегда предшествующих самому «толкованию» и потому предварительно необходимых для его правильного всестороннего развития.

Из «вспомогательных» к толкованию слова Божия наук, о священной географии и хронологии едва можно сказать, что они начались, или начинаются у нас⁹⁹; о библейской же ботанике, зоологии и подобных тому науках нельзя даже и этого сказать¹⁰⁰. Библейская археология у нас начинает появляться только в аудиториях, но не в печати. – Библейских историй, конечно, мы имеем довольно; но самостоятельная учёная разработка «исторической» стороны библейских событий и лиц ещё не многими счастливыми результатами может похвалиться; без сомнения, первое место здесь должно принадлежать: «последним дням земной жизни нашего Господа, Иисуса Христа», «жизни апостола Павла», «священной истории Ветхого и Нового Завета»¹⁰¹ и историческим очеркам, под названием: Апостолы¹⁰². – Всё богатство «исторических, географических» и подобных тому «библейских словарей», столько разнообразных и многочисленных у Западных европейцев, у нас заменяется почти единственным библейско-биографическим словарём, и то, по большей части, состоящим из статей переводных. – Библейская симфония у нас появлялась всего однажды, и, конечно, с текстом славянским, но по «параллелям», большею частью, из иностранных Библий. – Систематического изложения¹⁰³ главнейших библейских предметов мы вовсе не имели и не имеем. Герменевтики у нас были¹⁰⁴; но, сравнительно с иностранными, в них не много можно найти чего-нибудь нового, особенного. – Полное печатное руководство к чтению Св. Писания пока всего одно¹⁰⁵, да одно неполное – чтение об исторических книгах Св. Писания Ветхого Завета¹⁰⁶. Рукописных полных «руководств», так как и отдельных «обозрений» той или другой св. книги, того или другого отдела их, у нас с давнего времени существует довольно; но самостоятельная, настоящая учёная работа по этой части, за исключением обозрения книги псалмов протоиерея Павского, началась по духовым академиям и семинариям не так давно, немного попрежде появления в печати учёных самостоятельных исследований: «обозрение Послания апостола Павла к коринфянам»¹⁰⁷ и «опыт исследования о 3-й книге Ездры»¹⁰⁸.

Таким образом, в «историко-критическом» и «экзегетико-систематическом» отношении, для изучения текста библейского, у нас – славян сделано очень мало: большие пробелы, недомолвки, недостатки виднеются везде – по всем отраслям этого изучения. Многое, по этой части, у нас ещё не начато; другое – только начато, но не продолжено; третье – и продолжено, но, весьма часто, без связи, без органического соотношения к доброму началу и вообще к началу истинно-жизненному, православно-славянскому – Значит, для историко-критического и экзегетико-систематического изучения Библии, нам нужно и много делать, и многое сделать. Зато грамматико-филологическая, лексико-этнографическая, или вообще лингвистическая сторона Славянской Библии у нас – славян так хорошо разработана, так подробно обозрена, как это едва ли сделано кем-либо из других народов со своеязычною Библией. Довольно сказать, что над исследованием «славянского» языка вообще и в частности языка церковно-библейского славянского у нас – славян трудились такие неутомимые и просвещённые деятели, каковы: Копитар, Шафарик, Домбровский, Линде, Шишков, Калайдович, Кеппен, Караджич, Строев, протоиерей Григорович, Срезненский, Ганка, Востоков, Перуль, Юнгман, Миклошич, Бодянский, Григорьев и др. весьма многие. Почти все они, своими самостоятельными, истинно учёными трудами, не только проложили путь к надлежащему изучению и правильному пониманию нашего «библейско-славянского» языка, а и далеко прошли по этому пути, произведши глубокие исследования этого языка, в рассуждении которых разве одного можно пожелать, именно – счастливого их продолжения и более православного применения к объяснению нашего библейского текста. – К этому, вот ещё какое можно присовокупить желание – подробнее, в научном отношении, определить и отчётливее указать языки и наречия, на которых первоначально написано Св. Писание Ветхого и Нового Завета, так как эти «языки» и «наречия» необходимо знать и поставлять в главное руководство, для правильной научной обработки нашего и «славянского и русского библейского текста», а между тем такого определения и указания, с надлежащею полнотою, до сих пор не сделано, не только у нас – славян, а и у богатых всякими научными исследованиями Западных европейцев. – Выражать подобное желание мы можем тем смелее, что нам известны и предварительные работы к его выполнению. – В заключение нашего обозрения кратко решим остальную (третью) часть рассматриваемого нами «вопроса о нашей Славянской Библии», т. е. покажем:

Как у нас издавалась „Славянская Библия“ и что вообще сделано для её распространения между славянами?

Очевидно, мы здесь разумеем печатные издания Библии и распространение её у славян чрез типографскую прессу. – Первые опыты применения к делу великого Гуттенбергова изобретения, как и следовало ожидать, везде по Европе посвящались изданию Св. Писания, по частям или в целом его составе. Так было и в землях славянских: первые печатные книги на славянском языке везде у славян были книги Св. Писания, или вообще церковно-богослужебные, и распространение этих книг, в XVI, XVII веках, было очень сильно и успешно. Славянских типографий в те времена было очень много, не только по знатнейшим городам: например, в Москве, Киеве, Остроге. Львове, Вильне, Кракове, Праге, Чернигове, даже в Венеции, Тюбингене, Лоретто, Будине, Градишке, Яссах; а и по многим монастырям и местечкам, как: в Почаеве, Трагурии, Стрятине, в Дерманском монастыре, Луцком, Кутеинском и проч., и многочисленные издания этих типографий, до сих пор в значительном количестве сохраняющиеся не в одних лишь древних библиотеках, а и в более знаменитейших церквах, служат наилучшим доказательством, сколько полезной, столько и обширной деятельности их, несмотря на всю незрелость тогдашнего типографского искусства.

В XVIII, особенно в настоящем веке, большая часть указанных славянских типографий прекратила свои действия, но зато главнейшие из них, именно наши – Московская и Санкт-Петербургская синодальные и Киево-Печерская лаврская, развили и усилили свою производительность настолько, что их «библейско-церковных» изданий¹⁰⁹ всегда достаёт, не только у нас в России для 60-ти тысяч Православных церквей, а и для различных славянских земель, так что, в этом отношении, нужно сказать, наши типографии ничем не уступают знаменитым типографиям Лондонского библейского общества, ежегодно издающего полные Библии и Новые Заветы целыми десятками и сотнями тысяч.

Великолепие и изящество издания церковных священных книг (т. е. Евангелия и Апостола) у нас доведены до редкого совершенства. Так, во многих изданиях «Евангелий», исполинский формат превосходной бумаги, до осязательности, можно сказать, отчётливый величественный шрифт, роскошь и великолепие украшений, как снаружи, так и внутри книги, не заставляют желать ничего лучшего в этом роде и смело могут спорить с самыми великолепными заграничными произведениями типографского и вообще книжного искусства. Разнообразие формата, печати и самых материалов печатания, даже различие объёма¹¹⁰ и самого порядка содержания¹¹¹ церковных священных книг, так сказать, как бы наперерыв спешат, одно пред другим, удовлетворить различным духовным потребностям и свойствам разнообразных чад Церкви православной. Многочисленные указания, заметки, предварения, разъяснения, повсюду в церковном Евангелии и Апостоле обильно разъяснённые, не оставляют предполагать почти ничего лучшего, для правильного и полезного употребления их при богослужении, и вообще для церковного их чтения, как общественного, так и домашнего.

Совсем иное представляют у нас издания Св. Писания для употребления его по домам, учёного, или учебного: эти издания не только далеки от совершенства изданий для употребления церковного, а весьма часто не удовлетворяют и самым простым требованиям, как, например, удобству в формате, доступности по цепе и подоб. тому. – Издание Библии 1751 года у нас, можно сказать, единственное, по своим историческим и филологическим заметкам и по другим, впрочем, весьма немногим, прибавлениям, необходимым для надлежащего изучения библейского текста. Но этому изданию минуло уже целое столетие; главное же, – оно всегда было не общедоступно не только по ценности своей (от 12 до 25 р. сереб.), а по самому формату (in max. fol.). – Многочисленные, разнообразные и не совсем дорогие издания «российского библейского общества» много способствовали к распространению Св. Писания по всем странам славянским. Но в наше время и эти издания, как уже 40 лет прекратившиеся, стали редки (в продаже) и потому ценны. Типографии Московская и Санкт-Петербургская синодальные и Киево-Печерская лаврская, весьма часто и во многих отношениях, лучше издают книги Св. Писания, чем издавали их члены российского библейского общества; но зато эти лучшие издания несравненно дороже издания бывшего библейского общества, и от того столько же недоступны для большинства читателей, как и эти последние в настоящее время. Даже новейшее издание Евангелий с русским исправленным переводом (1860, 1861 годов), сколько, по-видимому, ни умеренна его цена, не может, в рассуждении дешевизны, спорить с дешевизною заграничных подобных изданий, особенно изданий Лондонского библейского общества – Значит, нам очень нужны дешёвые издания Библии, особенно же издания для учёного и учебного употребления. В этом последнем отношении мы имеем очень удобное и недорогое издание Библии СПб. 1855 г., предназначенное для употребления в духовно-учебных заведениях; но, к сожалению, оно не имеет указания параллельных мест, что очень необходимо для изучающих Библию. – Затем, кроме Четвероевангелия (изд.) Чеботарёва, выбора нравоучительных правил из некоторых ветхозаветных книг, исторических чтений по тем же книгам, да краткого изъяснения воскресных и праздничных Евангелий для употребления в училищах, – мы ничего не имеем. Не продолжалось у нас и не совершенствовалось издание Библии 1751 года; от того нет у нас издания «Славянской Библии» не только в таких широких объёмах, как французское издание De-Banka, или латинское с французским: cursus completus S. Scripturae, или наше (неполное) русское¹¹²: подробный сравнительный обзор Четвероевангелия (на русском языке), в хронологическом порядке; а и в объёме более ограниченном, как, например, русский перевод учительных и пророческих книг Ветхого Завета протоиерея Павского, или – книги Иова и премудрости Иисуса сына Сирахова, в русском же переводе¹¹³: таких изданий нам ещё остаётся желать, надеяться... И после таких учёных исследований разновременного издания «Славянской Библии», опыты которых так счастливо показаны в превосходном (почти во всех отношениях) описании Московской синодальной (прежде бывшей патриаршей) библиотеки, наша надежда на улучшение изданий Славянской Библии не останется одним несбыточным желанием: учёные, хорошо подготовленные издатели Славянской Библии у нас есть; появится когда-нибудь, Бог даст, и самое их издание – вполне достойное и их, и тысячу лет существующей «Славянской Библии».

Свящ. Николай Оглоблин

(Окончание).

Когда зашла речь о сельских приходских школах, о. А-р сказал, что это любимейший предмет его стараний как в этом, так и в прежних приходах. Прежде, продолжал он, я обучал мальчиков у себя в доме. Но с получением предписания завести сельское училище, домашнее помещение у меня оказалось неудобным для школы. Нашлось другое помещение, по-моему, хорошее: в церкви у нас довольно большая паперть. Я в ней и устроил помещение для училища. На время занятий дверь из церкви в паперть отворялась и согревала класс. Для сиденья мальчиков я устроил складные столы, которые, с окончанием занятий, обращались в диваны, расставленные по стенам. Когда настали сильные морозы, и заниматься на паперти было холодно, я обратился к любителям просвещения из знакомых мне образованных людей, и – они пожертвовали училищу денег, для покупки железной печки. Теперь в классе тепло всегда.

Я начал учить мальчиков по методе Золотова. Мальчики, возвращаясь из училища домой, рассказывали, как их учат. Новая метода произвела неприятное впечатление на старых грамотеев. «Не будет проку из этого заморского ученья!», говорил старик Сидор, дедушка мальчика Пети: «лучше бы попу учить, как учили отцы и деды». Эти и подобные замечания родных мальчики передавали мне.

(Я занимаюсь в школе часа два до обеда и столько же после обеда; кроме чтения и письма, обучаю церковному пению, не по нотам, впрочем, а с голоса, и это последнее дело идёт у меня успешно). Выучивши детей разбирать печать недели в две с небольшим, я советовал им дома показать родным свои успехи, почитать в своём букваре что-нибудь из священной истории, особенно просил Петю почитать своему дедушке. На другой день спрашиваю Петю:

– Читал дедушке?

– Читал.

– Ну, что он?

– Нечего: хорошо, говорит. Только вот гражданская печать, говорит, не годится; по церковной, говорит, надо читать.

– Да ведь мы и по церковной читаем и читать будем. Сказал ли ты ему это?

– Сказал, а он говорит: вовсе гражданскую не надо, – не о божественном, говорит, толкует гражданская печать.

– Как не о божественном? Ты ему читал из священной истории, ведь она – божественная?

– Божественная-то, божественная, да он так сказал: не о божественном, говорит, толкует...

– Видите ли, начал я, обращаясь к мальчикам: божественные книги у нас написаны славянским церковным языком, ну и напечатаны церковной печатью. Но если божественное говорится или пишется русской речью, которою мы говорим, тогда и печатается оно русской гражданской печатью. Священная история взята из Библии. Там она рассказана по-славянски и напечатана по-церковному, а здесь в букваре – она рассказана по-русски, как мы говорим, и напечатана гражданской печатью. Печать – неважность: и церковной печатью можно напечатать небожественную книгу и гражданскою – божественную. Божественно не одно то, что напечатано по-церковному, а всё то, что говорит о Боге, о святой жизни, о святых Божиих, о Церкви, о спасении и пр.

Сделавши такое объяснение, я всё-таки принял к сведению отзыв дедушки Сидора о гражданской печати, преданный Петей, зная, что этот отзыв есть отголосок почти общего народного убеждения.

В это время жене моей привелось обратиться к дедушке Сидору с просьбой.

– Не одолжишь ли, дедушка, лошадки – съездить вёрст за 20?

– Как, матушка, не одолжить? Дам, нельзя не дать: вот батюшка-то внучка моего грамоте учит ни-за-что... Всякий раз дам тебе лошадки хоть не на 20 вёрст.

– Доволен ли ты ученьем внука? понимает ли?

– Уж так-то доволен, и сказать не можно. Дивлюсь только, матушка, как это батюшка в две недели выучил парнишку (мальчика) читать? Я три года одни склады учил... Чудеса, да и только делаются в нынешние время...

– Это лёгкий, такой удобный, приноровительный к детскому пониманию способ: на одной-то азбуке даром не стоят, а прямо разбирают и складывают буквы в книге, прямо читают, – вот и выучиваются скоро.

– Только, матушка, скажу тебе по душе, гражданская-то печать напрасно: нас учили всё по церковному, по божественному.

– Ныне гражданской печатью печатают многие истинно божественные книги – переводы священных и богослужебных книг, проповеди, наставления святой, спасательной жизни и пр.

– Не знаю, не знаю... Может-быть... А при нас, так гражданскою печатью печатались все книги гражданские...

Недолго спустя, пожилая женщина – прихожанка приводит ко мне мальчика в ученье. Дело было перед классом. Я пригласил её вместе с сыном в училище, а сам взял книжку: «День святой жизни» (покойного высокопреосвященного Григория). Женщина села с мальчиками за стол, а я начал читать книгу. Все слушали внимательно. Женщина начала плакать.

– Хороша ли книжка? спрашиваю мальчиков.

– Хороша, хороша! отвечали все в один голос.

– Почитать ещё, или, пока: будет?

– Ещё, ещё...

– И ты, Аксинья, желаешь слушать? Не устала ли?

– Ах, нет, батюшка, почитай, родимый, почитай, Христа ради, больно хороша книжка-то; сердцу сладостно слушать.

Я стал продолжать чтение... Никто не шелохнётся...

Объяснивши кое-что непонятное, я сказал:

– А ведь эта книга, дети, напечатана гражданской печатью. И много других таких же хороших, божественных, т. е., толкующих о божественном, книг напечатано гражданской печатью! Вы расскажите дома, что запомните из этой книжки, да и то прибавьте, что книга эта напечатана гражданской печатью. И ты, Петя, расскажи дедушке.

В следующий класс Петя принёс мне известие, что дедушка похвалил гражданскую книгу за то, что в ней написано, но всё-таки заметил, что лучше бы это напечатать по-церковному...

Мне хотелось довести до сознания крестьян, что гражданская печать не только не лишня, но и вполне прилична и необходима. Кстати, на душе у меня лежала давняя мысль – познакомить прихожан с Русским Евангелием, которого экземпляр был у меня в руках.

Ещё прежде я завёл обыкновение – между утреней и обедней объяснять Евангелие, которое будет читаться на обедни. Сначала я пригласил после утрени детей; по любопытству остались и взрослые. Объяснение происходило на паперти, в классе, и очень понравилось прихожанам. Из детского, каким предполагалось, оно сделалось общим: на нём присутствовали многие из прихожан всех возрастов и общих полов.

Настал праздник. После заутрени я, по обыкновению, выношу из алтаря на паперть Славянское Евангелие в бархатном переплёте и, на-этот-раз, кладу рядом с ним Русское Евангелие.

Прочитавши по-славянски всё праздничное Евангелие и объяснивши первый стих его, я сказал, что речь, которою оно написано, – славянская, т. е. старинная русская речь, которая вышла из употребления, – и которая, поэтому, не везде вразумительна.

– А вот послушайте, продолжал я: как тот же первый стих, который я сейчас объяснил вам, читается по-русски...

Прочитал и спрашиваю: понятнее здесь?

– Понятнее!

– Понятно и хорошо.

– Послушайте дальше – следующий стих... читаю... Это – по-славянски А вот и по-русски. – Прочитал и по-русски... Ну что, опять по-русски понятнее?

– Понятнее, батюшка!

– И ведь здесь ничего не прибавлено и не убавлено?

– Ничего: как есть одно и то же, только внятнее, по-нашему.

– Кто из вас умеет грамоте, тот пусть сам прочитает всё Славянское Евангелие от начала до конца и всё Русское – от начала до конца, и сравнит и то и другое: он ясно увидит, что вся эта книга – Русское Евангелие – от слова до слова, от йоты до йоты схода с Евангелием церковным, славянским, только переложена на русскую речь. А переложена эта книга на русскую речь вот для чего! В Славянском Евангелии встречаются слова, которых мы уже не понимаем: грядет вместо идёт, чермнуется – вместо краснеет, и много других. А Святое Евангелие такая книга, которую должен читать и понимать всякий, кто верует во Христа. Так вот умные люди и перенесли Славянское Евангелие – от слова до слова – на русскую, внятную речь, которою мы говорим, чтобы каждый желающий читать Св. Евангелие не встречал в нём старинных, непонятных слов, какие есть в церковном Евангелии. Не хочет ли кто купить эту книгу?

– Дорога́, чай?

– Двугривенный только стоит. Сколько двугривенных дадите, столько и вышлют Евангелий.

– Мне, батюшка, купи... И мне... И мне... Почти все изъявили желание купить Русское Евангелие.

– Меня радует ваше желание читать Св. Евангелие на понятном языке. Теперь я ещё с бо́льшим удовольствием буду объяснять вам, как людям усердным к слову Божию, Св. Евангелие по этой вот, божественной, славянской книге и по этой, божественной же, во всём сходной со славянскою, русской. – Может быть, кто-нибудь из вас думает, или кто-нибудь скажет: «зачем же Русское Евангелие не напечатано церковной печатью»? – А помните, я сказал вам, что церковные книги написаны славянским, т. е. старинным русским языком, у которого было и своё письмо, своя печать, называемая у нас церковною. Для настоящего нашего, для русского языка есть и своё письмо и своя печать, которая называется гражданскою. Этою печатью и нужно печатать всё, что написано по-русски. Конечно, можно и церковною печатью печатать божественные книги, написанные русским языком, да к русскому языку печать церковная найдёт; для него она – лишня, безнужна. Печатать церковною печатью книгу, написанную русским языком, также можно и не нужно, как можно и не нужно дома говорить по-славянски. Вот если бы перед обедней кто-нибудь сказал жене или сыну, или дочери: «умый лице твое, и гряди во храм, да помолишися Господу Богу»; ведь ничего, – можно сказать, да как-то неловко, не у места, без нужды. А скажи всяк то же самое просто; «умойся, сходи, помолись», – выходит и просто и в-лад, как есть по-русски, потому что так уж все говорят. И книги, написанные русской речью, печатаются гражданской печатью, хоть бы книги были божественные, от того, что всё, написанное по-русски, принято печатать гражданской, собственно русской печатью, печатью нашего разговорного, а не богослужебного языка. Понимаете ли вы мои слова?

– Понимаем.

– Ну, как, например, понимаешь их ты, Матвей Кузьмич?

– Да так, батюшка, что церковная-то печать идёт к церковному, к старому языку, вот на коем читают и поют в церкви, а к речи нашей нынешней, к русской речи найдёт: тут уж идёт русская печать, что мы зовём гражданской, всё едино – об чём бы ни говорилось в книге, хоть о божественном.

– А что бы ты сказал, если бы тебе заметили: «да как же гражданская печать идёт к божественному, когда божественное только церковной печатью напечатано?».

– Я бы сказал, что церковной печатью напечатано только то, что по церковному и сказано, а что но-нашему, по разговорному говорится, то не-след писать церковной печатью, – лишнее дело.

– Именно так. Можно прибавить к твоим словам ещё вот что: «божественные книги не одной церковной печатью напечатаны, а у разных православных народов – разной печатью, – у греков – греческою, у арабов – арабскою, у других народов – своею собственною. И всё равно, стало быть, какой бы печатью ни печатать божественное, лишь бы оно было правильно. – Однако продолжим чтение и объяснение Евангелия...

Я кончил: крестьяне остались довольны особенно русскою книжкою Евангелия. После ко мне приходили и некоторые из не бывших на объяснении Евангелия, а услышавших об русской книжке от других, и просили и им купить Русское Евангелие. Я уж поручил одному знакомому, уехавшему в Москву, вывезти оттуда на 5 р. сер. Русских Евангелий.

Так мне посчастливилось рассеять недоверие прихожан к гражданской печати и внушить им правильное понятие о значении печати церковной.

* * *

Много знания человеческого сердца, мягкости, искренней любви и прощения оскорблений требуется иметь священнику, чтобы и недостатками прихожан пользоваться для их исправления. Я особенно помню один случай в этом роде, встретившийся со мною в вынесшем году.

В приходе моём – крестьяне разных помещиков. Один помещик, составляя уставную грамоту, предложил крестьянам разделить всю землю на части, совершенно равные по удобству и хлебородству, оставляя за собою часть, в которой находился его дом с садом и прудом. Крестьяне желали из части, оставляемой помещиком за собою, получить место его усадьбы, а ему отдать соответственный участок из назначаемой им части, и пригласили меня упросить помещика на уступку. Я видел несправедливость требования крестьян, однако же, чтобы не подать повода к нареканиям, отправился к помещику и в духе совершенного, христианского миролюбия, советовал ему отдать крестьянам свою усадьбу, а принадлежности его перенести на другое место. Помещик добросовестно и искренно, без всякой задней мысли, объяснил мне, что отдал бы крестьянам усадьбу с удовольствием, если бы это не было соединено с большими тратами перемещения, на которые он решиться не может. Я понял, что настаивать в просьбе за крестьян было бы с моей стороны несправедливостью в отношении к помещику, и, при встрече с крестьянами, прямо высказал им свой взгляд на дело, прибавив, что крестьян не велено же, без их согласия, вытеснять с усадьб, занимаемых ими, и что они напрасно хотят сделать это с помещиком. Многие согласились со мною, а некоторые заподозрили меня в потачке помещику и сделке с ним. Особенно невзлюбил меня с этой поры один старик, сильнее всех хлопотавший о вымене помещичьей усадьбы. Он наговорил мне довольно колкостей, на которые я не обратил внимания, везде начал избегать меня, или – сильно на меня коситься, даже к кресту в церкви подходил, отворачиваясь в сторону. Я замечал всё это, и молчал.

Случилось, что у этого старика захворала жена. Он явился ко мне с приглашением исповедать и приобщить больную. Приехали (в деревню). Я совершил Таинство. Старуха, приведённая в умиление Таинством, начала выражать опасение за своё спасание. Я стал утешать её, как мог. Старик, косо глядевший на меня, не вытерпел, и громко, как бы про себя, проговорил: «нечего балясы-то точить; тут словами не поможешь». (Надобно сказать, что старик не был раскольником и, до неприятного объяснения об усадьбе, оказывал мне уважение, а в церковь не переставал постоянно ходить и после объяснения).

Простившись с больною и собравшись в путь, я сказал старику:

– А ты, дедушка, невзлюбил меня за что-то, – сердишься на меня?

– Нет, отвечал старик отрывисто.

– Не говори: я вижу. Припомни-ка, как ты убегаешь меня, как косишься на меня, как отворачиваешься от меня, подходя в церкви к кресту: ты сам согласишься, что не любишь меня.

Старик видимо очень сконфузился.

– Я... я... начал он...

– Ну, да там – Бог с тобой, продолжал я. А вот здесь твоё замечание – крайне неуместно. Я не балясы точил, а говорил твоей жене, чтоб она надеялась получить спасение о Иисусе Христе, Который, и по смерти, не оставляет нас сирыми, а принимает в Свои райские селения истинно кающихся. Я не свои слова говорил ей, а слова Евангелия, и не навязчиво говорил ей: она сама спросила меня – «спасусь ли я, батюшка»? Вопрос – очень важный для всякого тяжело больного. Все – под Богом ходим; всех ждёт смерть, а за ней – суд и – рай, или ад. Захворай сильно – от чего да сохранит тебя Бог дольше! и ты пожелаешь утешения, как помощи в недуге и сомнении о будущем. Как же говорить, что слова не помогут, когда слова произносятся не свои, не человеческие, а Божии?

– Прости, батюшка, виноват. Старик начал опускаться в землю.

– Ещё если бы ты был молодой парень, продолжал я, удержав старика от поклона, – может быть, я и не заметил бы тебе, – подумал бы только про себя: «неразумен; с летами это у него пройдёт, – сам поймёт, что был неправ». А ведь ты уж – слава Богу. Сколько тебе лет?

– Шестой десяток доходит, батюшка.

– Вон как! Тебе такие речи уж не к лицу: тебе самому пора помышлять о конце и о том, как бы умереть по-христиански.

– Прости, батюшка, я ошибся... я думал... по делу-то о земли... всё темнота наша... И он опять начал опускаться.

– Ты думал, подхватил я, опять удержав старика от поклона, что я тяну сторону помещика не по истине? Нет, друг мой, я действую по правде и, по совести. Если бы помещик обижал вас, я бы прямо и ему в глаза и вам сказал, что он обижает вас. А то и теперь скажу то же, что прежде говорил: вы требуете многого, лишнего: помещик всё сделал хорошее для вас, что мог и чего только вы в праве от него требовать. Удобной ведь земли вам он дал?

– Удобной.

– Так близко к деревне, как только вам желается?

– Конец другой части ещё подальше нашего.

– Чего же вам ещё?

– Да вот прудик-то бы...

– А ты забываешь, прудик-то его собственный?

– Оно, конечно, батюшка; да для него это – ничего...

– Вот ты и несправедливо говоришь, что для него это ничего: для него отдать вам усадьбу – значит потерять тысячи, – нужно перевозить строенье, разводить сад, рыть пруд и пр. Ведь не говорит же он вам: «братцы, сойдите полюбовно с своих усадьб на другое место – вот туда-то; я ваши унавоженные усадьбы буду засевать и получать с них тысячи: а вам всё равно, – на новом месте у вас сами собой усадьбы унавозятся».

– Да, батюшка, ты вот всё это разумеешь, и растолковать можешь, а нам не совсем видна правда, а только всё получше хочется устроиться.

– Желать лучшего никто не запретит; но обижать другого, получать лучшее в ущерб другому и Спаситель не велит. Он так сказал в Евангелии: «чего не хотите, чтоб делали вам другие, того и сами им не делайте».

– Это в Евангелии сказано?

– Да, там именно так читаются эти слова: «вся, яже аще хочете да творят вам человецы, и вы творите им такожде».

– Праведно сказано! воистину справедливо!

Старик радушно выпроводил меня из дому, извинился, что за устатком¹¹⁴ сам не может отправить меня, наказал сыну провезти меня до дому покойнее, не переставал, до расставанья, просить прощения, и признался, что теперь он меня полюбил больше прежнего.

– Другой бы на твоём месте, – говорил мне старик, – обругал меня за грубость, да, пожалуй, ещё пожаловался бы кому; а ты, батюшка, всё от меня перенёс кротко; а ведь я, каюсь, нарочно всё тебя обижал: мол, вот ему за потачку помещику.

Спустя несколько недель старик приезжает ко мне из базарного села и привозит ко мне посылку от дальних родных.

– Вот, батюшка, узнал там, что есть к тебе посылочка и выпросил доставить.

– Очень тебе благодарен.

– Не стоит благодарности, батюшка. Всегда, коли что нужно, я рад служить тебе до гроба. И старуха, слава Богу, выздоровела, да и сам-то я покой какой-то нашёл после тогдашнего вразумления: а то уж до того доходило дело, что приду в церковь, – молиться не хочется; в такое о тебе вошёл сумление.

Я ещё поговорил с ним и отпустил его с новой благодарностью.

* * *

Этим оканчивается рассказ почтенного о. А-ра. Считаю излишним делать из него какие-либо выводы. Дело говорит само за себя и не нуждается ни в каких комментариях. Можно надеяться, что заботливые и внимательные к своему делу пастыри церкви не оставят без внимания этот замечательный опыт пастырской деятельности и не преминут воспользоваться в трудных обстоятельствах своего служения прекрасными уроками опытного пастыря¹¹⁵.

В. Соколов

В седьмой книжке журнала «Экономист» за настоящий год помещена любопытная статья: «Некоторые черты из крестьянского быта в Мещовском уезде». Она представляет крестьян Мещовского уезда в таком нравственно-религиозном невежестве, что как будто они не имеют у себя наставников веры и благочестия, или как будто духовные пастыри их не вменяют себе в прямую обязанность отсевать и совершенно уничтожать застарелые наросты поверий и суеверий. Со своей стороны, не имея намерения обвинять местных пастырей, скорее – желая ознакомить их с показаниями г. И. Ляметри, автора означенной статьи, извлекаем из неё несколько сведений о так называемых порчельниках.

Раз, проезжая в имение знакомого мне помещика, говорит Ляметри, я увидел, что на одной десятине, засеянной хлебом, во многих местах связано суровою ниткою (наподобие снопов) по нескольку колосьев ржи, которые загнуты вниз. На вопрос мой: что это значит? ответили: «евто залом», – и уверяли меня, что видели многих порчельников, заламывающих рожь, причём они были с распущенными, или всклокоченными волосами и даже нагие. Поймать порчельников, говорили, нет никакой возможности, потому что злой дух неусыпно сохраняет их. Крестьяне, желая снять залом, три раза обходят его, начиная с востока и, на каждой из четырёх стран горизонта, став спиною к течению солнечному, распускают ладон, произнося следующие слова: «если ты спроста, то и я спроста; если ты с хитрости, то и я с хитрости». Сделав это, вырывают с корнем каждый сноп и сожигают его на месте. – Иногда, вместо залома, порчельник, привязав к ноге серп, прожинает крестообразно весь загон или весь клин озимого хлеба, произнося таинственные слова. Это называется прожином. Чтобы уничтожить прожин, собираются изо всей деревни от мала до велика, и каждый из них сожинает по нескольку стеблей ржи, чтоб в общем числе составилось не менее трёх и не более девяти снопов, которые и покидают в поле на гниение.

Если еретик-колдун желает иметь изобилие мёда, то он в день Зосимы и Савватия, Соловецких чудотворцев (17 апреля), вынимает из улья сот, и в 12 часов ночи отправляется к мельнице для погружения его в воду при произнесении заклятий. Если кто увидит его в это время, то заклятия остаются недействительными. Заклятый мёд никогда не употребляется на канун для поминовения по усопшим, потому что будто бы имеет кровь. Всякой мужик, покупая мёд для поминок, сперва посмотрит на солнце, не имеет ли он красноты. – Порчельники, по мнению крестьян мещовских, силою злого духа и чародейством своим могут превращать врагов своих в разных животных, – в сорок, волков и других плотоядных животных. Опасаясь испытать на себе, ужасы мести порчельников, приглашают их на пиры и свадьбы, где дают им самос почётное место. Для причинения людям вреда, порчельники и сами обращаются в собак, волков и проч.

Крестьяне говорят, что ни одни еретик-колдун и ни одна еретица-колдунья не могут расстаться с жизнью до тех пор, пока не передадут чародейства своего другому лицу, или даже предмету неодушевлённому. – Смерть порчельников люта и страшна: злой дух, с которым они при жизни были в стачке, теперь становится их тираном и мучителем: он раздирает тело еретика и помещается во внутренности его. При смерти порчельника, вынимают одну доску из потолка – для того, чтобы душа его скорее оставила тело; а по смерти выносят на кладбище не в ворота дома, но чрез разобранное звено. – По смерти своей порчельник ежедневно, в полуночное время, посещает дом свой, где, поев приготовленного для себя кушанья, отправляется осматривать двор, лошадей, коров и прочих животных. Но лишь только прокричит петух, он стремглав бросается в могилу и лежит там ниц до обычного времени. Чтобы избавиться от посещений порчельника-мертвеца, до́лжно, по уверению крестьян, вбить в могилу его осиновый кол, или оставить в печи жаренную кошку, при виде которой мертвец навсегда оставит прежнее жилище своё.

Но довольно и этих сказаний о мещовских порчельниках: мы утомили читателей. Но мы не оставили этих сказаний без внимания своего, думая, что местные приходские священники поспешат своею благоразумною, энергическою деятельностью положить конец такому поверью, если точно оно ещё держится в Мещовском уезде. Кто из них не знает, что подобные суеверия налагают тёмное пятно на наше время, именуемое временем искоренения невежества и суеверий, временем всеми восчувствованной потребности просвещения? А нравственно-религиозное просвещение прихожан – прямое дело духовных пастырей.

П. Попов

Православных епархий в России в 1860 году было 57, в том числе 4 первого класса, 20 второго, 28 третьего и 5 не положенных в класс, составляющих Грузинский экзархат.

Епархиями управляли 4 митрополита, 20 архиепископов, 31 епископ. Викариями было 14 епископов. В Иерусалиме, в качестве настоятеля духовной миссии, находился епископ Мелитопольский Кирилл. Уволенных на покой состояло 9 архиепископов и 7 епископов. Всего особ архиерейского сана было 86¹¹⁷.

Во всех православных епархиях было – соборов: кафедральных 55, имеющих приходские дворы 493, безприходных 48, вообще 598;

Церквей: монастырских 785, приходских 30,503, ружных 460, при казённых заведениях 370, домовых 416, кладбищенских 1,409, упразднённых или прописных 2,847, вообще 37,106;

Часовен и молитвенных домов 12,392.

Построено 355 церквей и 127 часовен и молитвенных домов.

При церквах состояло 27 больниц, в которых было 1,225 больных; в 575 богадельнях содержалось 5,644 престарелых и увечных.

Служащих протоиереев состояло 569, священников 37,130, диаконов 12,173, причётников 64,165.

Заштатных состояло: протоиереев 242, священников 3,242, диаконов 1,815, причётников 6,880.

Получивших полное богословское образование священнослужителей было 33,095 и причётников 258.

Всего белого духовенства было 126,116.

Возведено в протоиереи 39, рукоположено в священники 1,476 и в диаконы 779. Причётников определено 2,280.

Из них кончили курс в академиях или семинариях 38 протоиереев, 1,349 священников и 190 диаконов.

Из духовного звания в светское выбыло 5 священников, 7 диаконов и 328 причётников.

Православных в России, не считая чинов армейского и флотского ведомств, в 1859 г. состояло 51,474,209; родившихся было 2,855,320, умерших 1,984,307, сочетавшихся браком 1,136,659.

В 1860 году присоединилось к Православной церкви: раскольников безусловно 2,749, на правилах единоверия 2,121, римско-католиков 923, армян 48, лютеран 452 и 9 реформатов.

Крещено: евреев 433, магометан 1,833 и язычников 2,658.

Общее число принявших православие в 1860 году 11,226.

Духовных семинарий было 50. Из них 11 состояло в заведывании С.-Петербургской духовной академии, 14 Киевской, 9 Московской, 15 Казахской и 1 (Ново-Архангельская, ныне Якутская) в заведывании местного епархиального преосвященного.

Всего в четырёх духовно-учебных округах числилось 254 учебных заведений. В них было преподавателей 1,892 и учащихся 53,775, в том числе в академиях 351, в семинариях 14,630, в уездных училищах 37,670, в приходских училищах 1,124. Дабы вполне приспособить воспитание и образование духовного юношества к потребностям Церкви и народа, учреждён при Св. Синоде особый комитет о преобразовании духовно-учебной части. Труды комитета имеют быть представлены в Св. Синод.

В училищах девиц духовного звания – Царскосельском, Ярославском, Казанском и Иркутском было 279 воспитанниц, из которых 110 казённокоштных и 169 пансионерок.

Кроме вышеозначенных учебных заведений, существуют ещё училища девиц духовного звания под ведением епархиальных начальств при женских монастырях или в домах священнослужителей, или отдельно от них. Такие училища существовали в 1860 году в 20 епархиях.

Школ при церквах и монастырях было 7,907 и в них учащихся мальчиков 112,808. девочек 20,858, всего: 133,666.

Повременных духовных изданий было: журналов 10, епархиальных ведомостей 5.

В Санкт-Петербургской синодальной типографии напечатано, между прочим, Св. Евангелие на русском языке в 96,000 экз., Св. Евангелие на русском и церковно-славянском языках в 60,800 экз., Новый Завет на славянском языке в 24,000 экз., Св. Евангелие на славянском языке в 16,000 экз., Деяния апостолов с Апокалипсисом на слав. языке в 2,400 экз. и букварей 200,000 экземпляров.

В Киево-Печерской типографии напечатано 172,700 экз. книг, в Почаевской лаврской 17,572 экз. книг, в Кишинёвской 4,305 и в Московской единоверческой 13,800 книг.

Духовно-учебных капиталов в 1860 году состояло: 17,974,816 р. 8¼ к. Из них поступило в расход: 2,023,113 р. 55½ к. Затем, в 1861 году оставалось 15,649,770 р. 99¼ к.

Капиталов, состоящих в заведывании хозяйственного управления при Святейшем Синоде, к 1860 году оставалось 6,818,713 р. 98¼ к., в 1860 поступило в приход 1,562,006 р. 76 к., израсходовано: 5,874,082 р. 4 к., в остатке к 1 января 1861 года 2,507,238 р. 70¼ коп.

В епархиальных попечительствах о бедных духовного звания состояло к 1860 году наличными 82,469 р. 17½ к., билетами 1,801,232 р. 71½ к.

Итого 1,883,701 р. 89 к.

Причтам (16,897-ми), получавшим содержание по сметам расходов духовного ведомства, в 1860 году выдано:

Из государственного казначейства 3,516,741 р. 20¼ к.

Из духовно-учебных капиталов 41,858 р. 75¾ к.

По духовному ведомству составляются ежегодно сметы двух родов: на расходы, назначаемые по государственной росписи, которые определены на 1860 год в 4,880,879 руб. 50 к., и на издержки, производимые из капиталов, в ведении Святейшего Синода состоящих, на сумму 1,087,392 р. 32¾ к.

В 1860 году было собрано: прибыльных денег от продажи церковных свеч 971,279 р. 21¾ к.

За венчики и листы разрешительной молитвы 463 р. 52¾ к.

Кружечного сбора 1,726,359 р. 19¼ к.

Кошелькового сбора 2,729,352 р. 51¾ к.

Дохода с имений 590,497 р. 82¼ к.

На устройство церквей 1,965,143 р. 21¼ к.

В пользу Св. Гроба Господня 13,405 р. 7¼ к.

На вспоможение духовенству 158,639 р. 87 к.

На вспомоществование разорённым от разных случаев и другие предметы 13,515 р. 45 к.

Редакция «Руководства для сельских пастырей» обращается к тем из своих подписчиков, которые, как в настоящем, так и в 1860 и 1861 годах, не выслали сполна денег (5 рублей) за годичное издание журнала, с покорнейшею просьбою озаботиться досылкою оных.

Бы́сть же умре́ти ни́щему, и несе́ну бы́ти А́нгелы на ло́но Авраа́мле: у́мре же и бога́тый, и погребо́ша его́ (Лк.16:22).

Все мы знаем, братие, что не вечно нам жить на земле. Неизвестно когда, и может быть внезапно, как тать в нощи, а непременно к каждому из нас придёт час, когда мы расстанемся с миром, душа наша разлучится с телом, и возвратится оно в землю, из которой взято. По всемощному слову Сына Божия, телеса наши воскреснут некогда и опять соединятся с душами, их одушевлявшими, дабы предстать пред Страшное судище Христово и потом наследовать вечную, уже не умирающую жизнь, и восприять яже кийждо с телом содела, или блага, или зла. Но это будет в последний день мира. А что будет с душою нашею до того времени, тотчас по разлучении её с телом? Какая судьба ожидает её там, за пределами гроба, до всеобщего воскресения? Вот вопросы, решение которых очень важно для нас, и домогаться оного очень естественно любопытству ума нашего. По премудрым целям, загробная жизнь души нашей закрыта от нас завесой таинственности; но сквозь сию завесу, не видя ясно ничего для удовлетворения праздного любопытства, мы можем однако же видеть столько, сколько нужно для пользы душ наших, для споспешествования нам в деле спасения нашего.

Так в нынешнем чтении евангельском слышали мы учение о сем Самого Господа нашего Иисуса Христа. Он представляет двух человеков: один – богач, который проводил всю жизнь в роскоши, удовольствиях, пирах и забавах, но вместе – во грехах, в нераскаянности, в забвении Бога и Его св. заповедей, и – так умер; другой – бедняк, который лежал у врат богатого, желая утолить голод свой хотя крошками, падающими с трапезы его, но был угоден Богу своим терпением, безропотностью, беззавистностью, упованием на Бога и другими, по состоянию его, добродетелями, и – тоже умер. Их-то различную судьбу по смерти представляет Иисус Христос в образ и назидание всем нам, и в разрешение вопросов о состоянии душ наших по смерти.

Бысть умрети нищему, говорит Он, и несену быти Ангелы на лоно Авраамово. Итак, душа наша, по разлучении с сим миром, перейдёт в другой мир – мир духов бесплотных и подобных себе душ, прежде отошедших. И как при рождении человека в этот мир, нового жителя земли встречают и приемлют на свои руки родные и домашние, так и душу, рождающуюся для другого мира, встречают и приемлют жители того мира и знакомят её с новыми для неё там предметами. И здесь-то, братие, в особенности откроется великая и бесценная услуга нам Ангела-Хранителя нашего, о котором мы теперь так часто и не помним, и не думаем. Тогда-то он явится наипаче другом и благодетелем души нашей, преводя её чрез страшный мрак смерти в свет иного бытия. Но кроме Ангела-Хранителя, будут встречать разлучившуюся с телом душу и сопровождать её и другие духи: – добрые, светлые, и души праведных – душу чистую и светлую, подобную бедняку евангельскому, преходящую туда в вере, покаянии, уповании, напутствованную Благодатными дарами Церкви; и, напротив, – злые, тёмные – душу грешную, нечистую, подобную богачу евангельскому, отходящую в нераскаянности или с поздним уже и бесплодным раскаянием, без благодатных утешений веры и упования христианского; те и другие – душу добрую и с покаянием отходящую, но и с остатками ещё греховных навыков, и, следовательно, сколько тяготеющую, с одной стороны, к тёмным духам злобы, столько стремящуюся, с другой, – и в светлую область чистых духов. И вот, братие, причина тех поразительных явлений, которые часто случается видеть у одра умирающего. Они видят невидимое нами и слышат неслышанное, и – то в ужасе отвращаются от одной стороны, то в неизреченной радости обращаются в другую. Мы думаем, что это грёзы расстроенного болезнью воображения. Нет, это истина и действительность. Это видят они ангельское явление. «Когда приближаются (к умирающему) Владычные силы, – говорит св. Ефрем Сирин, – когда приходят страшные воинства, когда божественные изъятели повелевают душе переселиться из тела, тогда, увидев их, бедный человек весь трепещет как лист, колеблемый ветром, бьётся как воробей в руках у ловца, весь оцепеневает и изумевает, видя страшные силы, видя новые для себя и величественные зраки, видя страшные образы, видя чин вещей, какого не видал прежде». Вот что и делает, между прочим, смерть грешников лютою (Пс.33:22), как сказано в Писании, тогда как смерть преподобных честна пред Господем, и праведник аще постигнет скончатися, в покои будет (Пс.115:6; Прем.4:7).

Бы́сть же умре́ти ни́щему, и несе́ну бы́ти А́нгелы на ло́но Авраа́мле; у́мре же и бога́тый, и во а́де сы́й в му́ках, узре́ Авраа́ма издале́ча, и Ла́заря на ло́не его́ (Лк.16:22, 23). Итак, немедленно после смерти ожидает душу нашу праведное мздовоздаяние по делам нашим, а следовательно, прежде всего – суд. Это суд частный, отличный от всеобщего, последнего Суда, который не торжественно, пред лицом целого света, как тот, а только пред Богом, совестью нашею и некоторыми свидетелями обличит все дела наши, выведет отчёт самый подробный и точный всей жизни нашей и определит со всею ясностью и верностью истинное достоинство каждой души. О сем-то суде говорит Премудрый, что во скончании человека, открытие дел его, и апостол Павел: лежи́т человеку еди́ною умре́ти, пото́м же суд (Евр.9:27). Как будет совершаться сей суд? Явятся, с одной стороны, злые духи, которые и теперь принимают самое близкое участие в злых делах наших, возбуждая в нас греховные помыслы и пожелания, соблазняя и увлекая нас в нечистоту греховную и воспящая в делании дел благих, дабы погубить души наши, ища, как говорит апостол, кого поглотити (1Пет.5:8); почему другой апостол и внушает нам постоянно внимать себе и облекать себя в чрезвычайное всеоружие духовное, я́ко не́сть на́ша бра́нь к кро́ви и пло́ти, но к нача́лом, и ко власте́м и к миродержи́телем тмы́ ве́ка сего́, к духово́м зло́бы (Еф.6:12). Они-то, как свидетели тёмной стороны нашей жизни, злых наших деяний, будут обличителями и обвинителями души нашей; «они-то – эти страшные мытники, – говорит св. Ефрем Сирин, встречают душу на пути, описывают, осматривают и вычисляют подробно все грехи, – грехи юности и старости, вольные и невольные, совершённые делом, словом и помышлением, и – велик там страх, велик трепет бедной душе, неизобразима нужда, какую потерпит тогда от окружающих её врагов, клевещущих на неё, чтобы не дать ей взойти на небо, поселиться во свете живых, вступить в страну жизни!». Но, с другой стороны, – и светлые Ангелы, вместе с Ангелами-Хранителями, которые, как учит нас слово Божие, неотступно и в сей жизни ополчаются окрест боящихся Бога и посылаются в служение за хотящих наследовать спасение (Пс.33:8; Евр.1:14), явятся нашими защитниками и заступниками при сем страшном истязании душ наших. Они, как свидетели и пособники нам в добрых деяниях наших, чистых и святых помыслах, чувствах и пожеланиях, будут изыскивать добрые дела наши, против каждого греха, выставляемого злыми духами, и полагать их на весы правды Божией, дабы покрыть и оправдать нас пред нею. И тогда-то помянется пред Господом и одна чаша студёной воды, поданная нищему во имя Христово, одна слеза и один вздох молитвенный от сокрушённого сердца пред Богом. Сие грозное истязание душ по смерти приводя нам на мысль, св. Церковь влагает в уста наши постоянную молитву – то к Господу Богу, – «да покрыет нас рука Его и приидет на нас милость Его во время исхождения души нашей из телесе, да не когда лукавый супостата совет срящет и препнет ю во тме за неведомые и ведомые в житии сем бывшие грехи, и да приимут ю Ангели светлии и пресветлии», то – к Пресвятой Богородице, да «во время исхода нашего окаянную душу нашу соблюдет, а темные зраки лукавых бесов далече от нея отгонит»; то к Ангелу-Хранителю, «да будет нам поборник непоборим, егда будем преходить мытарства лютаго миродержца». Вот почему ещё св. Церковь заповедует нам молиться, творить милостыни и приносить бескровную жертву за усопших братий наших в продолжение сорока дней по кончине их. Ибо в эти-то сорок дней решается там судьба душ, разлучившихся с телом, совершается истязание и суд над ними, и они страждут муками рождения к новой жизни, почему и полезна и благотворна им наипаче тогда помощь наша, – доставляя им великую отраду и утешение и облегчая ответственность пред грозным истязанием. В сороковой день, как открыто было Макарию преподобному, душа возносится к престолу Божию, чтобы услышать приговор и решение своей участи, и оттоле отводится Ангелами в определённое ей место.

Что же далее? Какова после сего жизнь отшедших душ? Бы́сть умре́ти ни́щему, и несе́ну бы́ти А́нгелы на ло́но Авраа́мово. У́мре же и бога́тый, и во а́де сы́й в му́ках, узре́ Авраа́ма издале́ча, и Ла́заря на ло́не его́ (Лк.16:22–23). Итак, за судом следует там мздовоздаяние каждой душе, по достоянию и заслугам её. Души праведные и души, хотя истязанные на суде за грехи, но оправданные благодатью Божиею за добрые дела, за покаяние, за молитвы церкви, получат в удел блаженное состояние. Оно-то представляется в Евангелии под образом и именем лона Авраамова. А души, у коих грехи, не очищенные покаянием, превысили на весах правды Божией меру добрых дел, или и вовсе не обрелось таковых дел, повергнутся в мучительное состояние, именуемое в Евангелии адом. Среднего состояния не указал Господь, а, следовательно, и нет его. – В чём состоит блаженная жизнь душ праведных? Во взаимном общении между собою и с Ангелами в той высшей, светлой стране вселенной, которая преимущественно есть Обитель Господа Бога, и в которой Сам Господь Иисус Христос пребывает Пречистою Плотию Своею, вознёсшеюся на небо; в созерцании хотя по временам, и более или менее близком и ясном, по мере нравственного совершенства душ, Иисуса Христа, хвалении Его, служении пред престолом Его, как желал сего апостол Павел, говоря: желаю разрешитися и со Христом быти (Флп.1:23), и видел сие в таинственном видении св. Иоанн Богослов; наконец – в ожидании решительной участи, имеющей наступить после Страшного Суда, и предвкушений полноты того блаженства, которым тогда будут наслаждаться праведные. – В чём состоит жизнь душ грешных? Во аде сый в муках, сказано. Это муки от ясного и подробного сознания и воспоминания грехов, содеянных в жизни, и угрызения совести, которая тогда раскроется и пробудится со всею силою, – муки от томления и тоски о земном и плотском, навсегда потерянном для души, тогда как духовное и небесное чуждо для ней и нет к нему у ней ни вкуса, ни желания, – муки, наконец, от сознания своего отвержения от Бога и святых Его, от сообщества вместо того с другими, подобно несчастными душами, особенно же с злыми духами, от предвкушения будущих вечных мук, которые настанут после Страшного Суда Христова.

Что ж бывает с теми душами, которые хотя отходят во грехах и не получают оправдания на суде и потому подвергаются мукам ада, положили, однако ж здесь начало покаяния и имели у себя семена добра, хотя ещё не раскрытые? Возможно ли там дополнение недостающего? возможен ли потому переход из ада на лоно Авраамово? Спаситель Христос в нынешнем Евангелии не возвестил сего, даже, по-видимому, дал на сие отрицательный ответ. Богач во аде, увидев Авраама издалеча и Лазаря на лоне его, возопил к нему: о́тче Авраа́ме, поми́луй мя, и посли́ Ла́заря, да омо́чит коне́ц пе́рста своего́ в воде́ и устуди́т язы́к мой: я́ко стра́жду во пла́мени сем (Лк.16:24). Но ему сказано было: между́ на́ми и ва́ми про́пасть вели́ка утверди́ся, я́ко да хотя́щии прейти́ отсю́да к вам не возмо́гут, ниже́ отту́да, к нам прехо́дят (Лк.16:26). Но, слава и благодарение милосердию Господа и силе искупительных заслуг Христа Спасителя! Они простираются ещё на людей и по ту сторону гроба до Всеобщего Суда. Слава и безпредельному правосудию Божию! Оно, наказывая зло, не может оставить без вознаграждения добра. И вот почему Церковь внушает нам утешительную веру, что мучение душ таковых растворено некоторою отрадою, и состояние их не есть ещё безнадёжно, и они не потеряны совершенно для Царства Божия. Только нераскаянные грешники, неверы, вольнодумцы, богохульники, человеконенавистники прямо и невозвратно низвергаются во дно адово, а души верующих и раскаявшихся при смерти хотя не могут возникнуть из своего состояния сами: – ибо после смерти нет покаяния, души не имеют там полной свободной самостоятельности: – но жаждут и ожидают для сего посторонней помощи и способны воспользоваться ею. Какая эта помощь? Это молитвы, благотворения, особенно приношение бескровной жертвы, совершаемые за них живыми в Церкви Христовой. Всё сие доставляет великую отраду душам отшедшим. способствует им очищаться от грехов, получить от Бога прощение оных и переходить в лучшее состояние. «Не напрасно, – говорит св. Златоуст, – установили апостолы, чтобы при совершении страшных таин поминать усопших. Они знали, что от сего много им пособия, много пользы. Ибо, когда предлежит страшная жертва, то, как не умолим Бога, прося за них?».

Вот, братие, учение Самого Господа нашего Иисуса Христа о состоянии душ наших по смерти, в нынешнем Евангелии предложенное. Многого, может быть, не достаёт в нём для праздного любопытства, по как много есть для назидания и спасения душ наших! Из него познаём следующее: 1) есть теснейшая связь между настоящею нашею жизнью и загробною; та есть начало, а эта – продолжение и следствие, та – сеяние, а эта – жатва. Итак, всемерно нам надобно стараться, чтобы начало было доброе, чтобы сеяние было благое и обильное, не в плоть, как говорит Апостол, и как сеял евангельский богач, а в дух: се бо се́ющие в пло́ть, от пло́ти по́жнут истле́ние: а се́ющие в дух, от ду́ха по́жнут живо́т ве́чный (Гал.6:8). 2) Душа, по разлучении с сим миром, переходит в другой мир – духовный. Итак, надобно заблаговременно знакомиться с тем миром и предметами его, заранее приобретать и раскрывать в себе вкус и любовь ко всему горнему, небесному, божественному, с чем нам придётся жить вечно, но не так поступать, как евангельский богач, который только и знал, что веселился каждый день светло, а ни о Боге, ни о чём духовном и не помышлял. 3) После смерти ожидает душу немедленно самый праведный и нелицеприятный суд и мздовоздаяние по делам. Итак, надобно всеми силами стараться, и – как жизнь наша слишком кратка – спешить расплачиваться здесь с долгами, каяться, очищать себя от всех грехов и запасаться добрыми делами, наипаче делами любви к Богу и милосердия к ближним, за недостаток которых особенно осуждён евангельский богач, чтобы таким образом безбедно совершив страшный путь чрез места истязаний, не впасть в руки тёмных духов и в их царство – ад, вместе с богачом, но – вместе с Лазарем отнесёнными нам быть Ангелами на лоно Авраамово. Аминь.

Святые – Иосиф пресвитер и Аифал диакон, вместе с своим епископом Акепсимом, пострадали за Христа в Персии во второй половине 4-го века. Сказание о страданиях их, кроме общего поучительного характера, назидательно в особенности для христианского пресвитера, призванного и ныне, более других, воинствовать и подвизаться за св. веру и Церковь Христову.

В ту пору, как в греко-римском мире, с воцарением Константина Великого, Церковь достигала полного торжества и общественного величия, на Востоке, в Персии воздвигнуто было на неё жесточайшее гонение. Замечательно, что народы Востока, прошедшие такой длинный путь исторической жизни и допускавшие у себя сильное преобладание религиозных верований и учреждений, оказались менее способными к принятию христианства, чем, например, греки и римляне, развившиеся позже их и менее их религиозные. Нравственный перевес последних заключался, бесспорно, в образовании, которое, хотя было и более поздним, по достигло высшей степени развития, чем та, на которой остановились и закоснели ленивые, рабские и изнеженные народы Востока. Особенные препятствия к утверждению у них христианства проистекали, бесспорно, из апофеоза их властителей, которые со времён Сеннахиримов и Навуходоносоров не переставали усвоять себе такие названия, как брат солнца, сын неба, бог земной, также из сильного развития и значения касты волхвов и жрецов, которые и в иудействе оказались злейшими врагами Христа и Его учения. Не развивая далее этих мыслей, возвратимся ко времени страданий св. Иосифа и Аифала.

Это было время гонения на христиан персидского царя Сапора II, прозванного долговечным¹²⁰. Христианство проникало в Персию из соседней Сирии, Армении и самой империи римской, путём сношений этих стран с Персиею, как мирных, так иногда и неприязненных, когда пленённые персами христиане, особенно епископы и пресвитеры, начинали сеять учение Христово в самой стране пленения своего, и стало приметно расти, расширяться это спасительное учение посреди поклонников солнца и огня. В персидских городах появились епископы, пресвитеры, диаконы, девственные диакониссы; явились храмы с христианским богослужением. Маги первые испугались успехов служителей новой веры, готовых отнять у них всю тёмную власть их над суеверным народом. Имели они сильное влияние на молодого Сапора, пред которым хвалились, что предсказали его рождение и ещё до рождения провозгласили царём, возложивши корону на чрево беременной матери его. Слепо веря магам, Сапор в предсказании их находил для себя новый источник гордости. Он считал себя предъизбранным свыше властителем судеб народов и в письме к императору Констанцию называл себя царём царей, братом солнца и проч. Понятно, до какой степени должен был Сапор ожесточиться, когда маги стали внушать ему, что в его царстве начинают брать силу люди, называющиеся христианами, возникшие из чужеземцев, держащие свою особенную веру, не кланяющиеся солнцу и огню, готовые презреть повеление самого царя, если б тот потребовал от них этого поклонения, что наконец эти люди находятся в тайных сношениях с империей во вред персидскому царству. Между тем как маги вооружили против христиан царя, другие враги озлили на них и царицу. Это были иудеи, – старые враги христиан, разбросанные по всему свету и везде старавшиеся вредить христианам. Как пришельцы, не имевшие за собой ни власти, ни какого-либо общественного значения, они вредили христианам не прямо и открыто, а более при помощи хитрости, клеветы. Теперь, вкравшись в доверие к царице, любившей даже их обряды и обычаи, они воспользовались болезнью её и стали внушать ей, что болезнь эта наслана чарами христиан. Из таких-то источников возникали при Сапоре сильные гонения на христиан, возобновлявшиеся троекратно, а именно: в 18-м, 30-м и 31-м годах царствования его. Особенно жестоко было последнее гонение, памятное необычайным разнообразием мучений и множеством мучеников. К этому-то последнему периоду Сапоровых гонений относится и мученический подвиг св. Иосифа и Аифала.

Священное служение своё в сане пресвитера и диакона они проходили в городе Наессоне, в котором, по обилию христиан, была и кафедра епископская. Самое это служение составляло уже великий подвиг при тогдашних обстоятельствах Церкви. Каждому священнослужителю неизбежно предстояли тогда – исповедничество, или и мученичество. Мирянин-христианин мог ещё в тайне хранить свою веру, оставаться незамеченным. Но священнослужитель был виден, его искали враги веры, впрочем, он и сам открывался им: ибо чувствовал, что его долг – благовествовать, защищать свою веру, и тем ревностнее, чем сильнее представлялось окружающее его нечестие и неверие. Так и Иосиф с Аифалом, «оба мужи праведные и святые, являли ревность по Боге, подобную ревности Илииной». В то же время они были истинными друзьями и попечителями христиан, трудясь с ними и для них, довольствуясь необходимым, излишек отдавая бедным. Тогда особенно нужна была подобная любовь и общая благотворительность, потому что, по указу Сапора, христиане обременены были непомерными податями, собирание которых поручено людям грубым и жестоким, с целью чрез это новое угнетение вынуждать их к отступлению от веры. – Гонение, в которое пострадали Иосиф и Аифал, объявлено в самый день спасительных Страданий Христовых, что сделано по наущению иудеев, рассчитывавших, конечно, что чрез это усугубится скорбь гонимых, рассеется для них радость наступавших дней Пасхи, а обычные в эти дни собрания христиан удобнее предадут их в руки мучителей. Когда гонение это сосредоточилось на одном клире, и волхвы, и жрецы принялись повсюду сыскивать служителей Божиих, в Наессоне захвачен был епископ Акепсим и с ним некоторые из клира. Первый удержан, а последние пока отпущены, с отнятием, впрочем, у них всего имущества. На следующий день позваны были к ответу пред старшим из магов – Иосиф и Аифал. Почтенный и благородный вид подсудимых, из которых Иосифу было 70 лет, представлял противоположность с надменным, мрачным и злостным видом судии-мучителя, поседевшего в нечистых и кровавых упражнениях магизма. Когда, после допроса, пресвитер исповедал имя Христово, отказался воздать поклонение солнцу и огню, – маг, судивший его, повелел схватить его и, обнаживши, бить колючими прутьями шиповника. Изъязвлённый и окровавленный Иосиф закован в железные узы и отведён в ту же темницу, где сидел Акепсим. Теперь, оба прияв раны за Христа, епископ и пресвитер, взаимно служили друг другу и утешали друг друга надеждою на милость Божию.

Между тем Аифал, связанный, оставался перед судиею-магом, начавшим теперь допрашивать его. На вопрос мага: «что скажешь? исполнишь ли царское повеление? согласен ли поклониться великому солнцу и вкусить жертвенной крови, или останешься упрям, как другие?» диакон отвечал: «тебе, нечестивый старик, привычно пить эту кровь и кланяться, как богу, тому, что́ создано Богом; а я не так слеп душевными очами, как ты, и не почту твари, вместо Творца». Мучитель велел завязать его руки под колена и, протянув под руки бревно, бить висящего на нём страдальца колючими прутьями. Кровожадный маг услаждался видом язв, рвавшихся кусков тела и текущей крови мученика, который твёрдым голосом заметил ему: «ты тешишься здесь, подобно голодному псу, напавшему на труп: но знай, что я ни во что ставлю эти муки; ими не одолеешь меня». Маг ещё более злился, усиливал жестокость ударов, пока мученик, весь изъязвлённый до костей, пришёл в изнеможение, и его отнесли и бросили в ту же темницу, где были Акепсим и Иосиф.

Чрез пять дней маг позвал троих узников. Новый суд над ними производился у храма, посвящённого огню, к поклонению которому и хотели тут принудить их. Святые объявили, что остаются при прежней мысли и что ни угрозы, ни муки, ни дары и милости, ни какие бы то ни было средства не отклонят их от их веры, по которой они знают и исповедуют Единого Бога, Господа и Спасителя. Исповедники осуждены на новые жестокие мучения, на которые в Персии правители были весьма изобретательны. Три часа мучители услаждались зрелищем таких мук, потом велели стащить мучеников в ту же темницу, в которой они терпели всякие лишения три года. Впрочем, не чуждо было и утешений темничное общество, состоявшее из епископа, пресвитера и диакона, потому что оно было достаточно для всякой церковной молитвы и духовной беседы.

Чрез три года прибыл в Наессон сам царь Сапор и с ним верховный и старейший во всей Персии маг Ардасабор. Узнав о славных узниках, он велел привесть их. Едва могли они прийти и стать пред магом. Иссохшие, почернелые, с запавшими глазами, они казались вышедшими из могилы. «Если теперь не поклонитесь солнцу, – сказал маг, – умрёте лютейшею смертью». «Мы тотчас готовы умереть за нашего Творца и Спасателя», отвечали исповедники. После нескольких подобных увещаний маг опять принялся за муки, велев увести сперва Акепсима и бить толстыми ремнями до смерти. И когда страдалец уже замирал под ударами, благословляя Господа, ему отсечена глава. Тело его, брошенное на снедение псам, тайно унесено и погребено христианами. То же мучение присуждено пресвитеру Иосифу, и когда он, как бы замерши под ударами, был брошен на площади и стал обнаруживать признаки жизни; то опять отнесён в темницу. Остался один Аифал диакон. Его, как более молодого, надеялись поколебать обещаниями и угрозами, со страстным желанием добиться какого-нибудь успеха. Это желание, как видим в истории мученичества, до необычайности овладевало мучителями, изумлёнными непостижимою для них твёрдостью христиан. Однако ж ни обещания, ни угрозы не поколебали веры святого диакона. Маг поражён был его твёрдостью. Стоял тут друг мага, некто Адесх, правитель города Арбелл. «Возьми ты их к себе, – сказал маг, – отвези в свой город и там заставь самих же христиан побить их камнями: пусть эти учители христианские погибнут от рук своих учеников». Святые Иосиф и Аифал взвалены, как снопы, на телегу и повезены в Арбеллы. На стоянках и ночлегах их скидывали на землю, потом опять поднимали и привязывали на телеге. Мученики были едва живы и, когда нужно было дать им пищи или поды, то их влагали или вливали им в рот. Привезши в Арбеллы, бросили их в зловонную темницу, и христианам строго запретили приходить к ним.

В то время в Арбеллах жила очень известная христианка, по имени Снандулия. Эта женщина, весьма богатая и знатная, посвящала все свои труды и средства служению мученикам в те тяжкие для персидских христиан годы. Особенно известен и характерен подвиг служения её 120 мученикам, пострадавшим в 344 г. по Рождестве Христове¹²¹. Много лет провела св. жена в услужении мученикам, как пришлось ей послужить св. Иосифу и Аифалу. Узнав, что они привезены и город и заключены в темницу, св. Снандулия подкупила стражу и со своими слугами пришла ночью в темницу, где нашла их едва живыми, не могшими проговорить ни слова. Она умолила стражу позволить ей взять к себе в дом мучеников, обещаясь к свету доставить обратно в темницу. Перенесши их домой, Снандулия обмыла их раны, вытерла из них гной и кровь, помазала их мазями, целительность которых в подобных случаях она дознала опытом, перевязала раны и струпы, причём, залившись слезами, целовала руки и ноги св. страдальцев. Облегчённый от боли, приведённый в чувство, Иосиф пресвитер, увидев близ себя рыдающую Снандулию, сказал: «святая жена! это благодеяние твоё угодно Богу и нам благоприятно; но не следует тебе так горько плакать над нами; это несообразно с твёрдостью нашей веры и надежды». Я радуюсь, отвечала Снандулия, видя, как много страдали вы за Христа, и ещё более обрадуюсь, когда увижу вас совершившими весь подвиг мученичества; а плакать и сострадать свойственно природе человеческой. «Однако ж, – возразил Иосиф, – не следует тебе так много плакать, ибо ты знаешь, что всякие скорби за Христа стяжевают нам вечное веселие». Когда стало светать, Снандулия отнесла мучеников в темницу. И часто повторяла она эти услуги, как скоро представлялась к тому возможность.

Шесть месяцев пробыли мученики в темнице и, при попечениях Снандулии, значительно оправились, так что могли стоять и несколько ходить. Только Аифал не владел руками, которые были совсем переломаны у него. Но тут-то неумолимые мучители и принялись за свои жертвы. Когда новый правитель города Арбелл, Зероф, праздновал своё вступление в город жертвами в храме огня, жрецы напомнили о Иосифе и Аифале. Зероф позвал узников, долго с ними рассуждал, спорил, говорил то грозно, то ласково, всеми мерами стараясь склонить их – поклониться огню и вкусить жертвы. Не успев ни в чём, приказал обнажить Иосифа, повесить вверх ногами и бить воловьими жилами. Заживавшие раны опять раскрылись, кровь ручьями полилась по всему телу пресвитера Наконец, совершенно избитый и окровавленный, св. Иосиф отнесён в темницу. На место его таким же образом повешен и бит был св. Аифал, повторявший только слово: «я христианин!». Избитый колючими прутьями, он замертво оставлен на земле. Один из магов, увлечённый естественным чувством жалости, прикрыл его полотном, за что сам подвергся ударам. Заметив, что Аифал ещё дышит, мучитель приказал снести и его в темницу.

Чрез несколько дней, Иосиф и Аифал принесены, полуживые, пред судию, того же Зерофа. Ещё и теперь, когда страдальцы уже умирали, он предлагает им вкусить жертвенной крови, обещая свободу. Предложение отвергнуто с поруганием мучителю, как кровожадному псу, и тот, закипев гневом, приказал опять бить неподвижных страдальцев; некоторые из присутствующих язычников почти умоляли их прикоснуться хоть к чему-либо варёному с примесью жертвенного, чтобы прекратить это зрелище мук, невыносимое и для зрителей. Но понятно, что дело здесь не в крови, а в том, что эта была кровь жертвенная, что вкушение её выражало приобщение языческому суеверию и нечестию с изменой вере Христовой. Вследствие этого оно служило бы величайшим соблазном для христиан и похвальбой для язычников. Вот почему Иосиф и Аифал отказались и от последнего, казавшегося снисходительным, предложения: «ничем не оскверним мы непорочной веры нашей», сказали они. Итак, они окончательно приговорены к побиению камнями от рук христиан.

Известно, что подобные приговоры очень часто произносились во время гонений. Этим гонители хотели увеличить тяжесть казни, наглумиться над христианами, помучить их нравственно, когда уставали мучить физически. Иногда даже принуждались родители убивать детей, или обратно. Для казни Иосифа и Аифала понагнали, понаволокли из домов много христиан. Иосиф закопан в землю по пояс. Влагали христианам в руки камни и понуждали бросать. Тут же привели и принуждали делать то же и Снандулию. «Неслыханное дело делаете вы! принуждаете женщину поднять руки на этих св. мужей. Да и за что воюете вы с нами, как с врагами? Страна наша в мире, а вы наполняете её кровью и убийствами» Так говорила Снандулия. Но ей дают острую палку и требуют, чтоб она колола святого пресвитера. «Легче мне пронзить ею своё сердце, чем коснуться этого невинного страдальца», – сказала она. Её оставили. Между тем, хоть и по неволе, бросаемы были камни вокруг закопанного пресвитера. Невольные бросания эти были безвредны для него, и он оставался жив, хотя из набросанной или, точнее, наложенной вокруг его кучи камней виднелась одна голова. Тут один язычник, вышедши из терпения, схватил большой камень и убил св. пресвитера. Тщетно мучители сторожили тело праведника. Они рассеялись от необычайных знамений гнева Божия. По устроению Божию, тело его перенесено было, вероятно, Снандулиею, в безвестное место. Аифал отвезён на ту же казнь за город. Здесь соседним инокам удалось тайно унести и похоронить его тело. Было предание, что на месте убиения его совершались чудесные исцеления.

Снандулия, послужившая многим мученикам, почила в мире и глубокой старости, мимо мученичества достигнув вечной славы. Память её навсегда соединилась в Церкви с памятью св. Иосифа пресвитера и Аифала диакона¹²².

Какой же нравственный смысл может иметь для священнослужителя нашего времени воспоминание мученического подвига св. пресвитера и диакона Древней Церкви? Тот, во-первых, что и в наше время неуважение и неприязнь к вере очень часто переходят в неуважение и неприязнь к её служителям. Для многих священнослужитель становится нетерпим не как человек с какими-либо дурными, лично ему принадлежащими, качествами, а просто только как священник, самым званием, самым присутствием своим напоминающий известные правила веры, требования совести. В древности на Руси из этого источника происходил у полуязыческих, грубых христиан обычай – бегать встречи со священником, перешедший потом в суеверное опасение этой встречи. В наше время нетерпимость, неприязнь к служителю веры выражается, например, в отчуждении его от себя многими из людей образованных, в знаках явного пренебрежения, насмешки, порицания и т. под. Это тоже гонение, – только в другом виде: и уже ли кто скажет, что такое гонение не постигает в наше время священнослужителя, по крайней мере – по временам? Уже ли оно не тяжело и не может причинить глубочайшего огорчения, которое иногда больнее побоев и всякой боли физической? Может ли оно быть вменено в заслугу священнослужителю, и при каком условии? Может и, конечно, при том условии, когда переносится именно во имя веры и святости своего звания. В этом смысле и нынешнему пастырю надлежит усвоить дух древних пастырей-мучеников. И к нему может относиться слово, сказанное Апостолом одному древнему пастырю: злопостражди́ я́ко добр во́ин Иису́с Христо́в. – Де́ло сотвори́ благове́стника, служе́ние твое́ изве́стно сотвори́ (2Тим.2:3, 4:5). При чистой и твёрдой вере, добрый пастырь, подобно св. Иосифу и Аифалу, не сделает ни малейшей вольной уступки тем мнениям и обычаям света, какие прямо оскорбляют его веру и свящ. служение. Подобная уступка, примечаемая иногда у пастырей и выходящая из желания угодить равнодушному свету, выиграть в мнении его, обнаруживает нетвёрдость веры. За то, при нетвёрдости или нечистоте веры, трудно пастырю, как и всякому христианину, иметь твёрдость в испытаниях. С другой стороны, неизменная крепость веры, непоколебимая верность своему служению, неизбежно привлекут к нему уважение многих и даже очень многих в мире. Если этого будет недостаточно для защиты его от несправедливостей, уничижений в свете: то достаточно для некоторой внутренней отрады души его, чающей между тем небесного венца правды за свой жизненный подвиг!

Интерес путешествия вообще и в частности – главный интерес бесед с сельскими священниками. – Странное понятие простолюдинов об умирающих в день св. Пасхи. – Привоз больных к церкви для исповеди и причастия. – Обращение с больными в простонародье и обязанности, налагаемые на сельских священников таким обращением. – Общий характер отношений сельских священников к своим прихожанам в прежнее и наше время. – Примеры добродетельной жизни в старых людях из простого народа. – Кто учил их благочестию.

Путешествие само в себе имеет цель, удовольствия и выгоды недостижимые в то время, когда человек прикован, так сказать, к одному месту. Это продолжительное движение, которое так сродно нашему организму и так необходимо при известных условиях, – движение без напряжения собственных сил, на чистом и вольном воздухе, эта частая перемена местностей и видов, постоянная смена впечатлений, не гнетущих души своею продолжительностью, но оживляющих её своею свежестью, разнообразие предметов всегда новых и часто вовсе неизвестных, которые самою новостью невольно будят мысль нашу и привлекают к себе наше внимание, – сколько приятных ощущений, сколько наслаждения доставляет всё это вместе! Оттого-то так охотно пускается человек в путешествие – по делу и вовсе без дела, оттого-то так любит он вспоминать и рассказывать другим, где бывал, что видел и что слышал, оттого-то самые врачи нередко рекомендуют путешествие для излечения недугов не только телесных, но и душевных.

Но если новость и разнообразие предметов видимой природы так благоприятно действуют на физическую и духовную стороны нашей природы, то знакомство с новыми лицами, изучение их нравов, обычаев, образа жизни, обмен с ними мыслей и чувств составляют одну из главнейших выгод путешествия. Не напрасно вообще путешествие считается необходимым условием или дополнением образования. Оно действительно расширяет наш внешний и внутренний кругозор и даёт нередко такие сведения, каких не даст нам никакая наука.

Так в городе, а в селе что? В городе есть люди учёные, образованные, развитые, там памятники наук и искусств, там жизнь по преимуществу, – в широких размерах. Что встретишь в селе, что вынесешь оттуда, где жизнь целые века идёт по одной неизменной колее? И тут люди, и тут жизнь – во всей её простоте и непосредственности, далеко не так однообразная, как кажется с первого взгляда, – жизнь не похожая на городскую, но также стоящая глубокого внимания. И тут есть над чем подумать, есть чему поучиться. Присмотритесь-ка ближе к сельской, собственно народной жизни: это особый мир со своими радостями и скорбями, надеждами и стремлениями, со своеобразным воззрением на всё окружающее, поверьями и предрассудками, заблуждениями и страстями, добродетелями и пороками. Народная жизнь имеет свою историю, свой, хотя чрезвычайно медленный, но зато удивительно логический, ход. Не относитесь к ней с презрением, но старайтесь изучить её прилежно и вполне; не смотрите, например, свысока на какой-нибудь предрассудок в жизни народной, как на дело не стоящее внимания, но проследите его историю, определите его значение и причины, его поддерживающие, найдите верные средства для его искоренения, и – для вас откроется высокий, чрезвычайный интерес. А жизнь сельского духовенства? – Это также особый, в высшей степени оригинальный и интересный мир. И ни той, ни другой жизни мы не знаем, как следует: последней мы едва коснулись, и то слегка. Правда, много, по-видимому, и в светской, и в духовной литературе говорено было уже о быте сельского духовенства: говорили, как кто знал и хотел – кто с участием, а кто так себе, для потехи; но во всех этих толках более общие места и редко положительное, практическое сведение. Нам кажется, что всего лучше было бы, если бы жизнь сама за себя говорила: пусть сама она скажет свои достоинства и недостатки, свои нужды, заботы и стремления. В этом отношении в беседах с сельскими священниками мне видится высокий, незаменимый интерес: в них живо рисуется жизнь самого духовенства и в связи с нею – жизнь народная, как она представляется глазам священника и составляет предмет его забот и попечений. – Постараюсь в таких видах передать кое-что из бесед, какие мне приходилось иметь с сельскими священниками в одно из моих путешествий. Предваряю, что речь моя будет относиться к одной из Юго-Западных губерний нашего отечества.

Дело было о Святой, первые дни которой мне пришлось проводить в доме о. А. Утром первого дня, по обедни, разговевшись, как говорится там: по закону, мы предались отдыху, стараясь провести дообеденное время без сна, в разговорах о разных разностях. Когда история истощалась и нас видимо клонило ко сну, в комнату вошёл прихожанин о. А., с известием о смерти своей бабки. О. А. выразил при этом и удивление и сожаление. Внук спокойным тоном говорил:

– Так, батюшечка, только как привезли их из церкви, то они съели кришечку свяченого, да и говорят: «слава Богу, что запричастилась, великодня дождалась и разговелась! Теперь хоть и умирать». А потом нас поблагословили, перекрестились, сами сложили руки (как мёртвым складывают), да с тем и Богу душу отдали. – Слава Богу, что в такой день Господь смерть послал! Пусть душа их витает в Царствии Небесном!

– А разве не всё равно, спросил я его, в какой день ни умирать, только бы умереть по-христиански?

– А как же? Конечно, не всё равно. Кому Господь пошлёт смерть в этот день или в эту неделю, того душа прямо пойдёт в рай. Да не всякому Господь даёт такое счастье: так, кто чего у Бога достоин. А старые люди говорят ещё, что как в церкви в эти дни не затворяются Царские врата, так и в раю всю неделю отворены двери, и души умерших теперь так и идут прямо в рай.

О. А., по-видимому, не обратил внимания на эти слова своего прихожанина и, сделав распоряжение о времени погребения старухи, отпустил его домой, а потом обратился ко мне с такими словами:

– Вот вам ещё одно поверье, коли вам мало их известно! в нём нет, конечно, ничего особенно дурного; – основание его – вера во всемощную силу Воскресения Христова, а всё-таки не более, как поверье. Итак, вот чего ни коснись, о чём ни заговори с простолюдинами, везде и всегда у них свой взгляд, – поверье, предрассудок или примета. Боже! скоро ли то мы успеем уничтожить все эти поверья и предрассудки и на место их водворить истинные понятия?

– От чего вы теперь не вразумили вашего прихожанина?

– А вы думаете, что я оставил его слова без внимания? Нет; но я хочу говорить об этом при всех – на погребении старухи. Это и будет речь или поучение, которое я скажу, однако ж, без всяких формальностей и – не в церкви, а просто за столом. Так удобнее прививаются к ним наши слова, когда говоришь с ними о высоких ли истинах религии или о делах житейских, например – о посеве или уборке хлеба и т. под., а для истины тут нет ничего оскорбительного. Не правда ли?

– Совершенная правда. Но, скажу вам, в рассказе вашего прихожанина интересовало меня не это поверье, известное мне и прежде, почему я и оставил без внимания, но то обстоятельство, что смертельно больную старуху привозили к церкви. Ведь подумайте, даль какая, а старуха чуть дышит. Может быть, она и прожила бы ещё день-другой; но как её вытащили на сырой и несколько холодный воздух, да провезли по тряской дороге, так вот она и Богу душу отдала.

– Привозили приобщать, – исповедывал я вчера на дому.

– А приобщать на дому разве нельзя было?

– Что будете делать с этой неразумной простотой? Уж я и выговаривал внуку покойной теперь старухи: зачем, говорю, привезли? Ведь я мог бы сам приехать и приобщить, и обещал это. Так, нет, говорит: зачем беспокоить вас в такую пору, когда у вас и без того трудов много? Неправду он сказал, не в том дело; я знаю, что бабе хотелось непременно побывать на Велик день хоть подле церкви, если не в самой церкви. Впрочем, в подобных случаях вина как на нашей, так и на их стороне. С одной стороны, есть священники, которые за недосугом, а иногда и просто по давнему обычаю приказывают привозить больных к церкви для исповеди и причастия, с другой – и сами прихожане наши слишком мало обращают внимания на здоровье, особенно когда дело касается исполнения религиозных обязанностей. В течение десяти лет я довольно присмотрелся к обращению наших простолюдинов с больными, равно и к самим больным. Скажу вам, не может быть ужаснее положения, как положение больного простолюдина. Больной валяется на лавке в сенях, где-нибудь в сарае, остаётся – по целым дням без помощи и присмотра, особенно в рабочую пору, ест что попало, пьёт так же, и в добавок не имеет никакого медицинского пособия, которое облегчало бы, по крайней мере, его страдания, если бы не излечивало его от болезни. Тут в самых близких родных как будто вовсе нет не только христианского, но даже обыкновенного чувства любви, какое с такою силою проявляется в других случаях; или лучше: есть и то и другое чувство, но они выражаются разве в слезах и исполнении желаний больного, которых не следовало бы удовлетворять, или же совершенно подавляются самым положением больного, которое считается беспомощным и безвыходным в обыкновенном смысле этих слов. Уж сколько я ни твердил моим прихожанам о сострадательном и разумном обращении с больными, ничего почти нельзя сделать. «На то, – говорят, – воля Божия, что человек заболел, и, если Богу угодно, – он выздоровеет, а не захочет Бог, против силы Божией ничего не сделаешь».

– Но неужели нельзя растолковать им, что болезнь зависит столько же от естественных причин, сколько и от воли Божией, что воля Божия в этом случае не безусловна, что Сам Госпо́дь созда́ от земли́ врачева́ния, и – му́ж му́дрый не возгнуша́ется и́ми (Прем.38:4) и т. под.?

– Пробовал, да так слова словами и остаются. Нет, по моему мнению, следовало бы прежде ввести в наш народ хоть общие понятия о медицине...

– К которой он питает совершенное отвращение...

– Надобно, чтобы вводили эти понятия не те люди, к которым он питает предубеждение и даже отвращение.

– Т. е. не медики, которые сами в прежнее время поселили в народе такое предубеждение к себе то незнанием, то небрежностью, то бесчувственным и жестоким обращением с больными и отчасти поддерживают это предубеждение и теперь, а священники, к которым народ, по самому их сану, питает доверие и сочувствие? Это, кажется, вы хотели сказать.

– Вы угадали мою мысль, только не вполне. Не потому только народ наш питает сочувствие к священникам, что они облечены высоким саном, но потому ещё, что они ближе к нему, чем другие, что говорят с ним без гордости или заносчивости, принимают участие в его нуждах и вообще относятся к нему с сочувствием. Не так отпросится медик к простонародью, приходя подать ему помощь: редко являясь в среде народа, он и в минуту своего появления кажется для него каким-то таинственным и загадочным существом; все его действия покрыты также какою-то таинственностью: он говорит, как оракул – мало и загадочно, или ничего не говорит и относится к больному сухо, холодно. Не мудрено, что и больной платит ему недоверием и скорее обратится к бабке, к знахарю, а то и вовсе не будет лечиться, чем позовёт врача. Итак, кто бы ни взялся знакомить народ с врачебными пособиями, кто бы ни стал вводить в его среду медицинские сведения, – необходимо, чтобы он стоял как можно ближе к простонародью и отпросился к нему с сочувствием. Вот что хотел я сказать.

– Кто же возьмётся за это дело? Медики пока ещё не приготовлены к нему, да их не хватает в достаточном числе и для городов; священники не довольно знакомы с медициной, а на них именно и можно было бы возложить эту обязанность. Правда, изучение медицины продолжается и теперь в семинарии, а пользы от него мало, да иначе и не может быть при поверхностном изучении медицины и при таком множестве предметов, какое входит в состав семинарской программы. Но и этого поверхностного знания во многих случаях достаточно для того, чтобы, за неимением врача, священник мог дать больному гигиенический совет, а иногда и врачебное пособие, и мне кажется, что всё-таки дело врачевания больных лежит пока на обязанности священников. Небрежное обращение с больными, неосторожность в болезни, употребление вредных или неизвестных лекарств, ведущие к потере здоровья и даже смерти, – это, без сомнения, нравственные преступления, против которых священник должен вооружаться всею силою своего слова, и чтобы с успехом действовать в этом случае, он должен, кроме того, всячески приучать своих прихожан к употреблению тех из домашних лекарств, которых польза дознана опытом. Случаев для этого у священника может быть очень много: его зовут к больным для исповеди или для водоосвящения, к нему обращаются за херувимским ладаном, освящённою водою, благовещенскою просфорною, уксусом, льдом и тому подобными вещами, в которых видят целительную силу. Вот тут-то и преподать наставление, как поступать в той или другой болезни. Подобные наставления, особенно гигиенические правила, полезно было бы при случае внушать детям в школе; а при большем развитии наших школ, когда всюду явится потребность в книгах для чтения, следовало бы дать народу, после книг духовно-нравственного содержания, такие книги, в которых излагались бы общие медицинские или гигиенические правила и наставления.

– Но ведь в народе нашем и без того существует своя особая медицина, свой особый кодекс лекарств, которым он пользуется в различных болезнях.

– Есть, конечно; но он пользуется ими неразумно, бессознательно, понаслышке и вместо ожидаемой пользы получает часто один вред. Вот как обыкновенно лечатся наши простолюдины. Коль скоро кто в семье серьёзно заболит, тотчас спрашивают родных, соседей и знакомых, чем пособить в болезни. Вот один приветствует одно лекарство, другой – другое, чрез день, чрез два предложатся ещё новые лекарства, и – все они употребляются одно за другим, а иногда и разом; при этом, конечно, не обращается внимания на род болезни, который большею частью остаётся неразгаданным, – на свойство лекарства, которого также определить не могут. От того иногда разом употребляются такие лекарства. которые, будучи порознь полезны в известных болезнях, при взаимном соединении причиняют ужасный вред. Есть кроме того зелья, которым народ приписывает какую-то фаталистическую силу, – от них, по его попятим, больной непременно или выздоровеет или умрёт, но уж не останется в обыкновенном своём виде. К таким зельям прибегают, правда, в крайних случаях, когда болезнь долго длится без определённого исхода; но всё же прибегают; а каковы от этого бывают иногда последствия, покажет вам хоть следующий случай, глубоко врезавшийся мне в память со времён моего детства. В селе, в котором я родился и в котором отец мой был священником, заболела однажды старуха, у которой был единственный сын – взрослый, но не женатый. На нём лежали все хозяйственные заботы, и он же должен был присматривать за больною матерью, а болезнь её длилась очень долго. Естественно, в хозяйстве явились опущения, недосмотры, беспорядок. Измучавшись нерешительным положением болезни матери, сын стал спрашивать совета у людей, как быть ему с матерью, а люди присоветовали вот что: «возьми, – говорят, – такого-то зелья (забыл право, как оно называется), накопай его в лесу, да свари луг (щёлок) и выкупай в нём больную; коли Богу угодно, – выздоровеет, не-то – умрёт, только уж больше мучиться не будет». Сын так и сделал, и что же? – Мать умерла тотчас после ванны. Сын приходил и рассказывал это отцу моему. Как вам кажется, кто отвечает пред Богом в подобных случаях за преждевременную смерть человека? Отвечают, конечно, ближайшие виновники, отвечает и священник, если он знает, что подобные случаи бывают или возможны в его приходе, и не предотвратит их своим советом и наставлением.

– Совершенная правда. – Слушая вас, я только думал о том, как много лежит на священнике косвенных обязанностей, которые не выяснены ещё, не приведены в должное сознание.

Пообедав, мы то предавались отдыху, то проводили время в разговорах о разных разностях, интересных однакож для нас одних. Ничто не нарушало нашего праздничного покоя. Среди этого отрадного покоя я обратился однажды к о. А. с такими словами:

– Я вспомнил старину, когда в этот день, равно как и в праздник Рождества Христова, на Новый год и на проводы прихожане приходят – бывало в гости к своим батюшкам и проводят с ними время, как обыкновенные знакомые или даже родные. Не могу представить себе умилительнее картины, как вид пастыря, делящего радость праздничную со своими пасомыми и промежду обыкновенных речей поучающего их. И тут же рядом другая картинна: матушка беседует с прихожанками от души, от полноты любящего сердца, и порой наводит их на высокие мысли и будит в сердце их добрые чувства. Они вздыхают, крестятся, то плачут, то показывают друг другу знаки ласки и нежности. Души их открыты, речь умилительно добрая и нежная, и нет тут тени лести и лицемерия, неправды или осуждения, но одна нежнейшая любовь. Только и нехорошего будто, что праздничное утешение... А в заключение прихожане дарят батюшку и матушку, чем кто может, только подарки доставляются после. О, блаженная старина! кто не воспомянет с любовью твоей бесхитростной любви, твоей нежной и ласковой речи, твоего гостеприимства и искреннего общения. – И как жаль, что то, что было лучшего в жизни нашего прежнего духовенства, проходит безвозвратно. Ведь теперь ни у вас, ни в других приходах, я думаю, нет уже того обычая, чтобы прихожане посещали своего батюшку в праздничное время и были принимаемы, как гости.

– Да нет. В редком приходе уцелел этот обычай, – разве только там, где живут священники-глубокие старики, твёрдо хранящие предковые звычаи. Впрочем, о невозможном и жалеть не возможно. Время приносит обычаи, оно же и уносит их безвозвратно.

– Как? Ужели вы считаете невозможною теперь ту близость, ту сердечность и искренность отношений пастыря с пасомыми, которые всегда должны составлять отличительный характер их святого, Самим Богом установленного союза?

– Сердечность и искренность их отношений возможны и теперь, но той близости общественной, какую мы видели ещё в недавнее время, теперь нет и быть не может.

– От чего же так?

– Причина, кажется, простая: прежние священники выходили большею частью из среды простого народа, роднились с ним, находились в хозяйственных и других связях и не возвышалась над ним ничем, кроме своего священного сана и большего знакомства с предметами религии; понятия, взгляды, нравы, обычаи, самая речь, помещение, образ жизни, хозяйство, приёмы и угощение, привычки и склонности – всё это объединяло и делало их сожителями, знакомыми и даже друзьями. С течением времени быт священника, его внутреннее развитие изменились и улучшились, а прихожанин остался тем же, каким был сто лет тому назад. Теперь, за исключением духовных интересов, между ними нет ничего почти общего, начиная от душевного склада и основных воззрений и кончая ежедневными привычками, – пищею и одеждою; от того и нет между ними той близости, какая существовала прежде. Представлю вам это в примерах. Прежде священник с охотою и сочувствием выслушивал всякие разглагольствия своих прихожан, ибо и сам настроен и воспитан был подобно им, а теперь он соскучится, пожалуй, немудрыми их беседами, обнаруживающими самый ограниченный круг предметов их понимания и самые скудные, а часто и весьма ошибочные взгляды на них: прежде и сам пастырь разделял обычное утешение со своими пасомыми, а теперь, если он не пьёт или пьёт очень мало, ему тошно сидеть в подгулявшей компании; прежде священник вполне довольствовался угощением своих прихожан, а теперь иному не по нутру простая крестьянская пища, и неприятно уже сидеть в компании, которая и до сего дня берёт мясо и другие снеди простою пятерицею, и так далее. – Не осуждайте же нас за то, что мы стоим в более далёких отношениях к своим прихожанам, чем в каких были к ним наши деды и отцы. Повторяю: искренность и сердечность наших отношений к прихожанам возможна и желательна, даже в большей мере и лучшем виде, чем в каких теперь они есть; но той близости, какая была прежде, уже не может быть. Она прекрасна и восхитительна во многом, и я вполне сочувствовал вам, когда вы вспоминали о ней с такою любовью; но были в ней и чёрные стороны, которых, к счастию, теперь уже нигде нет, тогда как добрые стороны её инде и доселе ещё сохраняются. Теперь священник, как бы ни был он прост и беден, не загуляется уже со своими прихожанами ни в их, ни и собственном доме, не пойдёт от обедни в корчму на Отче наш, не заглянет в неё и в будний день, не станет там ссориться с простолюдином, как равный с равным и пр.

– Итак вы считаете совершенно невозможным восстановление прежних близких отношений между священниками и прихожанами?

– Да, по-моему, они невозможны ни теперь, ни после в таком виде, как были.

– А если наши поселяне, с уничтожением крепостного права, с изменением их быта, разовьются в умственном и общественном отношении до того, что опять станут в уровень со своими пастырями?..

– Тогда их отношения будут, пожалуй, ближе, чем теперь, только меньше в них будет сердечности, теплоты душевной и простоты. Кто пережил детский и даже юношеский возраст, тот и мыслит, и, особенно, чувствует совсем иначе.

...Вечером того же дня навестил о. А. местный помощник управляющего имением. Несмотря на то, что он родился в крестьянском сословии, я нашёл в нём человека, хотя и не получившего систематического образования, но с обширными и разносторонними сведениями, светлым и развитым умом и, в добавок, очень мягкой душой. Мне особенно поправилась в нём горячая любовь его к родине и сословию, из которого он вышел. В продолжительной беседе с ним, между прочим, заговорив о стариках, очевидцах недавно минувших кровавых дел в нашем Юго-Западном крае, я вспомнил про Павла Белоуса, отмеченного в «Записках о Южной России» Кулиша, и спросил о. А., жив ли этот старик, которого можно назвать живою летописью?

О А. отвечал на это следующим рассказом. Конечно, до́роги и сказания о минувшем таких стариков, как Белоус, но для меня дороже пример благочестивой жизни, какой они подают прихожанам. Вот хоть бы и Павел Белоус о котором вы вспомнили. Прожив без малого сто лет, он видел много превратностей и в судьбе родного края, и в своей собственной жизни. Родившись в эпоху самого страшного разгара гонений за веру, он и потом был свидетелем этих гонений, видел их ослабление и наконец совершенное прекращение; но вместе с тем видел, как на край, некогда свободный, на родной ему город, пользовавшийся в течение нескольких столетий правом самоуправления (магдебургским), наложены узы крепостного права, видел усиление и распространение этого права и наконец дожил до окончательного его уничтожения. В своей личной жизни он испытал подобные же превратности. Родившись в бедности и прожив в ней четверть своего века, он стал потом богатым хозяином, был первым членом в своей общине и более тридцати лет – старостою церковным, имел много детей, внуков и правнуков, и наконец жил и умер в совершенном почти одиночестве и крайнем убожестве, простиравшемся до того, что иногда он в собственном смысле не имел где главу преклонить и рад был куску чёрствого хлеба. Несмотря на такие превратности, он сохранил тихую покорность судьбе, полную преданность воле Божией, редкую кротость и незлобие, честь и прямоту души, и такую набожность, которая ставит его в ряд людей, достойных глубокого уважения. Мы привыкли видеть подвижников благочестия в пустынях и обителях иноческих, в людях ангельского чина; но я нашёл в покойном старце человека малым чим от них умаленного. В последние, некраткие годы жизни он не употреблял, кажется, другой пищи, кроме сухарей, размоченных в воде, и то в самом малом количестве; постели и возглавийцы вовсе не знал, обуви – также, за исключением сильных морозов, одежду имел самую убогую и только совершенно необходимую. На лице его видна была всегдашняя сосредоточенность и глубокая дума; смерть, суд, воскресение и жизнь загробная были, кажется, постоянным предметом его размышления, как можно было догадываться по его речам; имя Божие, имя Иисусово не сходили у него с языка; когда он говорил с кем-нибудь, лицо принимало оживлённый, весёлый и необыкновенно добродушный вид. Любимейшим его занятием была молитва – домашняя и церковная. Когда он со своею, также почти столетнею, женою поселился, по моему предложению, в пасеке церковной, находящейся в лесу, я часто навещал их то по делу, то просто из участия к ним. Иной раз станешь, бывало, пробираться по чаще дерев к самой пасеке, смотришь – старик стоит под деревом на коленях и тихую творит молитву. Не желая нарушать его молитвенного безмолвия, я тихонько пробирался к избушке и там заставал иногда жену его простёртою ниц пред иконою.

– Там, в этой пасеке, перебил я о. А., и мне пришлось познакомиться с вашим Павлом, и я не могу без особенного удовольствия вспомнить времени, проведённого с этим дивным старцем. Какая чистота и непорочность мысли и слова! Много и долго говорил он мне о бурной старине, о превратностях в собственной жизни, о настоящем своём положении, и ни разу не вырвалось у него слово ропота, недовольства или осуждения. В отношениях его к старухе я заметил удивительную нежность и кротость; старуха относилась к нему также. Подлинно, это были дети, но дети Божии, а таких есть Царство Небесное.

– А каково было усердие их к церкви! – продолжал о. А. Никто раньше их не приходил к вечерни, заутрени или обедни, даже и в то время, когда они жили в пасеке – за семь вёрст от местечка: столетними ногами своими они поспевали в церковь почти с первым ударом колокола. Старуха замешивалась в толпе других женщин, старика всегда можно было приметить по его уединённому месту, которое он избирал при входе в церковь, по его всегда почти коленопреклонённому положению, устремлённым на святые иконы, и плачущим глазам. И какова была жизнь, такова и смерть этого добродетельного старца. В жизнь свою я не встречал такой глубокой веры и сердечного умиления, с какими приступал он к исповеди и Святому Причастию. Чрез несколько дней после этого я опять навестил его: старик был в предсмертном положении; правнуки говорили, что он два дня лежит уже без чувств. Я воззвал однакож громким голосом: Павле, Павле! И он очнулся, пришёл в полное сознание и долго говорил о том, что будет на том свете. Уходя, я сказал ему: не умирай, Павле! – Я приду пособоровать тебя. Старик заплакал. «Чего плачешь?» –спросил я его. «Спасибо вам, батюшка! А я думал умирать без маслосвятия: нечем людей поблагодарить и вам заплатить; пусть же вам Господь с высшего неба заплатит». – Во время соборования он опять был в полном сознании и твёрдым голосом произнёс: простите мя, отцы святии..., а потом, перекрестившись и сказав: прийми, Боже, грешную душу мою, уснул сном праведника. – При погребении я сказал поучение и, разумеется, содержанием его была высоконравственная жизнь покойника; – всё собрание рыдало громким воплем. – Вот это сочувствие народа к добродетельному покойнику дорого для меня. – Спустя две недели, умерла старуха, бывшая до того времени совершенно здоровою. Она затосковала по «своем голубчике сивеньком», как сама выражалась, и не снесла горестной разлуки с ним. Они умерли недавно.

– Вечная им память, сказали все мы вместе.

– И другого старика, продолжал о. А., Нестора не стало. А такой же добродетельный человек был, как и Белоус, только моложе десятью или более годами.

– Именно такой же человек, – подтвердил собеседник наш. – Спросите старого и малого, – все вам скажут об нём одно: – никого он не оклеветал, никого не осудил, никогда не божился, ни с кем не ссорился и не бранился, никого не обидел ни словом, ни делом.

– А как радел он, в течение почти сорока лет, о церкви, которой был строителем и старостою, продолжал о. А. Умирая, он оставил всё своё имущество на переделку церкви и на устроение при ней школы. Престарелая, столько же набожная и добрая, жена его доживает свой долгий век и тоскует всё о своём супруге, как горлица, разлучённая со своим подружием. Кажется, что и она умрёт скоро, а с нею умрёт последний в моём приходе образ древней благочестивой, почти подвижнической жизни. Кстати, укажу вам при этом ещё на две высоконравственные личности, недавно отшедшие в блаженную вечность. Это – Василий, старый лакей старого барина, который, живя в совершенном одиночестве, в последние годы своей жизни не знал другого занятия, кроме постоянного чтения Псалтири и акафистов, и – старица Васса, дни и ночи проводившая в молитве, а пищу употреблявшая через день, и то в самых малых приёмах. Не правда ли, что такого рода жизнь напоминает собою жизнь пустынников, – строгих подвижников и тем более достойна удивления, что мы находим её в мире? Но то ещё более удивительно, что примеры, приведённые мною, далеко не единственные в своём роде. Пусть же спросят: кто их, этих простолюдинов, учил строго-благочестивой жизни? – Церковь, отвечу необинуясь, – церковь своими богослужениями и обрядностью, да приходские пастыри словом назидания, не тем искусственным, которое у нас называется проповедью или поучением и произносится с церковной кафедры, но словом наставления, совета и вразумления, которое в старину преподавалось священниками более в домашних, нежели церковных беседах. Нельзя сказать, чтобы и в молодом сельском поколении не было набожности и благочестия; но в нём нет той твёрдости и постоянства, которые характеризуют поколение старое, вымирающее до остатка.

– А дальше, прибавил с грустною задумчивостью собеседник наш, и того, может быть, не будет. – Предшествовавшая судьба нашего народа воспитала в нём великий нравственный характер; гонения за веру привязали его к вере, а вера сделала его честным, праведным, человеколюбивым и благоговейно набожным. Эти качества живут и теперь ещё в нашем народе; но надолго ли сохранятся? Время созидает, оно же и разрушает. Цивилизация и образование, о которых теперь так много хлопочут, могут или возвысить и укрепить, или пошатнуть нравственные убеждения нашего народа, лежащие в основе его жизни. Всё будет зависеть от того, какое образование захотят дать ему и кто будет заправлять им. Горе народу, если оно ускользнёт из рук Богом поставленных пастырей-учителей и перейдёт в руки тех, которые не уважают вековых начал народной жизни и отзываются о народе с презрением, что – де он груб, невежествен, что в нём ничего нет кроме суеверий и предрассудков, да грубых пороков, что его вера и нравственность состоят будто бы только в поклонах и постах, что его надо перевоспитать на какой-то другой лад!

– На Бога надежда, что образование народа останется за нами, – заключил о. А.

– Дай-то, Господи! – прибавил ваш собеседник. Тогда не переведутся в нашем народе такие высокие образцы добродетельной жизни, какие мы видели так недавно очами нашими.

В 22 № «Руководства для сел. паст.» за настоящий 1862 год напечатана весьма назидательная для пастыря церкви статья: «неблагоговейность, как один из особенных пороков, преимущественно нетерпимых в духовном пастыре». При внимательном чтении этой статьи, невольно побуждаешься к постоянному благоговению и в храме Божием, и вне оного. То совершенная правда, что некоторые из пастырей церкви чрез неблагоговейность свою много теряют, если подумать о том важном влиянии, какое могут и должны они иметь на своих пасомых. Благодарим г. П. Попова, обратившего внимание на столь важный предмет. Но, при чтении этой благонамеренной статьи, приходит на мысль вопрос: как судить о неблагоговейности причта? Если уже есть немало священников неблагоговейных: то, что сказать о большей части низших служителей церкви – причётников, большая часть которых состоит из уволенных из училища, по разным причинам? Не говоря о том, сколь иногда предосудительно ведут себя эти сослужители и сотрудники священников вне храма Божия¹²³, неблагоговейность многих из них¹²⁴ представляется особенно оскорбительною для религиозного чувства в храме. Первое, что бросается в глаза и крайне прискорбно, это то, что сии лица нередко являются в храм Божий в нетрезвом виде, и действуют так, как свойственно нетрезвым. Что тут прикажете делать священнику? Оставить или прекратить службу – нельзя. Заставить удалиться – значит ожесточить. Сделать замечание, – услышишь, если не грубость, то разного рода резоны, вроде, например, следующих: «кто не грешен?» или: «здесь ведь не кафедральный собор!», или: «народу-то ведь никого нет». А как ведут себя иные из причта в церкви и в трезвом виде? В алтарь, посмотришь, входят они с меньшим почтением, нежели в дом уважаемого прихожанина. Войти в это св. место без всякой надобности, ни помолясь, ни перекрестясь, заняться здесь разными разговорами, или вернее, какой-нибудь болтовнёй – это у многих из них ведётся по преданию. Где же, думается им, и поговорить удобнее всего, как не в алтаре, во время службы? Посмеяться на клиросе, строить гримасы, катать из воску шарики, оглядываться при входе и выходе каждого богомольца, пройтись по церкви без всякой надобности, а так себе, по их понятию тоже ничего не значит, хотя они и читают: «в храме стояще, на небеси стояти мним». Если сделаешь замечание, молчат, или говорят: «помилуйте! мы ничего». Начальству доносить не хочется, чтобы не зарекомендовать себя, как человека скрупулёзного. Много полезного сделает «Руководство для сельских пастырей», если прояснит надлежащим образом, как нетерпим и в причте порок неблагоговейности и небрежения, и укажет, какие средства может предпринять священник, чтобы искоренить этот всегда, а ныне в особенности вредный для духовенства порок, кроме, разумеется, жалоб начальству. – Эти мысли высказаны нами единственно из желания добра некоторым из причта, а не из намерения укорить их.

Нижнего Новгорода казанской церкви Священник Алексей Лидский. Авг. 30 дня 1862 года.

От редакции. Помещаем эту заметку почтенного о. Лидского, как новое доказательство того, что наши причётники не совсем хороши и что их нравственное состояние требует многого и многого улучшения. Со всех сторон обширного нашего отчества мы получаем подобные заявления о неблагонадёжности нашего причта. А между тем, когда в первый раз в нашем журнале выставлен был на вид этот неутешительный факт, нашлись люди, которые, как бы закрывая глаза пред очевидностью, подняли жаркую полемику против нас, упрекая нас в искажении факта, в намеренном унижении сословия причётников, в нежелании им добра. Теперь дело говорит само за себя; факт не подлежит никакому сомнению. А что касается того, кто желает больше добра духовному сословию, мы ли, которые раскрываем наболевшие язвы его и предлагаем сами посильные советы для их уврачевания и просим других опытных врачей духовных открыть свои средства для исцеления и удаления этих недугов, или те которые, прикрывая эти язвы красивою одеждою, утверждают, что у нас нет никаких ран, никаких болезней, между тем как все знают об этой болезни, между тем как эта гнойная язва растёт и растёт и угрожает опасностью целому организму; пусть судят об этом те, которым дороги духовные интересы сословия, кому дорого благо церкви.

Обращаясь к вопросу, предложенному о. Лидским, «как судить о неблагоговейности причта», мы полагаем, что читателям Р. д. с. п. известно мнение наше об этом предмете. Вопрос о причётниках был не один раз поднимаем в нашем журнале, и всегда мы высказывали прямо и открыто своё суждение о неудовлетворительном нравственном состоянии наших причётников и неоднократно выражали желание об его улучшении. Что касается средств к этому улучшению, то при той нравственной и материальной обстановке, в какой являются наши причётники, трудно указать общее радикальное и вместе действительное средство к их исправлению. Мы полагаем, что поднятие уровня нравственного их развития есть главное и вместе единственное средство к их преобразованию. Но как поднять этот уровень, когда среда, в которой вращаются наши причётники (простой народ), стоит на слишком низкой степени нравственного развития, а между тем скудное образование, какое получает большинство причётников, не успело или не могло пробудить и развить их нравственных сил. В одной из статей, напечатанных в нашем журнале, касающихся быта причётников, автор предлагает для этой цели гуманное обращение, уважение личности и большее сближение священника с причтом, как лучшее средство. Средство, без сомнения, действительное, но слишком общее и в некоторых случаях трудно приложимое к делу. Мы желали бы знать о средствах более частных и более действительных, от опытных священников. Мы уверены, что в обширном отечестве нашем найдётся немало священников, которые своею опытностью и благоразумным обхождением исправили не одного дурного причётника. Пусть они раскроют нам способы, которыми они достигали счастливых результатов, и, надеемся, что многие другие священники, которых тяготит жалкое положение причта, не замедлит воспользоваться их советами и опытами. Без сомнения, средства эти должны быть многочисленны и разнообразны, и не каждое из них может быть прилагаемо ко всякому данному случаю. Но когда будет указано несколько различных средств, то благоразумие каждого укажет ему, каким удобнее и полезнее воспользоваться в том или другом случае.

Коль возлю́бленна селе́ния Твоя́, Го́споди сил. Жела́ет и скончава́ется душа́ моя́ во дворы́ Госпо́дни (Пс.83:1–2), взывал благочестивый царь и пророк израильский, и свою ревность по Бозе засвидетельствовал готовностью создать храм, достойный величия Бога Израилева. Великому мужу ветхозаветной церкви, избраннейшему из людей, другу и помазаннику Божию уподобились и вы, благочестивые создатели храма сего. Да благословит Господь усердие и любовь вашу к Нему. Да воздаст вам благами небесными и земными за те блага, кои вы приготовили в сем нарочитом месте селения славы Божией для всякой души христианской.

Таким образом великие и неоценённые блага заключаются отныне в храме сем. Укажем их для душевной пользы вашей.

Среди вас отныне новый, по преимуществу Божий дом, где, в видимых священнодействиях, будет проявляться для вас невидимая, таинственная сила Бога Всемогущего, Творца неба и земли, коего трепещут Херувимы и Серафимы. Являйтесь же всякий раз с чувствами подобающими величию места, – со страхом и трепетом. Имейте всякой раз, как будете преступать церковный порог, в памяти, что место, на не́мже вы стои́те, земля свя́та́ есть (Исх.3:5). Отрешайтесь от всех земных мыслей и чувствований, и будьте готовы внимать с благоговением всему, что вы услышите здесь.

Среди вас отныне новый, видимый дом Отца Небесного, где уготованы все благопотребные для вас средства милосердия и щедрот Его неизглаголанных. Являйтесь же в этот дом Божий не со страхом только, но о с дерзновением сыновним, с полною верою и надеждою получить всё нужное, поучиться всему полезному и спасительному для души, испросить помощь и благословение на все честные и благоплодные дела свои. Да будет дом сей приютом бесприютных, прибежищем вдовиц и сирот, врачебницею болящих, местом ободрения и утешения всех сущих в скорбях и напастях.

Среди вас отныне новый храм, на священном престоле которого будет приноситься бескровная, умилостивительная жертва Тела и Крови Господа и Спасителя нашего Иисуса Христа, сильная загладить грехи всего мира. В этом храме отныне будут совершаемы и прочие спасительные Таинства веры христианской. По немощи плоти, или по дурным навыкам, или по увлечению ты ежедневно и ежечасно оскорбляешь правосудие Божие грехами своими. Собственная совесть твоя тревожит тебя, страх наказания Божия отравляет дни жизни твоей; – ты чувствуешь, что на тебе лежит бремя, от которого ты желал бы освободиться, но не можешь сам сделать это. Утешься же: искомое тобою облегчение не вдалеке от тебя. Приди во храм; поведай скорбь души твоей грешной Милосердому Господу и Спасителю, уже пострадавшему за тебя, уже принёсшему жертву правосудию Божию за все грехи твои, – и веруй, – веруй несомненно, – что средствами, какие Господь даровал Своей Церкви, очистятся скверны твои, успокоится мятущийся дух и сердце твоё, – и ты почувствуешь радость спасения, с коею не сравнится никакая земная радость.

Какого ещё блага можем ожидать от храма сего? Здесь, как в училище веры и благочестия, преподаются нам наконец спасительные наставления, как мы должны право веровать в Бога и как должны поступать, чтобы наследовать вечное спасение.

Но указав на блага, кои приготовлены милосердием Божиим в новосозданном храме сем, мы не можем умолчать пред вами, братие-христиане, и о тех важных обязанностях, которые возлагает на нас священное место сие.

По неизреченному человеколюбию, Господь Славы, коему не довлеет небо небесе, благоволил преклонить небо и снизойти в рукотворенный храм сей, дабы, обитая в нём, быть ближе к нам, доступнее нам. – Этого мало. Господь хочет чрез посредство священнодействий, совершаемых во храме сем, вселиться в нас самих, утвердить престол Свой в душе нашей, соделать храмом Своим телеса наши, служителями Своими – мысли и чувства наши. Пойми, христианин, величие чести, коего сподобляешься ты, и старайся быть достойным её. Спеши на призыв Возлюбившего тебя до конца, отверзи двери сердца твоего, и голосом веры, надежды и любви зови Его на соединение с тобою. Старайся ослабить свои земные привязанности, смирить гордые помыслы свои, обуздать воздержанием плоть свою, – и ты проложишь путь к скорейшему и беспрепятственному переходу Господа от храма вещественного в душевный, внутренний храм твой. Но ты слаб и немощен сам по себе: ты опутан сетями житейской суеты до того, что не знаешь, как и вырваться из них; – сознаёшь и чувствуешь величие чести, коей Господь сподобляет тебя, приближаясь Сам к тебе, но не умеешь, как воспользоваться ею. Святая Церковь, которая по преимуществу являет свои действия в храмах Божиих, да послужит тебе посредницею. Подчиняйся беспрекословно и с любовью уставам её, храни свято и ненарушимо учреждённые ею посты, будь неленостен в посещении и слушании богослужений её; ищи освящения в Таинствах её; прибегай, с сыновним доверием, за благословением, вразумлением и утешением к служителям её; напитывайся духом учения её; прильни с детскою любовью на лоно её, – и ты удостоишься, что Господь вселится в тебя, и будет обитать с тобою не временно только, как в вещественных храмах, но нескончаемо, вечно. Аминь.

Протоиерей Григорий Крамарев

(Продолжение).

Необходимость предварительного общего обозрения. – Общие и частные названия страны.

В Евангелии встречаются только частные указания местностей, по которым, не имея сведений из других источников об этом предмете, часто нельзя составить себе полного правильного понятия о значении того или другого события, того или другого замечания св. писателей. Посему частное обозрение мест, упоминаемых в Евангелии, необходимо предварить несколькими общими замечаниями.

Почти все события, описанные евангелистами, совершались то в Галилее, то в Иудее, очень немногие – в Самарии, в пределах Тирских и Сидонских, в стране Заиорданской. Это – название не каких-нибудь разных, совершенно чуждых одна другой стран; они означают только часть страны, которая по первоначальному намерению Божию, выраженному в законе Моисеевом, должна была находиться в тесном единении, но вражда и дух исключительности, так свойственный жителям её, разделили её на части. Несмотря на единство населения этой страны, несмотря на положительное внушение законодателя, постоянно смотревшего на всю эту страну, как на единое целое, в народном употреблении были всегда отличительные названия разных областей, а жители этих областей всегда смотрели друг на друга более или менее враждебно. Только в древнейших книгах Св. Писания – в книгах Моисеевых – можно найти общие названия для всей этой страны. В первый раз мы узнаём её под именем земли Ханаанской (Быт.11:31, 12:5–7). Такое название дано ей потому, что коренными жителями её в первое время были племена, происходившие от Ханаана сына Хамова¹²⁵. С течением времени, это общее название всей страны обратилось в частное, для означения только области её, принадлежавшей одному, долее других сохранявшему свою независимость и народность, племени ханаанскому – сидонянам, как называются они в Ветхом Завете, или финикиянам как называли их греки (Мф.15:22; Мк.7:24, 26)¹²⁶. Но прежде этого, когда ханаанские племена ещё были в полной силе и владели всею страной, Авраам, родоначальник израильского народа, получил обещание от Бога, что вся земля Ханаанская будет принадлежать ему и его потомству. С того времени название земли Ханаанскою встречается реже, и то только тогда, когда необходимо точнейшее означение земли, или когда законодатель хочет напомнить евреям об их обязанности изгнать коренных жителей. Вместо Ханаанской, эта страна называется просто землёю, землёю странствования Авраамова; ближайшие потомки Авраама называют эту землю своею (хотя в действительном владении их была малая часть её), землёю, о которой Бог клялся Аврааму (Быт.13:17, 17:8, 30:25, 31:3, 50:24). Те же названия сохраняются и позже (Исх.6:4; Чис.11:12, 14:16; Втор.6:10, 11:21, 26:3, 34:4). Но к ним прибавилось любимое название земли, текущей молоком и мёдом (Исх.13:5, 33:3; Лев.20:24; Чис.16:14; Втор.6:3, 26:15). В первое время по входе в эту давно обещанную им землю евреи ещё сохраняли память о своём единстве и единстве страны, и она вся называлась владением Иеговы (Нав.22:19). Но как только народ окончательно утвердился здесь, занял назначенные ему уделы, – общее название земли выходит из употребления и заменяется частными именами каждого колена: земля Иудина, земля Ефремова, земля Вениаминова и под., где жили только потомки Иуды, Ефрема, Вениамина и др. Правда, в первое время установления царской власти, которая должна была объединить раздроблявшийся народ, является название земли Израилевой (1Цар.13:19), как будто общее имя всей страны; но почти вслед за ним является и имя земли Иудиной (1Цар.22:5), как отдельной от Израилевой. И с этого времени до первой потери самостоятельности жителей её, вследствие нашествия Ассириян и потом Вавилонян, и насильственного переселения значительной части народа еврейского в другие земли, названия земли Израилевой и Иудиной постоянно употребляются как отличительные, а не как общие имена всей страны.

Со времён Соломона явилось неизвестное прежде название одной части земли Израилевой – Галилея¹²⁷ (3Цар.9:11; 4Цар.15:29; Ис.9:1). Во время переселения израильтян в Ассирию, когда место их заняли другие племена, подвластные царю Ассирийскому, смешение этих племён с оставшимися здесь израильтянами дало начало новому названию части земли Израилевой – Самариею¹²⁸, которое прежде принадлежало одному только городу (3Цар.16:24; Ис.7:9; сн. 1Цар.23:19; 1Ездр.4:10). По возвращении евреев из плена Вавилонского, весь интерес истории еврейского народа, вся политическая жизнь его сосредоточивается в одной земле Иудиной, под которою разумеется не только область, в коей в древности жили потомки Иуды, но и область потомков Вениаминовых, Симеоновых и несколько позднейших завоеваний на юге от древних пределов Иудиной области. В эту пору хотя и существует название земли Израильской, но уже не как собственное имя страны, а как поэтическое, почётное имя, напоминавшее древнее избрание Божие и славу народа. Собственным именем сделались только частные названия, и сами израильтяне не употребляли названия земли Израилевой: они знали только Иудею, Галилею и Самарию и почти не признавали единства между этими частями. Только одной части этой страны – Иудее евреи, как жившие в ней, так и рассеянные в других странах, усвояли имя Святой Земли (Прем.12:3; 2Мак.1:7), перенесши на всю Иудею название, которое со времён Давида и Соломона усвоялось только одной иерусалимской горе, потому что на ней стоял сперва жертвенник (2Цар.24:18), а потом – храм (3Цар.6:1). По древнему разделению земли Израилевой, к ней принадлежала обширная область по ту сторону Иордана. Но так велико было отчуждение друг от друга разных колен народа израильского, что эта область, занятая первоначально двумя с половиною коленами, почти во всё время обитания здесь евреев, известна не столько под именем земли Израилевой, сколько под именем страны Заиорданской или Галаада.

Связь между жителями Галаада и земли по сю сторону Иордана была самая слабая и когда, по разрушении царства Израильского, начались насильственные переселения одного племени на место другого, Галаад окончательно потерял характер земли Израилевой, и в мнении иудеев был не лучше всякой земли языческой, хотя здесь ещё до последнего времени оставались евреи, значительно впрочем утратившие древние обычаи еврейские, как видно из повествования евангельского о жителях Гадаринской страны¹²⁹ (Мф.8:28–34; Мк.5:1–17). Незадолго до пришествия Христа Спасителя, здесь образовалось несколько отдельных областей, которые то имели своих отдельных правителей, то соединялись под властью одного лица¹³⁰.

Таковы были главные названия разных частей земли Израилевой, порождённые, как мы сказали, духом вражды и исключительности, постоянно разделявших народ израильский. Но что имело значение для самих евреев, того не хотели знать лица чуждые их домашних отношений и споров. У древних греческих и римских писателей вовсе не встречаются названия страны, бывшие в употреблении у евреев, и народ еврейский, по свидетельству Св. Писания, составлявший главное население страны, обращал на себя внимание иноплеменных писатели только по времена своих восстаний против чужеземной власти. На землю Израильскую иностранцы не смотрели как на страну самостоятельную; её считали частью страны, лежавшей к северо-востоку от собственной земли Израильской и известной под именем Сирии¹³¹. Самое обыкновенное название земли Израильской у древних греко-римских писателей было Сирия-Палестина, или просто Палестина. Название Палестины есть искажённое еврейское слово пелиштим. Так называли евреи одно небольшое племя, жившее на юго-западной границе земли Израильской по берегу Средиземного моря¹³². Таким образом греко-римские писатели называли всю страну по имени первого народа, встречавшегося на пути из Греции в землю Израилеву. Во время преобладания римлян земля Израилева в порядке гражданского управления составляла, под имеем Палестины, часть Сирии, и римский правитель Палестины, стоявший выше туземных владетелей, которых назначал император и сенат римский, – был в свою очередь в зависимости от правителя всей Сирии. Со времени владычества римлян название Палестины осталось навсегда за древнею землёю Израилевою от берегов Средиземного моря до Иордана. Оно также употребляется и евреями, и христианами, как и любимое у евреев название Земли Святой. Различие в употреблении последнего имени, между евреями и христианами, только в том, что первые усвояют это имя исключительно Иерусалиму и недалёким его окрестностям, которые безошибочно можно причислить к древней Иудее; вторые же по справедливости называют Святою всю древнюю землю Израилеву, так как все её пределы освящены воспоминаниями о земной жизни Господа Спасителя, учении и делах Его.

(Продолжение впредь).

В прошлогодних периодических духовных изданиях наших встречалось несколько известий о действиях католической пропаганды в Болгарии; но с некоторого времени этот вопрос у нас оставлен, как будто, забыт. Можно подумать, что он разрешился ничем и потерял свой интерес. Между тем, не так на самом деле, как кажется; по крайней мере, в католических журналах вопрос об унии болгарской до сих пор в ходу, и, судя по известиям некоторых из их корреспондентов, решается довольно успешно в пользу католичества. Этот предмет, очевидно, далеко не безынтересен для нас русских, единоплеменных и единоверных болгарам. Желая поделиться с нашими читателями новейшими сведениями относительно современного положения унии болгарской, и именно в том виде, как представляют это дело сами католики, мы решаемся привести здесь выписку из одного католического польского журнала (Pamiętnika religijno moralnego) о состоянии католичества в Болгарии и об уступках для него Порты.

Прежде всего редактор с радостью приводит слова своего корреспондента, кс. Евгения Боре, апостольского префекта миссии лазаристов в Константинополе. Вот они: «удаление архиепископа Иосифа Сокольского наделало у нас, – говорит корреспондент, – много шуму, но не остановило болгар в их намерении соединиться с костёлом, чего можно было опасаться. Светские принялись за работу и трудятся с народом над начатым делом, помимо капланов. В этом деле оказали свои услуги ксёндзу Брунони особенно три человека, очень ценные и очень влиятельные. Они готовы посвящать свои труды Богу, и даже готовы сделаться капланами, если окажутся к тому годными. Закрытый журнал «Болгария» опять начал выходить. Из Европы получаются богатые пожертвования на заведение школ, – а в самом Адрианополе открыты две новые каплицы для увеличивающегося числа верных; и во многих других местах можно видеть тот же успех. На Бога надежда, что Он и самое зло может направить к добру; мы верим, что это Его дело, и с ревностью принимаемся за работу».

Потом редактор, на основании каких-то других известий, прибавляет:

Болгары-католики получили три уступки со стороны турецкого правительства: 1) костёл болгарско-католический торжественно признан Султаном. Только теперь этот костёл имеет право своего существования и устройства в европейской Турции точно так, как и костёлы маронитов, армян и грекоунитов. Таким образом костёл болгарский теперь имеет законное существование в Оттоманской империи. 2) Начальнику нового болгарского католического костёла дана Портою правительственная инвеститура. Таким начальником был прежде архиепископ Иосиф Сокольский, а теперь, после него, ксёндз Петр Арабашский, по происхождению болгарин, с детства католик и издавна каплан; титул администратора он получил из Рима, а начальником костёла болгарского признан Портою. 3) Отменены книги государственные для болгар-католиков. Это постановление служит дополнением к двум первым, и важно в том отношении, что чрез это новый костёл получает свою самостоятельность и может сам охранять интересы своей веры, чрез выбранных из среды своего народа членов. После этого болгары не будут обязаны взносить известные суммы на содержание другого духовенства, а будут употреблять свои духовные фундуши на нужды своих капланов, костёлов, школ и единоверцев.

В Константинополе есть около 25,000 болгар, которые в душе католики; из них 5 или 6 тысяч уже составили декларацию и домогались чрез начальников своих корпораций, чтобы им дали новые знаки того, что они уже больше не зависят от патриарха греческого.

В части Константинополя, называющейся Псаматия, населённой 10,000 болгар, 4,000 тоже изъявили готовность принять католичество, домогаясь особенной для себя церкви, по причине дальнего расстояния от митрополии Галатийской. В пашалыке Адрианопольском, благодаря губернатору этой провинции Кубрисли-Магемет-Паше, давнему великому визирю, уния наибольше распространяется. В Адрианополе униатский костёл считает до 10,000 душ, включая сюда и четырнадцать окрестных деревень.

«Восточный курьер» доносит, что в местечке Терново, того же самого пашалыка, и в 20 окрестных деревнях, в один раз 5,000 семейств приняли унию. Кроме того, ещё сообщают, что город Терново, за Балканами, давняя столица, считающая около 60,000 жителей, послал своих депутатов к католическому бискупу в Константинополе, Брунони, с просьбою о присоединении их к католичеству; при этом они домогаются только того, чтобы духовенство их было чисто болгарское.

После этих сведений об успехах католичества между болгарами редактор Pamiętnika говорит и об успехе католичества между греками. И не одни болгары, продолжает он, возвращаются (?) в лоно католической церкви. Один греческий униатский священник из архипелажского острова, по имени Иоанн Морайон (известный более под имеем о. Иакова), издавна горя желанием обратить к католичеству греков, в июне прошедшего 1861 года, несмотря на свою бедность, нанял дом в Константинополе; к Морайону присоединилось много лиц, и дело обращения начато с успехом. Спустя три месяца после того, о. Иаков основал четыре заведения: 1) дом, назначенный для помещения духовенства, которое будет обращаться в лоно католической церкви; 2) другой дом, в котором о. Иаков намерен воспитывать обращающихся в католичество священников, сообразно с потребностями нового костёла; это семинария, которая с самого начала имела уже трёх воспитанников; 3) малую бесплатную школку под надзором нескольких бедных девиц; на неё нужно смотреть как на начаток будущего воспитательного заведения; 4) наконец костёл, который в теперешнем положении не больше, как маленькая капличка. Всё это оскорбило патриарха, и о. Иаков был вынужден обратиться к бискупу Брунони и просить его, чтобы он принял эти заведения под своё управление и покровительство.

В провинции Салоникской епископ Парфений (а прежде, ещё в феврале, присоединился к католической церкви архиепископ Дромский Мелетий) объявил, что хочет пристать к унии болгарской. Когда узнали его пасомые, то со всех сторон его епархии спешили сообщить ему то же самое желание. Вследствие этого он отправился в Константинополь, чтобы там от своего лица и от лица своих пасомых учинить акт соединения с болгарским костёлом. На дороге он переменил своё намерение. Пасомые его, не зная этого, послали и от себя в Константинополь, с целью воссоединения же, одного умного священника; узнавши же о перемене в своём епископе, они отказали ему в повиновении и твёрдо остановились на своём прежнем намерении. Посланный ими прибыл в Константинополь и ожидает только с их стороны необходимого полномочия, чтобы от их имени совершить акт присоединения. Таким образом 30,000 греков обращаются в лоно католической церкви. (Pamiętn. religijno-moralny, 1862 г. № 6, р. 716–718).

Передавая эти известия об успехах католичества в Турции – в Болгарии и Греции, мы затрудняемся в том, верить ли им чистосердечно или нет: в самом ли деле не даром основана в недавнее время в Риме особенная конгрегация по делам Восточной церкви, – в самом ли деле католическая пропаганда и до сих пор остаётся верною самой себе в своей непреклонной энергии и хитрой тактике, неразборчивой в средствах и нехристианской по целям, или же подобные известия – одно только самохвальство и самоутешение в трудные минуты жизни? Больше мы склоняемся на последнее – в той мысли, что и Восточная церковь, когда-то целые два века упорно стоявшая за православие Болгарии и из-за того, между прочим, отвергшая от себя церковь Западную, едва ли потерпит в своих матерних чувствах позорное ренегатство своих чад, которых она около 10 веков воспитывала, лелеяла и руководила. Кажется, не должна бы остаться безразличною в таком деле и церковь Русская, по своей внешней и внутренней обстановке и по своему доброму сочувствию никогда не отказывавшая в посильной помощи единоверным и единоплеменным церквам, как дщерям единой церкви Восточной. При всём том, всё-таки желалось бы нам услышать об этом более положительное слово от лиц, ближе стоящих у этого дела.

Священник П. Троцкий

м. в. ц. 1862 г.

* * *

О. П. Троцкий, сообщивший вышеизложенные известия корреспондента польского журнала – Pamiętnik religijno-moralny – об успехах католической пропаганды в православных областях Турецкой империи, не напрасно высказал недоверие и заподозрил справедливость сообщаемых корреспондентом фактов. Польская журналистика, да и вообще литература, особенно издания печатающиеся вне пределов империи Российской, в последнее время слишком мало стали уважать истину. Поддерживая с настойчивостью свои политические и религиозные, ни на чём не основанные, притязания на некоторые области империи, она не слишком церемонится с историческою истиною. Для неё ничего не значит исказить какой-нибудь общественный исторический факт или придумать новый, небывалый, – лишь бы только дать какую-нибудь историческую основу своим мечтательным притязаниям¹³³. Поэтому всякие известия польской литературы о православной религии должны быть принимаемы с крайней осторожностью.

Pamiętnik religijno-moralny и в сообщаемых в настоящем случае сведениях остался верен общему духу и направлению польской литературы. Из сообщаемых им здесь известий большая часть совершенно ложны, а некоторые заключают в себе самую малую долю правды. Мы собрали об этом предмете несколько более верных сведений, которыми и намерены поделиться с нашими читателями¹³⁴.

Нет сомнения, что католическая пропаганда действует в Турции с энергиею, с уменьем и хитростью, так ей свойственною. Богатые материальные средства, которыми она располагает, покровительство сильных представителей католических держав при Оттоманской Порте, подавленное состояние, волнения и борьба с патриаршим престолом православных подданных империи, – всё употребила она в свою пользу, как нельзя лучше для неё. Она не жалеет для своих целей денег, которые так обаятельно действуют на угнетённую бедность, с силою и настойчивостью покровительствует от притеснения турецких властей присоединяющихся к унии православных; наконец она успела для униатского костёла вытребовать у турецкого правительства права и привилегии, которых так настойчиво и так бесплодно домогаются православные подданные империи. Разрешение католикам иметь самостоятельный болгарско-католический костёл, начальник которого облачён от Порты правительственною инвеститурой, некоторая самостоятельность во внутреннем управлении костёла, права, которых добилась у турецкого правительства католическая пропаганда и о которых говорит Pamiętnik religijno-moralny, не подлежат сомнению. Это такие привилегии, которых усиленно и безуспешно домогаются болгары, и чрез которые пропаганда надеялась с успехом подействовать на них. Действительно, эта мера могла подавать пропаганде большие надежды, при том раздражении умов, в котором находятся болгары, вследствие неудовлетворения их религиозно-национальным требованиям.

При таких заманчивых и обаятельных приманках, пропаганда, однако же, далеко не достигла тех счастливых результатов, которых она ожидала и о которых так хвастливо заявила выше – приведённая статья польского журнала. Она успела, правда, уловить несколько душ слабых в вере, или индифферентных к ней и более преданных материальным, нежели религиозным интересам; но это были овцы, отставшие от стада, которых нужно считать десятками, много – сотнями, и отнюдь не тысячами или десятками тысяч, как это делает Pamiętnik religijno-moralny. Присоединение тридцати тысяч болгар, о котором так много говорили и писали ещё в третьем году, было не более как демонстрация в угрозу патриарху; потому что после почти все эти отпадшие снова присоединилась к православию. Так и в рассматриваемой статье корреспондент польской газеты дал слишком много простора фантазии; все общины и все депутации болгар, домогавшиеся настоятельно отделения от Константинопольского патриархата и учреждения самостоятельной иерархии, он счёл за уклонившихся от православия и присоединившихся к унии.

«В Константинополе, – говорит он, – 25,000 болгар, которые в душе католики». Что ж препятствует им присоединиться к католицизму, если они в душе католики? Уж не те ли притеснения, которым так много подвергаются православные? Или, может быть, не позволяют им этого сделать те права и привилегии, те гарантии, которыми католицизм так заботливо ограждает членов своей церкви? Нет, тут что-то, очевидно, не так. Мы скорее поверили бы тому, что присоединившиеся к католичеству в душе остаются православными; потому что к отпадению от православия их побудили бы слишком очевидные материальные выгоды (как это и действительно есть), которые католическая пропаганда им доставляет; но ни в каком случае не поверим тому, чтобы те, которые душою привержены к католичеству, наружно оставались православными: нет ни внутреннего, ни внешнего побуждения действовать им так не логически. – «Пять или шесть тысяч уже составили декларацию и домогались чрез начальников своих корпораций, чтобы им дали новые знаки того, что они уже не зависят от Константинопольского патриарха». Не пять или шесть тысяч, но большинство всех болгар империи давно домогается этой независимости, как мы уже и выше упоминали. Но константинопольские болгары, как народ, живущий в столице, народ торговый, промышленный, и потому более образованный и развитый, нежели другие, живущие в областях империи, – действовали в этом случае с бо́льшим пониманием дела и решительностью. Когда избранный ими на Пасху в 1860 году независимым правителем Болгарской церкви преосвященный Иларион (об этом много было писано ещё в 1860 и в прошлом 1861 годах) был в последствии удалён, по распоряжению патриарха, – большинство отделившихся болгар константинопольских не согласилось принять греческого епископа и не захотело оставаться в зависимости от патриарха. И когда не хотели им ни возвратить Илариона, ни дать другого собственно болгарского епископа, они избрали себе в распорядители церкви (до времени) одного достойного священника, к которому и до сих пор обращаются за всеми нуждами. Есть ли в этом какой-нибудь повод считать их католиками или униатами? Но корреспондент увлёкся декларациею болгар и требованием особенных знаков своей независимости от патриарха? И в этом нет ни малейшего уклонения к католичеству. Нужно заметить, что в Турции все православные подданые обязаны вносить в пользу патриаршего престола известную подать; эта подать взыскивается с такою же почти строгостью, как и государственная. Теперь, когда болгары отделились от патриарха и не хотели иметь к нему никаких отношений, естественно было им требовать себе освобождения от этой подати, естественно было им требовать и особенных знаков своей независимости, чтобы быть свободными от сборщиков податей, и чтобы избавиться от тех притеснений и грабежа, которыми нередко сопровождается сбор податей в Турции. Опять нет основания считать их католиками.

Такие же католики и другие 4,000 болгар, живущих в части Константинополя – Псаматии, о которых далее упоминает Pamiętnik religijno-moralny. «Они, – говорит он, – изъявили готовность принять католичество, домогаясь особенной для себя церкви, по причине дальнего расстояния от митрополии Галатийской». Никакой нет необходимости болгарам отпадать в католичество, чтобы иметь свою церковь. По законам империи, они имеют право построить себе церковь и оставаясь православными. Тут, без сомнения, нужно разуметь церковь, не в смысле храма, а в смысле церковной иерархии. В этом отношении псаматийские болгары согласны с другими константинопольскими болгарами. И если, может быть, некоторые из них высказали намерение присоединиться к унии, то это опять не более, как угроза патриарху, а не действительное желание присоединения¹³⁵.

«В пашалыке Адрианопольском, – продолжает автор статьи, – благодаря губернатору этой провинции, Кубрисли-Мегмет-паше, бывшему великому визирю, уния наиболее распространяется. В Адрианополе униатский костёл считает до 10,000 душ, включая сюда и 14 окрестных деревень». Действительно, в Адрианополе католицизм имел гораздо более успеха, нежели в других местах Турецкой империи. Когда православный епископ Иосиф Сокольский принял унию, то в Адрианополе он более всего действовал и распространил унию. Здесь, в первое время народно-религиозного движения болгар, очень многие, увлекаемые примером епископа, отпали от православия. Но когда первые порывы движения немного успокоились, когда страсти немного улеглись, когда самый виновник этого отпадения к унии, епископ Иосиф, раскаялся в своём заблуждении и возвратился к православию, – тогда большая часть отпадших также оставили костёл и возвратились в недра церкви Православной. И в настоящее время униатский костёл в Адрианополе имеет далеко меньшее число душ, чем он имел прежде и чем считает автор статьи. Впрочем, и эти немногие держатся костёла только вследствие особых прав и привилегий и материальных выгод, которыми не перестаёт снабжать их католическая пропаганда. Можно надеяться, что, когда настоящее не устроившееся положение церкви Болгарской благополучно разрешится, и эти немногие, ещё верные костёлу, с радостью возвратятся в недра церкви Православной.

Далее автор, на основании известий, сообщаемых «Восточным курьером», говорит об успехах унии в местечке Тернове и в городе Тернове. Прибывшие недавно из этих мест молодые болгары положительно уверяют, что о подобных движениях в пользу католической пропаганды у них вовсе и не слышно. Само собою, что такие события в церкви Православной, как обращение 5,000 семейств к унии, или как депутация от целого города Тернова, считающего до 60,000 душ (по словам автора статьи), к католическому бискупу о присоединении всех терновцев к унии, не могли остаться секретом для тамошних жителей и особенно для воспитанников отправляющихся в Россию, где они должны получить образование, которое укрепило бы их в борьбе с врагами православия, по возвращении их на родину. Эти молодые люди с сожалением рассказывают о том, что материальные выгоды, которыми обольщает католическая пропаганда, увлекают в унию иногда то того, то другого ненадёжного сына церкви Православной. С другой стороны, миссия протестантская, которая, впрочем, не прибегает к подкупам и различным приманкам, также имеет свои жертвы, хотя тоже эти жертвы она считает единицами. Но и эти единицы должны быть дороги для церкви. В протестантство совращаются большею частью молодые люди, получившие хорошее образование в Западных государствах Европы, и которые могли бы служить умными и способными защитниками народности и православия. Эти отпадения тем горестнее для Православной церкви, что нет надежды на возращение отпадших. Приверженцы католической пропаганды привлекаются и держатся в сетях её большею частью материальными выгодами, а не сердечным расположением к католичеству, и потому можно надеяться, что как скоро прекратятся эти выгоды, или как скоро не будет в них нужды, мнимые униаты тотчас возвратятся к православию. Но такой утешительной надежды не подают совратившиеся в протестантство. Здесь не материальные выгоды были причиною отпадения. Люди, принявшие протестантство, большею частью образованные, действовали по убеждению, на перемену которого в них трудно рассчитывать.

Но автор статьи не между болгарами только насчитывает десятки тысяч униатов; он успел их приобрести почти столько же и между греками. Мы не будем здесь останавливаться на действиях в пользу унии греческого священника Иоанна Морайона (известного более под имением отца Иакова); действия эти не более, как приготовления к распространению унии, и носят на себе явные следы участия пропаганды. Отец Иаков, по словам автора, бедный священник; а между тем посмотрите, какие открывает он заведения: дом для помещения духовенства, которое будет обращаться в католичество; дом для воспитания их сообразно с потребностями нового костёла, – это, просто сказать, семинария; малая бесплатная школка, на которую нужно смотреть, как на начаток будущего воспитательного заведения; наконец костёл, который в теперешнем положении не больше, как малая каплица. Кто, знакомый с историей иезуитского ордена, не видит в этих обширных приготовлениях, начинающихся в таких малых размерах, обыкновенной хитрой политики иезуитов, которую они так многократно уже прилагали к делу, при водворении своём в разных государствах и городах Европы? И автор хочет уверить нас, что всё это делает бедный, несостоятельный отец Иаков? Здесь имя и сан совращённого (и может быть подкупленного) о. Иакова употреблено только как ширма, за которою действуют другие актёры, и как примака для православных. Но до сих пор эти заведения не принесли ещё видимой пользы пропаганде; несколько человек обратившихся к о. Иакову и три ученика в его семинарии – ещё не бог знает какие успехи.

Но верх свободного вымысла игривой фантазии автора представляет переданная им история о преосвященном Парфении (об отпадении к унии архиепископа Дромского Мелетия мы ничего не слышали, и до получения точных сведений об этом ничего не можем сказать ни за, ни против него) и об его епархии. Автору вообразилось, что епископ Парфений изъявил желание пристать к унии Болгарской и что пасомые его, услышавши об этом, со всех сторон спешили сообщить ему то же самос желание. Но вот беда: на пути в Константинополь, куда Парфений отправился для совершения акта присоединения, он переменил своё намерение (которого он никогда и не имел). А между тем паства его, отправившая от себя в Константинополь одного умного священника для той же цели, узнавши о перемене намерения своего епископа, отказала ему и, будто бы, твёрдо стоит на своём желании присоединения к унии. Теперь посланный от них священник, ждёт только полномочия от них, чтобы совершить акт соединения. «Таким образом, – заключает автор, – 30,000 греков обращаются в лоно Католической церкви». В этом рассказе что ни слово, то несправедливость и выдумка. Кукушская епархия, которою управлял епископ Парфений и которая населена не греками, как автору вообразилось, а болгарами, – принимала в третьем году самое живое и энергическое участие в движении болгар о восстановлении народной церкви и иерархии. В этой-то епархии совершилось отпадение к унии 30,000 болгар, о котором писали в то время очень много. Почти все они, впрочем, после опять возвратились в недра православия, так как присоединение их было вызвано не искренним убеждением, а вспышкою страстей и крайней неуступчивости патриарха. Преосвященный Иларион, посланный туда, успел многих возвратить к православию. И когда все отпавшие необходимым условием своего возвращения поставляли назначение им епископа болгарина, то Иларион убедил патриарха послать к ним епископом Парфения. Вступивши в управление кукушскою епархиею, Парфений успешно действовал на отпадших и почти всех их возвратил к православию. Но подозреваемый в возбуждении своих прихожан к отложению от патриарха и к полной самостоятельности в делах церковных, он был удалён от епархии и отправлен в Солунь, где содержался более года под надзором тамошнего архиепископа. Так как вина Парфения не была доказана, то патриарх имел предположение назначить его в какую-нибудь греческую или сирийскую епархию и таким образом навсегда удалить его от паствы болгарской, которая была сильно к нему привязана, как к одному из ревностных представителей церкви Болгарской. Но этого не хотелось ни епископу, ни его пастве. И упоминаемая автором поездка его в Константинополь объясняется этими обстоятельствами. Преосвященный Парфений надеялся личным ходатайством у патриарха выпросить себе разрешение возвратиться в свою епархию, и потому выхлопотал себе дозволение отправиться в Константинополь. Для этой же цели и паства его отправила в Константинополь от себя депутатов, требуя себе болгарского епископа и именно – Парфения. Только требование своё она выражала с настойчивостью и некоторою запальчивостью. «Если наша просьба не будет уважена, – говорили они, – то мы более не православные». Конечно, это выражение могло подать повод ревностному защитнику католической пропаганды подозревать в кукушских болгарах желание присоединиться к унии. Но кто, взглянувши на это беспристрастно, не видит, что здесь ничего более не заключается, кроме угрозы патриарху, вынуждающей его согласиться на уступку? И опять не видно ни откуда, что они разумели под выражением «неправославные». Такая настойчивость и угроза со стороны кукушских болгар могла показаться им уместною особенно в настоящее время, когда в Константинополе, по делам болгарским, открывается собор. Такая настойчивость, заявленная очень значительною паствою, могла бы побудить собор снисходительнее взглянуть на дело Болгарской церкви, если бы он имел целью действительное примирение церкви, а не одну проволочку времени. Но во всяком случае, пока собор не кончит своих заседаний, угроза эта не может быть приведена в исполнение. И 30,000 болгар (греков, по словам автора), которых почтенный пропагандист так поспешно присоединил к унии, есть такое далёкое и ненадёжное приобретение, на которое рассчитывать нет никакого основания попечительной пропаганде.

Также ложно и, мнимое, желание епископа Парфения присоединиться к унии. Если бы он выразил такое желание католическому бискупу, то, без сомнения, оно не осталось бы секретом для патриарха. Католическая пропаганда любит похвалиться своими приобретениями, особенно такими важными, как присоединение епископа. А между тем епископ Парфений приглашён к участию в делах собора, как один из видных представителей церкви Болгарской. Мог ли бы собор принять в своё общение и допустить даже к заседаниям епископа, явно склонившегося к отпадению от православия? Нет, почтенный пропагандист навязал епископу Парфению желание присоединиться к унии; оттого оно так скоро и прошло у него. Решаться на унию и на другой день опять возвращаться к православию, – так могут действовать люди нетвёрдые в вере, не имеющие определённых убеждений, а не епископ, получивший основательное богословское образование в православной академии и доказавший твёрдость своей веры на своём продолжительном пастырском посту.

Так хвастливы и неосновательны все сведения, сообщённые журналом Pamiętnik religijno-moralny. По-видимому, пропаганда ловит разные неосновательные слухи и неосторожные слова, к которым прилагает свои, и на них старается построить громадное, по её предположениям, здание Болгарской унии. Но истина недолго может скрываться таким непрочным маскированием. Историческое движение народа совершается теперь быстро и скоро выносит наружу, и являет в настоящем свете те мотивы и побуждения, которым злонамеренность, или поверхностность стараются дать ложное толкование.

Недавно один католический священник во Франции, по имени Бру-де-Лорьер, пожелал вступить в брак с девицею Елисаветой де-Фрессанж. Наперёд, конечно, он оставил своё служение и вышел в мирскую жизнь. Для совершения брака он не обращается к церковной власти: потому что, по уставам католической церкви, над ним никак не могло быть совершено церковным образом Таинство Брака; но прибегает к власти гражданской, к мерам городским, и просит, чтобы они своею властью допустили его к заключению брака гражданским путём, как гражданского договора. Два мэра, мэр Периге и мэр Сандрье, отказали ему в этом. Тогда г. Бру-де-Лорьер обращается со своей просьбою в перигеский суд первой инстанции, и суд даёт предписание мэрам приступить к публикации и заключению брака между г. Бру-де-Лорьером и девицею де-Фрессанж. В своём решении дела перигеский суд основывался на кодексе Наполеоновом. Говорят, с 1827 года это уже в седьмой раз суды первой инстанции постановляют подобные решения в пользу бракосочетания священников. Дело г. Бру-де-Лорьера взято прокуратурою на апелляцию, и может быть он ещё не выиграл процесса; во всяком разе интересно выяснить себе, как возможны подобные случаи в церковно-гражданской судебной практике во Франции.

В Православной церкви, как известно, брак не считается несовместным с саном священства. Лицам, облечённым этим саном, предоставляется право вести семейную жизнь, с тем только условием, чтобы они вступали в брак до Рукоположения. Если кто, будучи уже в сане, вступает в брак, то он, по правилам церкви, извергается из сана, но брак его признаётся действительным. Если также с вдового священника снимается сан по каким-либо причинам, то ему снова предоставляется право вступать в брак. Западная церковь, в течение многих веков, держалась того же самого обычая насчёт этого предмета. Потом вменила в обязанность безбрачную жизнь всем носящим какую-либо степень священства. В след за сим, с двенадцатого века, многие поместные соборы на Западе повторяют постановление, что лица, облечённые священным саном, навсегда и безвозвратно лишаются права на брак, что, ни будучи в этом сане, ни по снятии его с себя, они не имеют права вступать в брак, и кто признает брак, заключённый ими, действительным, тот анафема да будет¹³⁶.

Такое постановление Западной церкви было признано и гражданскою властью во Франции; но в новейшее время во французском законодательстве сделано изменение по этому предмету. Именно: в кодексе Наполеона отчётливо отделена гражданская сторона брака от церковной. Брак есть естественный союз двух лиц различного пола, к которому призывает человека сама природа; в то же время он имеет все свойства и принадлежности гражданского договора, который имеет огромное значение в каждом обществе человеческом. От него зависит рождение и воспитание членов общества; из него вытекают многие права и обязанности гражданские; он даёт особенное новое значение в обществе не только лицам брачующимся, но и другим, соприкосновенным с ними; он поставляет их в новые гражданские отношения. На этом основании кодекс Наполеона считает брак делом, вполне подлежащим гражданской власти. По смыслу его она должна постановлять свои законы о браке, какие находит нужными; она должна определять, кто способен и кто неспособен к этому союзу или договору; она должна судить о законности или действительности браков; она чрез своих чиновников должна заключать, скреплять и публиковать брачные акты между гражданами. Такое влияние гражданской власти на брак не препятствует и церкви простирать на него свою духовную власть. Состоявшийся гражданским образом между известными лицами брачный договор церковь, посредством своего освящения и благословения, возводит на степень Таинства. И как о Таинстве, о браке она имеет полное право издавать свои законы и постановления, определять; кто может и кто не может быть допущен к этому Таинству. Наконец, она сама, без сомнения, и может совершать это Таинство над верующими чрез своих служителей.

Такое разграничение двух сторон в браке издавна проглядывало во французском законодательстве. Но прежде во Франции, как и теперь у нас, различаемые по теории, гражданская и церковная стороны брака нераздельно сливались на практике. Брак, как гражданский договор и как Таинство, совершался разом, посредством одних и тех же формальных действий, одними и теми же лицами. Совершитель Таинства, приходский священник, имел в то же время значение гражданского чиновника, которому предоставлялось право заключать брачные договоры между гражданами. Благословение священническое, совершённое по известному обряду, считалось необходимым условием законности и действительности брака не только как Таинства, но и как гражданского договора. Теперь не так. Брак, как гражданский договор, заключается при посредстве особого гражданского чиновника, с особыми гражданскими формальностями; а брак, как Таинство, совершается по-прежнему – священником, посредством определённого церковного священнодействия. И последнее уже не считается необходимым условием брака как гражданского договора. Т. е. заключившие между собою брачный договор, с соблюдением всех необходимых гражданских постановлений, пользуются всеми правами и следствиями этого договора, несмотря на то, будет ли или не будет над ними совершён церковный обряд бракосочетания.

Когда Христианская церковь вошла в Греко-Римскую империю и сделалась в ней господствующею, она нашла, как и следовало ожидать, уже готовыми гражданские законы о браках; а между тем своих особенных постановлений об этом предмете ещё не успела формулировать. Потому браки тогдашних христиан, естественно, совершались гражданским образом, при посредстве гражданских чиновников, за исключением языческих церемоний, делавших брак составною частью языческого богослужения. Рано или поздно христиане могли, конечно, испрашивать благословение своим бракам и от служителей церкви; но и до получения последнего они пользовались всеми правами и следствиями брачного договора, действительность которого им не условливалось. Поэтому, основательно или нет, но французские юристы могут указывать, в оправдание нынешнего своего взгляда на дело брака, на примере христианской древности.

Итак, хотя г. Бру-де-Лорьер понимал, что над ним, как над католическим священником, не могло быть совершено Таинство Брака, вследствие положительного запрещения церкви; но он мог надеяться, что будет допущен к браку, как к договору гражданскому, и может пользоваться всеми его гражданскими правами и следствиями, хотя бы он и не был скреплён церковным священнодействием. В кодексе Наполеона не сказано определённо, могут ли быть допускаемы или нет католические священники к заключению брака; но сказано, что к нему имеют право быть допускаемы все лица, не исключённые законом из списка граждан, а священники пользуются всеми правами граждан. Вот это-то обстоятельство и послужило для перигеского суда основанием решения дела в пользу г. Бру-де-Лорьера. «Так как законодательство, – сказано в решении суда, – не запрещает брака священникам, то магистратура и не может из церковных соображений выводить запрещения, которое формально не выражено законом».

Г.

Недалеко от нас, здесь в Киеве, есть древний храм, посвящённый Софии Премудрости Божией; этим высоким названием предки наши почтили Матерь Божию; – и там, в этом храме, ныне праздник храма. Далеко от нас, на другом конце России, в древнейшем русском городе есть также храм, посвящённый Софии Премудрости Божией. Там, в Новгороде, с храмовым праздником Рождества Божией Матери, в эти минуты совершается от лица целой России другое, редкое и великое торжество – торжество тысячелетия России.

Знаменательны эти два храма, как два стража веры, от самого почти начала России, ставшие на двух противоположных концах её. Знаменательно и это совпадение в нынешний день праздника Рождества Пресвятой Богородицы, и отечественного торжества – тысячелетия. Так и кажется, что не случай простой соединил ныне дна торжества эти, а самое дело и история. Летописи наши громко говорят, что Россия от начала была как бы дом Божией Матери, что русский народ искони был особенно привержен к Ней, к своей Заступнице и Покровительнице, и что Она не переставала хранить его и избавлять от бед, на что ясно и живо указывают воспоминания, соединённые с иконами Божией Матери Владимирской, Казанской и проч.

Тысяча лет прошло с тех пор, как существует родная наша Россия. Много и горя, и радости испытала она в этот необъятный период времени. Ярко-светлую картину представляет она в своём начале. Едва окрепла она под мощною рукою равноапостольного Владимира и Ярослава, как заря её благоденствия вдруг и неожиданно гаснет в двухвековой непрерывной буре удельных междоусобий. Ещё кровь сынов её лилась везде из-за мелочных удельных раздоров, как над нею разражается новая гроза – погром татарский, и следует новая длинная двухсотлетняя ночь, среди которой гибнут и остатки просвещения, и первобытные светлые нравы россиян, и самая целость Руси. Не имея сил удержать за собою всю ширь своей страны, она нашлась в необходимости оставить на произвол судьбы Киев и весь Юго-Запад, наиболее опустошённый врагом, и кое-как приютить свою самостоятельность и сосредоточиться на Севере. В то время, однако же, когда всё гибло – и просвещение, и самая целость Руси, было в ней нечто такое, что несмотря на всё, оставалось неизменным и представляло в себе залог будущего её возрождения. Это – вера Христова. Она-то в безотрадные времена эти была для ней и утешением, и опорою её бытия. Русь раздробилась. Киев, Волынь и Галич со всем Юго-Западом скоро должны были даже впасть в чужие руки. Но не прекратилась духовная, религиозная связь между Севером России и Югом. Вера православная и разрозненным по внешней жизни частям будет напоминать, что эта разрозненность неестественная, а потому временная, и должна будет рано или поздно кончиться. И вот ещё скорбная ночь тяжёлого ига татарского не кончилась, а уже умудрённые князья начинают собирать раздробленную и растерянную Русскую землю. Это собирание пока ограничивается опять-таки Севером. Свергается с окрепших единодержавием плеч и иго монгольское; раздробленное и обессиленное царство монголов делается в свою очередь добычею России. Но, едва окрепшую единодержавием, Россию ожидало новое испытание. Удар шёл уже не с Востока, и не от дикой силы какой-либо дикой орды, а с Запада, от хитрой и давно затеянной религиозной интриги Римской. Вера и церковь поддержали и здесь, во время самозванцев, и благословенный дом Романовых решительнее и твёрже уже повёл Россию к славе и величию. Скоро (при Алексее Михайловиче) с Россиею Севера воссоединяется, оторванная от ней случайно, Южная Россия. Пётр I обновляет отечество по всем частям и также соединяет с ним земли, давным-давно утраченные и даже забытые при Поморье Балтийском и Азовском. По следам Петра I идёт Екатерина II и присоединяет также древние наши и родовые области Волыни и Подолии, Белой, Червонной и Литовской Руси. При Александре I Россия спасает Европу. При Николае I она, по развитию сил своих, даже делается страшною Европе.

Таков был ход несчастий нашего Отечества и величия его! Судьбы народов состоят под особенным распоряжением Промысла Божия, и в великих событиях он даёт уроки народам. Какие уроки даёт Промысл в судьбах России народу русскому?

Урок веры и православия, во-первых. Вера поддерживала народ русский во время безотрадных годин; православие спасало целость его. Не пустая фраза – слова эти. Когда всё кругом было скорбь и горе, в то время в чём и мог находить себе утешение народ русский, как не в вере святой и у подножия Престола Божия? И вот, бесчисленные монастыри как сетью покрывают землю Русскую в период монгольский. И не лень и тунеядство влекло народ в монастыри эти. Так думать – значило бы совсем забывать о бесчисленных подвижниках, прославивших своим благочестием монастыри эти. Вера укрепила и руку Донского. Православие спасло Русь в смутное время самозванцев; оно отвергло лжецаря, не приняло царя иноверного, отстояло лавру Троицкую и очистило Москву. Вера и православие одушевляли и войско, и народ при вторжении в Россию французов. Это урок веры и православия!

Другой урок, преподаваемый Промыслом народу русскому в судьбах тысячелетней истории его, – урок единодержавия и самодержавия. Старый Новгород со своим шумным вече мог быть господином только Пскову и другим немногим городам. Киев со своим удельным направлением также не мог упрочить целости Руси. Только Москва могла дать всей Руси царя. Удельные междоусобия, так долго раздиравшие Русь, должны наглядно и всегда напоминать народу русскому, как важно для его благоденствия единодержавие. Самый погром татарский допущен был Провидением именно как будто для того, чтобы дать живее почувствовать нужду в единодержавии. В период оскудения дома Рюрикова мы ясно видим уже, как Россия, вразумлённая горькими и продолжительными опытами, дорожит царственным потомком. Бедствия этой эпохи заставляют народ ещё крепче привязаться к идее царя. Народ русский глубоко убеждён, что без царя нет для него счастия и тишины общественной, и это убеждение добыто им тяжёлым историческим опытом.

Вот главные исторические уроки нашему Отечеству. Что сделано в нём в продолжение тысячи лет относительно христианства, просвещения, устройства гражданского, нравственности общественной, и что остаётся ещё сделать?

Жизнь народов также проходит по возрастам, и один народ зреет скорей, другой медленней, одному суждено бывает быстро раскрыться и увянуть подобно цветку недолговечному, другой является для жизни продолжительной и многоплодной. Россия до самого Петра растёт и крепнет больше, так сказать, физически; только с Петра начинается её самосознание. Итак, великий народ русский, прожив тысячу лет, ещё только начинает жить. В продолжение тысячи лет сделано немного, но – довольно. Вера Христова успела утвердиться, распространиться, охватить всё необъятное пространство России, войти больше или меньше в сознание народа, а главное – успела проникнуть в чувство народа, так, что он дорожит верою, как ни один народ на земле. Множество отечественных святых – лучшее свидетельство успехов наших в христианстве. Есть у нас и слабые в вере; но это немощные члены народа, нравственно мало к нему подходящие, а потому не имеющие и прочного места в составе его.

На путь общего просвещения Россия вступила только со времён Петра и сделала столько, сколько можно было ей сделать на новой для неё дороге этой. До сих пор целая масса народа не имела даже возможности принять участие в образовании. Большая часть нечуждых образования понимали его не так, как следует, и заключали то в приобретении внешнего лоска, то в подражании внешним сторонам жизни народов Запада, то иногда в бестолковом отрицании того, что составляет существенную потребность духовной природы человека и святыню его.

Устройство гражданское и общественная нравственность у нас успели также немало. Правда русская Владимира и Ярослава, судебник Иоанна IV, уложение царя Алексея Михайловича, указы и наказы Петра и Екатерины, свод законов при Николае I, – вот эпохи развития нашей гражданской жизни. Бывает и при хороших законах худо, когда исполнители худы. Нравственность общественная, по самому своему названию, есть общее дело. Пусть каждый из нас в своём круге служит примером честности и исполнительности для других, и нет сомнения, этим одним секретом мы в состоянии будем изменить мир.

Довольно сделано. Ещё больше остаётся делать. Христианство должно обновить и освятить всю природу русского человека и быть у него не на языке только, а и на деле. Образование должно разлиться по всей массе народа – в направлении истинном, а не в том, каким тщеславятся люди, подражающие пошлой французской мудрости 18-го века. Новые формы, вечно раскрывающейся, общественной жизни вызовут и новые формы гражданского благоустройства.

Вступая в новое тысячелетие, Отечество имеет счастье видеть во главе своей Монарха, уже доказавшего любовь свою к народам подвластным Ему и готовность устроить истинное благо их. Возблагодарим Господа, проведшего Отечество наше через тысячу лет и вручившего его столь любящему Монарху, и будем надеяться, что Господь не оставит нас своим Промыслом и дальше. Пусть ныне вознесётся от нас к небу горячая молитва и о Государе Наследнике, надежде будущей России, день рождения которого мы ныне же празднуем. Аминь.

Свящ. А. Колосов

Чтение книг и журналов духовных, как одно из средств для развития причётников. – Гости у сельского священника. – Наблюдение над их бытом. – Перемена в образе жизни и понятиях сельских священников.

На другой день, по окончании обедни, о. А. познакомил меня с церковною библиотекою. Библиотека эта заведена недавно и состоит из небольшого числа книг; но в ней я нашёл всё, что необходимо священнику иметь под рукой для справок, или как пособие в деле проповедания. Средства церкви небольшие, но книги приобретались постепенно год за годом. В настоящее время библиотека пополняется также выпискою некоторых духовных журналов и отдельных сочинений духовно-нравственного содержания. Осматривая библиотеку, я спросил о. А., читают ли что-нибудь причётники?

– К сожалению, очень мало или почти ничего не читают, отвечал о. А.

– От чего же так? Не думаю, чтобы вы не позволяли им брать книги для чтения.

– О, конечно нет. Но, во-первых, у них вовсе не развита охота к чтению, во-вторых, многого они вовсе не понимают. Иной раз дашь дьячку или пономарю вновь полученный нумер какого-либо журнала духовного, а он продержит его неделю-другую, да и принесёт назад ничего не читавши. Спросишь его, читал ли он, и что именно, – ответит: «читал, да ничего не понял». Ведь причётники здешнего края с русским языком, даже разговорным, очень мало знакомы, а тут статьи подчас написаны таким языком, что и наш брат иерей призадумается над иными фразами, чтобы понять их смысл.

– Однако же, сказал я, между причётниками есть и такие, которые окончили курс в духовных училищах и даже были год, а иногда и больше, в семинарии. Для таких, конечно, должен быть понятен книжный язык. Неужели и у этих нет охоты к чтению?

– Я говорил вам только о своих причётниках; думаю, что то же можно сказать о большинстве всех сельских причётников. Впрочем, могу вам представить и утешительное исключение. Вёрстах в десяти отсюда живёт дьячок, дальний родственник мой. Вы изумились бы его охоте к чтению. Придёт ко мне в праздник, и тут всё время проведёт в чтении книг, какие будут лежать у меня на столе.

Пришедши из церкви домой, мы застали там дьячка, о котором только что говорили, и застали именно за книгою.

– Лёгок на помин, сказал о. А.

– Ужели вы и праздника не жалеете, сказал я гостю?

– Извините, отвечал дьячок, сконфузясь немного моим вопросом. Для меня только и праздник, когда я приезжаю к о. А. Тут только что-нибудь прочитаешь. Наш священник не получает никаких книг, ни журналов, а мы – бедные люди, и достать что-нибудь для чтения негде. В Риторике (т. е., когда учился в низшем отделении семинарии) я попривык к чтению и читал-таки кое-что, а теперь только и удаётся мне почитать что-нибудь у о. А.; дай Бог ему здоровье.

Гость вышел с хозяином в другие комнаты; оставшись один, я много и долго думал о причётниках и о необходимости для них чтения. Передаю теперь результаты моего размышления об этом предмете, в надежде, что кто-нибудь из наших сельских пастырей воспользуется ими и, так или иначе, приложит их к делу.

Незавидно нынешнее положение наших причётников, ещё беднее их внутренняя жизнь. В ряду людей грамотных, учившихся, трудно найти людей менее развитых, менее думающих, менее знающих, как наши причётники. Случалось ли вам, читатель мой, когда-либо вести простую, задушевную речь с причётниками или слушать их разговоры между собою, когда они сойдутся случайно на какой-либо требе, или навестят друг друга по какой-либо оказии? – О чём эта речь, о чём эти разговоры? – О хозяйстве в самых малых размерах и самых простых формах, о погоде, об урожае, о доходах в приходе, об отношениях к священнику и благочинному. Всё, что выходит за эти тесные границы, определяемые их общественным или личным положением, – всё для них terra incognita. Заговорите с ними о чём угодно, – о предметах божественных, об окружающей природе и её явлениях, о торговле, политике, войне и т. далее, – везде скажутся понятия и сведения многих из них не выше и не ниже мужичьих. Прикованные к месту своей службы, подавленные своею собственною бедностью, они не знают, что происходит за определённой для них чертой, да и о том, что происходит в их собственной черте, думают по-своему или вовсе не думают, и живут, как живётся. Что такое их собственное звание, служба, какие лежат на них обязанности, как лучше исполнить их и как вообще улучшить свой быт, – над этими и подобными вопросами никто из них не ломает головы, довольствуясь примером, обычаем, преданием. А между тем, эти люди учились, – иной доходил до риторики, другой и в философии бывал, и как бы ни совершалось их воспитание, всё же оно развивало и вело их вперёд; а жизнь держит в устойчивом положении, или ведёт обратно и далеко уводит назад... А между тем эти люди, при большем развитии, годились бы не для одного чтения и пения в церкви и служения по приходу; – нет, они могли бы быть истинными пособниками пастырей в религиозно-нравственном воспитании паствы, особенно теперь – при повсюдном заведении школ. Что же нужно для того, чтобы пробудить сознание и мысль и в этой низшей части сельского духовенства, чтобы развить их мало-помалу до той степени, когда они вполне могли бы соответствовать своему званию и призванию? – Какие ни были бы изысканы для этой цели средства, одно из главных мест между ними должно занимать чтение; только, во-первых, к этому чтению надо приучить наших причётников, во-вторых, им надо дать и самые книги для чтения. Кто же сделает для них то и другое? – Очевидно, что это прямой долг священников. В тех местах, где разрешена выписка книг и журналов на церковную сумму, на чтение их причётники, конечно, имеют неоспоримое право; но если священник производит эту выписку и на свой счёт, то отчего ему не поделиться с причётниками прочитанной и лежащей без употребления книгой? Само собою разумеется, что священник не отяготится указать причётнику, что именно читать, и потом, на досуге, спросить у него отчёт в прочитанном. Пусть из прочитанной книги или статьи хоть две-три мысли западут в голову причётника и освежат её, и то большое приобретение и для причётника и вместе для священника.

...На третий день праздная Пасхи, по окончании литургии, мы отправились с о. А., для посещения его родных, – вёрст за сорок и далее от м. К. По пути мы должны были заехать в село Т. к священнику Г. Л., который приглашал о. А. к себе на этот день на крестины. Я тем охотнее согласился на предложение о. А. побывать на этом торжестве, что надеялся видеть на нём сколько-нибудь значительное собрание сельских священников. – Съезд оказался бо́льшим, чем я предполагал: священников было больше десяти. Я рад был случаю повидать, как живёт теперь сельское духовенство в этой местности, произошла ли какая-нибудь перемена в его жизни сравнительно с прежним временем, что теперь его интересует, как оно думает о том, о другом и т. под.

Что же? – Напрасно продолжают упрекать наше духовенство вообще и в частности сельское в застое и мертвенной неподвижности. Несостоятельность таких упрёков очевидна даже с точки зрения отвлечённой. Жизнь, по самому понятию об ней, не может быть в продолжительном устойчивом положении: так или иначе, быстро или медленно, она совершает своё течение то как быстротекущая река, то наподобие тихо журчащего ручья, то в виде неприметного и медленного просачивания воды в прудах и озёрах. Но как быстрота течения воды зависит не только от силы и обилия истока, но от широты и положения русла, от числа и величины притоков, от препятствий, на пути встречаемых, и других климатических и географических условий, так и жизнь в своём течении условливается не одними внутренними силами, но и внешними, благоприятными или неблагоприятными, обстоятельствами. Она имеет свой родник, своё русло, свои притоки, у ней также есть свои, часто совершено посторонние, условия, от которых зависит быстрота или медленность её течения, сила, блеск, шум и подобные качества. Странно было бы однакож, если б какой-нибудь землевладелец стал жаловаться на то, что ручей, орошающий его сенокос или огород, не течёт с такою быстротою и не имеет такого обилия воды, как большая река; точно также, если не более, странно слышать упрёки сельскому духовенству за то, что его жизнь не идёт с такою быстротою, не проявляется в таких же формах, как жизнь другого какого-либо сословия. Сословное строение нашей жизни это – болезнь, язва, от которой страдают равно все члены общества. С тех пор, как совершилось в нашей земле разделение всего населения на сословия, по мёртвому и отжившему свой век образцу Запада, все сословия оказались в неблагоприятном положении для своего развития, с тем различием, что менее всех стеснена была жизнь того сословия, которое поставлено выше всех в общественной лествице и щедро, не в пример другим, осыпано разыми льготами и привилегиями. Духовенство, выделенное из среды общества, которого оно было некогда живым членом, одухотворяющею как бы силою, не сподобилось особенных милостей. Справедливо ли после этого упрекать духовенство за то, что оно не живёт такою жизнью, какой не узаконила для него история, или что жизнь его проявляется в других формах и в иной степени, чем, например, в сословии, выдвинутом на первое место по воле исторической судьбы? Это забывают, кажется, наши рьяные прогрессисты, у которых особенная страсть – упрекать и топтать в грязь духовенство; а не следовало бы этого забывать. Но, повторяю, и в жизни нашего сельского духовенства совершается движение, своего рода прогресс, только – медленно, тихо, без шуму и скачков, наподобие слабо-журчащего ручья, или неприметного просачивания воды в прудах и озёрах. Я имею возможность подтвердить эту мысль опытными наблюдениями. Попрошу только вас, читатель мой, не поскучать разными мелочами в быту сельского священника, о котором я буду вам рассказывать. Мелочи самые ничтожные, если только они вытекают непосредственно из самой жизни и составляют её естественную декорацию и принадлежность, гораздо лучшее дают понятие о жизни, нежели громкие дела, совершаемые по заказу или напоказ...

Подъезжая к дому о. Г., я первее всего заметил, что бо́льшая почти часть двора заставлена была множеством экипажей больших и малых, крытых и некрытых, с рессорами и без рессор; при них и под навесом длинного сарая стояло втрое большее число лошадей не одинакового достоинства, но вообще средней руки; а подле экипажей и лошадей то стояли, то бродили кучера, одетые аккуратно, хотя и не очень близко к своей должности. Мелочь, скажете, самая обыкновенная, – стоило ли и упоминать об ней? Но эта мелочь дала мне первое понятие о быте духовенства той местности сравнительно с прежним временем. Лет двадцать или тридцать назад тому на этом или другом месте, при подобной оказии, вы встретили бы такое же, если не большее, число экипажей, и между ними не увидели бы ни одного рессорного, ни одного крашеного, ни одного, пожалуй, крытого, – разве в самом селе попался бы вам простой крытый экипаж, – по местному тогдашнему выражению – будка, и то случайно по дешёвой цене купленный у проходивших на турецкую компанию военных или какого-нибудь буркового (безместного) шляхтича; – встретили бы такое же число, но несравненно худшего достоинства лошадей и при них целый гурт лошат разного возраста – от только что народившегося лошонка до так называемого стригуна – двухлетка. У иного из экипажей вы увидели бы привязанным простой снаряд для смазывания колёс, не отвязанный и на такой праздничный случай потому только, что он может понадобиться в другом случае. Из экипажей торчала бы пред вами ничем не покрытая солома, на которую опускался иерей со своею дружиною, не опасаясь испортить убогой хламиды. Вместо прилично одетых теперь кучеров, большею частью специально предназначенных к этой должности, вы увидали бы такое же число дьячков, пономарей, церковных сторожей и даже старост, иного без шапки или без обуви, а во время приезда или разъезда гостей иногда пришлось бы, может быть, увидеть, как сам иерей или его почтенная супруга, либо прибывший из школы сын правят тощими лошадками и понукают их кнутом или дубчиком (ветвью орешины и другого дерева). Кроме всего этого, на редкой лошади пришлось бы вам увидеть цельно-кожаную упряжь, но почти везде и всегда – верёвчатые постромки и нашейники, пеньковые шлеи, вожжи и даже узды и, разве, кожаный, длинный и толстый, арапник. Теперь ничего подобного не встретите вы не только в той местности, о которой, собственно, я говорю, но ни в одной, кажется, из Юго-Западных губерний России. Что же это значит? Значит ли, что правительство улучшило быт духовенства Юго-Западного края денежным жалованьем и другими пособиями? – Значит, конечно, и это, значит и другое, именно – что духовенство воспользовалось дарованным ему пособием для того, чтобы создать себе новую, более сообразную с его положением обстановку жизни и отбросить то, к чему приноравливала его одна безвыходная бедность. Уничтожение обычая сажать на козлы причётников свидетельствует о возвышении сознания сколько в самых священниках, столько же и в тех, которые служили им до того времени в качестве простых работников. С первою из этих мыслей мы встретимся ещё в этом же рассказе, а между тем продолжим самый рассказ.

Дом о. Г. расположен на возвышенном месте, совершенно отделен от прочих хозяйственных строений и почти кругом обсажен разными деревьями. Наружный вид его довольно красив. Внутреннее устройство и расположение несколько простовато, но, по сельскому быту, очень удовлетворительно. Посредине приделано крыльцо, на левой со входа стороне зала и гостиная – обе одинаковой величины, на правой – кухня и за ней спальня, прямо от входа ещё одна комната, назначенная, как кажется, преимущественно для приходящих по делам, она же и столовая в обыкновенное время. когда нет гостей. Стены хотя и не штукатурены, но, как внутри, так и снаружи, аккуратно обмазаны толстым слоем глины и выбелены; полы, двери и окна выкрашены какою-то клеевою краскою неопределённого цвета. Величина дома довольно значительная, помещение очень просторное. Такие и подобные дома вы найдёте у большей части священников К-ской и других Юго-Западных губерний. Все они устроены в разные годы по проекту об обеспечении православного сельского духовенства, Высочайше утверждённому в 1842 году. Но есть у священников этого края и гораздо лучшие дома; это там, где или помещик имел расположенность к священнику, или сам священник распоряжался всею постройкою дома и внутренним его устройством, с прибавкою иногда и собственных средств, владельческое же управление или общество прихожан доставляли ему только материалы и рабочих. Какая огромная разница между описанным помещением и теми убогими и тесными домиками, какие устрояли на собственные скудные средства наши отцы! Лет тридцать и даже двадцать назад сему нынешний обыкновенный дом священника составил бы чрезвычайную редкость и даже предмет удивления; обыкновенное же в то время помещение священника составляла небольшая хата, разделённая проходными сенями на две половины, из которых в одной была кухня, а в другой горница или светлица, по тогдашнему выражению, т. е., собственно, помещение священника и его семейства. Иногда, смотря по средствам и семье, горницы перебивались на две части, а из одной части сеней формировались либо кладовая, либо маленькая комнатка, и таким образом получались три тесные конурки с земляным полом – неизбежною принадлежностью всех священнических домов прежнего времени.

В доме о. Г. я нашёл приличную мебель и, несмотря на множество гостей, такую чистоту и аккуратность, которая сделала бы честь любому городскому дому. В углу залы висел один только образ большого размера; под ним на угольном столике мирохранительница, очень изящно устроенная, с водружённым наверху крестом и серебряным на нём распятием. В гостиной – образа благословенные – и только. По стенам висели бумажные картины не занимательного и не священного содержания. Такое украшение дома представило мне резкий контраст с убранством священнических домов тридцатых и даже сороковых годов, когда не только передняя, но даже боковые стены священнического дома до половины увешаны были иконами и разными священными изображениями.

С некоторыми из гостей о. Г. я прежде был знаком, с иными теперь пришлось знакомиться. В их обращении и разговоре со мною видна была свобода и непринуждённость, чуждые и тени той неловкости, которую обнаруживал прежний сельский священник, встречаясь с человеком несколько иного круга, таким притом, у которого учился или мог учиться он сам или его сын. Это в свою очередь свидетельствовало в некоторой степени о большей сравнительно с прежним цивилизации и о большем развитии сознания в сельском духовенстве этого края. О внешней его цивилизации говорили и наряды бывших тут священников и их жён – не только праздничные, но несколько щеголеватые и весьма не далёкие от моды. Все священники были в рясах – кто в шёлковой, кто в шерстяной, но также не дешёвой, и – таких же подрясниках, с более или менее изящно шитыми поясами. Такой, можно сказать, наряд и своего рода этикет в кругу близких соседей и знакомых представлял для меня значительную разницу с прежним незатейливым убором наших священников и их жён.

Мы приехали как раз к обеду; стол уже был накрыт. Убранство стола отнюдь не говорило о недостаточности хозяев и много говорило о их аккуратности и даже вкусе; всё было подобрано, уставлено и расставлено, как и в светском порядочном доме. Не более как чрез полчаса по приезде нашем, когда я ещё не успел хорошо разговориться с моими старыми и новыми знакомыми, нас пригласили хозяева к обеду; но прежде о Г. попросил всю братию к особому столу, на котором стояли водка и вино. Просто, без всяких церемоний, подходили старые и молодые иереи к этому особому столу и затем усаживались за большой стол также просто, без всяких церемоний, где кому приходилось. Только благочинный занял первое место, всегда соединяемое с этою должностью, и затем уж не считались ни службой, ни возрастом, ни другими отличиями и преимуществами. В кругу дам заметно, однакож, было некоторое замешательство и взаимные любезности. На столе было вино – средней руки и пред каждым из гостей рюмки. Хозяин по временам вставал, обходил длинный ряд гостей и подчас припрашивал того или другого гостя. Кушаньев было пять или шесть и все почти не простые, даже не национальные. Сидевший рядом со мною о. Т. спросил меня.

– Вам, верно, скучно здесь? у нас всё то же да, то же, ничего нового, особенного.

– Так вам кажется, а мне – совсем иначе. Вы свыклись с вашею жизнию, пригляделись к ней, оттого вам и кажется всё однообразным и неизменяемым, а я давно был в вашем кругу и вижу теперь много нового в вашей жизни, особенно по сравнению с временами моего детства.

– Что же именно?

– Да так, всё мелочи. Но от этих мелочей, если свести их и обобщить, можно прийти к немаловажным выводам. – Вот, например, я недавно у вас, а уже многое заняло моё внимание. Не стану вам говорить о том, что у вас и у меня пред глазами, но припомню вместе с вами, что и как прежде бывало в подобных нынешней оказиях. Прежде задолго до обеда гости довольно, бывало, повеселеют, от угощения из собственных рук хозяина. Севши за стол, выпьют, бывало, «по закону до борщу», всё также из рук хозяина, и далее пред каждым кушаньем по пословице: przet rakami i po rakach. Иной раз матушка сменит батюшку и также обносит круговую, представляя разные резоны: то «курица воду любила», то «рыба в воде плавала» и т. под. Дело хозяина просить, хотя бы и до седми крат, а дело гостя отказываться столько же раз, а в заключение всё-таки уступить неотступной просьбе хозяина. По обеде употребят «на потуху», а потом опять найдут новые предлоги – всё за тем же столом и занятием. Одним словом...

– Да, перебил меня сосед, теперь нет уже таких здоровых натур: то народ был крепкий.

– А по мне, не в здоровье тут дело, но – время взяло своё, взяло оно и тут, как и в других сословиях, которые не меньше духовного любили погулять. Образование, цивилизация, новые удовольствия и развлечения действуют в этом случае с неотразимою силою.

– Так и только вы нашли в нас перемены?

– Если бы и только, и это отрадно; но я вижу многое другое. Вот, например, станут, бывало, садиться за стол, чин чина и тут почитай. Теперь нет, кажется, этих церемоний.

– Да; кажется, нет, по красивей мере у нас. Теперь больше непринуждённости. бесцеремонности и больше благопристойности, политики, приличия.

– И меньше искренности, сердечности, радушия.

– В самом деле?

– Так по крайней мере мне со стороны представляется. Но зато – больше достатка, приличия и вкуса в угощении. Прежде вы нигде на столе священника не увидели бы вина, даже – двадцатипятикопеечного достоинства, не увидели бы ни тонкой скатерти, ни салфеток, ни приличного прибора, ни этих кушаньев, ни многого другого, что мы видим теперь на этом столе. А после стола теперь, небось, станут подавать кофе, поставят десерт какой-нибудь.

– О, конечно так! Но не забывайте, что вы видите праздничную обстановку. В другое время все мы живём куда проще, а в праздник и для гостей, как вот теперь здесь, нельзя отстать от других. Да и время такое настало, что и сельскому священнику нельзя уж жить в простообычае наших отцов и дедов, и надобно, чтобы всё было прилично.

– А вот и ещё замечаю, сказал я, что за столом сидят теперь девицы и взрослые сыновья и даже дети-подростки, да и наряды у них совсем не те, и держат они себя довольно свободно. А прежде, бывало, их место в задней комнате и даже на кухне: покажутся на минуту гостям, подойдут к ручке, ответят, о чём спросят, да и марш в свой угол, и только по временам, знай, выглядывают из-за двери. А одеваются было как! даже ритор не всегда имел полный костюм.

– Да, да, с живостью подхватил мой сосед; теперь вот такое малое дитя (он показал рукою, какой именно величины разумел дитя), в училище ещё не поступало, а уж ты ему шей и сюртучок, и пальтишко и прочее такое, да всё чтоб новое было, да и не очень простое. А прежде сошьют тебе халатик из пестрядины, либо из нанки, да тем и довольствуйся; когда ж поступишь в третий, либо четвёртый класс, тут составят тебе сюртучок из чего-нибудь старенького, а прочее всё так в натуральном виде...

– Прежде, продолжал я, заговори, бывало, меньший со старшим, пожалуй, хоть спроси о чём-нибудь, сочтут неуважением, даже дерзостью; а теперь видите, как свободно говорит этот философ (ученик среднего отделения семинарии). Прежде попробуй взрослый юноша заговорить с взрослою девицей о чём-нибудь, это сочли бы неприличным, даже больше, чем неприличным, да и сам он не нашёлся бы о чём заговорить – от непривычки и от тех же предзанятых понятий, по которым старики подобный разговор считали неприличным, а теперь видите...

– Да, теперь другие времена.

– И другие привычки, другие понятия, весь почти склад жизни другой. Теперь позвольте сделать вывод, заключение. Напрасно ж, значит, и доселе упрекают наше сельское духовенство в грубости и мертвой неподвижности, напрасно говорят, что оно живёт в первобытной простоте и даже невежестве, что даже успехи внешней цивилизации не касаются его нисколько. Я не могу этого сказать потому, что вижу: одна внешняя обстановка жизни в этом круге, эти обычаи, приёмы, приличия, – всё это ясно свидетельствует о том, что и здесь жизнь не остановилась на одной степени, но в двадцать-тридцать лет сделала большой шаг вперёд.

– Т. е. вы и у нас находите прогресс?

– Об нём и говорю.

– Нет уж увольте нас от этой чести. Нынче уж и светским людям опротивел этот прогресс, а вы хотите нам его навязать, нынче слово «прогрессист» стало чуть не бранным.

– Что вы так боитесь прогресса? Прогресс прогрессу рознь. Конечно, избави нас Бог прогрессировать так, как прогрессируют иные; но если вы отстаёте от старого – худого, если усвояете новое – лучшее, то как не назвать этого прогрессом?

– Так-то, пожалуй.

– Да уж вы там что ни говорите о прогрессе, а от него не увернётесь; будь он по-вашему хоть беда, но беда неминучая, потому что основное свойство нашей жизни, непреложный её закон – постоянное движение, и этот закон также естествен и неизменен, как законы вечного движения тел небесных, тяготения, движении воды и т. под. Правда, течение жизни не всегда бывает ровное, строго-логическое, неизменно-последовательное: в частностях она имеет свои неправильности, перерывы, скачки, препятствия, делает уклонения направо и налево, идёт вперёд и отступает назад; но в общем она выполняет свой вечный закон, и если иногда не развивается из внутрь, то меняет внешние свои формы и проявления. От вашей воли зависит дать такое или иное направление вашей жизни; но, если вы этого не сделаете, она сама поведёт вас в ту или другую сторону – к худу или к добру, вперёд или назад. Лучше самим овладеть течением жизни и дать ей такое направление, какое по нашему и общему смыслу окажется лучшим, нежели идти по её течению без нашей воли и сознания. Живи, как живётся, говорили в старину, а я бы прибавил: и как следует жить.

– Да, да, как следует жить, – почти машинально проговорил мой сосед.

Заметив, что он соскучился отчасти моим отвлечённым монологом, я повернул разговор в другую сторону, где надеялся более заинтересовать его.

– А вот, начал я, у вас и в другом отношении прогресс.

– Всё-таки прогресс (сосед мой, как видно было, особенно как-то недолюбливал прогресс); в чём же ещё?

– У вас средства не те, какими располагали наши деды и отцы, не то состояние, не то помещение, не та обстановка и удобства жизни. Значит, напрасно чересчур упирают на бедность духовного звания при всяком случае.

– Какие у нас средства, какое наше состояние?! Скудное жалованье, копеечные доходы, а с поля что выработаешь? Дорог хлеб, – урожай плох, а пошлёт Бог хороший урожай, – хлеб упадёт в цене.

– Дело весьма натуральное, однакож излишек остаётся у вас от каждого году и может быть сбережён до удобного времени. Посмотрели бы вы, как живут учители уездных училищ и другие – повыше их. Жениться даже не имеют возможности без особенных благоприятных обстоятельств; многие из них до гроба влачат жалкую холостую жизнь потому только, что нечем было бы кормить жену и детей.

– Положим, что и так; но вы сравните наше жалованье с вашим – какая разница!

– Разница не очень большая, да зато вы имеете готовое помещение и отопление, имеете огород и поле, вам даже обрабатывают часть поля, ничто почти у вас не куплено к столу, всё есть в хозяйстве, а за всем тем вы имеете полную возможность заняться хозяйством и даже промыслом, не говоря о доходах – деньгами и в натуре. Как ни мелочны эти доходы, но в общей сложности составляют большую подмогу в содержании.

Тут другой сосед, о. Ф., давно уже прислушивавшийся к нашему разговору, с жаром сказал: как бы то ни было, а мы всегда должны питать благодарную память Императору Николаю I. Не дай он нам жалованья, не обеспечь нас другими способами, мы долго и долго ещё не могли бы выбиться из того бедного положения, в каком были до 1842 года.

Кому поручить воспитание народа, – вопрос этот до настоящего времени занимает нашу литературу, как светскую, так и духовную¹³⁷, несмотря на то, что в практике и жизни давно уже сложился на него ответ. Из официальных и частных известий, помещаемых в газетах, мы видим, что во многих местах России, кроме священно-и церковнослужителей, делом народного образования занимаются люди разных сословий и званий¹³⁸; в некоторых же местах на учительские должности поступили и слушавшие уроки в педагогических народных школах. И когда в журналах наших об этом вопросе ещё до настоящего времени идут толки и споры, дело, кажется, уже касается не того, кому поручить воспитание народа, а чьему надзору его подчинить. – В обнародованном официальном «проекте о народных училищах», организации народных школ даётся такой вид: 1) учителей для народных школ образовать в особенных учительских институтах; 2) управление народными школами подчинить ведомству министерства народного просвещения и назначаемых от него в каждой губернии директоров училищ; 3) открывать училища так, чтобы на каждую тысячу душ мужеского населения приходилось не менее одного народного училища; 4) обязанности директоров народных училищ должны состоять в следующем: § 77 «для управления в учебном отношении народными училищами каждой губернии и для наблюдения за точным и добросовестным в них исполнением законоучителями, учителями и учительницами своих обязанностей назначается директор училищ губернии». § 79. «Он обязан, избегая переписки, лично следить за правильностью обучения в вверенных ему училищах». § 80. «Посещая училища, он обязан вникать в способы преподавания, помогать учителям советами и объяснениями и в нужных случаях показывать, как вести обучение» и т. д. В §§ 81, 82, 85-м в пособие для выполнения этих трудных обязанностей директорам народных училищ назначаются ещё помощники по усмотрению Министерства народного просвещения, с окладом в 1300 руб. сер., и попечители или попечительницы в каждом народном училище, по выбору общества. Т. е. организация сельских народных училищ нисколько не отличается от обыкновенных городских или дворянских училищ; такие же учители с дипломами от народных учительских институтов, то же попечительство в виде гимназического совета, такая же администрация в управлении. Такой порядок устройства сельских народных училищ должен был осуществляться постепенно, с образованием учителей в новоустрояемых сельских институтах, с открытием школ по предполагаемому плану; до выполнения этих условий все вышепредложенные меры не могли прилагаться к делу; в учители могли поступать люди разных сословий и состояний, управлением могли заниматься люди влиятельные в устройстве школы. В настоящем виде устройство школ сложилось так: большинством сельских народных школ заведывает духовенство; оно представляет о них отчёты Палате государственных имуществ, к нему обращается народ за советом при устройстве школ, при найме сторонних лиц в учители, при покупке книг для обучения детей, ему доверяет народ воспитание своих детей. Такой по крайней мере порядок в известных нам губерниях: Киевской, Подольской и Волынской. Судя по тем отчётам, которые приходят из других губерний, можем думать, что такой порядок в устройстве школ установился и во многих других местах России.

Такое организование народных школ, установившееся до времени приведения в действо обнародованного «проекта», не нравится многим органам нашей литературы. Корреспонденты разных газет и фельетонисты многих журналов, касаясь сельских народных школ, часто заподозривают духовенство в недобросовестном выполнении принятой им на себя обязанности, считают не только причётников, но и священников неспособными заправлять этим великим делом, по самому образованию, полученному ими в семинариях, «сухому и отвлечённому» по их выражению; всякий живой отзыв духовенства, касающийся дела народного образования, перетолковывают в дурную сторону. Корреспондент газеты «Современное Слово», перепечатывая в 11 № факт, сообщённый в 123 № Московских Ведомостей г. В. Г., о неправом поступке волостного правления, безграмотно отнёсшегося к священнику с незаконными требованиями об отчётности по школе, и обиде священника за такой поступок, делает такие замечания: «мы не хотим думать, чтобы священник был до такой степени мелочен, чтобы неспособен был обсудить факта, в котором очевидно недоразумение, происшедшее от безграмотности. Ясно, что тут проглядывает не самолюбие, будто бы оскорблённое тем, что неграмотным мужикам поручено испытание его учеников. Священник, очевидно, понимает (?), что это невозможно и что этого не будет, но он видимо с особою ревностью стоит противу всякого вмешательства другой посторонней власти, кроме духовной, в дела его школы. Он не говорит корреспонденту, что он приглашён начальством над государственными крестьянами заведывать школою или преподавать в ней, хотя это видно из того, что он дал в этом подписку. Он ссылается на то, что он вмешался в дело народного образования потому, что преосвященный побуждает к этому духовенство. Он не хочет поступить, главное, под начальство волостного правления, считая это для себя оскорблением... Очевидно, что священник хочет быть один господином и распорядителем школы, без всякого постороннего вмешательства... Подобное стремление нам пришлось заметить не один раз в разных сведениях из губерний» и т. д... Так судят о принимаемом участим духовенством в деле народного образования! Очень просто могло случиться, что священник добровольно, по приглашению преосвященного, изъявивший согласие заниматься обучением детей в школе, выразил неудовольствие на деспотическое и наглое вмешательство сторонней власти, желавшей подчинить его своему контролю, а ему приписали уже стремление к монополии и исключительному господству. Далее корреспондент той же газеты ставит в вину духовенству то, что оно подчас обращалось с просьбою к мировым посредникам о содействии при открытии школ, и то, что в известиях сообщалось, что школы открывались духовенством в то время, когда на содержание школ собирались деньги по мирскому приговору, с крестьян общества. Во всём этом он видит стремление к господству и преобладанию. Он не хочет допустить или представить себе, чтобы духовенство здесь действовало по призыву и уполномочению народа, или из желания блага народу. – Против сложившейся организации народных школ в таком виде, в каком мы представили, восстаёт и «журнал Министерства народного просвещения». Корреспондент газеты «День» в 29 № в замечаниях по поводу официального проекта устройства народных училищ, касательно участия Министерства народного просвещения в этом деле, выразил такое мнение: «пусть училища устраиваются сами собою, без участия Министерства народного просвещения, по желанию и распоряжению самих обществ. Какие училища нравятся обществам, пусть такие и заводят; обществам принадлежат и дети, которым нужно учиться, и деньги на устройство училищ; следовательно, обществам принадлежат и все распоряжения по заведению и по устройству училищ; правительству, ежели оно желает успеха в народном образовании, остаётся одно: помогать в этом народу, но вовсе не заведением общественных училищ... Из духовенства же можно отыскать людей способных наблюдать за сельскими училищами и ходом учения, будут ли в них учители из духовенства или из других сословий. Духовенство, в этом случае, мы не имеем права отстранять от народного образования». Заботам же министерства народного просвещения корреспондент этой газеты предоставлял открытие специальных школ, необходимых для развития разных видов промышленности фабричной, земледельческой и торговой. «Журнал министерства народного просвещения» в майской книжке, перепечатывая эти замечания газеты «День» и делая на них свои замечания, особенно остался недоволен желанием автора устранить Министерство народного просвещения от вмешательства в деле учреждения общеобразовательных народных школ и предоставить это дело самому народу, при участии духовенства. Когда в прибавлении ко второй книжке «Творения святых отцев» явилась статья о первоначальном народном обучении, автор которой, задав собе вопрос: «кому должно быть вверено первоначальное обучение народа», с знанием и пониманием дела прямо и решительно отвечал: «духовенству», – редакция журнала Министерства народного просвещения в ответ на это в сентябрьской книжке поместила статью: нужно ли приготовлять особых учителей для народных училищ, в которой с настойчивостью доказывается необходимость для сельских общенародных училищ, кроме духовенства, других учителей, получивших воспитание в учительских институтах. Доказательство этой мысли при установившемся порядке, когда уже получили силу учительские институты, когда должности учительские занимают лица получившие аттестацию из этих училищ, не имело бы значения и смысла, если бы при этом не имелась в виду другая цель, – приведение в действо обнародованного «проекта» об общенародных сельских училищах, по которому, как образование учителей, так и размещение их на должности, и управление в училищах, подчиняются ведомству Министерства народного просвещения. В «Отечественных записках», в августовской книжке, по поводу вышеупомянутой статьи явился целый ряд самых колких и резких упрёков и укоров, против несостоятельности прав, заявляемых духовенством при участии в том или ином интересе общественном.

Соглашаемся, что сельские наши пастыри не могут принять на себя выполнения всех обязательств по делам народных сельских школок; допустим, что для более успешного и более правильного образования народа нужно приготовление особых учителей в учительских институтах. При всём этом, для нас непонятны та подозрительность и то недоброжелательство, с которыми часто встречает светская литература каждое действие нашего сельского духовенства; мы не видим здесь ещё причины, почему бы нужно было наше сельское духовенство сдвигать с того места, которое оно занимает в настоящее время при сельских школах, по желанию народа. Обратите внимание на сельскую жизнь в Западных государствах, и на то, какую роль занимает там духовенство. В Англии пастор – самое почётное лицо в своим приходе. Под его руководством составляются все благотворительные ассоциации, помогающие бедным в материальных нуждах или в умственном и нравственном развитии их. Он душа всего селения, без него не предпринимается никакое важное общественное предприятие¹³⁹. В Швеции духовенство пользуется такими же правами. По шведскому уставу об устройстве народных училищ, изданному в 1842 г., а в 1847 г. получившему силу на всём Скандинавском полуострове, пастор – лицо первоприсутствующее в школьном управлении и отвечающее за протокол, ведущийся при управлении; он, как первоприсутствующий, в присутствии почтеннейших прихожан участвует в выборе объявленных кандидатов на учительские должности; по его согласию с прихожанами учительские занятия в народной школе могут быть соединяемы с причётническою должностью: его надзору подлежит главным образом наблюдение за ходом преподавания в школе, устройством библиотек и вообще благоустройством школы. Самое образование учителей народных в Швеции подчинено духовному ведомству. По шведскому уставу, в каждом епархиальном городе духовная консистория обязана завести учительскую семинарию для желающих посвятить себя званию народных учителей. В этих школах она распоряжается занятиями, выбором предметов и назначением пасторов для обучения учителей¹⁴⁰. Такое участие в интересах общественных и в частности в образовании народном принимает сельское духовенство и духовенство вообще в лютеранских евангелических странах. В странах католических оно пользуется ещё бо́льшим авторитетом и бо́льшим влиянием. Мы не знаем, почему наше сельское духовенство будто бы не может принять такого участия в интересах общественных вообще и в частости – в образовании народном. Оно ведь тоже стоит во главе сельского населения, возвышается над ним образованием, пользуется уважением прихожан, следовательно, может заявлять свои права на такое участие. Только ложный взгляд на духовенство и неискоренимое предубеждение против его образования, против его умственной и нравственной деятельности, вынуждают оспаривать у него это право. Между тем заявленное духовенством сочувствие к народному пробуждению, основание им множества школ на разных концах России много уже говорит в его пользу.

Заявляя права духовенства на вышеупомянутое участие, мы не думаем возлагать на него всех забот по школе. Пусть наше сельское духовенство станет в такое же отношение к нуждам и потребностям своих пасомых, в каком находится духовенство на Западе. Пусть оно является везде первенствующим и руководящим. В школе пусть наш сельский священник будет первым её начальником и руководителем; пусть он заведывает ходом преподавания, наблюдает за порядком и благоустройством школы, даёт отчёт о школе. В свою очередь Министерство народного просвещения пусть устрояет особые институты учительские, пусть приготовляет способных учителей; но выбор и принятие этих учителей нужно предоставить сельской общине, по согласию со священником. Устройство школ, введение в них порядка, численность преподавания предметов также нужно предоставить заботам самого сельского общества, при главном участии духовенства. В Западных государствах между распоряжениями, идущими сверху и участием принимаемым снизу соблюдается пропорциональная соразмерность. В Швеции, например, устройство школ, содержание учителей предоставляется приходу; при этом правительство не считает излишним делать нужные пособия и пожертвования для поддержания бедных и недостаточных приходов и за эти издержки не считает своею обязанностью принимать под собственную опеку поддерживаемые школы, а ограничивает своё дело только пособием. Нужно, чтобы вспомогательная мера и у нас принимала бо́льшие и бо́льшие размеры. У нас в настоящее время открыто духовенством много школ, в некоторых из них есть и достаточное число учеников, но не все эти школы в цветущем состоянии. Причина этого по преимуществу в том, что духовенство, приняв на себя роль главного распорядителя и руководителя и этих школах, ни откуда со стороны не получает никаких пособий. Министерство народного просвещения, заводя круг школ подчинённых его ведомству, никакого почти внимания не обращает на школы, устроенные духовенством. Между тем, такие пособия на первых порах, при устройстве библиотек, при снабжении мальчиков книгами, весьма необходимы. Пусть бы Министерство народного просвещения нашло таких книгопродавцев, которые согласилась бы в виде комиссии отпускать священникам книги по сходной цене, для распродажи крестьянам, как сделал один книгопродавец в Варшаве, – и то со стороны его была бы большая услуга.

Принятие духовенством вышеизложенных обязанностей, при возможном пособии со стороны правительства, с одной стороны, не будет обременительно для духовенства, с другой – не угрожает монополией. Священник здесь, при таком порядке, будет являться не более как протектором, блюстителям и надзирателем предприятий, начинаемых самим народом при участии лиц сторонних. Та вредность влияния или то бесплодие деятельности, которых так опасается светская литература, при ненадлежащей подготовке нашего духовенства к такому посту, сами собою пройдут. Школа никогда не даст полных деятелей для жизни. Люди деятельные, влиятельные в обществе всегда являются или делаются такими уже в жизни; жизнь развивает и образует людей, поставляя их в такие или иные обстоятельства. Дайте более простора, более свободы действиям духовенства, и оно выскажет себя совершенно другим, чем каким вы видите его до настоящей поры. Духовенство наше потому именно замкнуто, потому обособлено, что круг его действий слишком сжат, что оно нигде не может свободно заявить своих действий. Откройте ему дорогу, и тогда будете судить о его действиях. А от допущения духовенства сельского к такому участию в делах народных, какое им означали выше, нельзя не ожидать благих последствий. Та самостоятельность народного саморазвития, по отношению к образованию, то основание народных братств и обществ, по отношению к облегчению разных нужд жизненных, о которых так хлопочет современная светская и духовная литература, состоятся только тогда, когда предоставят самому обществу, в связи с лицами, поставленными во главе его, промышлять о своих нуждах и потребностях. Казённые формальные предписания здесь остаются бесплодными.

В организующемся устройстве народных училищ в настоящее время под непосредственным надзором духовенства мы видим самые лучшие задатки к осуществлению предполагаемых целей. Народ и духовенство теперь действуют дружно и сообща. При устройстве и открытии нардовых школ, а также при суждении о средствах их содержания, они часто между собою совещаются. Стоит поддерживать этот порядок и даже содействовать дальнейшему его развитию. С этою целью мы желали бы, чтобы действия Министерства народного просвещения по отношению к народным школам ограничились именно пособием, образованием учителей, снабжением книгами, а не прямым и непосредственным вмешательством в управление. Мы хотели бы, чтобы деньги, предполагаемые им на затрату для инспекторов и окружных надзирателей народных училищ, обратились на вспоможение духовенству, борющемуся часто с неодолимыми препятствиями при устройстве школ. Главный же надзор и попечительство над школками мы хотели бы оставить за духовенством.

С. С.

Об издании христианского чтения в 1863 году

В будущем 1863 году „Христианское Чтение“ будет издаваться при С.-Петербургской Дух. Академии по той же программе, по которой оно было издаваемо в 1862 году, и состоять из пяти следующих отделов;

Отдел I. Перевод св. книг Ветхого Завета, с еврейского языка, в том порядке, в каком они стоят в Славянской Библии. В следующем году будет окончен перевод книг Моисеевых, начатый с июня прошедшего года, – с особым счётом листов и страниц.

Отдел II. Творения св. отцов и учителей древней Вселенской Церкви. В этом отделе в наступающем 1863 году редакция будет помещать перевод бесед св. Иоанна Златоустого на разные места Св. Писания. Особенный счёт листов даст подписчикам возможность иметь, кроме журнала, отдельный том бесед знаменитого церковного оратора IV века.

Отдел III. Статьи, относящиеся к христианской жизни. В этом отделе редакция постарается обратить особенное внимание на то, чтобы размышления, повествования, имеющие поучительный характер, и проповеди приспособлены были к потребностям жизни общественной и семейной, и по образу изложения, ясности и простоте языка были доступны пониманию всех классов читателей.

Отдел IV. Богословские учёные исследования. Догматы веры, исследования церковно-исторические, канонические, богослужебные, полемические будут излагаться, по возможности, простым и ясным языком, так чтобы и люди, малознакомые с богословской терминологией, могли читать и понимать эти учёные исследования.

Отдел V. Современное обозрение церковных дел и богословской литературы. Состояние Православной церкви на Востоке и в России, правительственные узаконения и распоряжения по духовному ведомству, нужды и желания Восточных христиан и наших православных соотечественников, нужды и желания православного русского духовенства и русских духовно-учебных заведений, наконец критический и библиографически обзор отечественных богословских сочинений – займут в этом отделе первое место.

Второе место займёт обозрение состояния церковных дел на западе Европы в церквах римско-католической и англиканской, и в обществах протестантских, и обозрение иностранной богословской литературы. Для более точного ознакомления отечественных читателей с этими предметами редакция сделала распоряжение о выписке лучших заграничных духовных журналов: английских, немецких, французских и американских и, кроме того, пригласила наших православных священников, живущих заграницею при посольских церквах, время от времени сообщать известия о замечательных событиях в Западном христианском мире и о лучших богословских сочинениях, выходящих заграницей.

По множеству и разнообразию предметов, которых предполагается касаться в V отделе „Христианского Чтения“, редакция не может в каждой книжке журнала сообщать столько сведений, чтобы они обнимали всю программу этого отдела, а в целом журнальном году надеется с большею или меньшею подробностью коснуться всех означенных предметов.

„Христианское чтение“ будет выходить ежемесячно книжками от 13–16 листов. Подписная цена за годовое издание в С.-Петербурге без доставки на дом 6 рублей серебром, а с доставкою и пересылкою во все города 7 рублей серебром. Желающие получать „Христианское Чтение“ в конце года в корешковом переплёте благоволят высылать за экземпляр 10 руб. серебром.

При академии и у книгопродавца Кораблева ещё продаются полные экземпляры „Христианского Чтения“ за прежние годы, именно: 1822, 1823, 1824, 1825, 1826, 1827, 1833, 1836, 1839, 1840, 1841, 1843, 1844,1845, 1846, 1847, 1848, 1849, 1850, 1851, 1852, 1853, 1854, 1855, 1856, 1357, 1858, 1859, 1800, 1861 и 1862. Каждый экземпляр отдельно за 1822–1848 годы по 5 руб. сер. без пересылки, а с пересылкою по 6 руб. сер.; экземпляры годовые 1849–1862 по 6 руб. сер. без пересылки, а с пересылкою по 7 руб. сер. Кто пожелает выписать имеющиеся экземпляры за все годы в совокупности, или с 1822 по 1827 и с 1833 по 1847 включительно, тому будет уступлен каждый экземпляр одного года по 3 руб. сер. без пересылки, за которую нужно прилагать на пять фунтов для каждого экземпляра.

Подписка на „Христианское Чтение“ принимается в правлении С.-Петербургской д. академии, в правлениях иногородних д. семинарий, в газетной экспедиции С.-Петербургского почтамта и в конторах редакции, находящихся в С.-Петербурге при книжном магазине Кораблева и Сирякова, а в Москве – при книжном магазине Ферапонтова.

Подо́бно есть Ца́рствие Небе́сное челове́ку купцу́, и́щущу до́брых би́серы, и́же обре́т еди́н многоце́нен би́сер, ше́д продаде́ вся́, ели́ка имя́ше, и купи́ его́ (Мф.15:45–46).

Есть у вас нехороший обычай по воскресным и праздничным дням отправляться на торги и ярмарки. Не буду теперь говорить о неуместности их в праздничные дни и особенно в ту пору, когда в церкви Божией совершается богослужение. Я после объясню вам всё неприличие ярмарок и торгов в дни, которые должны быть всецело посвящены на служение Богу, и надеюсь, что вы сами сознаете несообразность их ни с законом Божиим, ни с постановлениями церковными. Теперь же, зная, что привычку и особенно худую вдруг оставить трудно, я посоветую заменить её привычкою доброю и благоприличною. С этою целью, чтобы не вдруг оторвать ваши мысли от торгов, я намерен показать вам торжество церковное, не по своему вымыслу, а так как изображает оное святой Димитрий митрополит Ростовский. Внимайте же словам святителя Христова; они научат вас добру и душе вашей доставят великую пользу.

В нынешней беседе нашей, говорит святитель, я замыслил войти в церковное торжество и на духовной ярмарке поискать добрых бисеров и подлинно испытать и узнать, какой это многоценный бисер, о котором говорится в Евангелии: подо́бно есть Ца́рствие Небе́сное челове́ку купцу́, и́щущу до́брых би́серы, и́же обре́т еди́н многоце́нен би́сер, ше́д продаде́ вся́, ели́ка имя́ше, и купи́ его́ (Мф.15:45–46).

Бисером в Евангелии именуется всякий драгоценный камень, также и прекрасный жемчуг. Но не надейтесь увидеть здесь бисеры вещественные, которые родятся в недрах земных и морских глубинах. Не о них речь, не о вещественном драгоценном камне говорим, но о духовом, невидимом.

Некогда сказано одному лицу, суетившемуся много о внешних попечениях: пече́шися, и мо́лвиши о мно́зе, еди́но же есть на потре́бу (Лк.10:41–42). Найди один многоценный камень, и довольно с тебя будет. Какой же это драгоценный камень? Посмотрим: пред нами открыто пребогатое церковное сокровище, нам показываются, как на торгу и на ярмарке, продающиеся товары, – я разумею Божественные Писания и толкования их. Сидят на местах своих сидельцы – учители церковные и из книг своих, как из мешков, высыпают много драгоценных камней пред умными очами нашими. А мы не поленимся выбрать самый дорогой и лучший из них.

Пришли из Иерусалима царские товары ещё древнего царя Соломона и между ними показывается один прекрасный камень, называемый премудростью. Блаже́н и́же обре́те прему́дрость, честне́йши бо есть ка́мений многоце́нных, вся́кое же честно́е недосто́йно ея́ есть (Притч.3:13, 15). Поистине прекрасный камень; но всем ли его покупать? Всем ли учиться философии, математике, геометрии и другим мудростям? Нужны и простые люди, чтоб было кому работать, хлеб пахать, на войну ходить и прочие государевы службы исполнять; к тому же в тех мудростях замешано иногда бывает и коварство. Так пусть этот дорогой камень торгует себе кто хочет, а мы пойдём к другим.

Из славного в древности африканского города Карфагена святой Киприан, учитель церковный, открыл нам свой сундук, т. е. сокровища своего учения, и показывает нам драгоценный камень, называемый чистотою непорочною – девственною, и именует её красотою всех красот и добротою всех добродетелей. Но не всяк может коснуться этого камня. Ибо о чистоте и бессупружнем житии и сам Господь в Евангелии сказал: не вси́ вмеща́ют словесе́ сего́, но и́мже дано́ будет свыше (Мф.19:11). Притом же между девствующими, от чего-то по временам проявляется некое безумие. Читаем в Евангелии, что пять дев юродивых посрамились у дверей небесного чертога; а один святой учитель церковный говорит: «чистота без спутников своих – поста и воздержания, скоро изнемогает». Поэтому обратим взоры к другим драгоценным камням.

Из Царьграда принёс нам свои товары святой Златоуст: книги его, как большие сундуки. Он, как проповедник покаяния, называет бисерами слёзы кающегося грешника и, указав на лицо кающегося Давида, говорит: «очи Давидовы украшены были дождём слёзным, как бисером». Кается человек, плачет о грехах, и каждая слеза его так прекрасна и дорога пред Богом, как драгоценный камень. Не напрасно Давид сказал ко Господу: положи́л еси́ сле́зы моя́ пред Тобо́ю (Пс.55:9). Ибо как любящий какую-нибудь вещь желает иметь её всегда пред глазами и смотреть на неё; так и Бог, любя слёзы кающегося, полагает их пред собою, чтобы смотреть на них. Низкий поклон тебе, св. Златоуст, за эти бисеры; мы бы хотели их приобресть твоими молитвами, но хочется ещё посмотреть и другие драгоценные камни.

Из Болгарии святой Феофилакт архиепископ, как на духовной ярмарке, в святой церкви, раскрыл товар свой, книгу толкования из Евангелия, и предлагает нам один драгоценный камень, называемый святою верою. Что же ты, архиепископ святой, скажешь о товаре своём? – Глаголет: «один есть камень драгоценный... единая истинная вера во Христа... Подобает сего камня искать и всё за него отдать». Поистине драгоценный камень – вера. Без неё неможно быть христианином, невозможно и спасение получить. Без ве́ры же невозмо́жно угоди́ти Бо́гу (Евр.11:6). Надобно бы всё продать и купить этот дорогой камень. Но святой апостол Иаков не хвалит нас за то, что мы на одну только веру смотрим и ею одною хочем обогатиться и спастися. Он не охуждает и камня веры, однакож говорит, что он хорош с другими дорогими камнями вместе, а сам один ничего не значит. Какая по́льза, бра́тие моя́, говорит он, а́ще ве́ру глаго́лет кто име́ти, дел же не и́мать? (Иак.2:14) разве вера может спасти его? Ты веруешь, что Бог Един, – хорошо делаешь; но и бе́си ве́руют, и трепе́щут (Иак.2:19, 20). Хочешь ли знать, – вера без дел мертва? Хорош бисер – вера, но сам по себе ничего не стоит.

Вижу в церковном сундуке, то есть, в толковом Евангелии, ещё один драгоценный камень. Какой же? Это душа человеческая. Душа каждого человека есть камень драгоценный, и какой из вещественных камней может сравниться с нею? Весь поднебесный мир её не стоит. Ка́я по́льза челове́ку, а́ще мир весь приобря́щет, ду́шу же свою́ отщети́т? (Мф.16:26). И не только в поднебесной, но и на небе, во всех творениях Божиих, нет ничего дороже души; ибо для неё создано, как говорит Златоуст, и небо и земля и море и солнце и звёзды, а цена души такова, как цена крови Христовой, пролитой за неё. Этот драгоценный бисер дан нам от Создателя даром; умели бы мы только не потерять его, – умели бы только не погубить души своей. Однако же и этот многоценный камень многого ещё требует к своему совершенству; ибо кто из людей может быть совершен? И потому-то многие святые проводили жизнь свою в величайших трудах, желая достигнуть совершенства.

Вот, слушатели мои, как много мы увидели драгоценных камней, предложенных нам из церковного сокровища на духовном торжище. Но мы не нашли ещё такого, который бы один был лучше и драгоценнее всех. Хороши и благопотребны и эти дорогие камни, но каждый из них сам по себе недостаточен и ещё требует, кой-чего к своему совершенству. Какой же драгоценный камень один превосходнее всех, который не требовал бы ничего к совершенству своему и способен бы даже был восполнить недостатки других? Поистине не иной какой, как только Сам Бог воплощённый, Христос Спаситель наш, о Котором и апостол говорит: камень же бе Христос (1Кор.10:4). И этот камень драгоценнее всех. Так и в акафисте мы читаем: Иисусе, бисере честный, осияй мя, Иисусе, каменю драгий, просвети мя.

Сей-то мысленный камень совершеннее всех совершенств. Никто же бо совершен есть, токмо един Бог. Он дороже всех драгоценностей и прекраснее всех украшений. Цена Его неоцененна, а сила Его такова, что Он слепым подаёт прозрение, глухим слух, немым речь, больным здоровье и дарует приобрётшему Его всё доброе и вожделенное. Ища сего драгоценного камня, царственный пророк Давид не довольствовался ни земным, ни небесным царством, но сказал: что́ ми е́сть на небеси́, и от Тебе́ что́ восхоте́х на земли́, (Пс.72:25) Боже? То есть, он как бы так говорил: если бы меня кто спросил: чего ты лучше желаешь, Царства ли Небесного, или одного только Бога? Оставил бы я Царство Небесное, а хватился бы за Бога. Что мне небо? не лучше ли неба Создатель его – Бог?

Как же нам приобресть этот драгоценнейший камень?

Евангельский купец, нашедший хороший многоценный бисер, продал всё имение и купил его. Кто хочет приобресть Бога, пусть продаст всё, что имеет. Имеешь ли многие вотчины, города, страны, царства, ничего не пожалей ради Бога.

Скажешь: я убог и нищ и ничего не имею; что ж я продам? за что куплю бесценный тот мысленный бисер – Бога? Отвечаю: если ты и беден веществом, то можешь быть богат добрым произволением. Имеешь ты вольную волю, самовластную, как самодержец монархии; почтен ты от Бога разумом, как венцом царским; душа и тело, – то твои города; страсти душевные и телесные – то твои слуги, работающие воле твоей; добрые помышления – то твоё воинство, предстоящее тебе, которым ты повелеваешь: отойдите – и отходят, придите – и приходят. Откажись от своей вольной воли, а исполняй волю создавшего тебя Бога. Разум – царский венец свой – положи под ноги Христу в вечное подданство и послушание; душу и тело покори Владыке твоему Христу; страсти душевные отсеки, страсти телесные поработи духу, воинство твоё – мысли твои, устрой на службу Царю Небесному. Таким образом, отдав всё своё Богу, приобретёшь Самого Бога, купишь у Него Его Самого. Итак, никто не извиняйся, что по бедности не можешь приобрести Бога.

Купим же, братие, это пребогатое сокровище, неоценённый камень – Христа. Отдадим за Него всё, что имеем, и не только всё своё, но и самих себя. Кому отдадим? Богу; за что? за Бога; сами продаёмся Богу и покупаем Самого Бога. Мы Ему – цена за Него, а Он – наша купля. Видите ли, какой прекрасный торг устроили мы в церкви, какую добрую куплю можем сделать! С этим приобретением мы не потеряем того, что заплатим за него, но сторицею получим в будущем веке и наследуем живот вечный с Христом Богом нашим. Аминь.

Из Священного Писания известно, что человек начал приносить жертвы Богу в глубочайшей древности (Быт.4:3). Известно также, что сначала приносил он жертвы под открытым небом, – там, где Бог особенным образом возвещал человеку Своё присутствие. Когда же, по повелению Божию, устроена была для богослужения скиния, а потом создан храм, тогда алтари стали иметь определённое место и делались по образцу, указанному Самим Богом (2Пар.4:1). Но ветхозаветные жертвы в Христианской церкви были заменены приношением бескровной жертвы, и для совершения оной, вместо жертвенных алтарей, начали употреблять престол или святую трапезу, по образу той, на которой Спаситель совершил Таинство Св. Евхаристии на прощальной вечере со Своими учениками. Таким образом цель, для которой устрояется ев. престол в христианских храмах, есть принесение в жертву Божественного Агнца, вземлющего грехи мира, – есть совершение святейшего Таинства Евхаристии, установленного Спасителем для нашего временного и особенно вечного благополучия. Христианский престол имеет высокое преимущество пред жертвенником ветхозаветным. Он есть Престол Божий, место селения Его; потому что на нём таинственно в Св. Дарах присутствует Сам Господь и предлагает Себя в снедь верующим. И так как Христос единою вниде во святая и там во вся веки приносит Себя в жертву Небесному Отцу за грехи мира (Евр.8:12), то земной престол в Христианской церкви есть образ горнего на небеси Престола, на котором тайновидец Иоанн видел Того, Кто закла́лся и искупи́л нас Кро́вию Свое́ю от вся́каго коле́на и язы́ка и люде́й и племе́н, и сотвори́л нас Богови на́шему цари́ и иере́и (Откр.5:9, 10). Св. церковь при освящении престола молит Господа так: «сохрани жертвенник сей святый, силою и действием Святаго Твоего Духа; прослави его паче, еже по закону, очистилиша: яко да яже на нем совершаемая священнодейства во святый и пренебесный и мысленный Твой жертвенник достизают и благодать нам Твоего пречистаго приносят осенения»¹⁴².

Но христианские алтари не вдруг явились в том виде, какой теперь имеют. Тайная вечеря Господня, на которой Иисус Христос установил Таинство Евхаристии, была совершена, как свидетельствует евангельская история, в доме частном и на столе обыкновенном (см Лк.22:8–20). Не имея ещё храмов и боясь преследования иудеев и язычников, апостолы и их преемники должны были совершать Таинство Евхаристии также в домах частных и на столах обыкновенных¹⁴³; так было, например, в Риме, Коринфе, Колоссах¹⁴⁴. Во времена мученичества не только не было никакой возможности иметь постоянные алтари для принесения священной жертвы, но и трудно было найти безопасное место для устройства алтарей временных. Первенствующие христиане более всего любили совершать Таинство Евхаристии на гробах мучеников, пострадавших за Христа; но когда и это было им воспрещено, тогда они удалялись для богослужения в леса и пещеры, и в таком случае видимая природа служила для них храмом, а возвышение из земли или простая доска – престолом: «во время гонений, – говорит Дионисий Александрийский, – всякое место, – поле, пустыня, корабль, темница, – служит нам вместо храма для священного богослужения¹⁴⁵. Поразительный пример совершения Таинства Евхаристии представляет нам св. мученик Лукиан, пресвитер Антиохийский (в 3-м веке). Накануне своей кончины, «в день Богоявления, он пожелал в темнице совершить литургию и причаститься Божественных Таин. Когда же ученики его спросили: где, отче, к совершению святых хлеб положим? ибо стола здесь нет; то он, связанный, лёжа лицом горе́, сказал: на персях моих положите, и будет жйвый престол живому Богу. И таким образом в темнице на персях святого совершена Божественная Литургия, по чину, как подобает»¹⁴⁶.

Но с тех пор, как христианство утвердилось и оградило себя от врагов внешних; верующие начали созидать храмы для богослужения, и в эких храмах престол всегда занимал первое место. В 4-м веке мы находим уже церковные правила, которыми строго воспрещаемо было совершать Таинство Евхаристии вне храма и не на освящённых престолах. «Разве позволено, – спрашивает Василий Великий, – вечерю Господню совершать в обыкновенном доме? Как противно разуму вносить простой сосуд в святилище, так воспрещает разум и Святое Таинство совершать в простом доме; мы имеем ясную заповедь не совершать вечери Господней в домах простых. Только в случае величайших препятствий можно избрать другое место (т. е. не храм), но место – достойное»¹⁴⁷. «Истинно верующие, – говорит Кирилл Александрийский, – должны приносить священную жертву на освящённом месте; кто поступает иначе, тот явно противится церковным постановлениям»¹⁴⁸.

В первых веках христианства престолы сооружаемы были из дерева, по образу трапезы Господней и в воспоминание Древа Крестного¹⁴⁹. Но со времён Константина Великого, т. е. с тех пор, как христианство приобрело твёрдость и безопасность, начали строить престолы из материалов более прочных. По большей части строили их из камня¹⁵⁰, но в богатейших церквах вместо обыкновенного камня употребляли мрамор, и этот мрамор нередко был украшаем серебром, золотом и драгоценными камнями. В некоторых городах бывали даже престолы из чистого серебра и золота, отделанные искуснейшим образом. Георгий Кедрин, описывая алтарь в храме Юстиниановом, говорит так: «тогда соделал (император Юстиниан) и св. трапезу с искусством неподражаемым. Она составлена была из злата, сребра, камения всеразличного, из древа и металла, и всего, что только припросит земля и весь мир»¹⁵¹.

С изменением вещества престолов изменялась и самая их форма. Так как престол есть трапеза Господня, то явно, что форма стола была первоначальною. Но в последствии времени престолы делались возвышеннее, и утверждались или на одном только столпе, или полагались на четвероугольном здании и имели вид гроба, подобно гробам мучеников¹⁵². В великолепных церквах, какова Софийская в Константинополе, над престолом была сень, покрывавшая св. трапезу. Эта сень поддерживалась четырьмя столпами, возвышавшимися на углах престола. Верхи столпов украшены были огромными серебряными чашами¹⁵³. Верхняя часть сени имела вид шара и испещрена была цветами. Наверху шара стоял крест. Между столпами висели распущенные завесы, которые служили для прикрытия и осенения престола. Посредине шара, т. е. под крестом, висел изваянный голубь, в коем хранились Св. Дары¹⁵⁴.

Св. церковь предоставляет усердию верующих более или менее украшать престол; но она непременно требует, чтобы в существенном престолы не разнились один от другого.

По предписанию церкви, престол должен быть:

1) «На средине алтаря», который обыкновенно отделяется от прочих частей храма иконостасом. По свидетельству Евсевия, престол в христианских храмах всегда был на некоторое пространство отделён от стены, так что довольно оставалось места для хождения вокруг жертвенника¹⁵⁵. «Такое положение престола, – говорит Симеон Солунский, – было по образцу жертвенника в храме иудейском, на что указывает и псалмопевец, говоря: умы́ю в непови́нных ру́це мои́, и обы́ду же́ртвенник Тво́й, Го́споди (Пс.25:6)¹⁵⁶.

2) «Четверочастен и возвышен от земли». Так как на нём предлагается Христос для всех стран света, то и необходимо, чтобы его все видели и вкушали. Возвышаться же престол должен потому, что на нём совершатся высокое и пренебесное Таинство¹⁵⁷. «Четверочастною трапеза бывает, – говорит Симеон Солунский, – потому что от неё питались и ныне питаются четыре страны мира; возвышаться же должна по причине высокого и Небесного Таинства»¹⁵⁸.

3) «Покрыт приличными одеждами». На престол прежде всего надевается простая белая одежда, называемая «срачицею». Эта белая одежда означает ту плащаницу, которою обвито было тело Спасителя во гробе. Но так как христианский престол есть и место селения славы Господней, то сверх этой простой одежды надевается «индития», которая всегда бывает светлая, «ради риз Господних, блиставших яко свет». На индитии полагается «литон» или «илитон», знаменующий тот сударий, коим обвязана была глава Иисуса Христа во время положения Его во гроб¹⁵⁹.

4) «Помазан святым миром», – подобно тому, как было помазано тело Спасителя, пред погребением.

Существенную часть освящения св. трапезы составляет положение святых мощей. «Да полагаются, – сказано в 7-м правиле VII Вселенского собора, – святые мощи мучеников в церквах; аще же кто святит без мощей, да извержется, яко нарушитель церковных преданий». Это потому, что в первые веки христианства престолы обыкновенно были устрояемы на гробах мучеников; и наоборот, по выражению блаженного Августина, «прилично определено там погребать мучеников, где смерть Господня всегда возвещается»¹⁶⁰.

Но св. отцы опасались полагать эту святыню в самом престоле; потому что христианские храмы нередко подвергались внезапным нападениям еретиков и варваров, которые грабили драгоценности церковные и издевались над престолом. Для сохранения святых мощей неприкосновенными, св. отцы положили, чтобы кроме неподвижных престолов употреблялись подвижные, или так называемые антиминсы (вместопрестолия), и чтобы в эти антиминсы влагаемы были частицы св. мощей.

Кроме этого побуждения к введению антиминсов было и другое. Храмы, по древнему преданию Церкви, должны быть освящаемы архиереями. Но так как один архиерей часто не имел возможности освятить всех храмов своей паствы, то предоставлял право освящения их иереям, а сам освящал только полотна с изображением на них положения во гроб Иисуса Христа, которые полотна и служили потом антиминсами. «Антиминсы уготовляются от сущего во области архиерея, для времени освящения церквей, дабы оные полагаемы были на святых трапезах во храмах, чтоб чрез то известно было, что священнодействие совершатся в храме по дозволению епископа»¹⁶¹. Антиминс, по предписанию Церкви, должен быть четырёхуголен и должен иметь на себе изображение креста, или же самого положения во гроб Христа Спасителя; потому что антиминс означает ту плащаницу, «которою обвито было тело Иисусово во гробе»¹⁶².

В древности чаще всего употреблялась антиминсы из полотна; но бывали, как свидетельствует Августин, и каменные¹⁶³. В наше время делаются антиминсы из шёлковой материи и украшаются разного рода священными изображениями; есть даже образцы антиминсов, расписанных золотом. Но были в России неблагоприятные времена, когда иная церковь не имела возможности приобресть для себя и приличного антиминса. В Киево-Софийском соборе есть два антиминса, сохранившиеся от 15 столетия, которые сделаны из самого простого полотна и на которых нет другого изображения, кроме креста, написанного пером и притом весьма неискусно.

Необходимую принадлежность престола составляют: дарохранительница, крест и Евангелие.

Дарохранительница есть ковчег, в котором сохраняются Святые Дары, предназначаемые для приобщения больных, или же для совершения преждеосвященной литургии. Этот ковчег во все времена был украшаем с особенною ревностью. Если не было сени над престолом, то Святые Дары хранились в ковчеге у подножия креста, и в таком случае наружные стенки этого ковчега были украшаемы разного рода священными изображениями, преимущественно же изображением страждущего и воскресшего Христа. Форму этот ковчег имел различную: 8-угольную, 6-угольную, 4-угольную и круглую. Но в тех церквах, в которых над престолом была распростёрта сень, дарохранительница обыкновенно привешивалась над престолом посредине сени, и имела вид голубя; а от того и самое место над престолом, где висело это изображение, называлось «голубиным»¹⁶⁴. Такого рода дарохранительница есть в Московском Успенском соборе, сделанная из чистого золота.

Весьма прилично, чтобы, для воспоминания голгофской жертвы Иисуса Христа, был всегда на престоле Крест Господень. Нет сомнения в том, что с древнейших времён изображаемо было на кресте распятие Господне. «Никогда не имел силы крест без Христа», говорит блаженный Августин¹⁶⁵. Но когда (вероятно, по причине существования сект, отрицавших божество Христа) начали изображать Спасителя на кресте не распятым, а просто стоящим или же в виде агнца: то повелено было на соборах Трульском и Константинопольском, чтобы образ Распятого всегда соединялся с крестом¹⁶⁶. До 12 и даже до 13 века ноги Господни не были на кресте изображаемы положенными одна на другую (как обыкновенно изображали Спасителя униаты), так как были пригвождены не одним, а двумя гвоздями¹⁶⁷. До какой степени православные христиане заботились об искусном изображении Христа распятого, – показывают оставшиеся от древнейших времён кресты. На этих крестах нередко была изображаема вся история страданий Спасителя, или же история праздников. Таков, например, резной крест патриарха Феофана, хранящийся в Киево-Братском монастыре.

Наконец полагается на престоле Евангелие, потому что в нём заключается благовестие о жертве новозаветной. Евангелие, полагаемое на престоле, обыкновенно имеет большой формат и бывает украшено снаружи дорогими окладами, в ознаменование драгоценности благовествования Христова и для торжественности богослужения. Есть в России Евангелия, так называемые, патриаршие, которые напечатаны самым огромным шрифтом и так велики, что не могут быть выносимы на средину храма одним диаконом. Иногда напрестольное Евангелие печатается по порядку чтений церковных, т. е. располагается по зачалам. Такого рода Евангелия были напечатаны иждивением гетмана Мазепы.

Во время совершения Таинства Евхаристии главные принадлежности престола суть: потир, дискос и звездица. Эти сосуды в прочее время хранятся на жертвеннике. Потир есть чаша, из которой верующие приобщаются Тела и Крови Христовой. Чаще всего на потире изображаем был Спаситель в виде пастыря, с возложенною на рамена овцою. «Такое символическое изображение напоминало священникам о пастырской их должности»¹⁶⁸.

Дискос, говорит св. Герман, есть ложе, на котором иерей и диакон уготовляют Тело Господне, нося сами образ Иосифа и Никодима. А для того, чтобы покровы, лежащие на священных сосудах, не расстроили на дискосе порядка частиц, св. Златоуст изобрёл звездицу. Она бывает о двух дугах, скреплённых сверху. Получила название от звезды, явившейся при рождении Христове; и потому священник, ставя её на дискос, говорит: и пришедши звезда, ста верху, идеже бе отроча¹⁶⁹.

Священные сосуды, употребляющиеся при самом совершении Таинства Евхаристии, составляли также особенную часть украшений престола. В известнейших и богатейших церквах они делались из серебра и золота, и нередко были украшаемы драгоценными камнями. Но так как истинная цена их главным образом измеряется тем употреблением, для которого они назначаются: то православные христиане, чтобы не иметь недостатка в этих сосудах, делали их нередко из самого простого вещества. В ските, находящемся близь Свято-Троицкой Сергиевской лавры, и теперь употребляются при богослужении сосуды деревянные, которые сделаны нарочито в подражание простоте и безыскусственности древней.

Святые Дары, находящиеся в этих сосудах, покрываются тремя покровами: первым – дискос, вторым – потир, а третьим, большим – сверху оба вместе. «Иерей, – говорит Симеон Солунский, – берёт покров дискоса, означающий с другими покровами пелены, и читает стихи псалма, где говорится о вочеловечении Слова; потом другой покров полагает только на чашу и произносит также слова, относящиеся до воплощения Господня. Наконец полагает и последний воздух, который означает и твердь, где звёзды, и вместе – плащаницу. Поэтому на воздухе иногда и пишется умерший Иисус, помазуемый ароматами, и священник читает надгробные песни»¹⁷⁰.

Покровы установлены в Древней церкви первоначально для того, чтобы Дары, предуготованные в предложении, до времени освящения, не были подвержены нападению насекомых, которых в восточных жарких странах великое множество¹⁷¹.

В православных храмах христианских обыкновенно за престолом поставляются светильники – для того, чтобы огонь всегда горел при совершении Таинства Евхаристии. Обычай возжигать огонь на престоле существует с первых времён христианства. Бя́ху же свещи́ мно́ги в го́рнице, говорится в Деяниях Апостольских (Деян.20:7) о том месте, в котором были собраны для преломления хлеба ученики Христовы, пришедшие в Троаду.

Свет, возжигаемый на престолах, служит постоянным напоминанием о присутствии в церкви Господа Иисуса Христа, который есть свет и живет во свете неприступном. И потому все вступающие в храм должны быть проникнуты благоговением к этому свету, просвещающему всякого человека, грядущего в мир. Наконец и при всяком богослужении, а особенно во время совершения Таинства Евхаристии, по определению Церкви, должен куриться фимиам¹⁷².

«Фимиам, говорит блаженный Августин, – всегда курился на алтаре Истинного Бога»¹⁷³. Это потому 1), что благовонное курение издревле почиталось выражением особенной почести; 2) оно служило изображением молитв, воссылаемых нами к Богу. Да испра́вится моли́тва моя́ я́ко кади́ло пред Тобо́ю, говорит псалмопевец (Пс.140:2), т. е. молитвы наши должны с лёгкостью дыма кадильного восходить прямо к небу.

При каждении фимиам прежде всего приносится к престолу, как месту совершения высочайшего Таинства, – месту, на котором восседит Сам Царь царствующих и Господь господствующих. «Кадило Тебе, Христе Боже, – молится священник, пред началом литургии, – приносим в воню благоухания, еже прием в пренебесный Твой жертвенник, возниспосли нам благодать Всесвятаго Духа Твоего».

Таким образом христианский престол имеет величайшее превосходство пред жертвенником ветхозаветным. На нём совершается Таинство Тела и Крови Христовой. Итак пастырь, стоя у престола, стоит пред Самим Господом. Может ли на земле быть место священнее и возвышеннее того, какое занимает строитель Таин Христовых во храме? Понятно после этого, какой чистоты и какого благочестия требуется от пастыря церкви! Престол есть место селения славы Божией; отсюда понятно и то, с каким благоговением должны взирать на него все верующие.

К. Скворцев

К числу важнейших водохранилищ, расположенных по обеим сторонам верхней части реки Мсты, принадлежит водохранилище Березайское, образуемое каменным бейшлотом, устроенным на реке Березайке в том месте, где она имеет проток из озера Пироса, проходящий около самого села Рютина¹⁷⁴.

Разливом этого водохранилища земли деревень и имений, находящихся на северной его стороне, и самый приход церкви села Рютина разделены на две части.

С давних времён при селе Рютине существовала чрез означенный разлив переправа на плоте и небольшой лодке. При перевозке больших экипажей плот покрывался водою и, по неимению пристаней, экипажи должны были подъезжать к нему в брод и с немалым трудом въезжать на плот. Кроме того, плот, не направляемый канатом, снабжённый только двумя вёслами, был очень медлен на ходу, а потому переправа была продолжительна, особенно во время весенних или запорных высоких вод, когда она должна была производиться на протяжении 350 саженей. Наконец переправа эта была опасна во время бури и ветров. Случалось, что лодку с людьми и даже плот с экипажами уносило стремлением весенних вод по течению разлива, а иногда и против течения оного в озеро Пирос.

Такая переправа много затрудняла сообщение моих прихожан с церковью; она могла быть даже причиною лишения предсмертного христианского напутствия больных и Святого Крещения новорождённых слабых младенцев из деревень, находящихся на противоположном берегу от приходской церкви. Претерпевая крайние затруднения в сообщении с церковью, не питаясь долговременно духовною пищею священных молитвословий, чтений, песнопений, поучений церковных и даже Святых Таинств Исповеди и Причащения по несколько лет, – прихожане постепенно грубели, хладели ко всему доброму и святому, – вообще упадали нравственно и страдали душою, без всякой надежды на благой конец всем этим страданиям и лишениям. Вместе с ними и за них и мне, как обязанному, по долгу своему, быть неуклонным исполнителем их духовных нужд и требований во всякое время дня и ночи, в добрую погоду и непогоду, как наставнику и блюстителю их нравственности, пришлось девять лет испытывать эти душевные страдания и страшиться безнадёжно за те опущения и последствия, которые могли произойти от разобщения прихожан с церковью и их отчуждения от оной. – В течение всего означенного времени служения при церкви, много было у меня забот, советов и предположений с прихожанами об улучшении переправы и устроении моста. Но все эти предположения не удавались по недостатку средств. Наконец, Всеблагий Господь послал мне на помощь не только добрых и сочувствующих общему горю, но и предприимчивых на добро людей.

Надворный советник Вильгельм Борисович Локиер в лейб-гвардии конно-гренадерского полка поручик Аполлоний Карлович Гейкинг, поселившись в окрестностях села Рютина, обратили серьёзное внимание на весь вред, происходивший от такого сообщения чрез означенный разлив. Последствием этого была решимость собственными средствами, не отказываясь, впрочем, от добровольной помощи других, устроить чрез разлив Березайского резервуара деревянный на сваях мост на том самом месте, где находилась переправа.

Испросивши разрешение у инженерного начальства на постройку моста, они в скором времени приступили к делу и, при содействии крестьян, пожертвовавших для этой цели 200 р. деньгами и достаточное количество рабочих сил, и особенно при помощи одной благочестивой старушки, помещицы Елизаветы Алексеевны Полокострицкой, которая пожертвовала на это предприятие 1000 рублей, – в непродолжительном времени устроили прочный и удобный мост чрез березайский разлив. Открытие и освящение моста происходило 26 марта 1861 года, при многочисленном стечении благодарного народа.

Устройством этого моста устранены все препятствия к сообщению моих прихожан с церковью. И в настоящее время, к истинному утешению моему и душевной пользе прихожан, – всегда почти бывает полна ими церковь и в летнее время. – Теперь и у меня, и у прихожан моих гораздо легче стало на душе, при мысли о своих обязанностях к Богу, церкви и друг к другу. Теперь и на матушку-землю крестьянин едет во всякое время, когда ему нужно, не опасаясь простоять на перевозе день или два напрасно; он не вернётся уже назад по случаю бури или ветра; ничто его не удержит теперь от своевременной работы на земле, состоящей за водою. – Стало быть и материальная польза его теперь обезопасена. И за то сколько молитв изливается пред Богом за строителей моста! Сколько благодарных чувств изъявляется им от проходящих и проезжающих! Мне самому неоднократно приходилось быть очевидцем земных поклонов крестьян и крестьянок, которые они клали на мосту за строителей оного, с обращением взоров своих к церкви, живописно красующейся и возвышающейся над мостом и как бы осеняющей оный.

На материал для означенного моста и на работы, кроме готовой подвозки леса и насыпей, которые производились крестьянами бесплатно, употреблено денег 1550 руб. сер. Кроме 1000 р. г-жи Полокострицкой, 200 р. крестьян, пожертвовано ещё купцом Еписокопым 25 р., помещиком Косаговским 10 р., г. Якубовичем 5 р, и государственным крестьянином Иваном Макоровым 10 р.; – итого 1250 р. – Остальные же 300 р. серебр. дополнены гг. Локиером и Гейнкингом.

Постройка большого моста и исправление ведущего к оному пути составили эпоху в нашем крае и были истинным благодеянием для всех окрестных жителей, особенно для меня и прихожан моих, расположенных по ту сторону разлива. – Последнее обстоятельство и побудило меня заявить об этой постройке печатно и тем выразить хотя слабый знак общей искренней благодарности и глубокого уважения к тем лицам, которые устройством моста и исправлением гибельного пути сделали для нас величайшую услугу, как в материальном, так и нравственном отношении, а для всех вообще показали образец истиной гуманности, основанной на началах евангельских и проникнутой духом христианства.

Священник Гавриил Краснянский

Село Рютино Валдайского уезда, Новгородской губернии

Об издании «Домашней Беседы» для народного чтения в 1863 году.

Вот уж и шестой годок пошёл „Домашней Беседе“. Выросла и укрепилась она, благодаря Господа Бога. Читатели помнят младенческий её лепет в течение первого года, который однакож состоял для неё не из указных двенадцати месяцев, а только из шести. Никто из журнальных аристократов не обратил на неё тогда внимания; только „Иллюстрация“ приветствовала анонимного издателя попавшихся ей листков словом одобрения, не без примеси однакож желчи.

Во второй годок у „Домашней Беседы“ уж стали прорезываться зубки; она начала затрагивать кое-какие явления мира литературного, но всё ещё робко, нерешительно; и однакож „Искра“ первая поднялась на неё с своей мнимой сатирой и уличными насмешками.

На третий год „Домашняя Беседа“, пожалованная в звание „убогой газетки“, заговорила уже посерьёзней и порешительней; стала касаться и таких вопросов, которые, по-видимому, могли и не входить в круг, так называемого, народного чтения. Это однакож произошло само собою. По мере того, как наши литературные печальники общественного благоденствия, стали проводить в массу народа понятия, только по их мнению, благопотребные; по мере того как в самом народе пробуждались жажда к чтению газет и журналов, очень часто не безукоризненных, – оставаться ко всему этому равнодушною „Домашней Беседе“ казалось преступным и прямо противным той задаче, какую она поставила себе при самом начале своего существования. Тут-то уже журналисты, почти все до единого, пошли на неё войною, осыпая бранью и ругательствами, и в то же время, со всех концов России, от всех сословий включительно, понеслись сочувственные и самые утешительные отзывы о посильном её делании. Возникшая в эту пору борьба её с автором примирения православия с современностью, обратила на неё внимание всего учёного и литературного мира; а неудачная протестация двух университетов и сердитое нападение некоторых духовных журналов обособило её от всех повременных изданий, и нежданно-негаданно определило характер и отличное от прочих направление всей её деятельности. Нарекания, поношения, карикатуры и самые площадные насмешки в стихах и прозе посыпались на редактора „Домашней Беседы“ из всех захолустьев журналистики. „Темная среда“ с особенным ожесточением стала кидаться на неутомимую свою обличительницу, и, не зная, чем насолить ей, бросала укоры и оскорбления в самих читателей „Домашней Беседы“, прибегала к лжи и клевете, вторгалась в домашний быт редактора, подбрасывала и подсылала безымянные, ругательные письма, чернила его прежнюю службу и даже лиц, имевших с ним какое бы то ни было соприкосновение. Что для других почиталось личным оскорблением, то для редактора „Домашней Беседы“ должно было казаться делом литературным, и ни одна из протестаций его, вопреки ясному и положительному смыслу закона, не была уважаема газетчиками и журналистами. А между тем дело „Домашней Беседы“, по милости Божией, спело да спело. С радостью видели мы, что многие из прежних противников её примирились с нею, и письменно признавались в своём странном увлечении, слагая вину того на громкоголосых и назойливых глашатаев прогресса и цивилизации. Не имея ни одного обязательного сотрудника, не обещая никому обычного гонорария, мы вдруг стали получать с разных сторон превосходнейшие статьи, во всех отношениях отвечающие духу и направлению нашего журнала. Не имея больших средств к расширению объёма „Домашней Беседы“, мы однакож не задумывались увеличивать его с каждым годом, и – благодарение Господу Богу! – от дворцов до убогих хижин, от кабинета учёного до бедного угла подёнщика – всюду проникла „Домашняя Беседа“, всюду читают её, ободряя нас словом участия на неослабную борьбу с духом века, которому заповедано не сообразоваться, как враждебному для всего того, чем обязан дорожить человек, ищущий своего временного благосостояния и вечного спасения.

Не покой и на будущее время обещает себе редакция „Домашней Беседы“; не перестанут наши борзописцы поносить и укорять нас за наше посильное делание; но ни ожидаемые труды, ни ожесточённая брань, ни неизбежные столкновения и неприятности, ни скудость средств, не отклонят нас ни на йоту от раз и навсегда принятого нами направления. Пусть примирители православия с современностью проводят свой принцип во все явления жизни общественной и литературной; они рухнут вместе с своим зданием, построеваемым на песке своемыслия, а не на основании апо́стол и проро́к, су́щу краеуго́льну Самому́ Иису́су Христу́ (Еф.2:20). Пусть прибои современного материализма бьются о камень веры православной: они рассыплются пылью, и уляжется волнуемое море мыслей и стремлений ума псевдо-философствующего. Пусть писаки, забывшие завет „обращаться с словом честно“, истощаются в литературных вакханалиях: они опротивеют и сами себе, и читателям, и исчезнут без следа, убоясь здравого смысла русского народа...

В этой твёрдой и непреклонной уверенности мы, с помощию Божиею, так же, как и доселе, будем идти ровно и не озираясь вспять, к цели, указанной нам учением веры и Церкви православной. Верим, что сочувствие к нашему деланию не оскудеет в истинных сынах Руси православной и царелюбивой.

Домашняя Беседа будет выходить и в 1863 году еженедельно по субботам, от одного листа и более, того же формата.

Подписная цена на годовое издание (на полугодовое не принимается):

Без доставки 2 р. сер.

С доставкою на дом (в Петербурге) 2 р. 50 к.

С пересылкою во все города империи 3 р.

Подписка принимается, в Петербурге, преимущественно в конторе редакции журнала у Измайловского моста, в доме г. Жданова, а также в книжном магазине Николая Григорьевича Овсянникова, в Гостином дворе с Невского проспекта № 17 – в Москве, в Библиотеке для чтения Андрея Николаевича Ферапонтова, на Никольской улице.

Редакция покорнейше просит господ подписчиков обозначать места своего жительства с наивозможною точностью и собственные фамилии чётко и исправно.

Некоторые из подписчиков обращаются в редакцию с различными поручениями, не относящимися к её занятиям, например, выслать ту или другую книгу, не находящуюся в её конторе. Касательно таких требований редакция честь имеет предупредить, что она не принимает на себя никаких посторонних поручений.

Утратившие как-нибудь выпуски „Домашней Беседы“ за 1862, 1861 и 1860 годы с требованиями своими о пополнении разрозненных таким образом экземпляров могут обращаться в контору редакции с платою по пяти коп. сер. за каждый выпуск.

Рассылая заблаговременно объявления об издании журнала в будущем 1863 году, редакция покорнейше просит и теперешних своих подписчиков и имеющих быть – объявлять свои требования до наступления нового года, дабы дать возможность хоть приблизительно определить, в каком количестве экземпляров печатать „Домашнюю Беседу“, так как излишек их, при дешевизне издания, довольно обременителен и обращается в убыток редакции.

В конторе редакции состоят в продаже:

1) Домашняя Беседа за 1858 г. Издание второе. Цена 50 коп., с пересылкою 75 коп.

2) Домашняя Беседа за 1859 г. Цена 1 р. 50 к., на пересылку за два фунта.

3) Домашняя Беседа за 1860 г. Цена 1 р. 50 к., на пересылку за три фунта.

4) Домашняя Беседа за 1861 г. Цена 2 р., с пересылкою 3 р.

5) Домашняя Беседа за 1862 г. Цена 2 р., с пересылкою 3 р.

6) Чтение для православного русского народа. Второе издание. Цена 25 коп., на пересылку за один ф.

7) Записки звонаря, первого разбора 25 коп., второго – 15 коп., третьего – 10 коп. При чём прилагается на пересылку за один фунт от одною до пяти экз. – за два фунта – от пяти до десяти и т. д.

8) Рассказ очевидца о действиях преосв. Иакова, по обращению раскольников. Цена 15 коп. Пересылка на тех же условиях, как и Записки звонаря.

9) Биография Я. К. Амфитеатрова. Без пересылки 75 коп., с пересылкою 1 р.

10) Асмодей нашего времени. Цена 1 р. сер., с пересылкою 1 р. 50 к.

Редактор издатель – Виктор Аскоченский

(О воспитании детей)

Оста́вите дете́й приходи́ти ко Мне и не брани́те им: таковы́х бо есть Ца́рствие Бо́жие (Лк.18:16).

В наше время, когда потребность образования становится более и более общею, вопрос, как лучше воспитывать детей, имеет особенную значительность, и потому обращает на себя внимание не только частных лиц, но и самого правительства. И действительно, предмет сей заслуживает того, чтобы об нём подумать основательно: от воспитания детей зависит судьба всей жизни самых детей, судьба родителей и целого общества. Не будем говорить здесь, в какой степени совершенства понимает это дело мудрость человеческая. В смысле христианском вопрос о воспитании может быть решён положительно и подведён под одно общее правило: к какому бы званию ни принадлежали дети, к какому бы служению общественному ни приготовлялись, они должны первее и главнее всего изучить науку христианства. Оста́вите дете́й приходи́ти ко Мне и не брани́те им: таковы́х бо есть Ца́рствие Бо́жие (Лк.18:16), говорил Сам Господь Иисус Христос, общий Учитель для детей всех полов, возрастов, званий и состояний, Учитель, приготовляющий своих воспитанников не для царствия земного только, но преимущественно для Царствия Небесного. Где же Его школа? В святой Церкви. Как совершенна во всех отношениях эта школа, показывает пример воспитавшейся в ней исключительно Преблагословенной Девы Марии. В трёхлетнем возрасте ещё она введена была благочестивыми родителями своими во святилище храма, и пребывая при нём неотлучно до шестнадцати лет, успела так много, что удостоилась быть Матерью Бога, достойным сосудом для вмещения Невместимого небом и землёю. – Но назначение Девы Марии, скажете вы, было исключительное, а потому и воспитание Её долженствовало быть особенное. Правда – особенное, но не беспримерное. Под руководством Церкви воспитывалась не только Матерь Бога Слова, но и Святейшая Дева, образец совершенств, не недоступный и для других дев-христиан. С другой стороны, если совершено справедливо, что назначение Девы Марии было исключительное, то непреложно также и то, что назначение детей христианских несравненно выше, чем как понимают многие родители и воспитатели. Думаете ли вы, родители, что ваши дети воспитываются только для вас, и потому вы вправе дать им такое или другое воспитание? Нет, ваши дети суть в то же время, и ещё более, дети Божии: Бог дал их вам на время, и опять возьмёт их к Себе навсегда. Бог послал их вам на воспитание, после которого они, достойно приготовленные, должны поступить на вечное служение Царю царствующих и Господу господствующих. Вот прямое назначение ваших детей! А отсюда вы можете сами заключать, какое лучше воспитание можете и должны дать детям своим. Оставите детей приходити ко Мне. Школа Церкви, учреждённая Самим Господом Иисусом Христом, вот где должны преимущественно воспитываться дети, будущие слуги и наследники Царствия Божия. Предмет важный, а потому и остановимся на нём с особенным вниманием.

Школа Церкви, сказали мы, есть лучшая школа. Но где же она? Везде, где проповедуется и слышится с верою имя Христово, – и в храмах Божиих, и в домах христианских. Чему учат в ней? Единственной и пригодной для высочайшего на целую вечность счастия – науке веровать в Господа, Иисуса Христа – Спасителя нашего, на Него уповать и Его любить душою и сердцем. Кто преподаёт сию школу? – Первее всего обязанность преподавать её лежит на вас, родители. Как?

Во-первых: так как в каждом дитяти прежде всего развивается и главным образом действует чувственная жизнь, то нужно стараться, как можно чаще, давать пищу ей, заимствуя эту пищу из внешних священных предметов. Пусть и глаз и ухо и обоняние и осязание дитяти, как можно чаще, прикасаются к святыни; пусть первые живейшие впечатления его образуются под влиянием священных изображений и священных песнопений, – и в душе его невольно начертается, хотя и не явственно, образ христианского благочестия, образ, который впоследствии оно будет иметь пред собою на всех путях жизни. Весь, так сказать, план жизни нашей преднаписывается в детстве, и именно под влиянием предметов, окружающих нас со вне. А потому не нужно считать маловажным в деле воспитания указанного правила. Но как удобнее исполнить его? Держать дом свой по-христиански, т. е. не скрывать священных изображений, как это нередко замечается ныне в домах многих, а напротив, наполнять ими всякое приличное святыни место, так чтобы дитя всюду встречалось с образами христианства и напечатлевало их в восприимчивой душе своей; представлять пред взоры его картину благоговейного моления, что преимущественно должна делать мать, как существо, чаще обращающееся с дитятей. Коленопреклоняясь пред иконою, вы невольно зароните в душу дитяти, обыкновенно с любопытством наблюдающего все ваши движения, чувство уважения к священным изображениям. А это немаловажно для будущности его. Добрые христиане знают, как нередко, в самые тяжкие минуты какого-либо недуга, когда мятущийся дух, гнетомый телесным страданием, не знает, чем успокоить себя, один благоговейный взор на икону, пред коею теплится лампада, утишает внутреннее волнение, возбуждает упадающие силы духа и нередко даёт спасительный перелом болезни. Впрочем, так как частные домы каждого из нас более или менее носят на себе печать житейской суеты, то лучше всего знакомить внешние чувства дитяти со святынею во храмах. Наши храмы так благолепны, богослужение, совершаемое в них, так торжественно, что дитя, часто посещающее их, невольно привяжется к святыне, образ её будет носить в душе своей и по выходе из храма. А это, опять, немаловажно.

Далее: замечая в дитяти пробуждающееся внутреннее чувство и мысль, нужно дать и им пищу, сродную христианину. Эта пища преимущественно заключается в религиозных понятиях. Пусть в первом лепете дитяти слышится сладчайшее имя Господа Иисуса, пусть первый луч сознания упадёт на понятие о Боге, нашем Творце, Вседержителе, Промыслителе и Спасителе, пусть первый порыв сердца, первое движение нежного чувства сотрясётся ощущением любви к Отцу Небесному, в обширном доме которого живёт и он и родители его, из десницы коего получает не только всё нужное, но и всё приятное для жизни, – и в самой основе возникающего разумного бытия дитяти положится залог того светлого здравого смысла, который сохранит его в последствии среди всех треволнений житейских, озарит бездну, над коею ходим все мы, и от падения в которую спасаемся нередко понятиями, запасёнными из религиозного воспитания, полученного в детстве. Телесные силы наши растут и укрепляются, когда дают им сродную, питательную пищу. Такой же закон существует и для души. Насыщайте духовную природу дитяти святыми истинами веры, сродство которых показывают самые коренные, внутренние, ничем не истребимые стремления её, – и вы дадите возможность развиться ей быстро, широко и прочно. Человек, верующий всегда умнее, рассудительнее и дельнее неверующего, – истина, подтверждаемая опытом. А чтобы быть верующим, нужно знакомиться с истинами веры ещё в детстве.

Наконец, последнее и, конечно, самое важное в дитяти – это развитие воли его. Замечательно, что первое пробуждение свободной деятельности в греховной природе человека выражается своенравием и прихотливостью, так обычными в детях. Нежные до крайности родители, по большей части, поблажают этому превратному направлению пробуждающейся свободы детей. И как нередко горькими слезами принуждены бывают искупать слепую любовь свою! «Пусть насладятся удовольствием своего возраста; пусть выбродит молодое вино, чтобы сделаться крепким», обыкновенно рассуждают сердобольные родители, не понимая, что подобное правило могло бы быть хорошим только тогда, когда бы нравственная природа наша была в невинном состоянии. Не то говорит слово Божие: бла́го есть му́жу, егда́ во́змет яре́м в ю́ности свое́й (Плч.3:27). Греховная воля должна быть ограничиваема в самых первых незаконных порывах своих – для того, чтобы не образоваться в упрямую, грубую и дерзкую волю мужа, нередко погубляющую умнейших из людей. Молодое кривое дерево останется навсегда кривым и безобразным, если его не постараются выровнять, пока оно гнётся. То же нужно сказать и о детях. В каждом из них примечается своенравие и своеволие. Оставлять эти кривизны без исправления – значит обрекать близких своему сердцу на верное несчастие в жизни. Полагайте пределы прихотям дитяти, обуздывайте силою власти своей рьяную волю молодых буянов, приучайте их к повиновению и терпению, – и вы разовьёте в них истинную нравственную силу, которая состоит в самообладании, и с которой можно быть счастливым среди величайших жизненных злоключений, твёрдым и несокрушимым среди самых бурных волн жизни. А главное, вы подготовите их к пониманию и усвоению единственного, христианского начала нравственности, которое заключается в самоотвержении, и без которого спастись невозможно. – Вот сущность уроков, которые мы извлекли из науки, преподаваемой в школе Церкви, и которые пригодны для детей всех званий и состояний. Внушить их детям – значит обеспечить истинное, верное счастие всей жизни и детей и своё собственное. Пренебречь ими – значит приготовить себе слёзы и воздыхания и в сей жизни, и в будущей, где родители должны будут пред Богом отдать отчёт в воспитании детей своих.

Да будет же, при воспитании детей, в мыслях родителей и воспитателей известная и страшная угроза Спасителя и́же а́ще соблазни́т еди́наго ма́лых сих ве́рующих в Мя, у́не есть ему́, да обе́сится же́рнов осе́лский на вы́и его́, и пото́нет в пучи́не морсте́й (Мф.18:6). Аминь.

Протоиерей Гр. Крамарев

В последнее время в православном духовенстве нашем, которое с некоторою справедливостью доселе обвиняли в застое и неподвижности, открылось очень заметное движение. Движение это обнаружило в нём стремление к саморазвитию и общее сочувствие к интересам, как общественным, так и сословным. В подтверждение наших слов мы кратко укажем здесь на общие, всем известные факты, оставляя в стороне другие, более мелкие и частные. Деятельность нашей духовной литературы, ещё недавно ограничивавшаяся – её тремя периодическими изданиями, в последнее время приняла более широкие размеры. В последние пять-шесть лет появилось у нас восемь новых духовых журналов, так что в настоящее время мы имеем одиннадцать духовных периодических изданий, не считая в этом числе епархиальных ведомостей, постоянно умножающихся. Немало также появилось за это время отдельных монографий, книжек проповедей и капитальных богословских сочинений. Все эти издания существуют и поддерживаются по преимуществу духовенством, – некоторые имеют даже значительное число подписчиков. Это замечательный и вместе утешительный факт, который нельзя пройти молчанием. Не менее отрадное явление мы видим в общем деятельном сочувствии православного духовенства к распространению грамотности в простом народе. В короткое время оно открыло тысячи школ для народа, в которых учит бесплатно, часто в собственных домах и на свои скудные средства, десятки тысяч крестьянских детей. Не остаётся также равнодушным наше духовенство и к интересам и нуждам своего сословия. В недавнее время стали появляться у нас разные благодетельные заведения, учреждения и благотворительные общества, которые имеют целью – частными доброхотными жертвованиями удовлетворить той или другой нужде, уврачевать ту или иную рану духовного сословия. Так в течение прошлого года открыто несколько училищ для девиц духовного звания и открыто на средства частной благотворительности местного духовенства¹⁷⁵. Московская епархия имеет с прошлого года, благодаря частной же благотворительности, «дом призрения для заштатных священников и диаконов», где престарелые и лишённые средств к жизни священнослужители Московской епархии будут находить себе приют и содержание¹⁷⁶. В Петербургской епархии христолюбивые благотворители имеют в виду основать благотворительное «христианское братство», с самыми христиански-человеколюбивыми целями¹⁷⁷. В недавнее время заявлена мысль о необходимости учреждения особого благотворительного общества для вспомоществования бедным девицам духовного звания, лишившимся родителей и нередко вынужденным, за неимением средств к жизни и приличного труда на месте жительства, отправляться в столичные и губернские города, для найма в горничные, прачки и другие ещё менее привлекательные должности¹⁷⁸.

Встречая в среде нашего духовенства такое общее движение, сопровождающееся столь отрадными явлениями, мы желали бы, предлагаемою статьёю, обратить её внимание и возбудить сочувствие ещё к одному предмету, очень близкому и очень интересному для всего духовного сословия. Мы разумеем здесь жалкое положение наших духовных сирот в учебных заведениях. Кому неизвестна крайняя бедность и, можно сказать, нищета наших низших и отчасти средних учебных заведений, наших, так называемых, казённокоштных воспитанников? А между тем, к ним пока нет почти никакого внимания и сочувствия, по крайней мере в том виде и в тех размерах, в каких они заслуживают у нашего духовенства, так симпатично отзывающегося на нужды сословные, даже, пожалуй, второстепенной важности. Мы полагаем, что причина такого видимого равнодушия и безучастия нашего духовенства к нуждам родных училищ, к сиротам в них воспитывающимся, заключается в ложном понимании или совершенном незнании тех средств, которые назначаются на содержание наших казённокоштных воспитанников; и потому считает нелишним уяснить здесь этот предмет.

Большинство духовенства, особенно сельского, так думает и объясняет причины бедности наших училищ. Одни, совершенно незнакомые со средствами, отпускаемыми на содержание училища, объясняют скудость содержания в них недобросовестностью и небрежностью начальства училищного. Люди этого разряда думают и открыто говорят, что правительство отпускает большие, по крайней мере достаточные суммы на училища и на содержание учеников, но что ближайшее начальство училищное – ректоры семинарии и смотрители училищ, с подчинёнными им экономами, употребляют эти суммы на свои надобности, мало заботясь о нуждах учеников. Другие, имевшие возможность узнать, сколько ассигнуется на содержание казённокоштного ученика семинарий и училищ, объясняют скудость и бедность его содержания скупостью высшего духовно-училищного начальства, в распоряжении которого будто бы состоят огромные училищные капиталы, и – скупостью и несправедливостью к духовному сословию казны, на содержании которой состоят будто бы, как думают доселе многие духовные лица, наши училища. Справедливы ли такие объяснения, мы сейчас увидим.

И, во-первых, в самом ли деле виноваты непосредственные начальники духовных заведений в скудости и бедности содержания в них учеников? Они столько же виноваты в этом случае, сколько виноваты отцы семейств, не имеющие никакой возможности дать детям своим хорошее содержание, при всей любви к ним и при всей заботливости и искреннем желании содержать их безбедно и прилично. В действительности, скудная и полная лишений жизнь казённокоштного воспитанника духовно-учебных заведений, при тех средствах, какие даются для его содержания, и не может быть иною. Что в этих словах нет нисколько преувеличения, в этом, надеемся, легко убедится читатель, если обратит с нами внимание на количество, назначение и распределение сумм, ассигнуемых на содержание казённокоштного воспитанника.

Комиссия духовых училищ, учреждённая в 1808 г. с целью преобразования и улучшения духовных училищ, назначила окончательно в 1820-х годах следующие суммы на содержание казённокоштного ученика семинарии: первоклассной – 300 руб., второклассной – 170 р., третьеклассной – 120 р. ассигнациями. В своё время, при значительной дешевизне хозяйственных материалов на эти деньги можно было дать ученику весьма безбедное содержание. Чрез 20 лет дороговизна на съестные и хозяйственные продукты поднялась, как это открывается из сравнении теперь существующих на них цен с тогдашними, по крайней мере вчетверо. Вместе с этим означенные выше цифры, в следствие принятия за монетную единицу серебряного рубля вместо ассигнационного, падают тоже почти вчетверо. С 1840 г. выдаётся по новому курсу денег на содержание казённокоштного ученика первоклассной семинарии 85 р., второклассной 48 р. и третьеклассной 34 р. с копейками. Но можно ли, в наше время, доставить ученику приличное содержание на какие-нибудь 34 рубля¹⁷⁹? Ниже – следующая смета расходов на содержание ученика покажет нам, как можно содержать его на эти деньги. В третьеклассных, например, семинариях, по существующим штатам, на полнокоштного ученика семинарии отпускается 34 р. 28 коп. сереб., а на ученика училищ 22 р. 84 к. сер. На эти деньги нужно дать ученику постель, белье, обувь, верхнюю одежду, на эти же деньги оплачивается и мытьё белья; расход на всё это мы полагаем minimum для ученика семинарии 18 р., для ученика училища 12 р. На остающиеся после этих расходов деньги, именно: 16 руб. 28 коп. для ученика семинарии и 10 р. 84 к. для ученика училища, нужно кормить воспитанника не менее 10 месяцев, принимая во внимание каникулярное и святочное время, которое многие из воспитанников проводят в домах родственников. Итак, на какие-нибудь 16 или 10 руб. нужно кормить ученика целый или почти целый год. Попробуйте распространиться на эти несчастные деньги! Попробуйте улучшить на них быт наших сирот-учеников, хотя бы у вас была самая горячая любовь к ним, хотя бы вы были проникнуты самым пламенным желанием помочь их бесцветному житью-бытью и не жалели бы для этого ни времени, ни сил, ничего в свете! И можно ли после этого упрекать начальников наших заведений в мнимой небрежности об улучшении быта воспитанников казённокоштных, или в недобросовестном расходовании денег? Не забудем, что на эти 34 р. 28 к. ассигнуемых на содержание семинариста и 22 р. 84 к. – на ученика училищ, нужно кормить семинарскую и училищную прислугу, нередко – от 15 до 20 душ, потому что для прокормления их не отпускается особой суммы. Не забудем также и следующего обстоятельства. На содержание дома, т. е. на покупку дров, свеч, на жалованье прислуге и ремонт училищных зданий, ассигнуется весьма незначительная сумма. Всякому не безызвестно, как быстро поднимаются цены на дрова, свечи и на наём прислуги и как высоки они теперь; не безызвестно должно быть и то, что все эти вещи необходимы и притом в определённой пропорции, которой решительно невозможно уменьшить, не осудив учеников сидеть в холодных комнатах, впотьмах и без прислуги При таких стеснённых обстоятельствах, начальники заведений нередко бывают вынуждены прибегать к одному из двух: они или отказывают в одежде, менее необходимой для ученика, или уменьшают расходы по содержанию его пищею. В том и другом случае незначительная сумма, ассигнуемая на содержание ученика, должна ещё уменьшиться несколькими процентами, вследствие чего жизнь бедняка-воспитанника становится, против желания начальников, ещё менее обеспеченною. Автор статьи «церковно-финансовый вопрос»¹⁸⁰ не сказал ничего лишнего, представляя в непривлекательных чертах быт казённокоштных учеников в дальних провинциальных училищах и семинариях наших. «Нам, – пишет он, – случалось видеть некоторые из этих жалких лачуг, существующих при духовых училищах под именем бурс, где в двух небольших комнатках живут по тридцати, по сорока мальчиков. Порядочному человеку туда заглянуть совестно. Грязь, духота, темнота. Мальчики не имеют даже постелей, ни отдельных коек, и спят в своих халатишках, вповалку, на дощатых подмостках, устроенных в комнате от одной стены до другой, наподобие деревенских полатей. Иногда эти подмостки перегораживаются ещё маленькими дощечками, и выходит непрерывный ряд отдельных тесных коек, наподобие множества соединённых между собою гробиков. Нужно заметить, что в этих же комнатах мальчики и занимаются. Несколько почаще и поудобнее устраивается разве только училищная больница. Одежда и обувь у мальчиков соответствуют помещению: нанковый халатишко на год, чуйка из сермяжного сукна года на два, на три, пары две-три толстого белья, пары две сапог; а летом мальчики ходят большею частью босые. На всё это мальчики смотрят ещё довольно равнодушно; всего более их одолевает голод. И действительно, их кормят здесь нищенски. Довольно сказать то, что говядина даётся им только по праздникам. Во все остальные дни – одни и те же беспеременные пустые щи и каша, часто, из затхлой крупы; картофельная пища – пища жалких ирландских пролетариев, о которых столько болезнуют наши гуманисты и политико-экономы, на столе бурсацком составляет роскошь. А на завтрак мальчикам, если бы выдавали хотя по ломтю сухого хлеба, они и тому были бы рады. Наконец в довершение картины, скажем, что эти сироты-мальчики должны при своих бурсах сами поочерёдно исполнять служительские обязанности, т. е. прибирать постели, мести комнаты, топить печи в жилых комнатах (классные комнаты не только в училищах, но и в большей части провинциальных семинарий¹⁸¹ никогда не топятся, за исключением разве того класса, где занимается сам ректор); этого мало: десятилетние-двенадцатилетние мальчики должны сами даже зимою носить воду в больших ушатах, топить баню, расчищать училищный двор»¹⁸²...

Как ни ничтожны деньги, отпускаемые на содержание казённокоштных учеников наших заведений, и как ни скудно это содержание, есть однако же не малое число бедняков, которые и на эту жизнь смотрят с завистью. Это несчастные дети бедных, обременённых семействами священнослужителей, и те из учеников, которые состояли прежде на казённом или полуказённом содержании, но лишались его по болезни и другим каким-нибудь причинам. В самом деле, посмотрите на жизнь ученика, лишившегося казённого содержания. Его выгнали, по техническому выражению семинаристов, из корпуса. Нет у него, разумеется, ни копейки за душою, нет родных, которые могли бы содержать его, нет даже ни одной родной души в мире, которая помогла бы ему делом или хоть советом, словом: нет никаких средств, никакой возможности продолжать учение, а учиться хочется, да и некуда деться. Долго происходит страшная борьба в душе бедняка: и скольких слёз, бессонных ночей и душевных страданий стоит эта борьба!.. Наконец желание учиться берёт верх над сознанием подавляющей действительности, над сознанием одиночества. бесприютности, голода и холода. Несчастное существо это в собственном смысле, странник и нищий среди многолюдного родного города, нередко полунагой и дрожа от холода и сырости, странствует он из квартиры в квартиру своекоштных учеников, которые из сострадания делятся с ним небогатым столом и дают ему по временам приют. Под влиянием того же чувства, достаточнейшие из товарищей прикрывают наготу бесприютного бедняка какою-нибудь недоношенною одеждою... Но скитальничество и «ласковый» кусок хлеба становятся с течением времени невыносимо тяжелы несчастному, и – вот он находит себе где-нибудь далеко, за городом квартиру, у какой-нибудь торговки или отставного солдата, в 50 коп. сер. в месяц, где всё время, остающееся от классических занятии, а иногда и по нескольку ночей напролёт, проводит над перепискою бумаг какому-нибудь канцеляристу, чтобы на заработанные деньги иметь какую-нибудь конуру для жилья, да кусок чёрствого хлеба, чтобы не умереть с голоду. Но нужда гнетёт, силы истощаются, и несчастный, потеряв всякое терпение, оставляет училище и определяется в причётники, служители училищ, в лакеи, или поступает в канцеляристы с тремя рублями жалованья в месяц и надеждою на получение чина, чрез двенадцать лет честной и аккуратной труженической службы. Редким из этих несчастных, если им не удастся успехами заслужить принятие на казённое содержание, приходится оканчивать курс учения, несмотря на нетерпеливое желание достигнуть этого счастья. Большею частью они наживают, в следствие изнурительного труда, недостатка в пище и одежде, неизлечимые болезни и прилагаются к рано-бросившим их отцам своим. Такую же бедность и скитальчество испытывают нередко и те из учеников, которых родители, по бедности, многочисленности семейства, или потому что неожиданно потерпели какое-нибудь несчастье, например, от пожара, не могут решительно доставить им средства содержаться в училище. В казённый училищный дом их иногда не принимают или потому, что они занимают не совсем видное место в списке, или просто потому, что для них нет вакансии в казённой квартире, где число казённокоштных воспитанников определено штатом: и вот они принуждены испытывать описанные нами горькие способы существования круглого сироты, лишённого казённого содержания. Скажите, не вправе ли эти несчастные завидовать даже незавидной жизни казённокоштного ученика, не лишённого по крайней мере, подобно им, крова и насущного куска хлеба, не скитающегося, подобно нищим, по дворам для отыскания куска хлеба и приюта? – Мы нарочно остановились на бедственных обстоятельствах ученика, лишённого казённого содержания, круглого, беспомощного сироты, и родного ему по обстоятельствам ученика, которому родители по бедности и по другим уважительным обстоятельствам не могут дать содержания в училище. Мы остановились на них для того, чтобы, с одной стороны, показать, как жалка, тяжела и бедственна жизнь этих несчастных, как часто и как много в этих обстоятельствах пропадает добрых, здоровых и, при лучшем положении, дельных и полезных людей единственно потому, что они бедны и беспомощны, что их, против искреннего желания начальников, нельзя было содержать на казённом иждивении по скудости средств и неимению места в казённом доме, где с великим трудом содержится и штатное число учеников, а родное сословие забыло их, глухо к их стонам и просьбам о помощи, с другой, – чтобы показать невежество, клевету и недобросовестность известного уже нам мнения, будто бедное содержание казённокоштных учеников есть следствие недобросовестного употребления сумм, отпускаемых на них.

Второе имение и объяснение скудного содержания в наших училищах в свою очередь ошибочно и неосновательно. Думать и утверждать, будто в приказах и банках государственных хранятся ещё со времён Петра Первого огромные церковные капиталы, будто на одни проценты этих капиталов можно дать порядочное жалованье всем приходским церковным причтам и отлично хорошее содержание училищам, но будто лица заведывающие этими капиталами невыразимо скупы и своею ничем необъяснимою скупостью поддерживают бедность духовных училищ; утверждать наконец, будто наши духовные училища содержатся на счёт казны, которая тоже скупа и несправедлива к духовому сословию, – значит совершенно не знать ни того, на какие средства содержатся духовные училища, ни того, как образовались и в каком состоянии находятся эти средства. И однакож эти мнения, несмотря на их несправедливость, весьма распространены в духовенстве, особенно сельском. Для разъяснения этого дела, считаем долгом сказать несколько слов о наших духовно-училищных капиталах, их образовании, умножении, упадке и современном состоянии.

Наши духовные училища содержались и содержатся не на казённый, а на церковный счёт. В древние времена России, при каждом почти монастыре и при каждой архиерейской кафедре были школы, где получали удовлетворительное для своего времени образование не только лица, предназначавшиеся на служение Церкви, но и лица светского звания. Из этих первоначальных монастырских школ, носивших характер общинный, возникли наши первые правильно организованные школы, процветавшие в своё время науками и дававшие лучших деятелей Церкви и государству, каковы училища: Киево-Могилянское, Львовское, славяно-греко-латинская академия в Москве и др. В начале, таких школ было немного; в период патриаршества было всего пять таких училищ. С течением времени духовные школы наши, получая более правильное внутреннее устройство, умножились в числе. В 1764 году их было 26 и в них до 6,000 учеников. Все эти школы содержала Церковь на собственные средства. Только в 1764 году, когда у церквей и монастырей были отобраны церковные имущества, правительство положило выдавать взамен отнятых имуществ с 910,866 душами крестьян по 365,203 р. асс. на содержание всего духовенства, и из них 38,000 р. на училища¹⁸³. Хотя чрез 40 лет, именно в 1804 г. император Александр повелел отпускать на содержание училищ 360,000 р.; однако и с этими деньгами духовное образование не ушло бы далеко. Духовным училищам, принявшим характер казённый, государственный и постоянно умножавшимся, грозило при возраставшей дороговизне закрытие, если бы не нашлись добрые люди, которые позаботились открыть и действительно открыли возможность составить особый духовно-училищный капитал, которым училища наши, ставшие опять сословными, начали содержаться и содержатся доселе. Он придуман и образован членами «Комитета о усовершении духовных училищ», учреждённого по именному указу императора Александра Благословенного от 29 ноября 1807 года¹⁸⁴. Комитет этот, имевший главным предметом своих действий «войти в подробное соображение способов к улучшению и усовершению духовных училищ и к лучшему устройству в содержании служащего при церквах духовенства» (слова указа императора Александра), – прежде всего обратил внимание на исчисление сумм, принадлежавших Церкви, чтобы видеть, достаточны ли эти средства для своей цели и – в противном случае отыскать новые. Оказалось, что в 1807 году Церковь имела в наличности всего 5,600,000 руб. асс. Из этих денег, для образования духовно-училищного капитала, Комитет нашёл нужным отделить пятую часть – 1,120,000 р., остальные же деньги, в количестве 4,480,000 р., должны были составить, под именем церковно-строительного капитала, основный фонд сумм церковных. Отделённая таким образом пятая часть всего церковного капитала отдана для приращения в государственный банк на шесть лет Комиссией духовных училищ, заменившею в 1808 году прежний Комитет. Так открыт первый «способ к усовершению духовных училищ». Другой, более прочный и «плодовитый», Комиссия духовных училищ нашла в продаже церковных свеч при церквах, на которую ещё император Пётр Первый дал исключительное право Церкви¹⁸⁵. По примерному вычислению, операция эта должна была давать до 300,000 р. чистого годового дохода. Доходы эти тоже положено целиком ложить в государственный банк для приращения процентами в течение шести лет. Для содержания же, в течение означенного времени, преобразуемых по новому штату и вновь открываемых училищ, Комиссия решилась просить пособия от казны, из которой по разрешению императора Александра, вместо прежних 353,000 руб., начали отпускать на этот предмет с 1809 года по 1814 год 1,353,000 руб., а с 1814 по 1818 год – 2,000,000 р. асс. По соображениям Комиссии, пятая часть церковного капитала 1,120,000 р., деньги, вырученные от продажи свеч и проценты на эти суммы, с остатками от пособия, выдававшегося от казны на содержание училищ, которые тоже ложились в кредитные государственные учреждения для приращения процентами, должны были возрасти к 1815 году до 24,949,018 р. На деле оказалось, однако, не так: в означенном (1815) году всех духовно-училищных сумм считалось немногим больше 15 миллионов. Причины, не дозволившие осуществиться предположениям Комиссии, были следующие. Во-первых – злоупотребления и недоразумения в деле продажи церковных свеч. Несмотря на частые запрещения производить продажу церковных свеч лицам, не принадлежащим церкви и даже полицейские меры против нарушителей этих запрещений, исключительное право продажи свеч, усвоенное Церкви, всегда нарушалось в бо́льших или меньших размерах. Кроме того, с течением времени многие церкви уволены от обязанности доставлять в Комиссию деньги, вырученные от продажи свеч: да и те, на которых лежала эта обязанность, не всегда выполняли её как должно: думая, в следствие непонимания цели и назначения этих денег, что доходы с продажи свеч расходуются на такие будто бы нужды, которые должна покрывать государственная казна, церкви эти не высылали в Комиссию всей прибыли от продажи свеч. Вследствие этого, вместо предположенных Комитетом в 1807 году 3-х миллионов ежегодного дохода от продажи церковных свеч, Комиссия духовных училищ получала в год maximum 1,211,000 руб.¹⁸⁶. Во-вторых – пожертвования, сделанные Комиссией духовных училищ государству в 1812 году, во время Отечественной войны с Франциею, истощившей государственную казну. В это время из духовно-училищных капталов отдано на пользу Отечества сперва 1,500,000 р., а потом ещё 1,987,500 р.¹⁸⁷. Несмотря, однако, на всё это, Комиссия сознавала свои средства весьма достаточными для покрытии всех расходов по училищной части и, не желая обременять казну, отказалась в 1817 году от выдававшегося из казны государственного пособия – 2-х миллионов рублей, испросив, впрочем, себе право обращаться к монаршим щедротам в случае оскудения её собственных средств¹⁸⁸. В это же время произошла совершенная перемена в судьбе капитала. Сообразно со своим назначением он стал называться «капиталом по части училищной» и разделился на три разряда. Из них первый назван капиталом неприкосновенным и в 1820 году, в количестве 19,200,000 р., положен в государственный банк на бессрочное время с 6% на 100 и с 1,152,000 руб. на всю сумму в год; второй, составлявшийся из процентов на основной капитал и прибыли от продажи свеч, назван суммою расходною; третий, образовавшийся из остаточных от государственного пособия сумм, – капиталом запасным, простиравшимся в 1820 году до 6,498,593 р. 53¾ к., на которые в этом году приходилось процентов – 324,929 р. 82½ коп.

Мы заметили выше, что Комиссия в 1817 г., делая сейчас указанные изменения в состоянии духовно-училищного капитала, считала средства свои весьма доставочными для покрытия всех нужд по училищной части, без вспомоществования от казны. На деле вышло, однако, совсем иначе. С каждым годом она всё более и более начинала убеждаться в несостоятельности своих предположений и своих средств. Обстоятельства, которые привели её к такому убеждению, – обстоятельства, заметим, не зависевшие от воли Комиссии, были следующие: 1) понижение банковых процентов на капиталы, находившиеся в обращении. Вместо прежних шести процентов на сто, в 1830 году получалось только 4% и один – вознаграждения, последний впрочем давался не на все капиталы; в 1857 году получалось их на бессрочно положенные капиталы 4%, на состоявшие в временном обращении – только 2%. 2) Увеличение расходов вследствие вновь открывавшихся училищ и возраставшего числа учеников. С 1809 года по 1824, т. е. в продолжение 16 лет, число учащихся возросло от 30 до 46 тысяч, а число училищ – от 150 до 344. В 1837 г. училищ считалось 381, учеников – 60,501. 3) Значительное повышение цен на жизненные продукты, и наконец 4) известная всем реформа в денежном курсе, последовавшая в 1840 году, принявшая за монетную единицу серебряный рубль вместо ассигнационного и особенно неблаготворно отозвавшаяся на капиталах и экономии духовно-училищной. В 1839 году считалось, например, 50,631,856 р. 57¼ к. основного капитала с 2,007,552 руб. 46 к. процентов в год, а в 1840 г. основной капитал вдруг падает на цифру 14,573,594 р. 20 к. сер. с 759,405 р. 85 к. процентов. К указанным здесь обстоятельствам, бывшим причиною постепенного упадка и оскудения капиталов духовно-училищных, необходимо отнести и следующее. Наше молодое учащееся поколение, – потому ли, что оно стало беднее прежних поколений физическими силами, или потому, что привыкло к некоторым удобствам жизни в семействах до поступления в школы, – становится с каждым годом менее способным, без ущерба здоровью, выносить скудную средствами училищную жизнь, делается больше и больше взыскательным в пище и одежде. Обстоятельство это в свою очередь должно было отразиться на состоянии духовно-училищного капитала, цифра которого, вследствие увеличения средств содержания в некоторых училищах, должна была более и более понижаться. Из нижеследующей таблицы читатель яснее увидит и убедится в том, как наши духовно-училищные капиталы, в своё время очень удовлетворительные, постепенно вследствие указанных причин падают и становятся в наше время недостаточными для покрытия нужд духовно училищных.

Вот краткие сведения о духовно-училищных капиталах, их увеличении, потом постепенном упадке и о том состоянии, в каком они находятся теперь. Принимая во внимание современное состояние духовно-учебных капиталов, необходимо приходишь к следующим выводам: а) содержание наших духовных заведений бедно потому, что бедны и крайне недостаточны средства их содержания; б) духовно-учебное Управление не улучшает быта подведомственных его управлению училищ не потому, чтобы оно не сознавало постоянно увеличивающихся их нужд и не сочувствовало нуждам учащихся и учащих, и не потому, чтобы оно жалело для этого денег, а единственно потому, что у него нет нужных для этого денег; в) в настоящее время и при стеснённых финансовых обстоятельствах, духовно-учебное Управление едва в состоянии содержать духовные училища, даже в том неблестящем виде, в каком они находятся теперь. В вышеприведённой таблице под 1859 г. за употреблением прихода в расход значится дефицит, начавшийся ещё до этого года, в 367,804 руб. 75¼ коп.¹⁹¹; цифра дефицита для следующих годов должна быть, по крайней мере, не меньше этой. Следовательно, духовно-учебное Управление уже несколько лет делает долги, чтобы продлить существование духовно-учебных заведений. Даже и в том случае, если бы с училищным капиталом соединены были, как этого желают некоторые, суммы, состоящие в заведывании хозяйственного управления при Св. Синоде, едва ли возможно улучшить, по крайней мере значительно, состояние духовно-учебных заведений.

Вот в каком состоянии находятся эти суммы по отчёту г. обер-прокурора Св. Синода за 1859 год. «В заведывании хозяйственного управления при Св. Синоде к 1 января 1859 года состояло в билетах кредитных установлений и в акциях российских железных дорог (кроме переходящих сумм) 6,391,765 р. 25¼ коп. В течение 1859 года поступило:

Процентов на капиталы – 55,734 р. 89 к.

Штатных сумм, прибылей типографских и других сумм – 642,275 р. 9¼ к.

Итого: 698,009 р 98¼ к.

Израсходовано – 520,072 р. 81 к.

Сверх того, переходящих сумм (принадлежащих разным местам и лицам) к 1859 году было 174,131 руб. 94 к.

Поступило в 1859 году – 299,220 р. 79¼ к.

Израсходовано – 243,450 р. 24¼ коп.

Осталось к 1860 году – 229,902 р. 49 коп.».

Можно ли на эти суммы сделать значительные улучшения по ведомству духовно-учебного управления, у которого так много теперь разнообразных настоятельных нужд? Безбедное содержание наших училищ возможно по крайней мере при увеличении вдвое сумм, против теперь ассигнуемых на их содержание.

(Окончание следует).

От редакции «Народной Беседы».

В будущем 1863 году „Народная Беседа“ будет издаваться на прежних условиях, но с некоторым пополнением.

Каждая книжки будет состоять из пяти отделов: I. Отдел – Правительственные распоряжения. Объяснение Положений об устройстве крестьянского быта. Узаконения. – Этот отдел имеет целью ознакомление, в особенности поселян, с их правами и обязанностями, то есть с законами. II. – Словесность. Повести, рассказы, песни, стихотворения. – Признавая необходимым только одно – общечеловечное развитие и воспитание, одинаково нужное для всех сословий, Редакция старается избегать всякой односторонности, и не исключает никакой формы и никакого содержания произведения, лишь бы цель его была нравственна и исполнение художественно. III. – Науки. Естествознание, хозяйство, землеописание, бытописание, ремёсла, искусства и проч. Из статей, входящих в этот отдел, постепенно составятся, пригодные для школ и обучения вообще, руководства по разным предметам науки, как-то: истории, землеописания, естествознания, хозяйства и проч. IV. – Народное здравие. Указание средств к сохранению и поправлению здоровья. V. – Смесь. Открытия, изобретения, случаи, разные известия – вообще мелкие статьи. В этот отдел входят, между прочим, следующие постоянные статьи: 1. Школы воскресные и другие народные. Сведения о числе учащихся, о преподавателях, о предметах и средствах преподавания и об учебных пособиях. 2. Переписка. Редакция обязуется отвечать на все основательные вопросы, касающиеся народного образования и школ, и помещать заметки и письма о народном быте вообще. 3. Книги. Указание книг, предназначаемых для народа, краткий разбор их.

Каждый отдел „Народной Беседы“ имеет свою нумерацию страниц, и для большего удобства употребления в школах, может сшиваться отдельно. К статьям, по мере надобности, прилагаются рисунки и чертежи.

* * *

Программа журнала с будущего года пополняется одним отделом – „Народное Здравие“. Статьи по этому предмету доселе помещались или в общем отделе наук, или в смеси. С будущего же года отдел этот будет ведён не отрывочно, а последовательно и в такой полноте, что даст каждому читателю возможность изучить способы сохранения и поправления здоровья.

Сверх того, в течение будущего года подписчики бесплатно получат, в виде особого приложения, хороший Домашний лечебник.

Редакциею отдела Натронное здравие будет заведывать В. В. Дерикер (Василич).

Все, даже тёмные люди поняли, как нужна грамота, и шкоды час от часу множатся. Настала пора в самом деле науку подавать. Народная Беседа со своей стороны будет стараться помогать этому делу, объяснять науку в общепонятном виде и сообщать всякие полезные сведения, насколько средств хватит. Но книга – мёртвое слово; воплотить это слово в живое дело – подвиг людей, мыслящих и любящих добро. К ним мы и обращаемся, их содействия просим.

* * *

„Народная Беседа“ издаётся книжками, каждая по 10 печатных листов, то есть по 160 страниц, и более. Годовая цена за шесть книжек 2 руб. сер. с пересылкою во все почтовые конторы.

Подписка иногородних производится так:

„Прошу выслать Народную Беседу на 1863 год: такой-то губернии, уезда, (в город или на станцию, или в почтовую контору), на имя такого-то. – Прилагается 2 рубля (или 00 рублей, за 00 экземпляров)“.

Надписывать: в Редакцию Народной Беседы, в Петербург.

Редакция отвечает за исправную высылку только тех экземпляров, на которые подписка получена прямо в Редакцию Народной Беседы.

Статьи и письма – на имя редактора надписываются Александру Фомичу Погоскому, в Редакцию Народной Беседы, в Петербург.

Вознаграждение сотрудникам за напечатанные статьи назначается сравнительно такое же, как в лучших наших журналах.

Редактор „Народной Беседы“ издаёт с Высочайшего соизволения, с 1858 г., „Солдатскую Беседу“. Так как нравственные и умственные потребности войска и народа, в сущности, одни и те же, то с 1862 года последний журнал принял размеры и содержание Народной Беседы, с необходимыми военно-специальными пополнениями.

Редактор А. Погоский

«Господь гордым противится, смиренным же даёт благодать» (Иак.4:6)! Эти немногие слова выражают характер Церкви Божией на земле.

Первый грех человека была гордость ума, повлёкшая за собой непокорность воли и привязанность сердца к земному. Возгордившийся ум потерял светлое представление о Боге, живое сознание своего сыновнего отношения к Нему – отошёл от Него на страну далече. Свободная воля, уподобляющая разумное человеческое существо Богу, верховной свободе, лишилась свободы стремиться к своему божественному началу, склонилась к земному и стала «похотью плоти, похотью очес», и такое несвободное состояние духа, пленённого похотью, стало для человека состоянием мучения, страдания, страстью (passio), во всех её видах и степенях. И любовь, эта жизненная сила души, сама по себе свидетельствующая о божественном свойстве её, – и это чувство склонилось к чувственности, обратилось в себялюбие, отравило эгоизмом чистейшие влечения сердца и сделалось для человеческого сердца, созданного для любви, источником страданий, томления и смерти вне союза с Богом – любовью.

Так и умер человек смертью души, лишённой общения с Богом, – умер так, как умирает животное, лишённое воздуха, который его оживляет, – как умирает рыба без воды, где начало её бытия, – как умирает нежное тропическое растение, перенесённое на холодный Север, – как засыхает ветвь, отрубленная от дерева, где начало её бытия, – как засыхает само дерево, вырванное из земли, где начало его бытия, – как погасает огонь в нашем камине, когда закрывается отверстие, чрез которое сообщался ему из воздуха кислород, где начало его бытия. – Так умерло и всё человечество. И что представляет нам древность? Тёмную картину жизни общественной и частной, двигателем которой – не свободный дух, живущий любовью, а эгоизм, насилие, деспотизм и совершенное забвение и презрение человеческого достоинства и в себе, и в других, и – царство смерти.

Как от трупа остаётся остов, так и человечество, лишившись жизни духа, представляло одни лишь кости, которые свидетельствовали, что оно – организм, устроенный для жизни, но мёртвый. Эти кости, эти свидетели отсутствующей жизни – те идеи, которые выразились в религиозных верованиях и в учёных системах древних, те идеалы, ряд которых представляет нам поэзия древних, если не жизнь. Для того, чтобы человечество ожило, нужно было эти голые кости облечь плотью и ввести в них дыхание божественной жизни, нужно было уничтожить самое начало смерти в духовном организме человечества – отчуждение от Бога; для этого нужно было уничтожить преграду между духом человека и Духом Божиим – гордость ума, самочиние воли, привязанность сердца к земному.

И человечество ждало этого оживотворения. Как умилительны восклицания надежды на устах древних богодухновенных мужей! «Не оставишь души моей во аде» (Пс.15:10), говорит к Богу один; «знаю, что приближается оправдывающий меня» (Ис.50:8), восклицает другой. Третий указывает своему потомству на Того, Кто есть «чаяние языков» (Быт.49:10). А каким словом упования льётся вдохновенная речь Исаии, когда он говорит о язычниках! какою радостью бьётся сердце пророка, когда в своих пророческих созерцаниях он видит уже народы, со всех концов вселенной идущие на гору Господню – в Церковь Божию, чтобы здесь найти свет и путь к истинной жизни! Как жаждет душа его «Князя мира, Отца будущего века» (Ис.9:6)! И человечество дождалось этого Отца жизни. Иисус – Спаситель, явившись на земле, говорил о себе: «Аз приидо́х, да живо́т и́мут» (Ин.10:10); учил, что Он – «хлеб живо́тный, сше́дый с небесе́, да аще кто от Него яст жив будет во веки» (Ин.6:51). Он Своими спасительными страданиями и смертию снова ввёл нас всех в общение с Собою, даровавши нам Самого Себя, как источник нашей жизни: «яды́й Мою́ Плоть и пия́й Мою́ Кровь и́мать живо́т ве́чный...» (Ин.6:54).

Так восстановилось нарушенное общение человека с Богом; так любовь божественная сама открыла средство к оживотворению мертвого человечества, смертию смерть поправши, – и благодарное человечество в лице Церкви из века в век поёт и будет петь Победителю смерти и Начальнику жизни: «достоин еси во вся времена пет быти гласы преподобными, Сыне Божий, живот даяй!..».

Но каким образом совершилось восстановление падшего человечества?

Гордость удалила человека от общения с Богом, – нужно было удалить эту гордость, чтобы снова приблизить его к Богу. Это и совершил Спаситель наш. Гордость человеческого духа Он врачует «смирением», превозношение и неповиновение его – «послушанием до смерти». Человек захотел быть богом, чтобы знать добро и зло, и пал с высоты своего гордого помысла, – Спаситель наш становится Человеком, рождается и живёт в уничижении и бедности, идёт путём смирения и кротости и – умирает позорною смертию на кресте, «нам оставив образ, да последуем стопам Его» и таким же путём кротости и смирения дойдём до блаженного общения с Богом.

И жизнь, и учение Спасителя – проповедь о послушании, покорности, как необходимом противоядии болезни, которою страждет наш естественный человек, заражённый началом своеволия. Он говорит о Себе: «Я пришёл не с тем, чтобы творить Свою волю, но волю пославшего Меня Отца» (Ин.6:38); «Моя пища, да сотворю волю пославшего Меня и совершу дело Его» (Ин.4:34). На вопрос, искавших Его – Матери и Иосифа отвечает Он: «что я́ко иска́ста Мене́? Не ве́ста ли, я́ко в тех, я́же Отца́ Моего́, досто́ит Ми бы́ти?» (Лк.2:49). В течение земной жизни, «делая дела Отца», и в последние дни Своего земного служения человечеству Единородный Сын Божий утверждает Себя в подвиге страданий и жертв волею же Отца: «О́тче Мой! е́сли возмо́жно, да мину́ет Меня́ ча́ша сия́; впро́чем не как Я хочу́, но как Ты... да бу́дет во́ля Твоя́» (Мф.26:39, 42)!. Так молится Он, готовясь «совершить» волю Отца.

Послушанию и покорности учил Он и последователей Своих. «Так молитесь, – говорил Он: Отче наш!., да будет воля Твоя, как на небе, так и на земле» (Лк.11:2–4). «Хощу, да иде́же е́смь Аз, ту́ и слуга́ Мо́й бу́дет» (Ин.12:26)!.. «Образ даю, да, я́коже Аз сотвори́х, и вы твори́те такожде» (Ин.13:15). А то, что Он творил, всё отмечено чертою кротости, смирения и покорности. Он даёт златницу сборщикам податей, признавая этим значение верховной власти Он ещё яснее выразил Своё послушание заповедям и законам церкви. Законодатель, Он Сам покорно подчиняется законам обрядового богослужения: с самого детства и до смерти ежегодно посещает Иерусалим в праздник Пасхи; выражает Своё уважение к священникам; к ним посылает показываться прокажённых – очищенных; внушает это уважение и Своим ученикам; говоря о фарисейском лицемерии священников и знатоков буквы закона, Он говорит: «вся, ели́ка а́ще реку́т ва́м, твори́те, по дело́м же их не твори́те: глаго́лют бо, и не творя́т» (Мф.23:3).

Так и жизнию и учением и смертию Спаситель проповедовал о повиновении и преданности воле Божией, которыми необходимо было исцелить коренную болезнь нашего духа – гордость.

Пришедши даровать нам жизнь, Он главным условием к получению этого блага полагает послушание, врачующее прирождённую нам гордость и усвоенный нашим духом дух восстания. «Слу́шаяй Мя и ве́руяй Посла́вшему Мя и́мать живо́т ве́чный» (Ин.5:24). Вот та связь, которая снова соединяет нас с Богом, жизнию нашего духа, и без которой, следовательно, нет жизни для нас, и удел наш – духовная смерть и вечное лишение блаженства, источник которого для нас в Боге.

Это будущее блаженство, эту полную жизнь духа в области любви Божией, Спаситель поставляет для Своих учеников предметом надежд и обетований. Он ублажает Своих последователей, и счастье их полагает в будущем: «Бога у́зрят, насы́тятся, сы́нове Бо́жии нареку́тся, поми́ловани бу́дут...» (Мф.5:5–9) – все эти обетования относятся не к временной жизни на земле, где нет полного блаженства, полной и истинной радости, где скорбь и болезни души – удел всех людей; а к жизни будущей: «ра́дуйтеся и весели́теся, я́ко мзда́ ва́ша мно́га на небесе́х» (Мф.5:12). В той жизни полное удовлетворение бессмертного духа нашего; там его совершеннейшее раскрытие в светлой области божественной жизни; – и возлюбленный Спаситель наш, зная, как Творец, всю слабость человеческого естества, всю тягость для плотского человека Его святой заповеди послушания и отречения, Сам называет её «игом»: «возми́те и́го Мое́ на себе́»; но тотчас же указывает, к чему приводит кроткое и смиренное последование Его кротости и смирению: «и обря́щете поко́й душа́м ва́шим» (Мф.11:29). Покой этот и здесь ещё возможен в доброй и светлой, хоть и страждущей душе; но полный покой наш – там, в Боге мира и любви, в жизни будущего века, на которую Спаситель указывает в Своём учении, как на цель земной жизни, как на совершеннейшее её продолжение, как на предмет желаний и ожиданий. Начало этой полнейшей и блаженнейшей жизни Он уподобляет приходу жениха и брачному веселию в чертоге и предостерегает Своих последователей от забвения её: «бди́те, я́ко не ве́сте дне́ ни часа́, в о́ньже Сы́н Челове́ческий прии́дет» (Мф.25:13)!.. «Будьте готовы!.. бди́те и моли́теся, да не вни́дете в напа́сть» (Мф.26:41)! – И Сам молится, и Своих учеников учит молиться к Отцу, да приидет Царствие Его... и, кончая Своё божественное служение спасению людей, после Своей предсмертной беседы в саду Гефсиманском. Он ещё раз в молитве к Отцу Своему изливает всю полноту Своей беспредельной любви к человечеству. И чего же хочет эта Совершеннейшая Любовь для своих последователей? чем хочет Она показать окончательно Свою благость? «О́тче, хощу́, да иде́же Аз есмь, да и ти́и бу́дут со Мно́ю, да ви́дят сла́ву Мою́» (Ин.17:24). О, сладчайший Спаситель! вот цель Твоего божественного ходатайства за нас пред Отцем! вот цель Твоего смиренного и уничижённого снисхождения к нашему недостоинству: быть с Тобою, видеть славу Твою – и петь Тебе со святыми Ангелами Твоими!..

Вот к чему приводят верующих в Господа послушание и верное последование за Ним путём Креста: к вечному миру, покою, наслаждению в созерцании славы Божией и – к вечному славословию Бога.

Вот сущность той божественной жизни, какую даровал нам наш Спаситель и Господь! Необходимые проявления её в душе и в жизни нашей – послушание, отречение от своей воли и непрестанное, вечное восполнение нравственного совершенства, здесь и в будущем, которое для души любящей и верующей есть предмет отрадного и светлого упования. Таково, говорю, свойство божественной жизни, дарованной нам Господом! Таково содержавшие Христова учения об истинно-человеческом существовании в тесном союзе человеческого духа с Богом! Таково учение и первых провозвестников евангельской истины, св. апостолов!

На этом-то божественном учении как на основании, возникла Церковь Христова, высшее назначение которой – продолжать дело Христа Спасителя, продолжать служить человечеству в духе служения Христова

Церковь, это дух благодатный, животворящий человечество преемственным продолжением служения ему Господа Спасителя, который, однажды пострадавши и умерши, приобрёл для человечества жизнь вечную, дух животворящий, и этот животворящий дух сообщил Своей Церкви, с которою обещал быть «во вся дни до скончания века» (Мф.28:20). Великое, всемирное, божественное значение Церкви! её дело – дело божественное – оживлять, усовершать человечество, – приготовлять его к той блаженной вечности, которая была предметом и последней молитвы Спасителя: «да и ти́и бу́дут со Мно́ю, да ви́дят сла́ву Мою́» (Ин.17:24). И учение Церкви – учение божественное; оно есть слово Божие о послушании и подчинении, об отречении от своей воли и о бесконечном поприще совершенствования бессмертного духа в жизни будущей, предмете христианской надежды; Церковь говорит человечеству то же и тому же его учит, что говорил и чему учил Иисус Христос, примиритель наш с Богом; она же сообщает человечеству и силы к новой жизни духа и любви чрез свои Таинства и установления. И всё это при том же условии, при каком возможна истинная жизнь души и по слову Иисуса Христа: «слу́шаяй вас, Мене́ слу́шает, а отмета́яйся вас, Мене́ отмета́ется» (Лк.10:16), а «слу́шаяй Мя – и́мать живо́т ве́чный» (Ин.5:24)! Вот цель, для которой основал Господь Свою Церковь! вот конец той великой истории, которая обнимает собою всё человечество и начало которой – в падении первых людей, гордостью и восстанием воли разорвавших живой союз с источником жизни души – Богом, и повлёкших за собою смерть и для всего человечества.

Если же Церковь – дело рук Божиих, и Дух Божий, Дух истины, живёт в ней; если и учение и жизнь её идут тем же путём, какой открыт для человечества Самим Господом: то и каждый из нас, желая быть истинным христианином, жить истинною жизнью, должен относиться к ней, как к Самому Господу Иисусу, должен вместе с нею идти к жизни путём послушания и подчинения своей человеческой воли воле Божией И, действительно, послушание, это необходимое средство нашего духовного совершенства, есть и одно из средств, которыми владеет Церковь, призванная воспитывать нашего внутреннего человека для вечной жизни.

Таково вообще значение заповедей Церкви, которыми она обусловливает свободное раскрытие в нашей жизни духа послушания. Нам необходимо честнее объяснить внутренний смысл их; это особенно нужно в наше время, когда в сознании многих членов Церкви теряется понимание их законности, их необходимости для проявления христианской жизни, их отношения к нашему духовному созреванию. Заповеди Церкви – не обряд лишь, имеющий условное значение... нет, в них дышит тот божественный дух, который был содержанием и жизни и учения Господа славы во дни Его вольного уничижения и истощания; они, по духу Церкви, суть средства для воспитания и нас духа послушания и покорности, средства для укрепления и руководительства нас в подвиге подчинения нашей воли закону высшей божественной жизни: «а́ще кто хо́щет по Мне идти́, да отве́ржется себе́» (Мф.16:24). Церковь знает всю естественную слабость, всё внутреннее повреждение духа нашего, склонного к гордости и противлению, знает, что это начало восстания есть преграда для полного раскрытия в нас божественной жизни, которая, как плод благодати Божией, даётся только смиренным, видит пред собою высокий образ истинной жизни в Спасителе мира, учившем послушанию, жившем в духе покорности воле Отца, и, имея своим назначением – развивать в человечестве эту истинную жизнь, она предлагает нам свои заповеди и своим учением указывает нам на высокую цель их – наше же собственное благо – усовершение, освящение духа, возвышение его по степеням послушания до начала нашей жизни – Бога. И мы, научаемые её верою, руководимые её заповедями, в подвиге послушания и любви внутренне очищаемся, живём духом свободы, зреем для неба, куда единственный путь – путь по образу Того, Кто, чтобы открыть нам небо, «смири́л Себе́, послушли́в быв да́же до сме́рти» (Флп.2:8) Оттого заповеди Церкви – не тяжесть, а потребность стремящейся к Богу человеческой души: оно – благое иго Христово, и в несении их, любящая жизнь душа, обретает покой свой.

Эта-то внутренняя потребность души обусловливает внешнее, формальное требование Церкви. Так. 1) Церковь обязывает своих членов к внешнему выражению внутреннего благоговения пред Богом – к преклонению головы, к коленопреклонению и к крестному знамению. На каком основании она требует этого? Конечно, для Бога не нужны внешние знаки нашего благоговения к Нему: Он – Дух, и, по словам Спасителя, достойное поклонение Ему – «поклонение духом и истиною». Но в Церкви, однако, и поклонения и другие внешние знаки имеют значение правила, заповеди. Отчего? Оттого, что она – учреждение не только божественное, но именно в силу этого она есть и в высшей степени истинно-человеческое учреждение, вернейшим образом выражающее человечность, во всей её полноте. Она также относится к человеческой природе, как и её Божественный Основатель. Он Своим учением и жизнью не разрушал, не уничтожал человеческой природы; Он очищал её, раскрывал, возвышал и хранил Своей творческою любовью Своё создание. И однако Он не отвергал, не запрещал для Своих последователей внешних знаков внутренней веры. Он принял поклонение слепорождённого, исповедавшего пред Ним свою веру в Его Божественность; Он допустил всенародно припасть к Своим ногам жене кровоточивой, исцелевшей от своего недуга; Он любвеобильно смотрел на жену-грешницу, омывавшую Его ноги своими слезами и изливавшую пред Ним, Человеколюбцем, печаль своей сокрушённой души. Он Сам удалялся на молитву в уединённое место; молясь, Он возводил взоры к небу, повергался на землю, и слёзы текли тогда из Его очей. Что же? порицать ли эти внешние действия Спасителя, как фарисейство, лицемерие? Но в делах Его – всё совершенство; Он Сам – Высочайшее Совершенство; даже враги Его не находили в Нём ничего, в чём могли бы обвинить Его пред неправедным судилищем. И говоря – «Богу достоит кланяться духом и истиною» (Ин.4:24), Спаситель, вечная Истина, не противоречил Себе, выражая Свои Божественные стремления к Отцу внешними знаками. Чем же объяснить их? Тем, что Он был не только совершенный Бог, по и совершенный Человек. Как любвеобильный Творец, Он с любовью относится к Своему созданию, спасти, восстановить которое Он пришёл на землю; Он хранит его свойства, Он Сам живёт полною человеческою жизнью, а потому и действует, как человек, которому свойственно выражать вовне свою внутреннюю жизнь. Кто плакал в саду Гефсиманском пред смертною чашею? Кто повергался на землю и вопиял к Отцу молитвою страждущей души? Бог, или человек? Человек, – Человек Совершенный, не хотевший изменить ни в чём человеческой природе. Так и Церковь относится к человеку; она не посягает на свободу его души, не насилует её естественного свойства выражаться вовне; напротив, она благоговейно освящает её внешние проявления и ими пользуется для своих высших целей. Она заповедует своим членам поклонения и крестное знамение, не как какое бессмысленное требование..., нет, она лишь хочет видеть в своих членах совершенных людей, обладаемых полнотою человеческой жизни, хочет, чтобы они были всегда верны своей человечности и не отказывали Богу в том, к чему так любезно внимательны в отношениях друг к другу. Ведь внешние знаки уважения, благодарности, сочувствия, любви, которые сопровождают нашу жизнь в среде людей, так естественны, что станет порицать их разве человек без сердца. Ведь никто не видит насилия в том, что мы жмём друг другу руку в знак приязни, приветствуем знакомых, извиняемся даже пред чужими в своей неловкости. И если искренний, задушевный друг выказывает нам свою любовь внешним образом, мы этому не удивляемся, не пренебрегаем его за это; напротив, стараемся сами обнаружить ему и своё сочувствие, хотя он этого и не требует, будучи уверен в нашей сердечности. И родители не требуют от своих детей ласки и других знаков любви..., а вот доброе, нежное дитя льнёт само к матери-отцу, целует им руки, желает доброго дня, покойной ночи; вот девица обнимает своего престарелого отца и целует его почтенную главу, его руки – будто по вперёд – объявленному ей требованию отца? Не по внутреннему ли чувству, которое требует внешнего проявления, совершенно свободного и непринуждённого? Не по тому ли закону душевной жизни, в силу которого наша мысль облекается в слово, наши чувства выражаются во взглядах и в лице, наша воля переходит в действие, вообще наша внутренняя жизнь обнаруживается во внешних образах? Не по тому ли закону, в силу которого бездушные камень и полотно оживляются жизнью души художника и служат для неё образом, в силу которого простой звук или слово делается отголоском поэтического чувства?.. Так, если Церковь предлагает нам свои требования, то именно потому, что она хочет быть верною своему божественному назначению – продолжать служение человечеству Самого Господа Человеколюбца, хочет хранить человеческую природу, хочет полной человеческой жизни для своих членов, в гармоническом союзе духа с телом. Если она узаконяет преклонение главы и поклонение до земли; то это потому, что того требует человеческий дух, проникнутый чувством благоговения. Живя духом истины и любви, она, представительница человечества, сознаёт, каким сокровищем владеет она, и приглашает всех нас к смиренному поклонению Спасителю нашему: «приидите, поклонимся и припадем ко Христу», – и мы, научаемые её верою, сами смиренное сознание своего недостоинства выражаем земным поклоном; и какая-то тайная сила влечёт нас к земле в минуты тёплой, сладкой молитвы, и тогда поклон – не тяжесть, а потребность души нашей. Такое же внутреннее отношение к нашему духу имеет и крестное знамение. Торжествуя победу над смертью, Церковь гордится знаменем этой победы, орудием нашего спасения – Св. Крестом; им запечатлевает, им освящает она все свои действия; этим же знамением креста, благоговейно и правильно совершаемым, она научает и нас освящать, украшать и очищать себя, – и мы, научаемые её верою, осеняя себя Св. Крестом, торжествуем победу над смертью; и рука свободно поднимается к самому лбу, спокойно спускается на грудь, так же спокойно, как бы сознательно, переходит на плеча, – и тогда крестное знамение для нас – не тяжесть, а потребность благоговеющей пред Спасителем души нашей.

Протестантизм уничтожил такие внешние проявления человеческого чувства и – в противность человеческой природе. Впрочем на этот ложный путь он был наведён историческими обстоятельствами: соблазнительный пример фарисейского лицемерия католицизма, эта крайняя объективность, которая доходит до театральности и устраняет всякое отношение к духу, это преобладание формы над содержанием, которое так противно прямой человеческой душе, эти пёстрые и бессмысленные процессии, эти торжественные повержения долу – все эти обстановки католицизма, лишённые духа, могли довести германца, склонного к субъективности, до отвержения внешности, – и вот, действительно, протестантство, забыв права человечества, во имя которых оно и вышло со знаменем протеста против насилия католицизма, из ненависти к последнему, отвергло всякую внешность и – изменило человечности.

Но чем извинить то неуважение к требованиям Церкви, какое, к прискорбию, замечаешь в нашем, так называемом, образованном обществе? Ведь Православная Церковь никогда не подавала повода упрекать её в фарисействе и лицемерии; у неё нет ни одного внешнего действия, ни одного обряда, который бы не имел высшего смысла, не был бы выражением внутренней жизни Церкви, не воплощал бы в себе любовь и истину Церкви. И однако протестантизм производит страшные опустошения в наших образованных семействах. Уже там редко видишь икону в комнате: или место ей у порога, или за дверьми, чтобы не бросалась в глаза. Крестное знамение или заменяется бессмысленным маханием, или и совсем отменяется протестантствующим умом, не только в домашней жизни, например, – пред обедом и после обеда, но и в храме Божием. Преклонения головы и земные поклоны или совсем нетерпимы при домашней и общественной молитве, или составляют дополнение к модному христианству и помогают какой-нибудь коленопреклонённой госпоже красоваться своим молитвенным положением в эффектно-ложащихся складках пышных одежд. Но если иные православные теперь не понимают своего божественно-человеческого православия, то Церковь, по крайней мере, остаётся верна своему призванию: она верно хранит православную древность, как полнейшее и свободнейшее выражение человечности, сознающей своё отношение к Божественному Творцу своему – и будет преклоняться до земли, и будет знаменать себя крестом до последнего дня своего высокого божественного служения человечеству.

2) Церковь полагает домашнюю, частную молитву, тоже, как необходимое условие православного исповедания веры. И это формальное требование имеет непосредственное отношение к духу и не изменяет человеческой природе; напротив, верно выражает одно из самых внутреннейших свойств её. Как естественно для человека желать беседы с любимым человеком! как естественно стремиться мыслью и сердцам к тому, кто дорог для нас, чьё существование тесно связано с нашим! И каким бы выходцем из человеческого мира показался тот, кто решился бы насиловать свою природу, ищущую общения, и удерживать в себе ток мыслей и чувств, обращённых к близким ему людям! Как мало человеческого было бы в его жизни! Он невольно сам мучился бы под тяжёлым бременем своего духовного отделения от окружающих его людей..., он стал бы говорить сам с собою, пред самим собою изливать свою душу... и духовный гнёт произвёл бы расстройство его нравственного мира. Но у человека, кроме отношений к подобным ему, кроме духовных потребностей, которым удовлетворить можно только в общении с людьми, есть ещё другие, высшие отношения – к Богу – Торцу, есть дух бессмертный, которому свойственно стремление к своему первоначалу – Духу Божию. Если измена человеческой природе в её отношениях к человеческому миру отзывается низвращением нравственного строя души; то насилие ей в её отношениях к Богу может произвесть полное духовное разрушение. Она – дух, но всё-таки дух человеческий, т. е. непременно нуждающийся в форме, для своей полной жизни, дух, которому не дано разливаться в воздухе, носиться под облаками, а назначено витать на земной почве, быть ограничену земными условиями. И Церковь, благоговейно относясь к полной, целостной человеческой природе, хочет везде и во всём гармонического согласия духа с телом, и потому-то всю жизнь своих членов она делает рядом свободных проявлений духа любви и благоговения к Богу. Она хочет дать высший смысл каждому человеческому действию, наполнить каждую минуту человеческой жизни достойным христианской души содержанием, возводя мысль и сердце человека к Тому, Кто начало его жизни, с Кем, следовательно, надлежит быть в непрестанном союзе, чтобы быть живым и жить полною человеческою жизнью. Питать в нас дух непрестанной молитвы, очищать наш дух от суеты, напоминать нам о другой жизни, к которой мы должны готовиться среди условий настоящей жизни, поддерживать в нас свободное парение чувства и мысли к Богу – вот значение домашних молитв, определяемых правилами Церкви..., вот зачем она заповедует нам молиться Богу и утром, и вечером, и в полдень – при вкушении пищи, сопровождая свою молитву благоговейными знаками, и особенными, общепринятыми всею Церковью словами, – и мы, научаемые её верою, домашнею молитвою освящаем свою жизнь, в молитве касаемся духом нашим к щедрому Отцу – и эта молитва – и утром, и пред обедом и после обеда, и пред каждым делом, и вечером – не тяжесть, а потребность благодарной души.

Как погрешил против человеческой природы и в этом отношении человеческий ум, увлёкшийся духом протеста и потом с почвы протестантства незаметно перешедший на почву рационализма и материализма! Как ни жалко такое уклонение; но оно ещё мыслимо на почве протестантской, где крайняя отвлечённость умозрений унизила внешность в деле религии, где, поэтому, для масс, живущих обыкновенною жизнью, сделался неуловим христианский дух, отделился от практической жизни и высоко подпался над нею... Но чем извинить у нас, в царстве духа, в обществе православном, уклонения к рационализму? Чем объяснить то враждебное отношение ко всякому внешнему проявлению духа веры и молитвы, какое замечаешь у наших, так называемых, обрабзованных людей? Откуда у нас это преобладание практического материализма над духовными проявлениями человеческой природы, у нас, в Православной Церкви? Посмотрите, у многих ли, считающих себя образованными, людей утренняя молитва освящает жизнь отдельной личности и целого семейства? Как часто подобные люди подражают бессловесным животным в своих отношениях к жизни, не осеняемой для них знаменем духа! Вставая, они прямо от постели спешат к чайному столу или к завтраку, а там – к своим дневным занятиям по хозяйству или по службе. Так и исчезает для них мысль о высоком назначении человека, так и рвутся их связи с невидимым духовным миром и сглаживается с их души всякий оттенок духа! Не припомнят они себе о Боге – Промыслителе и садясь за обед и вставая из-за стола; застольная беседа поможет им ещё более забыться в своей материальной животной жизни. Так пройдёт и остальная часть дня, а иногда – и бо́льшая часть ночи. С усталым духом, с наполненным дневною суетою умом, с отяжелевшим телом бросятся они в постель, не осенив себя крестом, не призвав благодать Духа Освятителя на себя и своё семейство, не воздав хвалы Богу за протёкший день, не напомнив себе о своём человеческом бытии, о своём назначении – и заснут, довольные протёкшим днём труда, суеты, развлечений, с единственною мыслью о новом труде, новой суете, новой дани жизни в следующий день и т. д. и т. д. Так и течёт жизнь этих несчастных людей мутным потоком животного бытия, и не вспомнят они, что они люди, что у них есть душа, что у души есть жажда жизни, и что эту жажду утоляет лишь молитва, соединяющая сё с источником её жизни – Богом. Так и разрушается их бытие! А Церковь, между тем, не перестаёт и теперь напоминать, всем споим членам о долге молитвы устами Спасителя: «бдите и молитеся» (Мф.26:41)! и теперь учит детей молитвам – и утренней и вечерней, и пред началом учения и после учения, и пред обедом и после обеда, – учит и будет учить до тех пор, пока не окончится её божественное служение человечеству, пока не изменятся свойства человеческой природы, которые она призвана хранить своими постановлениями.

(Продолжение будет).

(Продолжение).

Пределы Святой Земли. – Общий очерк её наружного вида и физического состояния.

В каких пределах заключалась древняя земля Израильская? или что, то же, в каких пределах совершались события, описываемые в Евангелии?

«Бог – Царь мой от начала совершил спасение посреди земли» (Пс.73:12), воспевает вдохновенный псалмопевец, умоляя Бога об избавлении народа своего от врагов, разрушивших храм. В этих словах христианские толкователи, по справедливости, видят пророчественное указание на место, где, по предвечному определению Божию, должна была совершиться великая тайна искупления всех людей от рабства врагу духовному. Действительно, по понятиям древних о пространстве и форме земного шара, древней земле Израильской по всей справедливости может принадлежать название средоточия земли, известной древним народам. Эта земля, некогда обетованная одному народу, теперь священная не столько для потомков Израиля, сколько для христиан, уважаемая и магометанами, находится в средине трёх известных в древности частей света, составляя продолжение той полосы Азии, которая северною своею частью примыкает к юго-восточной стороне Европы, а южною – к северо-восточной оконечности Африки¹⁹². Море, омывающее западный берег этой части Азии, южные берега Европы и северные – Африки, исстари называемое потому Средиземным, облегчает сообщение между этими странами и служит естественным путём для сношений между их жителями. Таким образом самое положение земли Израильской показывает, что эта страна не без причины избрана Богом в место жительства народу, долгое время бывшему единственным хранителем истинных понятий о Боге. Отсюда удобнее, чем из другого какого-либо места, спасительное учение Христово могло, и по естественным условиям, распространиться во все концы земли.

Впрочем, пределы земли Израильской не оставались неизменимыми во все времена. От начала поселения израильтян в Обетованной Земле до окончательного их рассеяния пределы их владений то расширялись, то сокращалась, смотря по тому, насколько израильтяне соблюдением завета заслуживали покровительство и помощь Божию. Достойно замечания в этом отношении то, что пред концом самостоятельного существования избранного народа, когда его назначение – быть хранителем истинного учения о Боге – достигло своей цели, когда сохранённое им и довершённое новозаветным откровением учение о Боге могло быть принято всеми народами, – владения израильские вошли в те самые пределы, в каких они должны были заключаться по первоначальному намерению Божию и разделению земли при Иисусе Навине. Поэтому, когда говорят о пространстве и наружном виде земли израильской вообще, то всегда имеют в виду главным образом эти две эпохи: время управления Иисуса Навина и время земной жизни Господа нашего Иисуса Христа. В обе эти эпохи земля Израильская имела вид длинной узкой полосы, простиравшейся от севра к югу приблизительно на 250 вёрст, и от востока к западу – на 100.

На этом протяжении общими границами земли Израильской можно назначить с севера хребет ливанских гор, с востока – восточные склоны гор галаадских и начинающиеся за ними степи сирийские и аравийские, с юга – степи аравийские и наконец с запада – Средиземное море. Мы указываем только общие границы, потому что точного определения их, как и вообще границ всех древних государств, нет возможности сделать. В Св. Писании есть несколько указаний границ земли, которая должна была принадлежать израильтянам (Быт.15:18, 17:8; Исх.3:17; Чис.13:3, 32:33, 34:1–12; Втор.11:24; Нав.13:1–13, 15–31). Но все эти указания не могут дать точного понятия о действительных пределах израильских владений. Такая неточность происходит, с одной стороны, от того, что древнейшие указания имеют в виду не столько точное определение неизменных границ, сколько условные обетования обширнейших владений, – в том случае, если потомки Авраама и прочих родоначальников-патриархов будут тверды в исполнении завета с Богом; с другой стороны, позднейшие указания описывают не действительные, уже утвердившиеся, границы, но только желаемые, в которых израильтяне должны были приобресть полную власть. Указания этого рода очень близки к действительности; но их нельзя назвать достаточными, потому что 1) они не со всех сторон одинаково подробны; 2) в настоящее время не все местности, указываемые как граничные пункты, в точности известны; 3) израильтяне с первого же времени не умели утвердить вполне свою власть в указанных пределах.

Главная же причина неточности указаний священных книг заключается в том, что даже писатели книг, по преимуществу исторических, имели в виду изображение не столько временной судьбы или вообще внешнего быта израильского народа, сколько развития внутренней жизни, постепенно приготовлявшей израильтян к великому служению – быть первыми всемирными проповедниками единой истинной веры Христовой. При таком взгляде на историю еврейского народа, самые неточные, неопределённые указания св. книг достаточно ясны для того, чтобы видеть, что сокращение или расширение владений израильских совершенно соответствовало степени их нравственного совершенства. Так, с самого начала поселения их в Обетованной Земле недоверие к помощи Божией или ложная сострадательность к прежним жителям земли той не допускали их занять всю назначенную Моисеем и Иисусом Навином землю. На западе между Средиземным морем и действительными владениями израильтян осталось сильное, постоянно враждебное население филистимское. Израильтяне лишились выгод, доставляемых близостью моря; но это лишение было для них нравственно полезно. При той нетвёрдости религиозных верований, при склонности евреев усвоять себе языческие обычаи, о которых ясно свидетельствуют св. книги Ветхого Завета, удобство морского сообщения, ещё более расширив круг знакомства с языческими народами, могло бы заставить евреев забыть своё истинное назначение – быть хранителями веры в истинного Бога, и исключительно обратить их внимание на выгоды морской торговли. Напротив, во времена Давида и Соломона, во времена наибольшего утверждения учения Моисеева, владения израильтян, безопасно для их нравственности, с пользою для их назначения, могли распространяться во все стороны.

В этот, правда, короткий период царство Израильское, по величине своей, могло равняться с другими великими царствами Азии. Но с упадком благочестия, с усилением идолопоклонства и неразлучного с ним нравственного развращения, это обширное царство, осуществившее обетования данные Аврааму, сокращается также быстро, как и расширилось. Приобретения Давида и Соломона теряются одно за другим. Даже коренная собственность израильтян – земля Ханаанская на половину переходит во власть врагов. Но назначение народа израильского не было ещё достигнуто; его существование в Земле Обетованной, предохраняющее от враждебных влияний господства иноверцев, нужно было для блага всех народов, и промысл Божий располагает сердце царей-победителей покровительствовать израильтян. Не сила оружия, не заслуги государственные, но единственно искреннее обращение к Богу, раскаяние и возбуждённое Богом благоволение победителей возвращают им обладание землёю отцов. Наученные семидесятилетним пленом, евреи твёрдо стоят в соблюдении завета с Богом, и от того, несмотря на все временные бедствия и притеснения, остаются до последнего времени обладателями Обетованной Земли.

В позднейших священных книгах нет указания, в каких пределах заключались владения израильтян; но при всём том, в новозаветных книгах можно найти достаточные указания на то 1), что во время земной жизни Господа, собственно земля Израильская заключалась в тех самых пределах, как и при Иисусе Навине; 2) что в то же самое время обетования, данные Аврааму об обширности владений его потомков, исполнялись самым действительным образом. Первое ясно видно из Евангелия, где записано слово Господне: «Я послан только к погибшим овцам дома Израилева» (Мф.15:24). И между тем повествуется о путешествиях Господа в Иудее, Галилее и Самарии, и пределах Тирских и Сидонских (т. е. на севере Палестины, в древнем уделе колена Ассирова, смежном с владениями финикийскими), в стране Заиорданской и Десятиградии. Второе делается понятным из книги Деяний и Посланий апостольских. Здесь потомки Авраама по плоти являются родоначальниками духовных чад Авраамовых по вере. Часть иудеев, расселившихся после Вавилонского плена во всех важнейших странах известного тогда света, если не имела власти гражданской, то, бесспорно, и до пришествия Христова, до проповеди Евангелия, а ещё более после неё, имела власть духовную. Верования и надежда иудеев находили себе многих последователей между язычниками, – и Иерусалим, даже вся древняя земля Израильская, оставались духовным центром, из которого во все страны расходилось объяснение и дополнение древнего учения. Как природные иудеи, так и обращённые к иудейству из язычников считали священною обязанностью побывать в земле Израилевой хотя раз в жизни, и посильными пожертвованиями содействовать благосостоянию храма и священного города.

Когда же апостолы Христовы пронесли во всю землю проповедь Евангелия, иудеи почти везде были первыми членами Церкви Христовой. Так непреложны обетования Божии, так и самое стеснение земных владений израильского народа Промысл Божий употребил на пользу расширения владений духовных.

Таким образом всё Св. Писание, не определяя с географическою точностью границ земли Израильской, даёт ясно разуметь, что древняя Обетованная Земля должна была служить только временным местом жительства народа избранного для того, чтобы он был сперва хранителем, потом проповедником истинного учения о Боге, наконец постоянным, живым свидетелем той страшной казни, какая постигает за противление воле Божией. Тем не менее это временное жилище избранного народа во многом споспешествовало к его воспитанию, и развитию в нём известных нравственных качеств, известных понятий, – что побуждало и боговдохновенных св. писателей, для объяснения богооткровенных истин, часто обращаться к предметам, представляемым природой земли Израильской. И то и другое служит побуждением к ознакомлению с природою древней Святой Земли, так как без него многое может оставаться непонятным в Св. Писании, как с исторической, так и с учительной стороны.

Множество замечаний, рассеянных во всех св. книгах о природе земли Израильской, подтверждаемых и поясняемых свидетельствами как древних, так и позднейших писателей, принадлежащих к разным народам, показывают, что природа Палестины, с одной стороны, могла, как нельзя более, содействовать духовному развитию народа, одарённого живыми восприимчивыми способностями, с другой стороны, что её благодетельные и вредные изменения всегда находились в строгом соответствии с нравственным направлением жителей. С этой точки зрения будут совершенно понятны многочисленные, иногда как бы противоречащие одни другим, замечания Св. Писания о качествах почвы и естественных явлениях в природе Палестины.

Мы уже прежде заметили, что о земле Ханаанской, составившей в последствии главную часть земли Израильской, в первый раз упоминается в Св. Писании во времена Авраама (Быт.12 и д.). И здесь находится весьма важное указание на то, что наружный вид этой земли значительно изменился вследствие страшного переворота, истребившего несколько городов и на месте цветущей плодородной равнины образовавшего огромное озеро, по всей справедливости называемое Мёртвым морем. Сравнение древних описаний земли Израилевой с нынешним её состоянием показывает, что и в ближайшее к нашему время совершился переворот, если не столь разительный, не столь быстрый, то тем не менее ощутительно изменивший наружный вид земли, в древности называвшейся по достоинству садом Божиим, землёю источающею молоко и мёд. Живописность местности, чрезвычайное плодородие почвы вполне оправдывали эти названия, которые теперь потеряли всё своё значение.

Одно в земле Израилевой осталось неизменным с древнейшего времени и доныне. Это – чрезвычайное изобилие гор, по которому главным признаком наружного вида этой земли можно поставить её гористость. По всей длине Палестины, разделённой на две весьма неравные части единственною большою рекою – Иорданом, вытекающею из гор Ливанских и впадающею на юге Палестины в Мёртвое море, проходят горные хребты, распространяющие от главного кряжа отрасли во все стороны. Низменных мест так мало, что равнина, в 35 вёрст длины и 15 ширины, находящаяся в средине главной части земли Израилевой, или, собственно, земли Ханаанской, была известна под именем великого поля (Иудиф.1:8; 1Мак.5:52, 12:49).

Кроме главных рядов гор, здесь были несколько гор отдельных, как бы стоявших уединённо. Это изобилие гор делает понятным, каким образом на незначительном пространстве, занимаемом землёю Израильскою, могло помещаться многочисленное население¹⁹³. Горы, представлявшие все удобства для поселения, значительно вознаграждали тесноту пространства и содействовали образованию бодрого, мужественного народа. Большая часть городов из глубокой древности стояла на горах, что́, однако же не препятствовало растительности. Вершины и склоны (особенно западные) гор были покрыты то лесами строевых деревьев, то обработанными садами. Во многих местах из гор вытекали более или менее значительные ручьи, из коих одни сохраняли в себе воду в течение всего года, другие наполнялись водою зимой, но высыхали летом. На равнинах, напротив, почти не было природных источников; почва во многих местах была камениста и песчана. Только равнины по берегам Иордана и при подошве горы Кармила, около Средиземного моря, были покрыты богатою растительностью. Дожди, шедшие в изобилии в продолжение зимних месяцев. поддерживали плодородие почвы, а изобилие лесов на горах поддерживало достаточную свежесть воздуха, умеряя зной, который был особенно чувствителен в долинах.

Но то, что в древности, при благословении Божием, возвышало достоинство почвы, в настоящее время делает её ещё более неудобною. Горы, в древности удивлявшие своею растительностью, в настоящее время по большей части или вовсе пустынны, или покрыты дикими лесами, которые, так же, как и природные пещеры, в изобилии находящиеся при подошве гор, представляют только удобное убежище диким зверям и ещё более страшным хищникам – арабам.

Об издании в 1863 году духовного учебно-литературного журнала «Странник»

Духовный журнал «Странник» будет, с Божиею помощию, продолжаться и в 1863 году, по той же, одобренной Святейшим Синодом, программе, в том же духе и направлении, как и в прежние годы.

Программа журнала

Отдел I, повествовательный. «Биографические очерки мужей, особенно современных нам соотечественников, оставивших по себе память истинным благочестием, благотворительностью, любовью к отечеству, подвигами самоотвержения.

«Примеры, опыты и наблюдения духовитой жизни. Наблюдения пастырей при исправлении христианских треб, и особенно при одрах умирающих. Вообще всякие замечательные для христиан случаи.

«Источниками этого отдела, на который будет обращено особенное внимание, послужат сведения наших корреспондентов, также разные любопытные этого рода статьи, помещённые прежде и вновь появляющиеся в провинциальных ведомостях.

Отдал II, учёно-литературный. «Рассуждения о разных предметах веры и нравственности христианской; в особенности о началах и целях многоразличных путей нашего земного странствования; также исследования об отношении наук, естественных, философских и других, к Христовой истине, как к своему верховному началу, и о других предметах, ведущих земного странника к горнему отечеству, во свете слова Божия, путём науки и здравого смысла. Так, например, философские доказательства откровенных истин, особенно психологические исследования о духовности и бессмертии души; следы премудрости и благости Божией в естественных явлениях природы и т. д.

«За рассуждениями будут следовать христианские размышления, а также слова и речи, новейшие и старинные, особенно замечательные или по богатству содержания, или по силе убеждения, или по простоте изложения: беседы катихизические, речи надгробные, пастырские увещания, или вообще статьи по пастырскому Богословию, которые могли бы подвигать пастыря к успешному действию на пасомых; письма, разговоры, и даже стихотворения духовно-нравственные.

Отдел III, библиографический. «Критика нашего журнала имеет в виду – знакомить читателей преимущественно с произведениями духовной литературы, и притом в обширной форме библиографии, чего в духовных наших журналах доныне ещё не было. В библиографических своих отчётах мы постараемся излагать, в логической форме, содержание каждой вновь выходящей книги с краткими своими замечаниями о её достоинстве. Таким образом читатель «Странника» наперёд знал бы, что найдёт он в рассмотренном сочинении и чего может ожидать от него, не подвергаясь опасности ошибиться.

«Но, так как многие книги и недуховного содержания могут иногда касаться истин нравственных и религиозных; то мы вменяем себе в обязанность давать в своём журнале место критическим замечаниям и о некоторых сочинениях светских, в каком-нибудь отношении замечательных для христианина – с религиозной и нравственной точки зрения.

Отдел IV и V. Современная хроника и смесь. «Церковные известия и общеполезные сведения. Если в ежемесячном издании и не имеют они такой свежей новизны, как в еженедельном; зато удобнее могут быть распределяемы по известным рубрикам, и притом излагаемы – с некоторыми подробностями. Здесь, кроме современных сведений церковных, может найти себе место указание вообще на такие современные события, которые по чему-либо замечательны в церковном отношении. В отделе церковных известий мы постараемся сообщать новости, относящиеся не только к Церкви Православной, но, по возможности, и к другим христианским вероисповеданиям.

«В смеси могут помещаться и выписки из разных книг, сделавшихся особенно редкими, и некоторые места, особенно замечательные в психологическом или нравственном отношении, встречающиеся в произведениях даровитых писателей светских.

«Прибавления могут составлять брошюры, согласные с целью издания, но не входящие в состав его.

* * *

Постоянно-возрастающее число читателей «Странника», во всех сословиях, заставляет думать, что выполнение его программы удовлетворительно. Конечно, не всё и не для всех в содержании нашего журнала имеет одинаковое значение: но такова вообще судьба дел человеческих, и особенно такова участь повременных изданий. Вполне сознавая несовершенство своих трудов, и прося извинения в некоторых неважных недосмотрах, мы успокаиваемся по крайней мере на той мысли, что никогда не подавали своим читателям повода к ослаблению убеждений во всём том, что относится к животу и благочестию, а, напротив, всячески старались своим изданием распространять в обществе такие понятия о предметах веры и нравственной деятельности, которые совершенно оправдываются учением Православной Церкви и духом истинного христианства.

По возможности преследовали мы своим вниманием и особенности в религиозных и нравственных стремлениях нашего общества; но никак не позволяли себе суетных и бесплодных полемических выходок, а старались ввести в свой журнал полемику другого рода: современному заблуждению противопоставляли положительную истину, которая говорит сама за себя и, не смеясь, посмеивается над суемудрием кичливого умствования. Мы не забегали вперёд этого священного светоча, не становились во главе чистого учения веры и церкви, чтобы защищать и охранять его авторитетом ума: но священные его скрижали предносили пред собою и сами защищались ими.

Являлись иногда люди, которым не нравились наши убеждения, и которых неверие, с свойственною ему самонадеянностью и худо скрываемою злостью, вооружались против этих убеждений – не силою доказательств, а насмешкою, кощунством и клеветою: но, обманувшись нашею невинною стратагемою, они думали, будто нападают на нас, тогда как в самом деле восставали на авторитет истин, уважаемых историею Церкви, и осмеливались даже называть суеверием то, что во все времена было предметом церковной веры и оправдывается примерами благочестивой отеческой жизни.

Помним, обвиняли нас и в том, будто пути спасения, по нашим представлениям, слишком исключительны, будто мы видим их только в подвижничестве или аскетизме. Но наши обвинители, конечно, сами хорошо знают, что христианская жизнь обществ и частных лиц идёт не одним и тем же уровнем. Истинное христианство, по самому своему существу, есть подвижничество, и на каком бы пути ни действовало, оно везде благоугодно Господу. Но что дивного, если плоды жизни духовной преимущественно проявляются там, где обильнее изливаются токи благодати Божией, – на почве, нарочито к тому приготовленной? Тем не менее, присматриваясь к различным уровням благочестивой жизни, «Странник» не мог не замечать, как иногда и из низших слоёв христианского общества выходил на поверхность почвы драгоценный перл во славу Божию и становился украшением Церкви Христовой. С полным сочувствием относясь и к труженичеству, несущему свой крест путём обыкновенной жизни и прикрывающему свои подвиги христианским смирением, мы не позволяем себе смежать очей своих пред тем, что, возлюбив свет, путём высокого самоотвержения постепенно приближалось к свету, и для наблюдения становилось предметом особенно осязательным, – образцом, достойным подражания тех, кто желает достигнуть в меру возраста Христова. Для кого эта мера представляется недостижимою, пусть по крайней мере воздаст за неё славу Богу, дивному во всех путях Своих.

Следуя строго предначертанной нами программе, мы всегда имели возможность, с одной стороны, поддерживать разнообразие в содержании своего журнала и представлять всякому читателю нравящуюся ему пищу, а с другой – вызвать на литературные труды и сельских наших собратий, неодинаково, без сомнения, настроенных и неравно готовых к изложению всякого рода истин, имеющих отношение к их служению.

Кто не знает, что в иные минуты мы способны бываем заниматься чтением, требующим более серьёзной деятельности ума и усиленного размышления, и это на ту пору служит нам удобоперерабатываемою и нужною пищею души, а в то же время мы чувствуем, что для нас полезнее было бы не столько холодное и утомительное размышление о предметах веры и нравственности, сколько оживление и возбуждение чувства назидательными сказаниями о событиях, представляющими христианскую жизнь и деятельность в самых примерах. Имея это в виду, мы старались по возможности удовлетворять духовным потребностям наших читателей применительно ко всем настроениям их душ, и вместе заботились о том, чтобы и пастыри церкви, и отцы семейств, могли найти в нашем журнале и указать как духовным, так и плотским своим детям, чтение именно такое, какое всего ближе к умственному и нравственному их состоянию.

Что наши читатели действительно поняли эту цель и сочувствуют нашим намерениям, можно судить по множеству лиц, особенно из среды провинциального духовенства, присылающих свои труды в нашу редакцию. Принимая эти плоды делателей в благодарном вертограде Христовом с искреннею признательностью, мы многим из них дали уже место на страницах нашего журнала, а другие, ещё не вошедшие в журнал и одобренные к печатанию, войдут в него, по мере возможности. Надеемся, что все братия наши о Христе, ревнующие о пользе общественного образования в духе Православной Церкви, не откажут нам и на будущее время своим содействием.

Условия подписки

Как объём «Странника», так и подписная цена его на будущий 1863 год – остаются те же, что были прежде: за 12 книжек, составляющих четыре тома: 3 руб. 30 коп. сер., без пересылки; а с доставкою на дом, или с пересылкою во все города и почтовые конторы России: 4 руб. сер. За прилагаемые иногда портреты и другие приложения особой цены не назначается. Для облегчения подписчиков с ограниченными средствами, по-прежнему допускается рассрочка, т. е. постепенная уплата подписной цены по 2 и по 1 р. с. Редакция не откажется удовлетворить требования и тех из гг. служащих – особенно в столицах и городах провинциальных, которые чрез гг. казначеев предъявили бы желание уделять на покрытие подписки из своего месячного жалованья по 50 коп. сер. – Во всяком случае подписка принимается не иначе, как на полное годовое издание, т. е. на 12 книжек: потому что на все 12 месяцев журнал печатается в равном числе экземпляров, и тот, кто взял бы только 6 книжек, а остальные не принял, разрознил бы годовой экземпляр, в убыток редакции.

После того, как в первый год издания нашего журнала, мы принуждены были для удовлетворения вновь-поступающих требований на «Странник», перепечатывать первые его книжки вторым и третьим изданием, – с следующего 1861 года мы стали печатать столько запасных полных экземпляров, что и позднейшие подписчики – не только в начале, но и в средине, и даже в конце года уже могли быть удовлетворены. (Оттого в редакции и теперь есть ещё полные экземпляры за 1861 и за 1862 годы, равно как и повторенные изданием за 1860 год). Тем не менее, гг. подписчики, желающие получать журнал с выхода 1-й книжки в январе, каждый месяц своевременно, благоволят ускорить подпискою, так чтобы, если можно, их требование поспело в редакцию не позже, как в начале декабря. В течение этого месяца все адресы, какие дотоле будут получены, распределятся и отпечатаются (на целый год). Таким прежде всего и будет отправлена первая книжка.

Другая покорнейшая просьба редакции состоит в том, чтобы гг. подписчики означали свои адресы как можно более чётко, верно и обстоятельно, – именуя особенно ту почтовую контору (в каком городе и какой губернии), от которой зависит местная почтовая инстанция, непосредственно выдающая пренумерантам журнал.

В получении журнала сами гг. подписчики, или доверенные от них лица благоволят каждомесячно расписываться на особых почтовых картах, обыкновенно посылаемых из редакции при каждой книжке в почтовые конторы, и возвращаемых оттуда в газетную экспедицию с расписками получателей, – для удостоверения, что книги дошли по адресу.

Надписывают свои требования на журнал гг. подписчики исключительно так: в редакцию духовного журнала «Странник», в С.-Петербурге.

Письма, касающиеся собственно литературных трудов редакции, и статьи – можно адресовать и по тому же адресу, и прямо на имя редактора (это всё равно).

За подписку, принятую в другом месте (не в редакции), мы не отвечаем: отвечают те лица, которые приняли её, если не предъявят подписчику билета, выданного им от редакции. Для всех вообще заменою этого билета может служить №, выставленный редакциею на печатных адресах гг. подписчиков.

«Странник за прошедшие годы

По прежней цене, т. е. по 3 руб. 50 коп., без пересылки, и по 4 руб. сер. с пересылкою, желающие могут выписать полные годовые издания «Странника» за 1860, 1861 и 1862 годы, со всеми бывшими при них приложениями.

В 12 книжках «Странника» за 1860 год содержится около 156 печатных листов, составляющих четыре большие тома, весьма уёмистой печати, на белой глазированной бумаге. При последней книжке приложено заглавие и оглавление для каждого тома, или 3-х книжек вместе. При книжках приложены следующие портреты и изображения: Алтайского миссионера, архимандрита Макария, митрополита Григория, митрополита Амвросия, Константина Экономоса и архимандрита Агапита: изображение Воскресения Христова, выполненное академиком Солнцевым и замечательная часовня на Абрамовщине.

12 книжек «Странника» за 1861 год тоже составляют четыре тома, не меньшего объёма. При них следующие портреты и изображения: Новгородский митрополит Иов (к его биографии и переписке); протоиерей Иоанн Григорович (известный археолог), иеросхимонах Алексий и иеросхимонах Мардарий, изображение блюда, на котором освобождённые крестьяне поднесли хлеб-соль Государю Императору и образ святителя Христова Тихона, новоявленного чудотворца Задонского, со снимком его почерка. Сверх того, к годовому изданию присоединены три духовно-литературные приложения; из них одно (словарь к евангельскому повествованию) заключает в себе не менее 5 печатных листов, так что если бы напечатать его более куриным шрифтом, то оно одно могло бы составить месячную книжку.

При вышедших доселе книжках «Странника» за 1862 год приложены изображение Богоявления Господня, выполненное акадском Солнцевым, портрет Новоезерского архимандрита Феофана и портрет старца Илариона Троекуровского; – о хронологии 70 толковников, Дм. Прозоровского, и о чудесных исцелениях, совершившихся при открытии мощей святителя и чудотворца Тихона.

Как ни неприятно разрознивать экземпляры журнала годового издания, но частью замена, и не по нашей вине, безвестно засланных книжек, частью желание удовлетворить ту или другую книжку, привело редакцию к решимости выслать за прошедшие годы и по одной какой-либо книжке за тот или другой месяц, с платою за книжку (утраченную кем-либо из гг. подписчиков) по 50 коп. сер.

Для желающих, на будущий год

В настоящее время в редакции журнала «Странник» составилось многочисленное собрание проповедей, которые присылаются в неё отовсюду, и из которых очень многие, несмотря на несомненное их достоинство, не могут быть напечатаны в журнале, единственно по недостатку места и по условиям программы. Между тем, доходят до нас слухи, что пастыри церкви везде, а особенно в сельских приходах и в отдалённых епархиях, чувствуют недостаток в проповеднической литературе, применимой к понятию и нуждам низшего сословия. Имея в виду содействовать восполнению этого важного недостатка, редакция журнала «Странник» решилась, независимо от журнала, издать в будущем 1863 году для желающих особый том «проповедей», изложенных популярно и соответствующих современным потребностям нашего общества. Этот том составится из проповедей на все воскресные, и праздничные дни целого года и будет издаваться по частям, при каждой книжке журнала, так что листа но три их будет высылаемо подписчикам за месяц вперёд, чтобы они могли воспользоваться ими в том же году. Желающие получать предполагаемый том проповедей (в объёме равном трём книжкам Странника) благоволят к назначенной цене за журнал прилагать 1 р. сер.

Некоторые читатели нашего журнала заявили нам желание получать при «Страннике» статьи, приспособленные особенно к детскому возрасту, чтобы души детей, занятые приятным и вместе полезным чтением, незаметно питались истинами веры и назидались правилами и примерами благочестивой жизни, понятными и доступными для нежного их сердца. Это желание благочестивых и попечительных родителей подало нам мысль издавать с 1863 года ежегодно по одному тому «чтения для детей»; так чтобы по несколько листов этого тома также прилагать к каждой книжке журнала. Цена и за этот том, в таком же объёме, назначается 1 р. сер.

Подписчики на журнал «Странник» не поставляются в необходимость непременно получать том Проповедей и том Чтения для детей, и высылать за это два рубля. Нежелающие этих прибавлений могут выписывать один журнал. Можно также, кому заблагорассудится, требовать от редакции который-нибудь один прибавочный к журналу том и высылать для этого, сверх цены за журнал, ещё один рубль. Но подписка на том Проповедей и том Чтения для детей – без журнала – не принимается: кроме того, редакция покорнейше просит на означенные томы заявлять свои требования заблаговременно, при ранней подписке на журнал.

Редактор и издатель:

Законоучитель Императорского Воспитательного Общества благородных девиц, Протоиерей Василий Гречулевич.

Помина́йте наста́вники ва́ша, и́же глаго́лаша вам сло́во Бо́жие: их же взира́юще на сконча́ние жи́тельства, подража́йте ве́ре их (Евр.13:1).

В сказанных словах апостол Павел преподаёт христианам два наставления: во-1-х, чтобы они поминали своих наставников духовных, которые учили их слову Божию, и во-2-х, чтобы, взирая на добродетельное и благочестивое окончание их жития, подражали вере их.

Посмотрим, братие, как выполняем мы эти наставления апостольские по отношению к своему славному наставнику, святителю Христову Николою, которого память ныне совершаем.

Что касается до первого наставления апостольского, то в неисполнении его нас, православные христиане, нельзя, как будто, упрекнуть. Мы вообще любим чтить память святителя Николая. Об этом свидетельствуют многочисленные у нас – русских, храмы во имя сего угодника Божия, – свидетельствуют имена, которые, в честь его, носят многие из нас и которыми любят украшаться и Августейшие члены Царского Дома русского, как это видим, между прочим, в примерах тезоименитых ныне ИХ ИМПЕРАТОРСКИХ ВЫСОЧЕСТВ, Благоверного Государя Наследника Цесаревича и Великого Князя НИКОЛАЯ АЛЕКСАИДРОВИЧА и Благоверных Государей Великих Князей НИКОЛАЯ КОНСТАНТИНОВИЧА и НИКОЛАЯ МИХАИЛОВИЧА, – свидетельствуют, далее, наши усердные, церковные и домашние, молитвенные обращения к сему угоднику Божию. Любит нас славный наш наставник и руководитель, святитель Николай; и мы, чувствуя великие его благодеяния нам грешным, любим его. Представим себе многочисленные храмы наши во имя святителя Николая, представим себе великое обилие чудес, которые Господу Богу угодно явить на нашей земле русской чудотворными иконами святителя Николая, припомним различные обстоятельства и случаи собственной жизни, в которых мы, по молитве к сему угоднику Божию, получали от Господа какую-либо особенную помощь и милость; и мы легко можем отсюда усмотреть, что святитель Николай есть один из самых близких и добрых наших отцов и наставников, и что по долгу мы питаем особенное благоговение к его памяти. Значит, по отношению к святителю Николаю, мы поступаем сообразно с завещанием апостола – поминать наставников духовных.

Теперь обратим внимание на то, выполняем ли мы, по отношению к святителю Христову Николаю, другое, упомянутое нами, наставление апостола, т. е. подражаем ли вере святителя Николая? Чтобы видеть это, припомним, но крайней мере, те черты жизни сего святителя, в которых выражались отличительные свойства его веры и которые, следовательно, достойны особенного подражания нашего.

Чем особенно поучительна жизнь угодника Божия Николая? – Жизнеописатель замечает о святителе Николае, что «он был для стада своего зерцалом всех добрых дел, и служил, – по апостолу, – для верных образцом в слове и житии, в любви, в духе, в чистоте» (1Тим.4:12). Особенные же добродетели, которыми преимущественно угодил Богу святитель Николай, это – его пламенная ревность по вере Христовой и милосердие или сострадание к несчастным.

Угодник Божий Николай, заботясь о спасении души своей, первоначально избрал было для себя уединённую монастырскую жизнь; но Бог, провидя в нём мудрого наставника и доброго пастыря духовного, чудесным образом вызвал его из уединения и поставил его архипастырем Мир Ликийской страны. Святитель вполне оправдал Божие призвание и назначение. Любя сам горячо веру Христову, он со всею отческою ревностью старался о распространении, утверждении и возрастании её в своей пастве, не боясь никаких опасностей, угроз и преследований со стороны неверных. В начале его пастырского служения воздвигнуто было на Церковь Христову жестокое гонение от нечестивых императоров римских Диоклетиана и Максимиана, которые выдали повеление, чтобы христиане отвергались Христа и покланялись идолам; а тех, которые не послушаются, приказали принуждать к тому узами и темницами, и тяжкими муками, в случае же совершенного неповиновения – предавать смертной казни. Достигло это нечестивое распоряжение и до паствы Мир Ликийской. Святитель Николай, как верный пастырь Христов, будучи сам готов пострадать за святую веру, побуждал и пасомых своих непоколебимо стоять в ней. Поэтому он, вместе с другими верующими, был взят мучителями и посажен в темницу, где пробыв немалое время, испытал много зла, терпя и голод и жажду и тесноту темничную; но от сего нисколько не поколебалась его вера, напротив, ещё больше утвердилась в нём: он и в темнице продолжал своё пастырское дело, поучая пасомых истинам Евангелия и внушая им твёрдо стоять за веру Христову. Вскоре, впрочем, злочестивые Диоклетиан и Максимиан лишены были престола царского, и на место их, по устроению Божию, царём сделался благочестивый Константин (именуемый Церковью равноапостольным), который, по преданности своей вере Христовой, освободил от заключения всех христиан. Тогда святитель Николай, получив совершенную свободу, с пламенною ревностью принялся истреблять остатки языческой веры в пастве своей. Он сам ходил по тем местам, где оставались ещё храмы и капища идольские, и разрушал их до основания, очищая таким образом стадо своё от скверн бесовских. – Не могу не указать вам, братие, ещё на один замечательный случай пастырской ревности святителя Николая, который показал он на 1-м Вселенском соборе, созванном, по повелению равноапостольного царя Константина, для опровержения нечестивой ереси Ария, не признававшего Иисуса Христа Сыном Божиим. На этом соборе, святитель Николай, обличая Ария, так вознегодовал на него за его богохульство, что ударил его в ланиту. Так горячо любил он Иисуса Христа и так ревностно подвизался за славу Его.

Скажете, может быть, что ревность по вере Христовой свойственна была угоднику Божию Николаю, как святителю, и составляет обязанность всех вообще пастырей духовных, которых Сам Господь поставил стражами Своей Церкви, заповедав им просвещать людей верою святою и руководить их на пути ко спасению и вечному блаженству, а к нам это дело не относится? – Нет, братие мои, всякий верующий во Иисуса Христа, в каком бы звании и состояния ни находился, обязан, по возможности, заботиться о вере православной, – о её распространении, утверждении и возвышении. А кто не имеет ревности по вере православной, тот – не искренний последователь своего Спасителя, не любит Его сердечно: ибо кого любим, о деле того не можем не ревновать; – кто не защищает православной своей веры, тот не друг и не брат ближним, не желает им истинного добра. Скажите: может ли истинный христианин равнодушно видеть, например, поругание своей веры, или слышать хулу на Христа и святых Его? Может ли он быть равнодушным к участи заблуждающихся и живущих не по закону Христову братий своих, зная сколь дорого спасение души? – Конечно, попечение о вере, о её сохранении и умножении в людях, первее всего лежит на пастырях и учителях церковных, и они имеют много прав и обязанностей, не принадлежащих другим; но в частном взаимном обращении между собою все христиане обязаны заботиться о душевом благосостоянии ближних, точно так же, как, по изъяснению апостола, принимают живое участие друг в друге члены одного и того же тела (1Кор.12:26). «Как, – говорит святой Златоуст тем, которые не почитают для себя обязанностью помышлять о душевном спасении других, – как! овча твоего соседа, поражённое, лежит на пути, и ты не подымешь его, не скажешь о нём соседу? Менее ли стоит внимания душа твоего ближнего, когда бы ты увидел её поражённою, или заблудшею? Пламень объял дом твоего согражданина, и ты не можешь равнодушно смотреть на сие бедствие: почему ж нимало не трогает твоего сердца состояние другого, когда он в пламени страстей?.. Если захотите, то вы больше, нежели мы, можете исправить друг друга. Вы больше друг с другом находитесь, больше, нежели мы, знаете друг друга» (На посл. к Евр. бесед. 10). По учению слова Божию, по примеру святых и празднуемого ныне святителя Николая, за благосостояние веры Христовой и спасение ближних, мы должны жертвовать собственным, личным счастием, спокойствием и даже жизнью.

Ревнуя о духовном, вечном благе своей паствы, святитель Николай, в то же время, ревностно заботился и о вещественном, временном благополучии её. Самое живое отеческое участие принимал он во всех нуждах пасомых, и особенно был милостив и сострадателен к несчастным. «Если бы, – говорит писатель жития святителя Николая, – если бы я подробно стал повествовать о делах его милосердия, о том, какие оказывал он щедроты нуждающимся, сколько алчущих напитал, нагих одел, сколько от заимодавцев выкупил, то у меня и времени недостало бы для этого». «Многие великие и преславные чудеса совершил сей угодник Божий, на земле и на море, – говорит он в другим месте о святителе Николае, – помогал находящимся в бедах, спасал от потопления, исхищал от плена, избавлял от уз и темницы, освобождал от меча и смерти, подавал слепым зрение, хромым хождение, глухим слышание, немым глаголание. Многих в убожестве и крайней нищете страждущих обогатил, и всякому во всякой нужде являлся готовым помощником, тёплым заступником и скорым предстателем и защитником; и ныне также призывающим его помогает, и избавляет их от бед».

Братие-христиане! что препятствует нам подражать милосердию угодника Божия Николая? Случаи для этого так часты и так очевидны для каждого из нас. Не заслужили мы у Господа, подобно святителю Николаю, какого-либо чудесного дара, посредством которого могли бы благотворить ближним; но Господь наделил нас своими естественными дарами, посредством которых мы можем благодетельствовать своим братиям. Ты не можешь исцелять больных, давать слепым зрение, хромым хождение, глухим слышание, немым слово; но ты можешь этим же и другим несчастным пособить иным образом: накормить голодного, одеть нагого, поддержать невинно-страждущего, утешить скорбящего, ободрить человека, в его трудных обстоятельствах, и не допустить до искушения и падения, и вообще, чем-нибудь, да можешь помогать своему ближнему в его горькой участи и беде. Пользуйся этою возможностью: Господь приемлет и мелкую монету и чашу воды, поданные во имя Его с усердием. Будь добр и милостив, чем и как можешь, – и ты соделаешься подражателем угоднику Христову Николаю и – участником той небесной славы, которую он стяжал у Бога своею живою верою и любовью, и которой, молитвами его, да сподобит и нас Господь. Аминь.

(Продолжение).

3) Церковь необходимою принадлежностью православного исповедания веры поставляет также общественную молитву в определённые часы богослужения и требует от своих членов участия в ней, согласного с её учением и правилами. Кажется, тут даже не может быть вопроса: «верна ли Церковь в этом требовании человеческой природе? не произвольное ли это с её стороны посягательство на свободу человеческую»? Известно, как свойственно человеку желать общения с другими, – как естественно соединение большего или меньшего числа людей для известных целей, обусловливаемых их нуждами. Есть общества дворянские, купеческие, общества горожан, поселян, есть общества учёные, есть компании торговые, промышленные, есть собрания любителей музыки и других искусств, садоводства, виноделия и т. п., короче сказать, какого рода людских сходок не существует на земле? Но общий их характер – отдельность, разобщение интересов. Ни одно из них не может слиться с другим, не изменяя своей внутренней жизни, не выходя из круга своих действий; члены одного общества часто не могут быть членами другого; даже доступ в некоторые из таких обществ обставлен такими условиями, которые делают их намеренно недоступными для посторонних. Раздельность эта в некоторых случаях необходима для более успешного достижения частных целей, к которым стремятся людские общества; в некоторых же случаях вытекает из жизненных условий, разделяющих людей часто непроходимыми преградами, например – из средств к жизни, сословных отличий, общественных предрассудков и т. п.

Если так естественно сходиться людям для своих частных целей, если так терпимо всеми это необходимое или даже произвольное разделение, которое так или иначе разъединяет людей; то, как естественно соединение людей для общей всем цели, на которую указывает их человеческое существование! Как законно такое соединение, в котором нет и тени разобщения какого бы то ни было, закон которого – любовь, цель которого – любовь, жизнь которого – любовь, всеобъемлющая любовь!.. Такое общество, такое соединение – и оно только одно – и есть истинно-человеческое соединение всех людей, для одной общей всем цели! А таково-то и есть общество, участия в котором требует от верующих Церковь. Как, следовательно, она и в этом отношении верна своему божественному призванию – служить человечеству! Основатель её, Господь, пришёл на землю соединить всё человечество единством духа жизни божественной и открыть всем единственный путь к этой жизни – любовь и истину. И она служит тому же: она собирает воедино всех людей, чтобы вести их к жизни путём истины и любви, – и от веяния духа Христова в христианском обществе исчезают всякие земные преграды; члены различных земных собраний и союзов входят в это общественное собрание, не изменяя отдельной жизни своих обществ, не нарушая их законных действий, не вредя их существованию. Здесь, говоря прекрасными словами Жуковского,

...Живые все – и царь, и нищий,

И счастливый, и скорбный, и свободный,

И узник, и все мертвые в могилах,

И в небесах святые, и пред Богом

Все ангелы и херувимы, в братство

Единое совокупяся, чаше

Спасенья предстоят...

Здесь, в этом обществе, человек живёт той полной, общественной жизнью, в которой именно его высочайшее преимущество пред всеми земными созданиями, – тою жизнью любви, которая соединяет всех во «единое братство» и делает всех ни более, ни менее, как людьми, уничтожая все земные различия и покрывая все их высочайшим отличием – быть истинным полным человеком, без всяких внешних привесок и дополнений к этому высокому званию. Так, будучи верна своему божественному призванию – продолжать любвеобильное служение человечеству Господа Спасителя Церковь в то же время верна и человеческой природе, т. е. верна тому её внутреннейшему свойству, которое отличает человека от всего животного мира – духу любви и общения.

Эта всеобъемлющая любовь выразилась в высоком богослужении, в общественных молитвах Церкви. Как ясно сказалась в них та Любовь, Которая принесла Себя в жертву за весь мир! Церковь Христова своею молитвою обнимает всё человечество: она молится о мире всего мира, о благорастворении воздухов и изобилии плодов земных, и о временах мирных, молится о плавающих, путешествующих, недугующих, страждущих, пленённых; вспоминает в своих молитвах и отсутствующих, «во отшествии и во службах сущих»; молится «о всякой душе христианской, скорбящей и озлобленной, милости Божией и помощи требующей»; не забывает «оглашенных», молится, да откроется и им Евангелие правды, да присоединятся и они ко святой апостольской Церкви, да хранятся и они благодатью Божиею. Но, божественная, она не ограничивает своих молитв одними живущими; она вводит нас в молитвенное общение и с прежде-отшедшими отцами и братьями нашими, она молится о всех, «в надежде воскресения и жизни вечной скончавшихся»; она любовь нашу продолжает в вечность и делает её причастницею жизни, не определяющейся уже временными условиями... да, её любовь не знает предела смерти. Её любвеобильному дерзновению не страшны «сени смертныя», куда она проникает, вводя с собою свет и отраду душам, требующим её молитв; но её же дерзновению доступны и светлые обители Отца Небесного, куда возводит её всеобъемлющая любовь. Будучи сама божественною, она и всех нас вводит в область своих божественных сочувствий – и мы знаем, что у нас есть братия небесная, – лики светлых Ангелов, есть отцы и покровители, есть молитвенники и заступники, которых «любовь» к нам «не умирает, не отпадает» – и во главе их «Заступница усердная, за всех молящаяся».

Самым чином своего богослужения, торжественного, открытого, Церковь учит нас своей всеобъемлющей любви. Она не молится от лица одного члена... нет, молитвы её суть молитвы всех её верных детей; она только представительница всего человечества. Она приглашает всех нас быть причастниками её общечеловеческой любви: «возлюбим друг друга»; любовь её хочет, чтобы мы все, вместе с нею, «едиными усты и единем сердцем» славили Пречестное Имя Божие и, пред лицом любви Божественной, живо чувствовали наше общечеловеческое единство, и в эти высокие минуты жили небесною жизнью. И мы, научаемые её верою, руководимые её любовью, сходимся в святом храме, чтобы «всенощными» молитвословиями предначинать и «литургиею» продолжать праздничный покой души нашей в Боге. Тут, возвышаясь в чистом служении Богу, мы сливаемся с возрождённым человечеством всех веков и общечеловеческим, – «Слава в вышних Богу», вместе с христианами первых веков, вместе с мучениками и исповедниками, вместе со всеми светоносными свидетелями света в человечестве, поём «славу показавшему нам свет!». Возвышенные, божественные минуты! Тут же, в св. храме – в чтениях, молитвах, в священных образах литургии пред душой нашей раскрывается тайна безмерного благоутробия и бесконечной любви к нам Человеколюбца Бога – и человечески-смиренное, и ангельски-высокое «Тебе поем, Тебе благословим, Тебе благодарим, Господи!» исходит из глубины просветлённого присутствием Божием духа нашего! Какою бесконечною любовью ко всем, ко всем... ко всему человечеству живёт в эти божественные минуты христианская душа, когда приносится Богу любви жертва за спасение всего мира – «о всех и за вся!» – и тогда общественная молитва, даже продолжительная, не потеря для нас времени, не тяжесть, а потребность благодарной души нашей!..

А как ценит наше, так называемое, образованное общество такое любвеобильное служение Церкви человечеству? Измена заповеди Церкви об общественной молитве у членов его также дело обычное, как и первым двум заповедям. Не протестантизм ли и здесь проглядывает?.. В протестантстве общественное собрание в храме имеет особенный характер – более человеческой сходки для общего поучения и просвещения, нежели для божественного возвышения присутствующих в область бесконечной Любви чрез соединение с Нею в Таинстве Причащения, и чрез соединение с человечеством в молитвах и песнопениях. В протестантских религиозных собраниях преобладает человеческий элемент; в собраниях православных – тесное соединение божественного с человеческим; оттого протестантская общественная молитва не представляет ничего символического, таинственного, наша – рядом таинственных священнодействий возносит молящуюся душу в область Тайны Божественной. «Да молчит всяка плоть человеча и да стоит со страхом и трепетом», так поёт Церковь, характеризуя этими немногими словами своё богослужение. В следствие же недостатка божественного элемента в религиозных протестантских собраниях, и человеческий не раскрывается в них вполне, – душа присутствующего не живёт в эти минуты всею своею человеческою жизнью, между тем как в православных собраниях просветляется всё существо человека в общечеловеческом служении единому Богу. Естественно, поэтому, установиться на почве протестантизма тем слабым отношениям к храму и общественной молитве, какие мы замечаем и протестантстве; естественно, поэтому, что протестанты, признавая за своими религиозными собраниями характер поучительный, не придают им значения богослужения, каким отличаются православные собрания. Естественно опять, и в католицизме явиться охлаждению к общественной молитве при тех условиях католического богослужения, которые, с одной стороны, делают его непонятным для присутствующих, с другой – не имеют той полноты отношений к человеческому духу, каким должно отличаться истинно-человеческое служение Богу, каким, действительно, и отличается православное богослужение. Но естественно ли быть холодным и равнодушным к своему богослужению члену Православной Церкви, которая живёт полнейшею любовью к человеку и выражает её во всех своих отношениях, и между прочим, и в своём богослужении? Как и чем объяснить те ложные понятия о богослужении, какие приходится слышать от многих – у нас, в присутствии Церкви, которая, руководимая творческим Духом, и своё общественное богослужение установила соответственно внутреннейшим потребностям человеческой души? Как смотрят на общественное богослужение многие из принадлежащих к Православной Церкви, сознательно или бессознательно поддавшиеся протестантскому взгляду на религиозную жизнь? Для них церковные служения – человеческие постановления – и только, литургия, а тем более всенощная под воскресный день или праздник – утомительны до изнурения по своей продолжительности – и вот: на обедню они приезжают после половины или к концу, притом откушав утреннего чаю, а другие и никогда не бывают в церкви. И часто это дело – не слабости плоти, не следствие затруднительных обстоятельств, например – отдалённости от храма, а дело сознательного отрицания и гордого отношения к требованиям Церкви.

И не знают такие противники Церкви, какого блага они лишают себя! Есть ли большее благо, как жизнь, полная, целостная? – а такою жизнью живёт человеческая душа в минуты православного богослужения. Оставляя в стороне самую сущность богослужения, возвышающую человеческий ум и сердце в область Божественных Таин, и молитвенный дух, каким соединяется человечество с Божеством, – вспомним, чего лишают себя такие люди, оставляя без внимания священную поэзию Церкви. Церковные песнопения – новое свидетельство той всеобъемлющей, божественной любви, с какою Церковь относится к природе человеческой. Они своим благотворным действием на душу всесторонне раскрывают её для восприятия духа православного богослужения; в них заключено всё догматическое учение Церкви и чрез них оно легко утверждается в убеждении слушающих; в них изображена история благодеяний Божиих человеку; или выражаются самые чистые восторги души боголюбивой; в них скорбящее сердце изливается молитвенными воздыханиями пред отеческою благостью Человеколюбца, и в них же сокрыто благодатное утешение и ободрение земным страдальцам, словом, – они обнимают собою все состояния человеческой души, которые переживает она в своём духовном развитии, созревая на земле для неба. Православная Церковь в своих песнопениях, может быть, более, нежели в каком-либо другом внешнем проявлении своей жизни, является истинною матерью – воспитательницею человеческого духа. В них свободно, всеми силами своей души, высказался человек, весь, как он есть, возрождаемый силою её божественной жизни; оттого-то в них всякий человек, во всех состояниях своей внутренней жизни, может находить вечное обновление для своего духа и самое полное удовлетворение своим сердечным потребностям.

И этой высокой жизни, этого истинно-человеческого существования не ведают люди, уклоняющиеся от богослужения – от литургии, и особенно от всенощной под воскресные и праздничные дни. Я сказал: «особенно от всенощной»... почему? Если вникнуть в сущность литургии и всенощной, можно заметить некоторое различие этих служений. Одно – в высшей степени Божественное по сущности своих таинственных священнодействий и состоит почти из непрерывного ряда молитвенных возношений верующей души к Отцу светов. Все мы тогда слышим напоминание Церкви – «всякое житейское отложить попечение», чтобы, тайно образуя херувимов и вместе с ними припевая Трисвятую песнь Животворящей Троице, мы могли достойно славить Царя всех – и христианская душа до того отрешается от земли, что, погруженная в созерцание бесконечной любви Божией, она как бы не находит слов к прославлению Бога – Спасителя. «Тебе поем, Тебе благословим, Тебе благодарим, Господи!..» вот те немногие слова, которыми выражается вся её божественная жизнь в минуты приношения святейшего из Таинств христианских!.. Кратки и немногочисленны и другие священные выражения, которыми сказывается собственно человеческий элемент литургии. Божественный дух литургии обнаруживается и неизменностью этого священнодействия в главнейших его частях. Иной характер имеет всенощная; это служение по преимуществу отличается человеческим элементом: тут простор излиянию священных стремлений души в поэтическом слове церковных песнопений, которые разнообразят собою всенощное богослужение. Мы слышим здесь и торжественную песнь Моисея по переходе чрез море, и вдохновенные песнопения Давида – царя, и вещания премудрого Соломона и поэтические созерцания пророков; вместе с ними торжественно сливаются и звуки возвышенных песнопений обновлённого человечества, эти сокровища человеческой мысли и чувства, просвещённого христианством, и завершает их всемирное общечеловеческое «Слава в вышних Богу»!.. И в этих человеческих звуках попеременно слышится то священный восторг славословящей Бога души, то чувство тихого умиления и радости о Боге, то сердечные порывы к горнему, то покаянные воздыхания, словом – сказывается весь человек, со всею своею душою, и всё человечество, в лице своих избранных певцов, говорит с Богом поэтическим словом песнопений и от него переходит к человеческому миру, даже далее – в своём поэтическом восторге оно касается мирового бытия всей вселенной!..

И такого богослужения не знают наши дети!! Где же они узнают человека полнее того, как его открывают молитвы и песнопения Церкви? Где они научатся понимать высокое, святое, доброе, когда в их воспитании пренебрегают тем, что прямо возносит дух к Источнику красоты, величия, добра, святыни – к высокому в Своих совершенствах Богу? Как они воспитают в себе эту безграничную любовь к человечеству, это снисхождение в мир человеческих скорбей и болезней, это сердечное соединение с человеком, которое должно отличать жизнь человека-христианина... как, если Церковь с её священною божественно-человеческою поэзиею сокрыта для них? когда они даже не ведают, что Церковь имеет свою поэзию – своё свободное, вдохновенное, своё высокое, прекрасное слово?.. Не касаются они своей молодой душой этого источника общечеловеческой жизни, не орошаются они током божественного духа, объединяющего человечество поэтическим словом церковных песнопений всех веков христианства. Оттого-то и жизнь их в последствии бывает так сжата в узкие рамки отдельного, личного существования; оттого-то и мало в них того общественного элемента, который должен бы быть плодом их воспитания; оттого – неведомо им это бесконечное множество страданий, телесных и духовных, это разнообразное множество крестов, тяготеющих над духом человеческим, которое так осязательно выразилось в церковной поэзии скорби и страдания душевного; оттого они так мало дорожат своим собственным человечеством и так мало сознают своё высокое человеческое достоинство. Ах, если бы они, с детства и в продолжение юности, слышали звуки человеческого сердца, как оно сказалось в церковной поэзии, и в минуты радости, и в минуты сокрушённой скорби, – если бы они, слушая эти сердечные звуки, сходили в глубину человеческой души и изучили её в тех сердцах, которые уже пережили, перечувствовали свои духовные состояния, – если бы в церковных песнопениях подслушали они ту тайную гармонию сил духовных, которые единогласно поют Бога, – если бы церковная песнь коснулась их мысли своим догматическим содержанием, их чувства – сердечными движениями певца, их воли – стремлениями его воли, их воображения – своими образами, часто неподражаемыми по своей возвышенности и умилительности... о, тогда бы они поняли, что значит Церковь, что не ханжество и лицемерие ведёт человека во храм, что не обрядовое лишь служение приносится там Богу, а что служит Богу в храме весь человек, всеми силами своего духа, и как член человечества, и как член великого царства природы!! И какова-то была бы жизнь этих будущих людей!.. Но, увы!.. дети, дети и юноши, и девицы наши!! они ничего этого не ведают!.. Они рано заглушают своё чувство – в суете окружающего их движения дневной жизни, и приучаются смотреть на Церковь так, как смотрят их равнодушные к Церкви родители и наставники: как на место, куда приходят лишь невежды да неразвитые люди, где им с их гуманными воззрениями душно, тесно... И, бедные, за этими призраками гуманности, они теряют действительную гуманность, действительную человечность, и вместо того, чтобы быть истинными, полными людьми, они утешают себя мечтами о человеческих правах, человеческом достоинстве, не понимая, в чём эти права, это достоинство, по их мнению, унижаемые и отвергаемые Церковью. А Церковь, забытая и родителями и детьми, всё-таки собирает своих верных детей и, не проповедуя им никаких высших гуманных взглядов, не выставляя им на вид никаких человеческих прав, своим возвышенным богослужением, своею божественно-человеческою поэзиею, учит их быть полными, истинными людьми, учит «друг друга тяготы носить и не себе угождать», учит видеть и в себе, и в других образ Божий, учит любви и истине... И хотя часто, особенно о молитвенных собраниях на всенощную, она могла бы сказать с апостолом: «не много между вами мудрых по плоти, не много сильных, не много благородных» (1Кор.1:26); но, оставляя гордых их гордости, мудрых их мудрости, она продолжает служить человечеству по образу Человеколюбца, продолжает для «смиренных» членов своих хранить сокровище благодати, обещанной смиренным, а вместе с нею и сокровище истинно-человеческой жизни, и будет своим богослужением, как и другими заповедями, упражнять в них дух послушания и покорности воле Божией до тех пор, пока на земле будет длиться царство благодати, т. е. до скончания века. «Господь гордым противится, смиренным же даёт благодать» (Иак.4:6)!..

Итак из смысла заповедей Церкви мы видим, что в основе их лежит послушание воле Божией, как условие истинной жизни для человеческой души, падшей чрез непослушание, и ещё – верное хранение существенных свойств человеческой души, ищущей внешнего обнаружения для своих внутренних движений и стремлений... То и другое основание для её жизни положено божественною любовью к человечеству, которое Церковь призвана руководить к Источнику его жизни – Богу.

После этого, какое основание имеет верующий стать на сторону врагов Церкви и осудить её в каком-то фанатизме, в каком-то бесчеловечии?

Церковь не налагает на нас свои заповеди, как неудобоносимое бремя – и в этом отношении опять видно её божественное свойство. Основатель её, Спаситель, Царь любви, обличал жестокость иудейских священников и учителей, безусловно облагавших своими обязательствами совесть человека. И Церковь Христова живёт тем же духом любви к человеку. Призывая верующих к утреннему богослужению, в тишине только-что преполовившейся ночи, она делает это служение обязательным в простые дни только для исключительно посвятивших свою жизнь на служение Богу в Его храме, и не требует подобной жертвы от людей, живущих в мире, определяющихся условиями и общественной, и семейной жизни; но тем не менее, имея своею высокою целью – воспитание в человеке внутреннего человека, развитие в нём духа, она хочет, чтобы и каждый из её членов был участником в утренних бдениях своих собратий, хочет от них проявления молитвенного стремления души и ночью, при пробуждении – хоть одного краткого призывания Господа: «Господи, Иисусе Христе! помилуй мя!» или даже одного покаянного вздоха и осенения себя крестом. И днём, своим благовестом, зовёт она верующих на молитву в храм Божий – утром и вечером; но и эту молитву в простые дни делает она обязательною не для всех, – только избранники Божии, только люди, свободно распоряжающиеся своим временем в служении Богу, наслаждаются в эти дни непосредственным общением с Богом в церковной молитве, а для большинства она не воспрещает, но даже предписывает посвящать это время на ежедневные труды для славы Божией. Она не отвлекает их от этой святой обязанности; она только хочет, чтобы мысли и желания наши стремились к храму Божию и общились с молящимися в ней в прославлении Бога; она учит верующих при звуке церковного благовеста мысленно молиться: «Господи! приими и мою мысль с предстоящими в Твоём храме и соедини мой дух, стремящийся к Тебе, с духом Церкви Твоей!..». Воспитывая в нас дух послушания, она, между прочим, определяет заповедь поста, как средства к облегчению и очищению духа; но дух гордости не позволяет непокорным членам её видеть то благое снисхождение, с которым она, определяя пост для членов здоровых и мнимо-нездоровых, в то же время не полагает поста для действительно больных или действительно слабых своих детей, и снисходительно отменяет его для лиц действительно имеющих нужду в том. Истинная любовь Церкви не хочет возлагать ни на кого неудобоносимого бремени... нет, она хочет чрез пост, как и чрез другие свои заповеди, питать в нас дух послушания – этот дух Христов, которым проникнуто учение и жизнь Спасителя, – учение и жизнь, как мы уже знаем, спасительные для человечества единственно при условии послушания и смирения. Если этот дух послушания отличает её членов, она уже покойна, исполнив своё божественное назначение – провести в жизнь их жизнь Христову. Тогда Церковь полагается на совесть своих детей и, предоставляя ей решить, возможно или невозможно для них соблюдение поста и других заповедей, признает или не признает в них дух послушания, провести который в жизнь человечества и есть её святое назначение. Она хочет, как истинная мать наша, искреннего отношения к себе, как к любящей матери, а не затаённой или явно высказываемой злобы, и потому хочет видеть в своих детях чистую, правдивую, «благую совесть», и предостерегает их, вместе с апостолом, что «отринувши благую совесть, некоторые отпали и от веры» (1Тим.1:19). И, действительно, искреннее отношение к истине найдёт средства, там, где их можно найти, к выполнению священных заповедей Церкви; но это же искреннее чувство любви и уважения к Церкви приведёт истинного члена её к служителю алтаря и побудит его просить разрешения от заповеди поста тогда, когда для его мысли, для его сердца, не нашлось бы возможности к выполнению заповеди, побудит его искать мира для души всё-таки в союзе с Церковью... И цель её достигнута в жизни такой христианской души: гордость помысла и сопротивление воли убиты в ней животворною силою духа Христова – духа послушания и смирения. И Господь Церкви недаром приходил для такой души – проложить ей путь к жизни в духе послушания Отцу Небесному! «Я пришёл не с тем, чтобы творить волю Мою, но волю пославшего Меня Отца» (Ин.6:38)!

Так-то истинная Церковь выполняет своё земное назначение! Так проводит она божественный дух в среду человечества и открывает ему путь к жизни в Боге, или, вернее сказать, не открывает ему никакого нового пути, а прямо поставляет его вместе с его Господом на том пути смирения и послушания, какой благоволил Он пройти, чтобы даровать человечеству жизнь, утраченную чрез гордость ума и восстание воли, и какой указала для Него Его премудрость и бесконечная любовь!

До сих пор мы старались показать, как божественное начало человеческой жизни – воссоединение человека с Богом чрез послушание воле Божией – положено Господом в основание жизни Вселенской Церкви, как это жизненное начало сохранилось Церковью в течение её многовекового существования, как и теперь проникает оно жизнь Церкви и её отношения к человечеству. Вечная истина жизни души, возвещённая Господом, и теперь проповедуется Церковью – в её учении, проводится в её жизни, выражается в её законоположениях и заповедях. Как Божественное содержание; она в этом последнем отношении заключена в то, что как форму, как образ, представляет ей человеческое – человеческий дух, человеческая жизнь. Крестное знамение, поклон, тысячелетнею практикою Церкви утверждённый ряд утренних и вечерних молитв, определённый чин общественного богослужения, заповеди о посте, о праздниках и т. п. – всё это человеческие формы жизни церковной, представленные вечной истине Божией человеческою мыслью, человеческим сердцем, возродившимися в Церкви Божией, представленные как средства постоянного, всегдашнего развития и совершенствования человечества в духе послушания и подчинения его воли воле Божественной, чрез Церковь направляющей его к высшим целям его земного существования. С самых первых веков христианской жизни человечества в это человеческое заключилось божественное содержание вечной, неизменной истины, принесённой нам Господом Спасителем, освятило, утвердило его, и человеческое, проникнутое духом Господа и Главы Церкви, в Церкви сделалось таким же вечным, неизменным условием человеческого совершенствования, как вечна, неизменна истина Христова, живущая в Нём и чрез Него, духом послушания и покорности, оживляющая человечество.

(Окончание следует).

(Окончание).

Зная такое положение наших духовных училищ, о котором в последнее время громко заговорила как духовная, так особенно светская литература, – высшее духовное правительство в недавнее время стало заботиться об изыскании новых средств к улучшению их состояния. Носятся слухи, что Святейший Синод лучшим для этого средством признал увеличение свечного сбора. Говорят, что для этой цели предоставлено будет церкви исключительное право не только продажи, но и выделки церковных свеч, что в каждой епархии предполагается устроить свои свечные заводы и лавки, что от такой операции утроится, а может быть и учетверится свечной доход, на который безбедно можно будет содержать духовные училища. Не спорим, что средство это – одно из лучших, что свечной доход в этом случае, при благоприятных условиях, значительно поднимется. Но всё-таки для этого нужны благоприятные условия, которые, во всяком интересном деле, даются нелегко, а главное – нужно время. А мы видели, что бедность духовных училищ требует немедленного вспоможения. Неужели в ожидании, пока эта прекрасная мысль осуществится и перейдёт в дело, нельзя самому духовному сословию подумать и позаботиться об учащемся юном поколении, о братьях, племянниках, детях; постараться об изыскании средств к улучшению их содержания в училищах? А средства к этому так просты, так близки и сподручны нам, и не требуют ни больших трудов, ни тяжёлых жертв. Мы случайно открыли одно самое лёгкое, естественное и близкое к нам средство, делающее честь духовенству Тамбовской епархии. В «Тамбовских епархиальных ведомостях» за 1862 год под № 42-м в отделе известий и объявлений, мы прочли следующее: «список благочинных Тамбовской епархии, представивших в правление Тамбовской семинарии деньги, пожертвованные духовенством Тамбовской епархии на содержание бедных училищных бурсаков в 1861 голу. (За сим следуют имена и фамилии жертвователей, с обозначением количества денег, пожертвованных каждым из них). Деньги сии 365 р. 33 к. вместе с венчиковыми поступили на содержание сирот, обучающихся в духовных училищах Тамбовской епархии... Местный архипастырь на представлении правления семинарии объявил особое своё благоволение следующим лицам, оказавшим особенную заботу о сиротах: протоиреям – Андрею Воскресенскому и Алексею Новоспаскому, священникам: Семёну Гремячевскому, Семёну Чекаревскому, Василию Димитриеву и Феофилакту Стандровскому. – Правление семинарии от лица сирот изъявляет благодарность и всем доброхотным жертвователям». Нет надобности толковать и объяснять этот весьма утешительный факт, заявленный Тамбовским духовенством. Мы делаем то, что на нашем месте сделал бы всякий, при решении предложенного нами вопроса: как улучшить состояние духовного казённокоштного воспитанника? – делаем следующий вывод: при настоящем положении дела и состоянии сумм духовно-училищных и церковных только частная доброхотная благотворительность может улучшить хозяйственную часть наших учебных заведений. В такой благотворительности мы видим лучшее и действительнейшее, в ожидании изыскания более капитальных средств, средство к улучшению быта казённокоштного воспитанника и к удовлетворению вопиющих нужд наших училищ.

Нет никакой причины предполагать, что православное русское духовенство, священно-и церковнослужители наших городов и сёл не откликнутся с сочувствием на призыв к свободным, посильным пожертвованиям на нужды училищные. Это не в характере православного духовенства нашего и не такого кровного дела касается наш призыв, чтобы в сочувствии к нему можно было усомниться. Большинство лиц, составляющих причты, сами учились в духовных училищах и многие – на казённом содержании. Им, значит, вполне известна бедность наших училищ, скудное содержание и далеко непривлекательная обстановка жизни казённокоштного духовного воспитанника. В этом бедном, подавляемом крайнею нуждою воспитаннике, каждое духовное должностное лицо видит родное себе существо по сословию, предназначению, по крови; при взгляде на него редкий из семейных священно-и церковнослужителей не задумывается над следующею мыслью: «что, если и моим детям, в случае моей смерти или непредвидимого несчастья, придётся влачить такую же бедственную жизнь»? Неужели наш священник, наш диакон и причётник, перечувствовавшие или на деле испытавшие скудость и нужды наших школ, откажутся пожертвовать несколько трудовых копеек для улучшения быта своего родича по званию, своего племянника, брата, сына? Мы, опять говорим, решительно не хочем верить в противное. А между тем, сколько эти добровольные, посильные жертвы, сколько эти рубли и копейки принесли бы пользы и добра духовному образованию, в котором так нуждаются и церковь, и государство? Штатных лиц белого духовенства, по отчёту обер-прокурора Св. Синода за 1859 год, считается 124,984, не считая более 10 тысяч монашествующих, которые, мы в том уверены, с любовью примут участие в деле благотворительности духовным училищам. Найдётся, без сомнения, много лиц, имеющих хороший достаток, которые не ограничат своей благотворительности 5–10 рублями. Итак, мы полагаем средним числом благотворительной суммы от всего духовенства более 100,000 рублей в год. Цифра эта весьма немаловажна, как пособие к улучшению состояния наших училищ. Думаем даже, что и из лиц других званий, исповедующих православную веру и ревнующих о благе церкви, многие не отказались бы от посильных приношений на пользу духовного просвещения¹⁹⁴, лишь бы им раскрыты были в подлинном свете нужды духовных училищ и заявлена была, как следует, просьба о помощи и благотворительности, к которой искони щедр православный народ русский, в которой многократно заявлял и заявляет себя на пользу угнетённых единокровных нам придунайских славян, также в пользу единоверных обитателей Греции, Палестины и Сирии, которая составляет неотъемлемую национальную черту русского человека. Неужели в самом деле русский православный человек откажется помочь нуждам собственного сословия духовного, когда он показывал в широких размерах свою благотворительность на дело, по-видимому, менее близкое, чем образование своего духовенства, когда он каждогодно десятками, даже сотнями тысяч жертвует на улучшение быта православных поклонников в Палестине? И смеем ли мы думать иначе, когда многочисленные факты говорят в пользу искреннего, деятельного сочувствия к нуждам духовных училищ не только духовенства¹⁹⁵, но и лиц других званий? Вот немногие из этих фактов, заимствованных нами из духовных журналов и самых близких к нам по времени. Екатеринбургский купеческий сын, Евфимий Телегин, устроил для 32 сирот, учеников местного духовного училища, суконные плащи на сумму 115 р. 70 коп.¹⁹⁶. Иркутский 3-й гильдии купец Николай Бончиоти сделал пожертвование в пользу бедных учеников тамошнего училища на сумму 269 р.¹⁹⁷. В редакцию «Странника» в прошлом году присланы одним неизвестным благотворителем 200 руб. с тем, чтобы на эти деньги воспитывался один из бедных семинаристов¹⁹⁸. В редакции «Христианского Чтения» получены в марте месяце текущего года от Е. Ф. в пользу своекоштных студентов С.-Петербургской академии 25 руб.¹⁹⁹. Протоиерей Московской Троицкой церкви Иосиф Орлов, пожертвовавший местной академии в августе 1858 года билет сохранной казны на 700 р. с тем, чтобы из получаемых на эту сумму процентов выдаваемо было пособие одному из бедных благонадежнейшему воспитаннику, как постоянная стипендия, – в пополнение сей стипендии в январе текущего года препроводил в правление академии ещё 100 руб. для внесения их в государственный банк²⁰⁰. Сверх сего, он пожертвовал в текущем году в пользу воспитанников Московской семинарии 300 руб., Вифанской семинарии 300 руб., в пользу Перервинского училища 150 руб.²⁰¹. О частых, иногда значительных, пожертвованиях на нужды духовных училищ «почётными блюстителями по хозяйственной части при духовных училищах» мы здесь не говорим. Для краткого перечня таких пожертвований потребовалось бы много места, да притом не все пожертвования их приведены в известность. Всё таким образом – и слово и дело – приводит нас к убеждению, что наше духовенство и православное русское общество с сочувствием откликнутся на призыв к благотворительности в пользу наших заведений, потому что они уже на деле заявляют это сочувствие, что они готовы к посильным жертвам на это святое дело, что сочувствие их нуждам духовно-учебным может принять широкие размеры и привести к утешительным результатам. Но чтобы воспользоваться этим сочувствием и готовностью к благотворительности в пользу наших учебных заведений, чтобы возбудить к ней и тех, в которых пока её нет ещё, для этого необходимо учредить в каждой епархии «особые благотворительные общества для улучшения состояния духовных училищ и сирот, в них обучающихся». Такое учреждение не было бы явлением новым в истории духовного нашего просвещения: кому неизвестно, как возникли наши знаменитые братства в Киеве, Львове и других городах Юго-Западной России, – общества, служившие оплотом для православия и народности русской во времена водворения у нас унии, давшие Церкви и Отечеству многих знаменитых мужей? Оно надёжно само в себе; подтверждением служат многие весьма важные и трудные предприятия по разным отраслям государственного хозяйства, предприятия, начатые и удачно оконченные частными свободными обществами. Кто не знает, что всё, чем гордится цивилизованная Англия, явилось со всеми благодетельными своими результатами, возникало и крепло на этой единственной почве²⁰²? На прочность и благодетельные результаты такого учреждения, при условиях, с которыми познакомимся ниже, можно более чем надеяться. От чего, например, скудость и бедность наших духовно-учебных заведений и бедные ученики нашего звания доселе не находили даже в среде родного училищам сословия законного сочувствия, помощи и благотворительности? Неужели от того, что эта среда неспособна сочувствовать нуждам и бедственному положению ближайших своих братий? Современные, печатно заявленные факты, говорят противное. Малое развитие частной благотворительности у нас можно отчасти объяснить тем, что благотворительность частных лиц падала в какую-то неведомую благотворителю бездну, что о ней и употреблении её он переставал знать с того самого времени, как пожертвование отдавалось из рук; тем, что предположения и распоряжения по этим статьям были сознаваемы не как дело, в котором должно необходимо участвовать всё духовенство, а просто, как дело известных лиц; тем, что они не были учреждениями гласными, живыми, свободными, что в них именно не доставало того, что даёт благотворению силу и плодотворность.

Могло бы быть желаемое нами благотворительное общество для увеличения материальных средств наших духовных училищ, в котором чувствуется теперь настоятельная нужда. От души желаем, чтобы мысль наша, высказанная под влиянием братского сострадания к незавидной доле сирот и бедных учеников наших училищ, нашла себе сочувствие и неотложно, как можно скорее, перешла в дело. Не можем открыто не сознаться, что после наших архипастырей, ближайших, по удачному выражению древней нашей письменности, «жалобников и отцев» учебных духовных заведений, надежда наша главным образом останавливается на священно-церковнослужителях. Все они, повторяем ещё, учлись в духовных училищах и знакомы со скудною жизнью сирот, там обучающихся, которые близки им по званию и назначению, между которыми есть их братья, племянники, внуки, незавидное житьё-бытьё которых могут испытать их дети. Кому же и пожалеть, кому откликнуться, как не им, с сочувствием на мольбу о сострадании и помощи этим сиротам? К тому же наше православное городское и сельское духовенство так дружно, горячо и симпатично отнеслось к делу о народном образовании. Неужели же оно останется холодным к делу образования родного сословия, которому скудость училищных средств поставляет сильные препятствия.

С. Грушевский

1862 года. Сентября 14 го дня. Киев

С канонической точки зрения, причётники, вступающие во второй брак, совершают поступок предосудительный, и, следовательно, подлежат суду Церкви. Каков же должен быть этот суд? В нашей церковно-судебной практике принято за правило: наказывать причётников-двоеженцев лишением, на всю жизнь, стихаря и права входить в алтарь. Строгость такого суда, по-видимому, оправдывается древними церковными правилами. Так, 17-е апостольское правило, говорит: «кто по св. крещении двумя браками обязан был, или наложницу имел, тот не может быть епископ, ни пресвитер, ни диакон, ни вообще в списке священного чина». Василий Великий утверждает также, что «правила совершенно возбраняют двоеженцам быть служителями церкви» (прав. 12) Наконец Трулльский Вселенский Собор (прав. 3), осудив нарушителей этого правила (диаконов и пресвитеров – двоеженцев). повторяет, в смысле неизменного на будущее время закона, вышеприведённое апостольское правило. Но таких постановлений, которые бы определяли суд над причётниками-двоеженцами в частности, нет в каноническом законодательном кодексе Вселенской Церкви. Вероятно, вследствие этого, пастыри древней Русской Церкви прилагали к второбрачным причётникам, во всей силе и строгости, вышеизложенные церковные правила о второбрачных клириках вообще. «Пономарю двоеженцу и троеженцу не достоит быти», – говорит, например, митрополит Киприан в каноническом послании к игумену Афанасию²⁰³. Геннадий, архиепископ Новгородский (в конце XV века), имел спор с митрополитом Зосимою о каком-то дьячке-двоеженце. Митрополит, по просьбе великого князя Василия Ивановича, посвятил одного двоеженца в дьячки, и при этом высказывал, в виде правила, что «дьячку двоеженцу достоит у церкви пети». Не соглашаясь с таким решением, Геннадий писал митрополиту: «а ведь тот смерд (мирянин) еще был и не ставлен дьяк, да как у него умерла жена, и он поял другую вдову же... И ты бы, господин отец наш, то нам указал, занеже то мне неведомо, что двоеженцу в причет войти»²⁰⁴. Церковный указ по вопросу Геннадия последовал в 1551 году от так называемого Стоглавого собора. Царь Иван Васильевич, между прочим, предлагал этому собору: «пономари и дьячки двоеженцы и троеженцы входят в алтарь и ко святыням касаются» и собор определил: «в алтарь бы простым людем и второбрачным входу не давати, а дьяки бы и пономари и проскурницы единобрачны были»²⁰⁵. С особенною строгостью судил о причётниках-двоеженцах Киприан, митрополит Новгородский (в первой половине XVII века). На вопрос: «лзе-ли быти у церкви в причете троеженцам и двоеженцам дьяку и пономарю?» – Киприан отвечал: «не лзе. Такие люди отдаютца под градской закон в тягло»²⁰⁶.

Обращаясь к истории церковно-судебной практики, мы замечаем, что правило, запрещающее двоеженцам (второбрачным) быть в числе клириков, имело безусловно-обязательную силу только для высших клириков, т. е. пресвитеров и диаконов, а не для причётников (чтецов, певцов и пр.). Уже св. Епифаний Кипрский допускает, имея, конечно, в виду современную практику, что «в случае нужды чтецом может быть и тот, кто по смерти первой жены вступит в брак со второю. Ибо, замечает св. отец, чтец есть не священник, а как бы глашатай Слова (γραμματεὺς τοῦ Λόγου)»²⁰⁷. Подобные исключения, вероятно, были так часты, что открылась потребность точнее определить смысл церковных правил о второбрачных клириках вообще – в отношении к второбрачным причётникам в частности. Этой потребности отвечал закон императора Юстиниана, принятый вскоре по издании, и в канонические сборники Греческой Церкви, назначавшиеся для практического употребления. Вот этот закон по номоканону Иоанна Схоластика, современника Юстинианова, напечатанному во второй части славянской кормчей: «аще чтец вторую жену поймет, или первую убо, вдовицу же, или пущенную от мужа, или законы и священными правилы отреченну, и ктому во ин церковный степень не внидет. Аще же в кий любо больший внидет степень, да извержется, и в первом да устроится»²⁰⁸. В другом каноническом сборнике, имевшем в Греческой Церкви гораздо большее практическое употребление, – в номоканоне патриарха Фотия (напечатанном и славянской кормчей без цитат из гражданских источников церковного права), мы читаем следующий закон того же императора: «чтец второбрачный пусть не восходит (на высшие церковные степени), и не вступает в третий брак. Если же и по вступлении во второй брак он станет домогаться (высших степеней), то да будет мирянином»²⁰⁹. Соглашая эти законы с собственно-церковными постановлениями о второбрачных клириках, знаменитый канонист XII века Вальсамон в своём толковании на 17-е апостольское правило говорит: «я написал (в предыдущем изъяснении этого правила), что не знаю, каким образом второбрачные чтецы не низлагаются, но ещё архиерейскими грамотами (διὰ πιττακίων ἀρχιεϱατικῶν) возводятся на высшие степени. Но вникнув с большим вниманием в смысл законов и канонов, я увидел, что настоящее 17 и следующее 18 правило рассуждает об архиереях, иереях, диаконах и иподиаконах, а не о чтецах. Ибо первые, вступив во второй брак и прежде и после рукоположения, низлагаются (по дознанию такого проступка); а чтецы, если вступили во второй брак прежде поставления (πρὸ μὲν τῆς σφραγίδος), низлагаются, если же после поставления, прощаются, но уже не допускаются ни на какую высшую церковную степень». Затем, приведя уже известный нам (из славянской кормчей) закон Юстиниана, Вальсамон продолжает: «необходимо нам сказать и о том, каким образом чтецы второбрачные архиерейскими грамотами возводятся в доместики и на другие церковные должности Нужно заметить, что церковные правительственные звания (ἀρχοντίκια) и должности (ὀφφίκια) неправильно называются степенями (βαθμοὶ) Ибо степени суть собственно (служения) иереев, диаконов, иподиаконов и чтецов, а должности и правительственные звания суть только почести и средства приобретения. Поэтому, кто с детства сделался чтецом и потом вступил во второй брак, тот беспрепятственно может быть клириком, церковником, доместиком, собирателем народа (λαοσυνάκτης), но не диаконом или иподиаконом. Ибо дерзнувший на это низлагается»²¹⁰. Кажется, согласно с Вольсамоном, понимал церковные постановления о клириках двоеженцах и Геннадий Новгородский, когда писал митрополиту о дьяке-двоеженце: «а ведь смерд ещё был и не ставлен дьяк... то нам неведомо, что двоеженцу в причет войти».

Итак, точный смысл церковных постановлений о причётниках двоеженцах, на основании законодательного кодекса самой Церкви, должен быть выражен в следующих положениях: 1) двоеженец не может быть поставлен в причётники, но 2) причётник (уже посвящённый), вступивший во второй брак, остаётся на своей степени, но лишается права восходить на высшие, собственно-иерархические степени церковного служения. Такой смысл канонических постановлений о причётниках-двоеженцах, очевидно, не оправдывает строгости того суда, какой ныне произносится над ними в духовных консисториях. Лишение стихаря и права входить в алтарь равняется для причётника совершенному низложению. Ибо с канонической точки зрения, с которой исключительно и присуждается такое наказание, причётник тем только и отличатся от мирянина, что имеет право, по архиерейскому благословению, надевать в церкви известную священную одежду и входить в алтарь, – для исполнения своих обязанностей по богослужению. Церковник (чтец и певец) без стихаря и права входить в алтарь – явление антиканоническое, само себе противоречащее. Что-нибудь одно: или вовсе исключать причётников-двоеженцев из клира, простирая на них действие древнейших церковных правил о второбрачных клириках, или оставлять их в полном отправлении прав своего звания, лишая только права восходить на высшие церковные степени, как поступала Греческая Церковь в то время, когда мы получили от неё Кормчую.

А. Павлов

5 октября 1862 года. Казань

От новой редакции „Духовной Беседы“.

По определению Святейшего Синода, 1 мая текущего года, редакция журнала: «Духовная Беседа», издававшегося при С.-Петербургской духовной семинарии, передана протоиерею Иоанну Яхонтову.

Одобрение, выраженное некоторыми читателями письменно и устно направлению и трудам новой редакции, придаёт ей новую бодрость и силу. Ещё более радует её сочувствие некоторых духовных писателей и готовность их помещать в нашем журнале труды свои.

В будущем году «Духовная Беседа» будет состоять, по-прежнему, из двух частей. Первая, под названием собственно «Духовной Беседы», будет заключать в себе статьи по всем отраслям духовной науки и жизни: слова, беседы, поучения и речи, нравственные правила и размышления, жизнеописания святых людей и знаменитых лиц Православной Церкви, статьи, содержащие общедоступное и, по возможности, оживлённое изложение предметов догматических, исторических, литургических, канонических, археологических и проч., отрывочные мысли, изречения, сравнения, притчи. Особенное же внимание редакции будет обращено в этом отделе на предмет, почти забытый нашими периодическими изданиями: христианскую Педагогику, Катехетику и Дидактику.

Вторая часть журнала, под названием «Церковная Летопись», будет состоять из пяти главных отделов. К первому принадлежат официальные известия о действиях, узаконениях и распоряжениях высшей власти, по отношению к Церкви: Высочайшие указы, грамоты и рескрипты, касающиеся духовенства, указы и распоряжения Святейшего Синода. Редакция употребит на будущее время всё старание, чтобы известия этого отдела сообщаемы были читателям с надлежащею полнотою и скоростью.

Второй отдел «Церковной Летописи», вошедший в неё только с новою редакциею, посвящён известиям по Новгородско-Санкт-Петербургской митрополии. Здесь будут помещаемы распоряжения епархиального начальства, важнейшие и, по возможности, общеинтересные известия о церквах, учреждениях и липцах, принадлежащих к Новгородско-Санкт-Петербургской митрополии; а также известия о наших заграничных церквах, принадлежащих ведомству С.-Петербургской Консистории.

В третьем отделе «Церковной Летописи» будут помещаемы сведения о современном состоянии инославных христианских обществ и вероисповеданий.

Четвёртый отдел назначается для литературной летописи. Здесь будут помещаемы подробные разборы важнейших сочинений, или краткие известия о вновь выходящих книгах и периодических изданиях, как русских, так и иностранных, преимущественно французских и немецких.

В пятом отделе будут помещены сведения, не вошедшие в первые четыре: объявления о новых книгах, русских и иностранных, извлечения из Епархиальных Ведомостей и журналов светских, и проч. и проч...

Вместе с улучшением внутренней стороны журнала редакция позаботится и о внешней красоте издания, особенно же о исправной и своевременной доставке его. Иногородние подписчики будут получать «Духовную Беседу» несколькими днями ранее, чем получали прежде.

На будущий 1863 год цена журнала «Духовная Беседа», вместе с «Церковною Летописью», за 52 №№ останется прежняя: три рубля пятьдесят копеек (3 р. 50 к.), без доставки и пересылки, с доставкою и пересылкою четыре рубля (4 руб.). Желающие могут получить, этот журнал и за одно текущее полугодие, или те нумера «Духовной Беседы», которые изданы новою редакциею; цена за 32 нумера (с 21-го по 52-й) два рубля с доставкою и пересылкою, а без доставки 1 руб. 75 коп. Полугодичная подписка на будущий 1863 год не принимается.

Вместе с тем новая редакция долгом считает объявить, что она принимает подписку, только за настоящий 1862 и будущий 1863 годы. Желающие получить «Духовитую Беседу» за прежние: 1858, 1859, 1860 и 1861 годы, могут обращаться с требованиями к ректору С.-Петербургской духовной семинарии архимандриту Платону; туда же должны обращаться со своими требованиями и жалобами те из подписчиков нашего журнала, которые подписались на него до мая месяца текущего года; а подписавшихся на «Духовную Беседу» после мая покорнейше просим обращаться в новую редакцию.

Иногородних, желающих получить наш журнал, просим обращаться прямо в редакцию.

Редактор протоиерей Иоанн Яхонтов

Об издании Православного Обозрения в 1863 году.

Кончается третий год, как Редакция Православного Обозрения предприняла своё издание, поставив для него задачею – быть органом сближения между духовною наукою и жизнью, между обществом и духовенством. О направлении Православного Обозрения и успехе выполнения его задачи могут беспристрастно судить постоянные его читатели по тем данным, которые представляет наш журнал за весь почти трёхлетний период своего существования. Как ни были разнообразны и сильны предубеждения, вызванные новостью задачи и первоначальными опытами её выполнения, но с течением времени они утратили свою силу в людях благомыслящих. Издание Православного Обозрения не только пользовалось постоянно возраставшим сочувствием общества, но имело влияние на определение характера и других духовных журналов, по благородному сознанию многих из них. В этом – и ясный признак, что задача нашего журнала была поставлена верно, и вместе, сильное побуждение для редакции, деятельнее и решительнее стремиться к возможно полному её раскрытию.

С самого начала мы высказали убеждение, что жизнь Веры и сила духовной науки не ограничивается областью религиозного сознания, но обнимает собою все сферы человеческой деятельности – науку, искусство, общественную жизнь и пр. Эта истина получает особенно важное значение при современных обстоятельствах русской жизни. Нельзя довольно взвесить всю важность последствий, намеченных коренными преобразованиями по всем сторонам жизни в нашем отечестве. Одно из важнейших последствий, обещаемых этими реформами, в особенности желанною переменою законодательства относительно печатного слова, несомненно, есть открытое выступление религиозного вопроса во всей обширности его смысла, во всём разнообразии его практических приложений к жизни. В силу таких обстоятельств, для духовного журнала открывается настоятельная потребность, которой мы и будем служить по нашим силам, – потребность всестороннего раскрытия тех жизненных начал, которые хранятся в христианстве и Православной Церкви, – их смысла, исторических судеб и значения для полноты развития народного духа.

Но всеобщее движение русской жизни, вызывая усиленное внимание духовной литературы к разъяснению религиозного вопроса, ещё более требует от самого духовенства подъёма его деятельности и нравственного, а не внешне-формального участия в созидании общественной жизни. Здесь, но нашему убеждению, прежде всего и помимо правительственных мер нужен для духовенства собственный подвиг нравственного самопреобразования, нужно, чтобы духовенство в своей среде и в области своего служения глубже прониклось нравственными началами и духом общественности, нужно, чтобы оно из своей замкнутости серьёзно пробудилось к сознанию общих и высших интересов православия. В этом его великая сила, главнейшее условие благотворности его служения, опора его твёрдого общественного положения и залог улучшения даже материального его быта. С таким убеждением Редакция Православного Обозрения обращала особенное внимание духовенства на деятельность его по народному образованию, на вопросы о его отношениях к народу, о мерах и условиях лучшего приготовления будущих пастырей к их служению и пр., и, кроме того, приглашала лиц духовных, в особенности сельских священников и законоучителей, доставлять ей свои соображения и заметки по означенным предметам. В нынешнем году было доставлено в наш журнал из дальних захолустьев России немало статей и корреспонденций, дельных не только по содержанию своему, но и по литературному достоинству: и это, мы думаем, одно из отрадных приобретений для духовной литературы и для жизни самого духовенства. Редакция Православного Обозрения снова предлагает страницы своего журнала для всякого добросовестного изложения фактов и соображений по вопросам о жизни церковной, народном образовании, быте духовенства, духовно-учебных заведений и т. п. Со своей стороны, редакция постарается, чтобы в её журнале и сельское духовенство нашло чтение, особенно необходимое ему в настоящих обстоятельствах.

Программа нашего журнала остаётся та же. В состав Православного Обозрения будут входить:

1) По предмету перевода Свящ. Писания на русский язык, будет продолжаться печатание опытов перевода неканонических частей Ветхого Завета, известных на греческом языке, начатое в нынешнем году, и вместе – печатание русских переводов книг Ветхого Завета покойного миссионера архим. Макария. А так как в связи с делом библейских переводов находится дело руководства к изучению Библии, то Редакция предложит ряд руководительных статей о священных книгах.

2) Статьи догматического, нравственного, церковно-исторического и вообще назидательного содержания (проповеди, исследования, размышления, очерки, рассказы, письма), насколько представляют они опыты живого направления и общедоступного изложения. Редакция постоянно будет заботиться о разнообразии статей для общего чтения.

3) Статьи, имеющие предметом общества иноверные, религии нехристианские и философские учения о религии, – как в виде общих обозрений, так и отдельных известий из современной религиозной жизни.

4) В критике и библиографии, не обходя замечательных книг духовной литературы – русской и иностранной, Редакция будет заботиться не столько о полноте перечня книг, сколько о разъяснении вопросов, возбуждаемых ими, смотря по важности их для современной мысли и жизни.

5) Заметки. Этот отдел уже значительно расширен не только в объёме (для чего он уже печатается особым убористым шрифтом), но и в содержании в нынешнем году. В него входят внутренняя корреспонденция, заграничные заметки, разные известия. Но при настоящем развитии светской и духовной журналистики и особенно при возрастающем числе епархиальных ведомостей, которые представляют иногда замечательные суждения по общим вопросам церкви и духовенства, но не имеют широкого круга читателей вне известной епархии, чувствуется потребность в сведении, обобщении и оценке результатов разрозненной местной литературной деятельности. Потому Православное Обозрение считает нужным обратить внимание читателей на важнейшие современные вопросы, поднимаемые и решаемые в журналах и ведомостях, и для этого вводит с состав этого отдела – журнальные заметки.

6) Приложение. В нынешнем году оканчивается том подлинных сочинений мученика Иустина в русском переводе. В 1863 году будут помещаться с предисловиями и пояснительными примечаниями Апологетические сочинения Татиана, Афинагора и апологии других неизвестных писателей.

В 1863 году Православное Обозрение по-прежнему будет выходить ежемесячно книжками от 10 до 12 печатных листов.

В трудах Редакции принимают постоянное участие священники: Г. П. Смирнов-Платонов и П. А. Преображенский.

Условия подписки:

Цена за годовое издание: в Москве без доставки на дом шесть рублей серебром, с доставкою на дом в Москве, равно с пересылкою в другие города, семь рублей серебром,

В Москве можно подписываться: в Конторе Редакции Православного Обозрения, на Остоженке, в приходе Нового Воскресения, в доме свящ. Смирнова-Платонова; в книжных магазинах гг. Базунова, Свешникова, Глазунова, Ферапонтова, Салаева и у других книгопродавцев Москвы.

В Петербурге: в книжных лавках гг. Базунова, Овсянникова, Крашенинникова, Караблева, Исакова, Давыдова и других книгопродавцев Петербурга.

Иногородние, во избежание различных недоразумений, благоволят адресоваться со своими требованиями прямо и исключительно в КОНТОРУ РЕДАКЦИИ ПРАВОСЛАВНОГО ОБОЗРЕНИЯ В МОСКВЕ. Адрес Конторы известен почтамту.

Новые подписчики на Православие Обозрение, которые подпишутся не позднее выхода первой книжки, получат начало неканонических книг Ветхого Завета – Товит и Юдифь в русском переводе, помещённых в нынешнем году, и потому Редакция просит, чтобы они, обращаясь с требованиями своими прямо в Контору Редакции, обозначали, что не подписывались на Православное Обозрение в 1862 году.

Редактор, Свящ. Ц. Сергиевский, Ординарный профессор Богословия в Московском Университете

(Окончание).

Другое свойство божественной жизни, дарованной нам Господом Спасителем, – это «непрестанное, вечное преспеяние нравственного усовершенствования в соединении духа нашего с Богом, здесь и в будущем; которое есть, для любящей души, предмет отрадного и светлого упования» – или другими словами, – это христианская надежда, укрепляющая веру, освящающая любовь нашу... Как дух послушания и кротости, так и дух светлого упования живёт в истинной Церкви. «Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века» – вот исповедание Церкви Божией, которое каждый из нас, с самых детских лет, повторяет вместе с Церковью, как знак своего православия. Неизменно сохранилось в Церкви это отрадное упование жизни будущей, так утешительно раскрытое бедному человечеству устами Божественного Учителя, верно сохранилось оно в учении Церкви, проведено в жизнь Церкви.

Наука, изучая природу, приводит мысль человека к убеждению, что в ней – царство жизни, постоянно, преемственно обновляющейся, что силы природы к тому и направлены премудрым Творцом, чтобы вырабатывать, поддерживать и продолжать эту жизнь, что сама борьба стихийных деятелей в природе есть признак жизни в ней, – наука, говорю, вызывает в душе человека любовь к этой жизни в природе, любовь к жизни вообще. – И общественная жизнь человека своими жизненными отношениями постоянно поддерживает в ней мыль о жизни, о её непрестанном движении: общественные законы и учреждения не знают смерти; в них проведена жизненная идея правды и любви, вечных проявлений живущего человечества; появление и сокрытие известных личностей не изменяет, тем более не задерживает, не останавливает ход жизни в юридических отношениях общества, в законодательстве и суде, – со смертью судьи не умирает закон, со смертью законодателя не исчезает из мысли человечества потребность закона; вечная правда находит себе новый лишь орган своего проявления, и оживляет закон. – Жизнью дышат и другие отношения живущего человечества. Торговля и промышленность вечно соприкасаются с мыслью об удовлетворении жизненных потребностей общества: жизнь живущего – вот исходное начало и цель всех торговых и промышленных предприятий – Политические отношения человеческих обществ – опять только проявления тех насущных интересов, какие возникают из самой жизни обществ. – Непрестанное движение и усовершенствование наук и искусств, прекрасных проявлений вечно живущего духа, всегдашнее стремление обществ к улучшениям в своём материальном существовании, жизненное значение этих улучшений для благосостояния, наконец частная жизнь отдельных личностей, так или иначе соприкасающаяся с обществом, так или иначе принимающая участие в этом безостановочном движении жизненных сил общества... постоянные заботы и попечения, которых вечно одинаковое побуждение – насущные, текущие потребности, и материальные, и духовные, – вечно одинакова и цель – как можно долее продлить жизнь, как можно более доставить себе средств к наслаждению жизнью, как можно сильнее напечатлеть эту мысль о жизни на всём, окружающем нас, провести эту мысль даже в случайную, условную обстановку нашего существования, в жилища наши, в одежды, в мельчайшие мелочи, из которых созидаются удобства жизни – всё, всё это жизненное начало, проникающее существование и обществ, и личностей, до такой степени привязывает нас к жизни, приучает нас думать о жизни, только о жизни, что явления неизбежной смерти, в массах, для масс, также мало действительны, почти незаметны по своему впечатлению, как тёмные пятна, тени летучих облаков, которые пробегают по колеблющейся поверхности реки, не касаясь дна её. А если во многих и возбуждают они более глубокую мысль о неизбежности смерти, которая среди утех, среди забот, не знает отсрочки ни на один миг: то всегдашние житейские попечения, настоятельные насущные потребности мало-помалу отвлекают внимание и этих последних от смерти, и мысль их снова теряется в безостановочном круговороте жизни: снова жизнь, одна только жизнь занимает своё место в представлениях их души. Для иных явления смерти – горькие, безотрадные явления, которые проникают до глубины души и оттуда изводят искренние слёзы, долговременные слёзы; но если вникнуть в эти слёзы, то, в сущности, они – слёзы... о жизни же, отжитой жизни друга, сродника, дитяти, не насладившегося жизнью... это тоже требования жизни, одной только жизни.

И вот, среди этого течения жизни в природе и в мире человеческом, одна только Церковь выходит со своею проповедью о смерти и её великом значении в жизни. Своими молитвами, своими песнопениями, своим человеческим словом она повторяет человечеству Божественное слово Спасителя нашего: «бдите и молитеся!.. Бдите, яко не весте ни дне, ни часа, в оньже Сын Человеческий приидет... (Мф.25:13, 26:41) Бдите»! Разнообразно, но всегда трогательно и живо звучат эти глаголы вечной Жизни в священной поэзии Церкви и убедительно зовут человечество от привязанности к жизни временной, конечной, от забот и тревог, неразлучных с нею, к отрадному упованию жизни вечной, «идеже несть ни болезнь, ни печаль, ни воздыхание...» к «жизни бесконечной», право на которую приобрела для нас вечная Жизнь, Сама снисшедшая во гроб, чтобы Своим смиренным снисхождением восставить «падшее человеческое естество»...

Так главное свойство истинно-человеческой жизни – надежда на жизнь будущего века, на жизнь в высшем, полнейшем её значении, – свойство это, указанное Божественным словом Самой Жизни, продолжает раскрывать человечеству Церковь Христова, заключившая божественное учение, как содержание, в человеческую форму – в слово молитвы и в гимн сердца, очищенного, просветлённого высшим светом христианской надежды. Истинная Церковь Божия, и в этом отношении, продолжательница того божественного служения человечеству, которое представляет нам жизнь, учение, смерть Богочеловека. Жизнь, учение её – тоже полнейшее, совершеннейшее божественно-человеческое единство в отношении к проповеди о вечной жизни, о христианской надежде, – предметах проповеди Спасителя, – как и в отношении к проповеди о послушании и покорности, составлявших также главный предмет учения Бога – Слова. В том и другом отношении в Церкви Христовой повторяется Богочеловеческое единство, которое Дух Божий указал нам в едином Лице Богочеловека – божественное учение, божественная жизнь, как содержание, и человеческое слово, человеческое действие, как видимая, необходимая форма, необходимое орудие, чрез которое божественный дух изливается в поражённый организм человечества, для его оживления и обновления во Христе; чрез которое, с другой стороны, обновлённое во Христе человечество свидетельствует своё полное, истинно-человеческое существование, которым оно обязано живущему в Церкви и чрез Церковь оживляющему его Духу Божию.

Этот-то Дух божественной жизни дышит во всей священной поэзии Церкви и освящает то, что восстановленное человечество приносит в жертву Богу самого чистого, самого совершенного из своего земного существования – слово и песнь.

Спаситель наш, благоволивший Сам идти путём скорбной жизни, путём лишений и огорчений, и в Своём учении указывает на земную жизнь, как на время скорби, время борьбы и усилий, труда и терпения. «В мире скорбни будете» (Ин.16:33)... «в терпении вашем стяжи́те души ваша» (Лк.21:19)... «претерпе́вый до конца спасе́н будет» (Мф.24:13)... «Царствие Небесное ну́дится, и ну́ждницы восхищают е» (Мф.11:12)... «вни́дите у́зкими враты́» (Мф.7:13)... В Своём же Божественном примере и слове Он указал нам и средство утешения в скорби, укрепления – в борьбе, ободрения – в труде жизненном, опоры – в терпении: молитвою, усердною, пламенною молитвою, учил Он испрашивать себе помощь свыше на трудном поприще земной жизни. Какою отрадною надеждою полны слова Его о молитве! «Просите и дастся вам, толцы́те – и отве́рзется вам, ищите и обрящете» (Мф.7:7)! «Вся, елика аще верующе воспросите, будет вам» (Мф.21:22)... «Молитеся, да не внидете в напасть» (Мф.26:41)... «Сице молитеся: Отче наш!.. да будет воля Твоя!.. не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго» (Мф.6:9–13)!.. Учил, и Сам, Своим примером, освятил для нас молитву: в молитве проводил Он ночи в уединении, в молитве просиял пред учениками, молитвою низводил благословение на хлебы, молитвою к Отцу укреплял Своих учеников в вере («молихся, да не оскудеет вера твоя»! говорит Он Петру) (Лк.22:32), в молитвенном же подвиге искал Он укрепления и для Себя, изнемогая в предсмертной скорби на кресте: «Боже мой, Боже мой! вскую Мя оставил еси» (Мф.27:46)! Таков образ, оставленный человеку Богом, образ жизни обновляемой и возрождаемой, какою человек призван жить во Христе! Борьбою со злом, терпением в скорби, молитвою о помощи должно обозначиться земное шествие человека в область полной, совершеннейшей жизни, где обещано Спасителем утешение плачущим, радость и веселие потерпевшим, где «радости нашей никто не во́зьмет от нас» (Ин.16:22)...

Не то же ли божественное содержание представляет нам священная поэзия Церкви? Душе человеческой прирождено постоянное стремление к довольству, к радости, к утешению – и люди ищут их в своих человеческих утехах, в своём часто бездейственном спокойствии, в своих минутных радостях, и среди самых весёлых удовольствий и развлечений, как и в совершенном покое, в среде любви и мира, и в безостановочной гонке за постоянно уходящими ощущениями радости, как и в самых радостях, так часто не находят для себя полного удовлетворения, так часто сознают пустоту души и томительное требование новых радостей, новых условий жизни, при которых обещают себе и радость, и покой, и утешение, что нужно быть слишком забывчивым и рассеянным, чтобы не признать истины, что на земле нет истинной, полной радости в том, что даёт нам одна только земля, что полная радость души на земле – предмет лишь желаний, ожиданий, надежд... Эту истину утвердило для нас и учение Спасителя; эту же истину повторяет и Церковь Христова. Она в своих поэтических образах представляет нам жизнь человеческую временем не покоя, а усильного стремления к цели, временем отрадных ожиданий – в будущем; в одном Боге, в чистом служении Ему молитвою и благотворением, она указывает скорбной душе упокоение, крепость и веселие... «Ты моя крепость, Господи, Ты – моя и сила, Ты мой Бог, Ты – мое радование»!.. В излиянии печальной души, в Боге она ищет утешения и мира: «молитву пролию ко Господу и Тому возвещу печали моя, яко зол душа моя исполнися»... В живой поэтической картине изображает она жизненные бедствия, сокрушающие дух, и тут же утешительно ведёт смущённую душу к покою в Боге: «житейское море, воздвизаемое зря напастей бурею, к тихому пристанищу Твоему притек, вопию Ти: возведи от тли живот мой, многомилостиве»!

И в этих человеческих звуках человеческой скорби не слышится ли божественное слово ободрения и укрепления: «прииди́те ко Мне вси тружда́ющиися и обремене́ннии, – и Аз упокою вы» (Мф.11:28)? Не ответ ли эти молитвенные звуки на слова милостивого Спасителя: «молитеся... просите... ищите... и дастся вам» (Мф.7:7–11)!.. Так мы и теперь слышим слово нашего Божественного Учителя к нам в человеческом слове возвышенных церковных песнопений: они питают и укрепляют в нас спасительную надежду на светлую будущность полной жизни для нашего духа в Боге, возбуждают дух молитвы и тем руководят нас в практическом выполнении заповеди Спасителя нашего: «молитеся»... «бдите и молитеся, да не внидете в напасть» (Мф.26:41)!..

* * *

Иисус Христос и учением, и жизнью возводил мысль Своих слушателей от земных попечений к небесной жизни, как времени высшего совершенства и полнейшего блага; труды и заботы жизни земной учил Он освящать мыслью «о Царствии Божии и правде Его» (Мф.6:33); указывая на непрочность и непостоянство земных приобретений, на превратность земного счастья, в то же время указывал и на «сокровище на небеси, иде́же ни червь, ни тля тлит, иде́же та́тие не подко́пывают, ни крадут» (Мф.6:19), – учил сердцем и мыслью стремиться к неземному сокровищу, «в Боге богатеть» (Лк.12:21) – и начало этого блаженного довольства в Боге полагал Он ещё здесь, в кроткой, боголюбивой душе (Царствие Божие внутрь нас есть) (Лк.17:21) и притчами объяснял необходимость трудиться для приобретения Царствия Божия...

Не то же ли говорит нам и св. Церковь в своих возвышенных песнопениях, и своих молитвенных воздыханиях? Состоя из людей, живущих и развивающихся в обществе, она благословляет всё, что может служить к общественному благоденствию, всё, в чём выражается благородное стремление к улучшению материального благосостояния, так необходимого для нравственного совершенства людских обществ; но, освящая своим благословением труды для мирной и довольной жизни, она в то же время своим человеческим словом вечно говорит нам божественное учение о приумножении талантов, которыми приобретается Царствие Божие: «возрастим души дарования» – вот главная мысль многих её священных песнопений! вот в слове человеческом её божественная проповедь о нравственном, духовном развитии и совершенствовании, которое в человечестве должно идти заодно с его движением путём внешнего благосостояния. «Тебе, Женише мой, люблю и, Тебе ищущи, страдальчествую»! – вот священное порывание христианской души, выражающееся во многих песнопениях Церкви, которая возвышенным содержанием их воспитывает в обновлённом человечестве божественный дух жизни вечной, святую любовь к Жизнедавцу, и ещё здесь, на земле, приготовляет его к бесконечному совершенствованию в вечном славословии Бога. Так, лишь только мы встаём от сна и обнаруживаем свободные, сознательные движения, св. Церковь прежде всего влагает в уста наши ангельские песни и ими побуждает нас славить благодетеля – Бога. «Возставше от сна, припадаем Ти, блаже, и ангельскую песнь вопием Ти, сильне: свят, свят, свят»! «Господи! ум мой просвети и сердце мое отверзи, во еже пети Тя, Святая Троице: свят, свят, свят»!.. Церковь хочет освятить самые первые движения благочестивой души мыслью о Боге, Которому она призвана служить вечно, прославляя Его... Как ясно мы слышим в этих сладких человеческих звуках молитвы и славословия, Божественные слова нашего Освятителя – Господа: «Отче! хощу́, да иде́же Аз есмь, да и ти́и будут со Мною, – да видят славу Мою» (Ин.17:24)!.. «Да видят славу Мою»! – Спаситель для того и приходил на землю, чтобы восстановить человеческое падшее естество, даровать ему возможность зреть и хвалить Бога, для этого основал Он и Церковь Свою, указавши ей цель – приготовлять человечество к полному человеческому существованию в общении с Ним – и Церковь Христова доныне верна своему божественному назначению: среди разнородного множества целей, которые указывают человечеству люди, «плотска́я помышляющии» (Рим.8:5), среди усильного домогательства обладать полным счастьем здесь, на земле, среди сует и забот о внешнем благосостоянии, непрочность которого так убедительно доказывает ежедневный опыт, одна только Церковь Божия является с божественною проповедью о высшей цели земного существования человека – жизни вечной и вечном славословии Бога, – и своим человеческим словом передаёт нам то, что некогда благоволило возвестить нам Божие слово...

Как выше мы показали отношение божественного начала, живущего в Церкви, к человеческому, для выражения главного свойства божественной жизни, сообщённой человечеству – духа послушания, так и теперь, говоря о поэзии Церкви, следовательно, о человеческом, привнесённом в Церковь обновлённым человеческим духом, мы старались уяснить неразрывную связь между божественным духом, живущим в истинной Церкви, и человеческим и в общении к другому главному свойству божественной жизни человечества – духу христианской надежды и высокому призванию человечества к непрестанному совершенствованию в жизни вечной...

В этом и другом отношении, мы видим, истинная Церковь Божия верно и свято выполняет своё божественное посланничество для человечества. В продолжение восемнадцати веков своего существования и доныне она ненарушимо сохранила в себе те божественные начала, которые положены в основание истинно-человеческой жизни Восстановителем человечества, Господом Иисусом Христом.

а) В ней живёт дух послушания и покорности, врачующий человечество от прирождённой болезни – восстания ума и воли против Творца, и дух этот, божественный, изливается в человечество чрез Таинства, законоположения и заповеди Церкви, которые все главным условием их приложения к жизни человека требуют послушания.

б) В ней живёт дух молитвы, надежды и светлого чаяния будущего блаженства, каким оживлял веру и любовь своих последователей Спаситель, и этот дух, Божественный, изливается в человечество и развивается в нём чрез человеческие слово и песнь – эти прекрасные формы, в которых так верно, свято, нерушимо хранит Церковь святую христианскую надежду, этот верный залог нашего общения и соединения с Господом в лоне любви Его. «Отче! хощу́, да иде́же Аз есмь, да и ти́и будут со Мною, – да видят славу Мою» (Ин.17:24)!..

* * *

Что же такое Церковь, истинная Церковь?

Это – сила Божественная, которая дана человечеству для его возрождения, обновления, освящения и, наконец, для соединения с Источником его жизни – Богом, – сила, без которой, следовательно, нет истинной, полной жизни человечеству.

Такова «едина, святая, соборная и апостольская Церковь»!..

Да, если вникнуть в дух истинной, Православной Церкви, если оценить всю полноту и всесторонность её отношений к человеческому духу, которому она является заботливою руководительницею на пути совершенствования: то как не возблагодарить Премудрого Господа и Царя Церкви, в ней даровавшего человечеству средства к самой полной, совершеннейшей жизни! как не воскликнуть из глубины благодарной души: «верую... во едину, святую, соборную и апостольскую Церковь»! И какими мрачными должны показаться пред светлым идеалом Церкви клеветы на неё, к сожалению, так часто слышимые в нашем, так называемом, просвещённом обществе! Как неправы те люди, которые, не понимая всего высокого божественно-человеческого единства Церкви, решаются поднять руку сечения и разделения на её священное единство – не признают заповедей церковных, восстают против поэзии церковной, хотят какого-то внутреннего. незримого действия Церкви на человека, без внешнего проявления его! Как неосторожны и те, которые, почитая себя членами Церкви, тем не менее позволяют себе думать о невозможности приложения заповедей Церкви к жизни, о необязательности их для христианского направления жизни, об их безотносительном значении в деле нравственного совершенства!

Неведение, полное неведение – вот единственное объяснение тех безотрадных, ложных отношений к Церкви большинства, так называемых, образованных людей, которые так живо напоминают собою подобные же отношения к Самому Господу гордых невежд Его времени. «Еда́ кто от князь ве́рова в Него, или от фарисей? Но народ сей, и́же, не весть закона, про́кляти суть» (Ин.7:48–49)! Так говорили о Христе гордые своим знанием книжники и старейшины иудейские. Так думают и многие книжники нашего времени о Церкви Христовой: и в этом отношении в судьбе её повторяется отношение человечества к его Восстановителю и Богу. В то время, как гордые фарисеи и книжники отвергали, судили, презирали и не ведали Его, по причине своего жалкого ослепления, в то же время познавали в Нём силу Божию, посланника Божия, – кто? мытари и грешники, люди смиренного помысла и сокрушённого сердца... люди, которых сердце требовало утешения, ум – просвещения... Они познавали Христа, познавали Его бесконечную любовь и благость – и искали видеть Его, слышать Его... окружали Его вниманием и благоговением, плакали у ног Его, осыпаемые насмешками гордых учителей закона. Смирение и любовь познавали Бога. Таково положение и Церкви в человечестве. Её бесконечная любовь, её божественное снисхождение к человечеству, неведомы множеству и – множеству просвещённых людей и нашего времени, гордых своим знанием и этою гордостью удаляющих себя от истинного пути к полной, человеческой жизни, которой нет для человека без Животворящего Духа Божия. Дух живёт в Церкви. Чтобы иметь в себе Духа Божия, нужно быть в союзе с хранительницею Его для человечества, Церковью. Чтобы быть в живом, искреннем, а не наружном лишь, обрядовом союзе с Церковью, нужно узнать её. Но чтобы узнать эту силу божественную, возрождающую и животворящую человечество, чтобы войти в величественный храм её божественно-человеческой жизни, нужно ещё прежде остановиться с благоговением у входа и глубоко вникнуть в смысл слов, которые начертаны на вековечных стенах её рукою премудрости Божией и которыми запечатлена тайна её существования на земле:

«Господь гордым противится, смиренным же даёт благодать»...

Николай Богатинов

Частное обозрение местности и природы Палестины.

Горы.

В Св. Писании, кроме общих названий целых горных хребтов, по большей части тождественных с названиями областей (горы Иудейские, горы Самарийские, горы Ефремовы, горы Галилейские), встречается более двадцати названий отдельных гор, или замечательнейших частей горных хребтов²¹¹. Не все эти места имеют одинаковое значение в истории и обстоятельствах жизни еврейского народа, потому не обо всех их стоит и вспоминать. Мы укажем только более замечательные из них и припомним те обстоятельства, по которым они известны.

Имея в виду представить описание земли Израильской, главным образом по руководству Св. Писания, мы должны бы были начать описание местностей её соображаясь с путём израильтян при занятии Обетованной Земли: но это повело бы к некоторым неудобствам, и потому мы начинаем с севера, который считается верховьем всякой страны.

Горные хребты, проходящие по всей Палестине и составляющие с незначительными промежутками продолжение гор Кавказских, по отношению к своему положению в Палестине, могут быть разделены на три класса: 1) горы, – проходящие поперёк северной оконечности Палестины – Ливанские; 2) горы – проходящие вдоль Палестины по правую сторону Иордана – Израильские и Иудейские; 3) горы – по левую сторону Иордана – Галаадские.

1) Хребет Ливанских гор, только своею южною оконечностью примыкающий к земле Израильской, строго говоря, не входит в состав владений Израильских; но он сделался известным израильтянам со времени приближения к Обетований Земле (Втор.1:7), назначен северною границею их владений (Нав.13:6), и со времён Соломона приобрёл такую громкую известность, что имя его в Св. Писании упоминается едва ли не чаще всех других названий гор, кроме Сиона. Хребет Ливанских гор представляет фигуру конской подковы или полукруга; в средине между двумя оконечностями лежит долина, которую греки называли килисири́ею (1Мак.10:69; 2Мак.3:5, 8, 4:4) 8, – долина, удолье), а евреи просто – долиною Ливанскою (Нав.12:7) Две оконечности этого хребта у греков были известны под именем Ливана, которое на еврейском языке значит белый, а дано этому хребту, потому что вершины его всегда покрыты снегом. Впрочем, евреи знали только ту часть Ливана, которая составляла вершину полукруга, примыкавшую к их владениям, и восточную оконечность его, близ которой лежали Сирийские царства, покорённые во времена Давида (2Цар.8:3–8). Одна из отраслей Антиливана к востоку от Иордана была известна у евреев под именем Ермона (Втор.3:8, 4:48; Нав.11:3, 17 и проч.), или Хермона. Она выдавалась в сторону из ряда гор Ливанских, как нос, и была в известной стороне окончанием, заключением гор. Из (Втор.4:48) видно, что она же называлась Сион, – что значит возвышенный. Но в этом месте название Сиона не тождественно с другим более известным Сионом, горою Иерусалимскою, имя которой по-еврейски пишется другими буквами и, собственно, произносится Цион. Хермон у сидонян или вообще финикиян назывался Сирион (в слав. Саниор), а у аммореян – Сенир²¹² (слав. Санир) (Втор.3:9). Окрестности этой горы назывались землёю Хермонскою (Хермоним), откуда произошло славянское название земли Ермонимская (Пс.41:7).

Арабские поэты так изображают Ливан: «на голове своей он носит зиму, на плечах весну, на груди осень, а лето дремлет у его ног». Действительно, Ливанские горы на высших своих пунктах покрыты почти постоянно снегом (Иер.18:14), но ниже на них растут леса кедровых, кипарисных и других дорогих деревьев, которые составляли для финикиян предмет выгодной торговли. Вообще эти горы представляют такой величественный, живописный, а в иных местах, отрадный вид, что некоторые мечтатели даже полагали здесь место земного рая, а вдохновенные свящ. писатели еврейского народа указывали на разные качества Ливанских гор, для изображения приятности (Песн.5:15, 7:5; Сир.39:17; Ос.14:7–8), изобилия (Пс.71:16, 91:13), величия и надменности, символом которых служили кедры Ливанские (Пс.36:35; Ис.2:13, 35:2, 60:13; Иез.31:3 и проч.).

Из гор Ливанских вытекает несколько рек; но из них замечательна и в отношении величины, и по историческим воспоминаниям одна только река Иордан.

Если от гор Ливанских пойдём к югу, то найдём почти непрерывное, как мы сказали, продолжение горных хребтов по обе стороны Иордана. Горы эти, менее замечательные в физическом отношении, не обращая на себя внимания в общих описаниях земного шара, памятны по своим историческим воспоминаниям, – и потому обратимся к воспоминаниям, связанным с некоторыми пунктами этих гор.

В этом отношении, первое место, на пути к юго-западу от Ливана, принадлежит двум горам, стоящим отдельно от горной цепи, проходящей на западе от Иордана. Вёрст на 60 ниже Ливана, на западном берегу Средиземного моря, стоит гора Кармил. Имя её, означающее сад, выражает её качества и служит нередко св. писателям символом красоты (Песн.7:6; Ис.35:2). Гора эта, но назначению Иисуса Навина принадлежавшая к владениям Манассиина колена, на самом деле долгое время была во власти язычников и пользовалась особенным уважением их. Здесь не было ни храма, ни идола: но язычники даже из отдалённых стран приходили сюда приносить жертвы мнимому божеству горы Кармила, в полной уверенности, что молитва на Кармиле скорее будет услышана. Следы этого верования можно видеть и в Св. Писании (3Цар.18:19 и д.). Здесь, по словам римских историков, Веспасиан, бывши ещё полководцем римским, во время войны с иудеями, получил предсказание оракула, что он будет императором. Уважение к этой горе, как к одному из священных мест Востока, сохраняется и у окрестных магометан. Но не эти воспоминания делают для нас замечательною гору Кармил. Имя её тесно связано с именем великого пророка, ревнителя закона Моисеева – Илии. По склонам этой горы находится множество пещер, в которых во все времена любили жить ищущие, по каким бы то ни было причинам, уединения. В одной из таких пещер жил пророк Илия; на вершине этой горы, он очевидно докатал бессилие богов языческих и величие Бога истинного (3Цар.18). По вознесении Илии на небо, здесь долгое время жил преемник духа его – Елисей (4Цар.2:25, 4:25). Воспоминание об этих, двух пророках освятило эту гору и для христиан. Св. Елена, мать императора Константина, известная своею любовью к св. местам Палестины, построила здесь храм. Позже, в 1180 году, во время крестовых походов, католические монахи в пещерах этой горы устроили монастырь, братия которого имела устав отличный от других монастырей. По месту первого монастыря последователи этого устава и до сих пор называются кармелитами²¹³.

Вёрстах в 25 на юго-востоке от Кармила стоит другая уединённая гора – Фавор, на границах владений колена Завулонова и Нефалимова, в средине Галилеи. И до сих пор обращает на себя внимание особенный вид этой горы. По описанию путешественников и очевидцев, как древних, так и новейших, она представляет почти правильную фигуру усечённого конуса, с довольно обширною площадью на вершине его. Неизвестно, на этой ли площади или где-нибудь близ горы стоял древний город того же имени, принадлежавший Левитам (1Пар.6:77), но положительно известно, что во время последней войны иудеев с римлянами на вершине этой горы стоял город, который мог выдерживать двадцатидневную осаду победоносных римских легионов. Имя Фавора славно в библейских воспоминаниях победою, одержанною судьёю Вараком, под руководством пророчицы Деворы, над войском одного из ханаанских царей, притеснявших евреев во время правления Судей (Суд.4). На склоне горы, с правой стороны, находится к настоящее время арабское селение, носящее имя пророчицы Дебурие. Христианское предание, подтверждаемое церковными песнями, на этой горе назначает место славного преображения Господа Иисуса Христа. Св. Елена построила здесь, в честь сего события, храм, развалины которого сохраняются и доныне, и христиане назаретские ежегодно, в день Преображения Господня, совершают в них литургию.

Немного к северу от Фавора, между Каною и Тивериадою, в ряду гор Галилейских, находится длинный холм, на двух оконечностях своих имеющий заметные возвышения и потому называемый арабами Корун-готтейн (роги Готтейна)²¹⁴. Христиане называют его горою блаженств, потому что, по древнему преданию, на этой горе Спаситель изрёк своё учение о блаженствах (Мф.5:1–12).

Продолжение горного хребта, пресекаемого немного ниже Фавора долиною, которая в Св. Писании называется то Изреельскою, то Езрделон, то великим полем, в северной своей части носит название гор Ефремовых, в южной – гор Иудейских. Они не разделены между собою, и разность их названий зависит только от названия областей. На западе они, постепенно понижаясь, оканчиваются приморскою равниною; восточный их склон, более крутой и каменистый, во многих местах кончается обрывистыми утёсами, за которыми следует равнина Иорданская и безжизненная низменность, заражаемая вредными испарениями Мёртвого моря.

В горах Ефремовых, которые, по словам еврейских писателей, изобиловали источниками, виноградниками и фруктовыми деревьями, особенно замечательны два места: это горы – Гевал и Гаризин²¹⁵. Первая – на севере Сихемской долины, обнажённая, утёсистая; вторая – на юге, покрытая садами, которые доходили от низу до верху в виде террас. По заповеди Моисея, израильтяне тотчас, по занятии Обетованной Земли, должны были построить на горе Гевал каменный жертвенник и принести торжественную жертву и потом, разделившись по шести колен на горах Гевал и Гаризим, произнести – на первой горе проклятие на нарушителей закона, на второй – благословение на тех, которые будут оставаться верными закону²¹⁶ (Втор.27), – что было в точности исполнено Иисусом Навином (Нав.8:30–35).

С того времени горы эти не имели никакого особенного значения, даже их имя не упоминается в позднейших св. книгах: но во время ассирийского владычества над израильским царством гора Гаризим получила особенное религиозное значение. Из смешения языческих племён с оставшимися на родине израильтянами в уделах бывших колен Ефремова и Манассиина образовалось особенное полуиудейское, полуязыческое общество политическое и религиозное, известное под именем самарян. Давняя вражда и соперничество за первенство между коленами Ефремовым и Иудиным сказалась во всей силе в отношениях между иудеями и самарянами. После отказа иудеев допустить самарян к участию в построении иерусалимского храма, один священник – нарушитель Моисеева закона о браке – бежал к своему тестю правителю Самарии, от лица персидского царя. Он предложил построить на горе Гаризим храм по подобию Иерусалимского. С того времени последовало резкое и решительное отделение самарян от иудеев. Мрачная, пустынная, каменистая гора всего естественнее могла внушить мысль об отвержении, проклятии Божием, напротив, весёлый вид горы, со всех сторон покрытой садами, без слов говорил о Божием благословении.

Замечательна история гаризинского храма. Первоначально он был посвящён Богу израильскому, хотя служение в нём совершалось с примесью обрядов языческих. Но когда Антиох, сирийский царь, за 160 лет до Рождества Христова, начал жестокое гонение против чтителей закона Моисеева, самаряне без принуждения испросили позволение посвятить свой храм Зевсу. Этот храм был разрушен, за 130 лет до Рождества Христова, Иоанном Гирканом, правителем Иудеи. Но, вероятно, он был в последствии восстановлен и существовал ещё во время земной жизни Спасителя, когда самарянка, указывая на гору Гаризим, спрашивала, на какой горе до́лжно кланяться истинному Богу (Ин.4:19–21). Остатки самарян существуют до настоящего времени. Их теперь считается до 300 семейств. В 1858 году они просили покровительства французов чрез посредство своего престарелого священника, который как говорят, едва не один между всеми знал древнее самарянское наречие. Они живут в окрестностях Наплузы (древний Сихем) и смотрят с благоговением на гору Гаризим, обращаясь к ней во время молитвы.

На северо-востоке горы Ефремовы оканчиваются возвышенностью Гилбоа (по-славянски горы Гелвуйские), у арабов известны под именем Джебель Джильбо. Эта гора замечательна в св. летописях евреев, как место смерти Саула и сыновей его, в сражении с филистимлянами, так трогательно оплаканной Давидом (2Цар.1:21–27).

К югу от гор Ефремовых, с окончанием удела потомков Ефремовых, тянутся горы известные под именем Иудиных или Иудейских. Ряд этих гор идёт до южных пределов Палестины или до пустынь Аравийских. Особенно замечательные для новозаветной истории пункты их начинаются с, так называемой, горы Сорокадневной. Это имя дано горе, на которой, по преданию, Господь совершил сорокадневный пост, пред началом общественного служения, и где допустил злого духа приступить к Себе с искушениями. Она стоит на северо-восток от Иерусалима и, хотя все горы в этом направлении поражают своим диким видом и бесплодностью, – но эта гора выдаётся и между ними. Её запустение особенно заметно, потому что она выше других окрестных гор. С высоты её открывается на востоке столь же безжизненная равнина Мёртвого моря, на северо-востоке виднеются кусты, означающие течение Иордана, а на юге – величественные горы и здания Иерусалима. В ясную погоду вид с этой горы поражает своею обширностью, и теперь можно подумать, что видишь пред собою все царства мира (Мф.4:1–10). Есть местное предание, что сорок дней поста Господь проводил в одной из многочисленных пещер этой горы, в которой свод растреснулся в виде креста. Св. Елена устроила в ней часовню; в ней и доныне ещё, как говорят посещавшие её, видны на стенах священные изображения. А в смежных с нею пещерах, по свидетельству одного старинного путешественника, почивают нетленные останки св. угодников Божиих. И теперь небольшое общество абиссинских монахов, проживающих в Иерусалиме, удаляется на время Четыредесятницы в эти пещеры, где питается одною травою, изредка растущею между камнями. К югу от Иерусалима эти горы также бесплодны; только в окрестностях Вифлеема находится несколько плодоносных холмов, на которых растут виноградники и смоквы.

(Проложение следует).

ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР, во внимание к настоятельной потребности нужд православного духовенства в империи, по обсуждении сего дела в совете министров, 28 июня 1862 года. Высочайше повелеть соизволил: I. Составить особое присутствие из духовных и светских лиц, которому поручить изыскание способов к большему обеспечению быта духовенства, и, между прочим, именно: 1) к расширению средств материального обеспечения приходского духовенства; 2) к увеличению личных его гражданских прав и преимуществ; 3) к открытию детям священно-и церковно-служителей путей для обеспечения своего существования на всех поприщах гражданской деятельности; 4) к открытию духовенству способов ближайшего участия в приходских и сельских училищах. II. Все постановления сего присутствия всеподданнейше представлять на Высочайшее благоусмотрение ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА. III. Членами сего присутствия, под председательством преосвященного митрополита Новгородского и Санкт-Петербургского, быть, со стороны духовной, тем же лицам, которые в продолжение занятий комитета, будут составлять присутствие Святейшего Синода; а со стороны светской: генерал-адъютанту князю Долгорукову, министру внутренних дел, министру государственных имуществ, обер-прокурору Святейшего Синода и директору духовно-учебного управления статс-секретарю князю Урусову. Управление делами присутствия возложить на служащих по ведомству министерства внутренних дел, тайного советника графа Толстого и камергера Батюшкова, и служащего по православному духовитому ведомству, действительного статского советника Домонтовича. IV. Исполнение настоящего Высочайшего повеления возложить на министра внутренних дел и на обер-прокурора Святейшего Синода, по принадлежности. Делопроизводство по комитету предоставить в заведывание обер-прокурора Святейшего Синода.

При сем ГОСУДАРЮ ИМПЕРАТОРУ благоугодно было отозваться, что хотя предметы, поручаемые рассмотрению сего присутствия, относясь исключительно к усилению материальных средств духовенства и к расширению его прав и преимуществ в составе гражданского общества, нисколько не касаются до внутреннего устройства самой Церкви, а тем-менее её святого учения, всегда неприкосновенного – со всем-тем ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО повелеть соизволил, при развитии вышеуказанных оснований, строго и неуклонно держаться постановлений св. Церкви, деяний Вселенских и Поместных соборов и правил св. отцов.

ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ также угодно, чтобы могущие быть предоставленными православному духовенству новые права и преимущества ни в чём не стесняли тех, которые присвоены духовенству других исповеданий в империи, сохраняющих полную независимость, законами для них обеспеченную.

(С.-Петербург. Ведом. № 263-й)

О продолжении издания «Трудов Киевский Духовной Академии» в будущем 1863 году.

Журнал «Труды Киевский Духовной Академии» в 1863 году будет выходить также, как в настоящем, ежемесячно книжками от 8-ми до 10-ти листов. В состав его войдут:

1) Перевод Св. Писания Ветхого Завета, который, для удобнейшего разумения читателей, будет снабжаем примечаниями филологическими, археологическими и проч.

2) Перевод творении св. Отец древней Западной Церкви. В следующем году будут переводимы творения блаженного Иеронима.

3) Статьи более или менее учёного содержания, по предметам относящимся к христианско-религиозному образованию, с целью удовлетворять, по возможности, требованиям таких читателей, которые ищут в духовных изданиях не одного общеназидательного чтения, но и обстоятельного изложения или раскрытия христианских истин. В состав этого отдела войдут: а) Статьи, направленные, по преимуществу, к уяснению истин веры, отличительных свойств Православной Церкви и содержимых ею начал жизни христианского общества; статьи эти будут по временам помещаться в в виде слов или бесед, предлагаемых с церковной кафедры. б) Статьи, имеющие предметом прошедшее или современное состояние Церкви отечественной. в) Известия о состоянии Церкви у единоверных нам народов, а равно о замечательных событиях церковных в обществах христианских неправославных. г) Статьи критического и библиографического характера, представляющие обзор современной духовной литературы, а по временам и произведений литературы светской, в тех случаях, когда она касается вопросов веры и жизни христианской.

Редакция с благодарностью примет статьи, присылаемые ей со стороны для помещения в её журнале, если найдёт их соответствующими цели издания.

Цена за годовое издание журнала с доставкою на дом и пересылкою во все города шесть руб. сер. Выписывающие журнал этот вместе с Воскресным Чтением платят за оба журнала вместе десять руб. сер.

Подписка на получение журнала принимается в Редакции его при Киевской духовной Академии, в Консисториях, в Правлениях духовных Семинарий и Уездных Училищах, и в книжных магазинах С. И. Литова в Киеве на Крещатике, и в Санкт-Петербурге по большой Итальянской, в доме Гау № 13.

В той же Редакции можно получать «Труды Киевской Академии» и за предыдущие годы, 1860 (в 4-х книжках), 1861 и 1862 (в 12-ти книжках каждый): за первый по 4 р. с пер., за второй и третий по 6 руб. сер. с пересылкою.

О продолжении издания Душеполезного Чтения в будущем 1863 году.

Издание Душеполезного Чтения, с Божиею помощию, будет продолжаемо и в наступающем 1863 году по прежней программе. Целью его будет, как и в первые три года его существования, – сообщать читателям духовные сочинения по содержанию – назидательные, по низложению – простые и общепонятные.

Но, удерживая прежний характер и направление нашего издания и предназначая его, как и прежде, для всех православных христиан, имеющих нужду в общепонятных духовных сочинениях, мы предполагаем на будущее время обратить больше, чем прежде, внимания на составление духовных сочинений, соответствующих духовным нуждам и приближенных к пониманию крестьян.

Желая уделить в нашем издании место для духовных сочинений, назначаемых, собственно, для крестьян, мы покорнейше просим духовных писателей, ревнующих об истинном просвещении простого народа, не оставить нас в этом деле своим содействием. Мы избегаем в своём издании одного, по нашему мнению, ложного направления в популярных сочинениях, это – искусственного приспособления к крестьянской речи. Наше издание значительно распространено между сельским духовенством; поэтому чрез него статьи, назначаемые для крестьян, легко могут проникать и в сельские школы, и в свойства самых крестьян. Лучшие статьи такого рода редакциею Душеполезного Чтения могут быть перепечатываемы в отдельных книжках, наконец со временем из них могут быть составляемы сборники поучений, назидательных рассказов и т. п., и распространяемы в простом народе. Сочинения, значительные по объёму и потому неудобные для помещения в журнале, редакциею Душеполезного Чтения охотно будут приобретаемы от авторов в собственность для издания отдельными книжками «от редакции Душеполезного чтения».

Кроме этого, желая придать нашему изданию больше разнообразия в содержании статей, мы предполагаем с будущего года открыть в нём новый отдел, под названием: «Известия и Заметки». В этом отделе будут помещаемы небольшие статейки духовного содержания в виде кратких объяснений, или простых, ясных ответов на предложенные вопросы. Сюда мы относим, например, разрешение недоразумений в догматах веры, церковных обрядах или в затруднительных случаях духовной жизни, также разъяснение и исправление ошибочных толкований каких-либо мест Св. Писания, правил христианской нравственности или церковных учреждений. Такого рода статьи, естественно, иногда будут принимать и полемический характер, если неправильные понятия о предметах веры и жизни христианской будут в обществе и литературе поддерживаемы и защищаемы. В этом же отделе «Известий и Заметок» будут помещаемы нами сведения о примечательных явлениях в жизни духовенства, частные, почему-либо замечательные случаи из приходской деятельности священников, известия о движении народного образования, об общественной благотворительности, пожертвованиях в пользу церквей, духовных миссий, и т. п. Известия такого рода иногда будут сопровождены замечаниями редакции.

Внешний объём и порядок издания Душеполезного Чтения остаётся прежний, с тою только разностью, что «Известия и Заметки», для помещения большего количества статей, будут печатаемы мелким шрифтом.

Душеполезное Чтение по-прежнему будет выходить ежемесячно книжками в 8-ю долю листа, от 7 до 9 печатных листов в каждой, так что в течение года из 12 книжек составится три части, от 28 до 36 листов в каждой. В приложении будем продолжать издание «Древнего Греческого Патерика» в русском переводе, начатое в 1861 году, а по окончании его, будем прилагать переводы других сочинений, которые признаны будут особенно полезными для народа.

Цена всему годовому изданию Душеполезного Чтения назначается прежняя: в Москве 3 руб., с пересылкою во все города Российской империи 3 руб. 50 коп. сер. По той же цене можно получать издание Душеполезного Чтения за 1860, 1861 и 1862 годы.

Подписка на Душеполезное Чтение принимается: в Москве: к конторе Редакции, в доме священника Казанской, у Калужских ворот, церкви, Алексея Ключарева; у книгопродавцев: Базунова, Свешникова, Ферапонтова, Салаева, Глазунова и Улитиной. В С.-Петербурге, у книгопродавцев: Овсяникова, Базунова, Глазунова, Кораблева и Сирякова.

Иногородние благоволят относиться для подписки исключительно в контору Редакции Душеполезного Чтения и в своих адресах чётко и обстоятельно прописывать уезд и губернию, в которых находятся места их жительства. Редакция отвечает за аккуратную доставку только тех экземпляров, которые выписаны из конторы Редакции.

Редакторы-издатели:

Казанской, у Калужских ворот, церкви священник Алексей Ключарев.

Николаевской, в Толмачах, церкви священник Василий Нечаев.

Николаевской, в Заяицком, церкви священник Василий Лебедев.

(Окончание).

Вступая в разговор о религиозных предметах с православными, раскольники стараются доказывать справедливость своих мнений, верований и убеждений, местами и изречениями, взятыми из древних, старопечатных книг, признаваемых ими за священное писание и называемых, обыкновенно, божественными, богодухновенными, святоотеческими, святоцерковными, едиными святыми глаголами, чуждыми «богомерския ереси Никонианския». Из этих же самых книг и писаний они всегда требуют доказательств и от тех, кому пришлось бы рассуждать с ними о вере, когда сии последние высказывают пред ними мнения или суждения несогласные, или прямо противоположные их мнениям или суждениям. Во всех таких случаях раскольники читают, большею частью, следующую формулу: «покажи нам это от божественных писаний справедливым доказательством». При этом они не замедлят, пожалуй, в доказательство законности и основательности своего требования, прочитать вам наизусть следующее правило из грамоты, изданной и напечатанной в Москве в 1648-м году, при патриархе Иосифе: «должны есми во всех, яже глаголем и творим, имети показание от божественных писаний; да не человеческими мышлении прельщаимы, испадаем праваго пути и впадаем в пропасть погибели. Тем же святым отцем последствующии и приводим на каждое слово и дело свидетельство от святаго писания» (лист 38). Нужно, впрочем, заметить, что эти и подобные требования начётчики, или большаки раскольнические делают не столько для того, чтобы узнать от нас истину, сколько, по большей части, для того, чтобы смешать православного учителя и поставить его в тупик: они знают, что мы не очень знакомы с уважаемыми у них старопечатными книгами, совокупность которых они называют обыкновенно святым, или священным писанием, без которого, по их понятию, нет у человека мысли и слова. Поэтому всё то, что говорит им лицо Православной Церкви, не подтверждая и не доказывая своих слов и суждений свидетельствами из древних старопечатных книг, до такой степени уважаемых ими, раскольники признают и прямо называют «хитросплетением и мудрованием лжеименнаго разума, хитросплетением и мудрованием многомутными и бездельными, делаемыми на прелесть душам человеческим»; или же, выказывая силу своей философии, называют всё это «геркулесовским ратоборством», рождающим только «Эпикурову пыль пустословия и упражднения святой истины». А того, кто говорит им о делах веры, хотя и убедительно, но не представляет, в доказательство своих слов и суждений, мест из уважаемых ими книг, раскольники называют, обыкновенно, «духом лестчим», которого ни в каком случае не до́лжно слушать и от которого всегда нужно убегать куда «попало»; а если бы невозможно было и это, то нужно как можно «крепче затыкать уши, чтоб чего-нибудь не услышать», и даже смежать глаза, чтобы не увидеть «образа диаволя». Особенно же строго держатся раскольники этого правила, когда видят пред собою православного священника, который обращаемся к ним со словом наставления и вразумления, но от которого они не слышат ничего, или же слышат очень мало от «святаго писания». Они называют его, например, «бешеным волком во одежде овчей, ищущим растерзать всякую душу правоверную», или же – «бешеным псом, из-подтиха кусающимся», или «отравителем», и проч., учение же его называют, обыкновенно, «ядом аспидовым, сущим под устнами его», или «зелием, отравляющим души христианския», и проч. Дело, однакож, не оканчивается только этим. Большею частью бывает, что, по уходе с глаз их лица православного – священника ли-то, или другого какого-нибудь, опровергавшего их доводами и доказательствами, заимствованными не из книг, столько уважаемых ими, раскольнические наставники, в успокоение себя и других сообщников своих, присутствовавших при самом прении, прочитывают или проговаривают наизусть следующее место из толкового Евангелия на первую неделю Великого поста: «смеющих инако мудрствовати, или учити, или по мерских еретик церковная предания презирати: новая же некая разумевати, или отложити нечто от чина церковнаго – евангелие, или знамение креста, или восписание икон святых, или мощы святых мучеников: или разумевати стропотно и коварно, или развратити что от обычных преданий вселенской церкви... аще епископы суть и клирицы, изметати повелевает. Аще ли иноцы, или бельцы, от причащения да отлучаются». К этому они прибавляют, обыкновенно: «сия суть и такова святых отец и учителей, яже о православней вере. Разсудите же вы и сами православнии, яко тех прямо велят святыя правила отлучатися: аще которыя неправо учат, и нововводят в закон что, епископы, или священники; подобает бегати от таковых и не приобщатися им. Мы убо древниму законоположению последуим церковному: мы заповедания святых отцев соблюдаем, мы прилагающих что, или отъемлющих от церкви проклинаем, мы вводимое новозаконие христиано-хульник, еретик проклинаем, мы святым иконам покланяемся. Мы не мудрствующих тако проклятию анафема придаем». Раскольники пользуются также и доказательствами из Библии, старопечатной, конечно, которую многие из них знают наизусть от доски до доски, хотя это знание, большею частью, самое бессмысленное и бестолковое, дающее только возможность им забросать вас, при случае, множеством текстов самых разнообразных, большею частью, мало или же и вовсе не относящихся к делу. На мнения и суждения свои против нас они приводят доказательства как из Ветхого, так и из Нового Завета. Но всякий раз, когда приводят они какой-нибудь текст Священного Писания, употребляют его не иначе, как подтверждая правильность разумения его каким-нибудь местом из отческих, или из других, уважаемых ими книг. А в основание этого они говорят обыкновенно следующее: «глаголет великий Максим, яко всяко божественное писание ветхое и новое разрешение не имать о себе, аще ни Отца святым божественным исполнишися духом, да якоже лепо есть, скажут тако, якоже пишет». Такого же самого употребления мест Священного Писания требуют они и от всех тех, которые рассуждают с ними о вере.

Всё это необходимо требует от вас, 1) чтобы, при всяком рассуждении с раскольниками о вере, употребляемы были вами, по преимуществу, свидетельства и доказательства из таких книг, которые особенно уважаются раскольниками, и притом, свидетельства и доказательства, внимательно избранные, самые ясные и прямые, как раз к делу. «Покажи нам, – говорят обыкновенно раскольники своему собеседнику, – на каждый вопрос ответство от Святаго Писания, кроме всяких своемысленных натягательств». 2) Часто раскольники не вдруг убеждаются, или и вовсе не убеждаются даже самыми ясными и из преимущественно-уважаемых ими книг избранными свидетельствами и доказательствами, будучи, уверены, что представляемые места представляются как-нибудь неверно. Поэтому, при самом представлении свидетельств и доказательств из уважаемых раскольниками книг, нужно наблюдать особенную осторожность, чтоб не опустить чего-нибудь, не переменить, или не произнести слов известного места в другом порядке, нежели в каком они находятся в самых книгах. Раскольники слишком, на этот раз, недоверчивы, и часто подозревают себя в обольщении потому только, что произносящий известные слова из той или другой, уважаемой у них книги, произносит их не в том порядке, в каком стоят они в самой книге, будучи уверены, что перестановкою слов хотят дать представляемому месту другой, ложный смысл. И как только замечают в собеседнике небрежность с этой стороны, тотчас же прекращают с ним свою речь, особенно если нужно бывает им избежать обличения от него в присутствии других, у которых они пользуются доверенностью и авторитетом.

Ясно, таким образом, что от вас потребуется подготовки к делу с раскольниками самой солидной и основательной. Вам необходимо, по крайней мере, изучить и знать в совершенной подробности и со всевозможными доводами из старопечатных книг самые главные пункты, в которых несогласны с нами раскольники, – каково, например, всё учение о Церкви истинной, о необходимости в ней иерархии и священства, об антихристе, и проч., изучить и знать так, чтобы свидетельство, или доказательство какой-нибудь истины или убеждения во всяком случае, во всякое время и во всяком месте могло быть произнесено наизусть и, притом, без малейшего замедления; а в случае требования поверки, тотчас же могло бы быть отыскано и показано в самой книге. Руководством для изучения этих предметов и вообще пособием к надлежащей подготовке вашей к делу вразумления и наставления раскольников словом убеждения, могут служить все вообще книги принимаемые и уважаемые раскольниками, которые можно приблизительно разделить на два рода. Одни из этих книг суть те старинные книги, которые уважаются и Православною Церковью, но не употребляются в ней потому только, что в них находится или много слов и выражений ошибочных, допущенных неопытными или невежественными в делах веры переписчиками, а потому часто нелепых и неправославных; или много слов и выражений, вышедших из употребления, и потому непонятных для народа; или же наконец, много слов, выражений и целых отделений, неточно или неясно переведённых с подлинников греческих. Между книгами этого рода есть книги священные в собственном смысле, есть книги богослужебные, есть книги отеческие, истолковывающие Священное Писание, есть книги учительные, и, наконец, есть книги церковно-исторические и канонические. Одни из этих сочинений – печатные, а другие – рукописные. Между печатными книгами этого рода, сверх книг собственно богослужебных, каждому более или менее известных, заслуживают особенного внимания следующие: 1) евангелие учительное воскресное, творение Каллиста архиепископа Константинопольского, напечатанное в лист, в Москве в 1633 году; 2) евангелие учительное воскресное, творение иеромонаха Кирилла Транквиллиона, печатанное несколько раз в Москве, именно: в 1629, 1642, 1651 и 1652 годах, тоже в лист; 3) некоторые из творений святого Иоанна Златоустого, каковы: Маргарит, или собрание поучительных слов его, напечатанный в Остроге, в лето 1598-е от Р. Хр. (7104-е от сотвор. мира), и в Москве в 1641 г. (7149); книга его о священстве, печатанная в Львове в 1614 г., в четвёртую долю листа; беседы его на Евангелие Матфея – в двух частях, напечатанные в Москве в 1664 (7149) г., в лист; беседы его на Деяния святых Апостол, печатанные в 1624 г., в лист; беседы, сиречь толкование на четыредесять посланий апостола Павла, печатанные в Киеве в 1623 (7113) г., в лист же, и другие его сочинения; 4) святого Василия Великого книга о постничестве, печатанная в Остроге в 1594 г., 5) Иоанна списателя лествицы – Лествица возводящая на небо, печатанная в Москве в 1647 г., 6) Аввы Дорофея – душеполезные поучения, напечатанные в Киеве в 1628 г., в четвёртую долю листа; 7) номоканон, сиречь, законоправильник, печатанный в Львове в 1646 г., в четвёртую долю листа; 8) благовестник, то есть, толкование блаженного Феодорита Болгарского на четыре евангелиста, напечатанный в Москве в 1648 г. в лист; 9) Соборник, то есть, собрание нравоучительных сочинений, собранное от учителей Вселенской Церкви – святых отец, напечатанный в Москве в 1647 г. в лист; 10) святого Григория Богослова – поучение, святого Василия Великого беседы на Шестоднев, святого Афанасия Александрийского слово на ариан и святого Иоанна Дамаскина – небеса, переведённые Епифанием Славинецким и печатанные в 1656 г. в лист; 11) слова святого Ефрема Сирина, напечатанные в Москве в 1647 г., в лист; 12) грамматика славянская, напечатанная в 1648 г. в Москве, в четверть листа; 13) пролог, или краткие жития святых – в двух книгах, из коих первая печатана в Москве в 1642, а вторая в 1543 г.; 14) кормчая книга, напечатанная в Москве в 1653 г. в лист; 15) Лимонарь – творение Софрония патриарха Иерусалимского, напечатанный в Киеве в 1628 г. в четвёртую долю листа; 16) Апокалипсис с толкованием – Андрея Кесарийского, напечатанный в Киеве в 1625 г. в лист; 17) славеноросский лексикон Памвы Беринды, напечатанный в Киеве в 1627 г. в четвёртую долю листа, и многие другие сочинения.

Между рукописными сочинениями этого рода особенно важны следующие: 1) послание преподобного Иосифа Волоколамского; 2) патерик Египетский, Иерусалимский, Синайский и Скитский; 3) книга Севаста Арменопула; 4) поучительные слова Максима Грека; 5) книга Матфея Правильника; 6) книга святого Симеона Фессалоникийского на ереси и о единей правей христианской нашей вере, священных же службах, и таинствах церковных разглагольствие, о Божием храме, архиереях и иереях, и диаконах, и о их святых одеждах, и о божественном священнодействии, – рукопись начала 17-го столетия.

К другому роду книг, принимаемых и уважаемых раскольниками, принадлежат те, которые отвергаются нашею Церковью и не одобряются к употреблению и чтению, как заключающие в себе более или менее погрешительные мнения раскольнические относительно православной нашей догматики и дисциплины церковной. Между печатными книгами этого рода стоит особенно прочесть следующие: 1) Книгу о вере единой, истинной, православной, и о святой Церкви восточной, и о изряднейших сложениях от Божественного Писания вкратце избранные места, или просто называемую – книгу веры, напечатанную в Москве в 1648 г., в лист; 2) Апостол с толкованием разных святых отцов, напечатанный раскольниками в Почаеве в 1784 (7292) г., в лист; 3) Сборник под именем Кирилла архиепископа Иерусалимского, просто называемый – Кирилловой книгою, напечатанный в Москве в 1664 г. (7162) г., в третье лето правления патриарха Иосифа; 4) Катихизис, обыкновенно называемый Малым, печатанный в Москве в 1649 году; 5) Катихизис, обыкновенно называемый Большим, сочинённый Корецким протоиреем Лаврентием Зизанием и напечатанный в Москве в 1624 (7135) г. в лист, – или, по другому изданию, «Китихизис, по-литовски – оглашение, русским же языком нарицается беседование, избранный от божественных писаний, Евангельские проповеди, Апостольских учений и богоносных отцев, в вопросах и ответах, рекше во образе хотящего разумети и во образе могущего дати разум», напечатанный старообрядцами в Городне в 1649 (7157) г. в восьмую долю листа; 6) Книгу преподобного Никона, игумена Черныя горы, напечатанную в Остроге в 1640 г., в лист; 7) Потребник, печатанный в Москве при патриархе Иосифе 1647–1652 г., в четвёртую долю листа и в лист; 8) Патерик, напечатанный в Москве в 1633 г. при патриархе Филарете, в лист; 9) святого Иоанна Златоустого поучения, числом 112, просто называемые – Златоустник, напечатанный раскольниками в Вильно в 1708 г., в лист, и некоторые другие сочинения, менее важные в этом отношении.

Между рукописными сочинениями этого рода особенно важны и, во всяком случае, стоят изучения: 1) рукопись Четии Минеи Макариевские, и 2) Стоглав – рукопись.

К этого же рода сочинениям нужно отнести и сочинения, писанные самими раскольниками того или другого толка, в оправдание и защищение своих мнений. Из этих сочинений с особенным вниманием должны быть прочитаны и разобраны по крайней мере следующие: 1) Иисус Христос Сын Божий есть основание святыя соборныя, апостольския и кафолическия церкви; 2) Кафолическая апология против вечности священства; 3) Никодимовы книги; 4) книга глаголемая церковное утверждение; 5) собрание от святых писаний об антихристе; 6) книга об антихристе; 7) ответы поповщинской секты на некоторые вопросы, предложенные сектою безпоповщинскою; 8) ответы иеродиакона Александра и старца Герасима на вопросы Питирима епископа Нижегородского; 9) ответы Выгорецких старцев на вопросы иеромонаха Неофита, и многие другие сочинения. По крайней мере, все указанные нами книги и сочинения нужно в особенности изучить и знать основательно священнику-апологету и подвижнику православия между раскольниками. Без этого и шагу нельзя сделать в обращении раскольников.

Многие из указанных сочинений так редки, что достать их и воспользоваться ими сельским священникам нашим очень трудно. Но указывая на них, мы имеем в виду, чтобы священники при встрече с подобными сочинениями не пропустили их без надлежащего внимания.

Воспоминания о воспитании в духовно-учебных заведениях; толки о духовной литературе и народном образовании.

После обеда гости разбрелись по разным местам: одни остались в комнатах, другие перешли в садик, только начинавший распускаться. Я с некоторыми из священников расположился в беседке, куда вскоре подали кофе и десерт. Тут поднялся самый весёлый и оживлённый, хотя и вовсе почти бессодержательный разговор: одни шутили, другие отшучивались; стали подходить один за другим и прочие священники, гулявшие по саду. Составилась порядочная компания. Скоро разговор начал устанавливаться, определяться; меня расспрашивали, как водится, о семинарии, академии, училище, о начальниках, наставниках, и проч. Пошли воспоминания, каждый рассказывал разные приключения из своей школьной жизни или предлагал отзывы об известных ему начальниках и наставниках. Предо мною были лица разных возрастов, принадлежавшие различным эпохам нашего школьного воспитания; – в их воспоминаниях и рассказах живо сказался характер этих эпох и различие в их воспитании. Был тут единственный воспитанник «древней» академии, старик – священник лет семидесяти с лишним. К нему относились все с уважением, но не совсем охотно слушали его простые, бесхитростные рассказы о заветных для него временах древней академии. А он между тем, вовсе того не замечая, с увлечением рассказывал о тогдашнем порядке и обстановке школьной жизни, о префектах, цензорах, сеньорах, и т. под. Рассказ его преимущественно сосредоточивался на бедности, какую терпели тогдашние школьники, и разных, не всегда безукоризненных способах и проделках, к каким прибегали они для поддержания своего существования. И ни разу в продолжение рассказа старика не вырвалось из уст его ни одно слово осуждения или недовольства.

– Скверно же в ваше время было, заметил один из молодых священников.

– И за то слава Богу, кротко отвечал старик, что хоть как-нибудь учили, да до пуття (к истинному пути, к совершенству) доводили.

О начальниках и наставниках он вспоминал с особенною любовью. «Был у нас префект М., вечная ему память! добрый человек был...» или: «был у нас префект А., добрая душа! вечный покой!». – о наказаниях, которые в то время были чрезвычайно часты и жестоки, об учении, которое давалось с большим трудом, старик говорил мало и без всякого неудовольствия или укора прошедшему времени. Из слов старика видно было, что наказания самые строгие считались тогда делом столько же необходимым, сколько и полезным; что же касается учения, то им занимались тем с большею охотою, что никто не приходил к мысли о его несовершенстве, никто не задавал себе вопроса, нельзя ли как-нибудь облегчить труд учения. То было время полного отсутствия критического начала в воспитании и безусловного поклонения авторитету. И учившие, и учившиеся равно верили, что существующий порядок обучения есть самый лучший и не требует никаких изменений, главная же забота тех и других сосредоточивалась на материальных средствах к существованию, мысль их подавлена была нескончаемым рядом ежедневных нужд и лишений. Оттого в рассказе упомянутого старика, равно как и всех воспитанников древней академии, из всех сторон школьной жизни выступает преимущественно и в самых резких очертаниях сторона материальная, или бедность со всеми её атрибутами.

– Раз, говорил в заключение старик, сижу я в поэзии, вызывает меня кто-то из класса, смотрю, – сам префект, а подле него баба из нашей Ш. Вот, говорит, к тебе гостья пришла; а та баба давай целовать меня при нём же: «дравствуй, – говорит, – Ивасю! тоби мати гостинчика прислала», да и вывязала мне из тряпочки пятак медный, да пару сухих лилочков. Так мне стыдно тогда стало, что при префекте это было! А как теперь вспомню, что́ тогда была за бедность и что-то значит мать! Последнее отдаёт, только учись. Ох мати, мати! де тебе взяти? – сказал, глубоко вздохнувши, старик, и слезы заблистали у него на глазах.

– Э, что ваша старина! – сказал как бы в ответ задумавшемуся старику священник средних лет. То ли дело, у нас было...

И пошёл рассказывать, как кого у них в карцер сажали, на конференции читали, оставляли без обеда, в журнал записывали, ставили на колена в столовой и в классах и т. д. Его часто перебивали рассказами другие священники в одинаковых лет, воспитывавшиеся в разные годы, приблизительно от тридцатых до пятидесятых годов. Та же история: – мелкие отступления от школьного порядка, мелочное преследование со стороны блюстителей порядка и их шпионов и фискалов, разнообразные наказания, внушения, выговоры и т. под. На этом исключительно держался весь разговор – длинный и однообразный, полный юмора и самой злой иронии над временем учения и многими из его представителей. Очень часто в этом разговоре попадались рассказы о том, как кто и когда уходил из церкви, где укрывался, как был пойман и наказан. О самом учении почти не говорили; о преподавателях говорили только с этой же дисциплинарной стороны, – как кто нечаянно спросил урок, дал возражение, поставил нуль, записал в журнал, послал к порогу и т. под. Едва две-три личности выведены были на сцену с похвальными отзывами относительно самого преподавания: о преподавателе философии замечали, например, что он говорил так, как по книге читал, и что иной раз ничего было не поймёшь из того, что он говорит; о преподавателе математики, – что он никогда урока не спрашивал, – пишет себе на доске, да стирает, и опять пишет в опять стирает; о преподавателе истории, – что на его уроках иной раз волос дыбом станет, а иной – бока надорвёшь от смеху. Характерные рассказы, знаменательные отзывы! Тут на первом плане дисциплина, субординация, формализм. Тяжёлым гнётом легли они на памяти учившихся и светятся в их воспоминаниях с самыми непривлекательными подробностями. Таково именно было это незавидное в истории нашего школьного воспитания время: оттого и в воспоминаниях воспитанников того времени рисуются чисто формальные отношения их к представителям науки и к самой науке, оттого и нет в этих воспоминаниях сочувствия к тому времени, за весьма немногими исключениями.

Были между священниками, гостившими теперь у о. Г., и воспитанники позднейшего времени, замечательного переходным состоянием нашей не очень расположенной к переменам педагогики. Они как будто выжидали своей очереди, на самом же деле тут была просто ассоциация предметов. Один из немолодых священников, как бы в заключение предшествовавшего разговора, сказал: «теперь совсем не то, что было в наше время, – теперь и в училищах не секут и в семинарии почти не существуют наказания, какие были в наше время». Это дало повод и учившимся в недавнее время пуститься в разного рода воспоминания, рассказы, суждения. В их речах и помину, кажется, не было ни о нуждах и лишениях материальных, ни о тягости школьной дисциплины; главным образом их разговор сосредоточивался на личностях наставников и науках, преподаваемых последними. Много говорили они о том, как кто и что преподавал, и всегда относились критически и к преподавателям, и к способу и качеству преподавания; их занимала, собственно, не школа и жизнь школьная, которая и для них не обходилась без огорчений и нужды, но отношение школьной жизни к жизни действительной. Они говорили, как и чем пришлось пользоваться в жизни из того, что дала школа, и чем вовсе не приходится воспользоваться, судили и вкривь и вкось, что в школе одно не так, другое иначе, преимущественно толковали о языках старых и новых, о журналистике и литературе светской и духовной, о гомилетике, медицине, пастырском богословии, иконописании, ученической и казённой библиотеке и проч. и высказывали искреннее и глубокое сожаление о том, что им не пришлось дождаться давно ожидаемых и уже обещанных преобразований и улучшений в системе нашего воспитания. При этом высказывались сочувственные отзывы о тех из наставников, которые в своём преподавании, в своих отношениях к учащимся сделали поворот от старого к новому. – Много было недосказанного в речах молодых священников, иное было недозрело, иное даже ошибочно или показывало крайность воззрения и стремлений, но общее впечатление, какое произвели на меня эти речи, было в высшей степени утешительно. Новое направление, зародившееся в последние годы во всех слоях нашего общества и довольно уже заявившее себя и в духовном сословии, сказалось и тут со всею живостью и силою. Утешительны это критическое, разумное и сознательное отношение к делу, эта жажда звания положительного, пригодного к жизни, этот, можно сказать, вопль о необходимости улучшений в порядке нашего воспитания. Подобные мысли давно не новость в образованнейшей среде нашего сословия и в нашей духовной литературе, но там они не производят такого сильного впечатления, как здесь. Здесь видишь и даже ощущаешь, что это не досужее фразёрство на известную тему, не отвлечённо-праздные кабинетные теории, но голос жизни, вопиющая её нужда И что особенно замечательно, когда шли все эти толки о семинарском образовании и его преобразовании, ни один из священников прежнего воспитания не возразил против сущности дела, напротив каждый по своему заявлял прямое к нему сочувствие.

Когда разговор прервался на минуту, один из немолодых священников, обращаясь ко мне, сказал:

– Так-то мы – простые сельские иереи – пересуживаем иногда вашу учёную братию. Что же вы всё молчите? Для вас, может быть, неинтересны наши толки и суждения.

– О, ещё как интересны́ Нечего, однако, говорить; – дело само за себя говорит. Я вижу в вас зародившееся новое движение, и дай Бог, чтобы оно шло безостановочно! Дай Бог, чтобы ваши и наши нужды поскорее были удовлетворены! В ваших воспоминаниях и рассказах я выслушал историю нашего воспитания. Одного могу желать: чтобы, когда наше воспитание устроится иным порядком, будущие наши питомцы соединили в себе терпение и труд старого вымирающего поколения, уважение к порядку и требованиям долга, отличающее поколение среднее, и наконец энергию и восприимчивость, сочувствующую всему лучшему – новому, которые составляют несомненное достоинство молодого поколения.

Разговор наш прерван был неожиданным приходом о. Г., который приглашал о. А. идти в церковь для совершения над новорождённым Таинства Крещения Было уже около 5-ти часов по полудни. Мы последовали за хозяином сперва в дом, а оттуда в церковь. Со мной шли о. В и о. Т. По дороге к дому и церкви они старались продолжать неоконченный наш разговор и высказали несколько замечаний относительно духовной литературы, не лишённых интереса.

– Что там ни толкуйте, говорил о. В., о духовных журналах, а всё-таки великое спасибо учёным или образованным членам нашего сословия за то, что они удвоили свои труды и трудятся на пользу общую, да и нас подчас не забывают. Одно уже умножение духовных периодических изданий свидетельствует об умственной деятельности нашего духовенства наперекор тем, которые осуждают поголовно целое сословие наше и упрекают его в застое, умственной лени и неподвижности.

– А между тем, продолжал о. В., упрёки в отсталости духовенства продолжаются, несмотря на то что теперь совсем не то, что прежде и даже недавно было: прежде, например, в духовных журналах нас потчевали совершено непригодными для нас проповедями, да статьями, переделанными из проповедей, сухими, отвлечёнными рассуждениями, общими бесхарактерными размышлениями и т. под.; теперь выдвигаются один за другим вопросы жизни, обсуждаются и раскрываются насущные потребности нашего сословия и религиозные потребности современного общества, самой науке даётся более практическое, сообразное с современными потребностями направление, сообщаются кроме того сведения о текущих у нас делах, о важнейших переменах в нашей и других церквах, и т. д. Не знаю только, как идут Епархиальные Ведомости, которых число, судя по печатаемым об них известиям, довольно значительно, – кроме своих, я не читал и не видел даже никаких других Ведомостей.

– Пред праздником, сказал о. Т., я был, как вам известно, в К., дело моё в консистории затянулось, – нужно было ждать целую неделю. Скука смертная! К счастию, я жил у о. П., у которого книг и журналов, каких хочешь. Тут вот я имел случай пересматривать все Епархиальные Ведомости, какие издаются доселе. Что же? – не во гнев будь сказано некоторым из них, – половина их такие, что если отнять официальную часть, которая также ведётся не совсем искусно, то затем можно обменять ими их постоянных читателей, и, поверьте, никто из читателей не был бы в претензии или накладе, зато и выигрыша не было б, как и теперь его нет.

– Правда ли это, спросил меня о. В., или о. Т. подшучивает только и над своими, как и над чужими?

– Совершенная правда, хотя и резко высказана, – отвечал я. – Отчего так неудовлетворительно ведутся некоторые из Епархиальных Ведомостей, – трудно понять. Кажется, главная беда тут в официальном характере и постановке редакции, – особенно там, где принадлежит её инициатива консистории. Затем, – некоторые из Епархиальных Ведомостей сразу почему-то взялись преследовать филантропические цели, упустив из виду, что те, которые могли бы быть лучшими их сотрудниками, едва кое-как перебиваются пополам с бедой, и вместо того, чтобы вознаграждать сотрудников за статьи, хотят пробавляться жертвами, тогда как на подобную жертву не всякий готов и способен.

– Но это ещё только начало, а по началу, говорят, судить нельзя. Епархиальных Ведомостей, сравнительно с числом епархий, у нас немного. Не из чего, значит, делать выбор; надо подождать, когда они заведутся везде, а этого и можно, и до́лжно желать.

– И можно и, пожалуй, не до́лжно, переговорил о. Т.

– От чего же так? спросил о. В.

– Причина, кажется, очевидна. Цена Епархиальным Ведомостям от трёх до шести рублей и та же цена большей части духовных журналов, а между теми и другими разница большая и по содержанию, и по количеству печатных листов в годовом издании. Лучше же мне выписать на свои кровные пять рублей то, что для меня и приятнее и полезнее, тогда как Епархиальные Ведомости хочешь-не хочешь, выписывай.

На этом и кончился наш разговор, когда мы подошли к церкви.

Совершено крещение, конечно, чрез погружение; затем в доме предложен чай и длинное-предлинное угощение, закончившееся поздним ужином. Вечернее времяпрепровождение представило интересный предмет для моих наблюдений. По старой привычке я принялся сравнивать настоящее с прошедшим: – разница огромная! Прежнее, всякому известное, утешение едва оставило следы и то только в некоторых местностях: взамен того допущены некоторые такие удовольствия, которые прежде никогда не употреблялись в духовном обществе и которые в старое время, пожалуй, сочтены были бы за грех. В числе прочих развлечений я обратил особенное внимание на пение. Пение священных песней исстари было в употреблении при подобных случаях. Но здесь пели и выполняли с замечательным тактом и вкусом. К сожалению, в пении священных песней не заметно было ни искренности чувства, ни высокой религиозной настроенности, которые составляли характеристические черты в пении прежних священников и сообщали этому пению неподражаемую прелесть. С особенным удовольствием припоминаю себе эту дивную картину из старинного быта священников, когда все гости, по видимому загулявшиеся, забывшиеся, вдруг как бы пробуждаются от усыпления, встают с мест, становятся в благоговейное положение пред иконами и древним, потрясающим душу напевом поют: Побеждаются естества уставы, Достойно есть, Ныне отпущаеши, Сей день Господень, радуйтеся людие, Слава в вышних Богу и проч. Было что-то неизъяснимо приятное и умиляющее душу в этом пении. В звуках голоса, в положении тела, в лицах, во взорах поющих – молитва и тихая задушевная грусть. Окончится пение, – настанет продолжительное молчание, пока утихнут взволнованные чувства: сидят все с поникшими взорами, только вздохи сердечные прерывают тишину глубокую. Да, то не было пение для препровождения времени, для удовольствия, но молитва среди удовольствия. Благодушествует ли кто, да поет...

Но я увлёкся воспоминанием, обращаюсь к тому, что у меня пред глазами:

...Молодёжь обоего пола заводила игры за играми, которых и названий я не припомню, веселилась резво и свободно, хохотала до упаду. Матушки смотрели на своих детушек, – как они веселятся, и толковали о хозяйственных предметах. Разговоры священников, как бывает везде в подобных случаях, не всегда отличались занимательностью и определённостью содержания; говорилось иногда, просто чтоб не молчать, но иногда случайно нападали на предмет важный и тогда разговор затягивался на долгое время. Приведу несколько выдержек из числа последних разговоров, в которых и мне приходилось принимать некоторое участие.

В одну пору описываемого мною вечера, соскучившись праздным и бессодержательным разговором, я встал с места и, пройдясь раза два по комнате, остановился пред небольшою группою молодых священников, из которых один, как слышалось мне, рассказывал что-то о дурном помещении для школы в его приходе.

– Что же, – как идут ваши школы? спросил я, не относясь ни к кому в особенности; любопытно послушать.

– Ничего любопытного; больше огорчений, неудач, чем успеха, отвечал о. Н. Впрочем, за всё слава Богу! Школы растут, – теперь приход без школы чрезвычайная редкость, и число учеников возрастает.

– На что же вы жалуетесь? о каких огорчениях и неудачах говорите?

– Да вот изволите ли видеть, по-моему, так: коли дело делать, так надо доводить его до конца, а тут вот никак не доведёшь не только до конца, но иной раз и до половины.

– Ну, брат, пожалуйста без приступа, перебил его о. И., его товарищ по воспитанию; – ты точно хрию сочиняешь. Говори просто, в чём дело?

– Вот в чём дело, начал снова о. Н. Наберёшь осенью мальчиков, подучишь их к весне, а на лето они разбредутся и позабудут всё почти, – потом хоть снова начинай, а иные и до весны бросают школу, когда-то-когда заглянут в неё.

– Так неужели, спросил я, и доселе народ наш питает предубеждение против грамоты?

– О, нет! – отвечал о. Н. Если хотите, он и не был никогда предубеждён, собственно, против грамоты. Все, что говорили и писали про него в этом отношении, происходило от непонимания дела. Народ в этом, как и в других случаях, рассуждал очень последовательно: пользы от грамотности он не видел в своём быту, видел только злоупотребление ею, видел и на себе испытывал, как выходят из его же среды писаря и потом обманывают, и гнетут его. В его прежнем безвыходном положении грамота действительно не могла иметь никакого почти приложения к жизни. Быть писарем – вот единственная в его быту выгода от грамоты; но писарь бросает хозяйственные занятия, его должность опозорена и не пользуется никаким почётом. Велика честь быть писарем! – рассуждал мужик: иное дело молиться Богу по книге, читать и петь в церкви, прочесть житие святого и под. С этою целью он охотно отдаёт сына в школу, если только не мешает бедность и хозяйственные заботы. Но и в этом последнем случае он прав, – ведь и тут грамота, так сказать, некоторого рода роскошь, притом польза от неё впереди, а нужда, бедность, что называется, на носу. Вы не можете и представить себе, с каким нетерпением ожидает наш поселянин того времени, когда подрастёт его сын и станет действительною помочью в хозяйстве. Вот наконец он дождался этого времени, а тут надо отрывать сына от дела и отдавать в школу. Вникните в положение бедняка, и вы не осудите его, если он ввиду неодолимой нужды оставит сына без грамоты. Но таких, которые решаются на это, теперь немного; бо́льшая часть отдают детей в школу, но только до первой нужды. Случится эта нужда, и – сын найдёт в школу. Так день, другой, третий, – напомнишь отцу, а он говорит: невозможно, батюшка; сын на мельницу ездил, а тут жена захворала с маленьким ребёнком, некому соломы принести – печку протопить, воды некому подать матери больной, а тут за ягнятками надо присмотреть и проч., и проч. В другой раз прямо скажут тебе: кожушка нет, сапоги одни на всю семью, а тут снег, стужа... тут и делай, что хочешь. Бедность, недосуг наших крестьян – вот главная причина того, что наши школы идут не так успешно, как хотелось бы.

– Но ведь они теперь свободнее располагают своим временем? – заметил я.

– Это, пожалуй, справедливо, отвечал о. Н., но зато сколько теперь у них новых повинностей, налогов, которых они доселе не знали. Прежде они знали только барщину да подушный оклад, а теперь – подать заплати, за землю отработай или также заплати, давай выкуп, давай на мирового, на волостного, на старосту, на писаря и т. д. Нет, господа пишущие крайне несправедливы в отношении к народу, когда обвиняют его в неразумном предубеждении против грамоты и в нежелании учиться, а нас – в бездействии и нерадении относительно народного образования.

– Да, подхватил о. М., пора бы избавить вас от этого, теперь вовсе не заслуживаемого, нами упрёка. Ведь подумайте, – в нашей, например, епархии нет почти прихода, в котором не было бы школы, а всё это духовенство работало.

– А как велики ваши школы по числу учащихся и как относится это число к общему числу душ в селе? – спросил я, относясь ко всем собеседникам моим.

– У меня, например, отвечал о. М., 62 мальчика и 35 девочек на 500 с небольшим душ мужеского и столько же почти женского пола.

– Почти десятый процент, заметил я. Большой процент!

– У меня, говорил о. С., 73 мальчика, приход 5-го класса (500–700 душ мужеского пола). Девочек некому учить: способной женщины не нашёл, а жену Бог к себе позвал.

– Мой приход также 5-го класса, а учеников 130, сказал о. Н.

– У меня, сказал наконец о. И., 128 мальчиков и 33 девочки, приход того же класса.

– Дело, значит, само за себя говорит, заметил я на всё это. – Пусть себе там, что хотят, пишут; мало ли на свете клеветы.

– То-то и больно, сказал о Н., что на нас клевещут, когда мы не щадим ни времени, ни сил и трудимся, по совести. А труд, я вам скажу, нелёгкий. Хорошо ещё, если где устроено особое помещение для школы, а то приходится священнику у себя открывать школу. Представьте же себе его удовольствие: тут от своих детей нет покою, а тут ввалит в дом целая ватага грязных и подчас очень шаловливых мальчиков.

– Тем более для вас чести, отвечал я. – Не все же клевещут на вас; во многих не только духовных, но и светских изданиях печатают очень часто и похвальные отзывы об усердии духовенства к делу народного образования, печатаются также общие отчёты о числе школ, заведённых духовенством, и числе учащихся в них²¹⁷, а эти отчёты лучше всего говорят в вашу пользу.

– Говорили бы, если бы им верили, заметил на это о. И. – А то ведь одни печатают, а другие, читая, сомнительно качают головой или просто отвергают приводимые цифры. Мне самому приходилось выслушать такое сомнение и даже прямое недоверие от одного помещика и двух чиновников. Один из чиновников прямо сказал, что эти цифры так же верны, как статистические сведения о числе голов рогатого скота, овсец или свиней в уезде или губернии.

– Да, ваша правда, сказал я. – Подобное недоверие существует и высказывается иногда очень резко²¹⁸. Я имел случай слышать сомнительный отзыв о числе школ и учащихся в нашей губернии от одного весьма значительного лица, и это лицо выдавало своё сомнение за несомненную истину. Я допускаю некоторую неточность в официальных цифрах относительно числа учащихся: могут, напр., оставить в списке такого ученика, который редко посещал школу, или, поучившись немного, вовсе оставил её по каким-нибудь причинам, а писать не существовавших учеников едва ли кто решится, тем более из священников: что ж касается самых школ, то их выдумать нельзя, если нет на самом деле.

– Удивительная однакож у этих светских страсть порицать нас духовных при всяком случае, – заметил с улыбкою о. И. Прежде, напр., духовенство не заводило школ или заводило очень редко, его упрекали в равнодушии к народному образованию, и, надо заметить, оно одно подвергалось этим упрёкам; теперь духовенство горячо взялось за обучение простонародья грамоте и удивило, можно сказать, своим трудолюбием и ревностью, – ему не верят, его подозревают во лжи и обмане. Бедное духовенство! Скоро ли оно дождётся того времени, когда на него престанут смотреть гордым оком? Но я уверен, что тот, кто пишет против нас хоть по части школ, сам не завёл ни одной школы, не обучил ни одного мальчика, не пожертвовал ни одной лепты на школу. Бранить легко, да делать-то не совсем легко!.. Правда и между светскими есть благонамеренные и беспристрастные ценители наших трудов, и об нас пишут иногда с похвалою; но всё ли пишут, что делается у нас по части обучения народа грамоте? Вот, напр., в М. жена священника не только сама обучает крестьянских девочек и на свой счёт приобретает всё, что нужно для ученья, но в праздники или по окончании учения даёт им разные подарки, чтоб поощрить к ученью, – то платочки, то ленты, то серьги и т. под. Таких и подобных примеров много, – их не перечтёшь. Что если бы все эти безвестные труды и жертвы привести в известность? Тогда, я думаю, многие окончательно не поверили бы нам – А уж как потешаются над нашим обучением! По старой, говорят, рутине всё у них идёт, схоластическое образование получили, церковно-славянской грамоте обучают и т. под. причитанья поют нам. Ну, мы-то хоть по старой рутине учим (хоть и тут ещё вопрос: по старой ли рутине?), да вы-то что сделали? – сказал бы я этим господам.

– Да, именно так: они-то, эти крикуны, что сделали? – проговорили в один почти голос прочие собеседники мои.

– Впрочем, продолжал о. Н, мы и сами сознаём недостатки нашего обучения; многого недостаёт у нас для того, чтобы ученье детей наших прихожан шло успешно. И, во-1-х, наши причётники, которые везде почти разделяют труд священников в школах, до того просты и малознающи, что едва кое-как могут обучать чтению и письму, а дальше уж ничего от них не спрашивай. Во-2-х, большой недостаток у нас в учебниках и учебных принадлежностях; в иной школе приходится по одному старому, избитому учебнику учить трёх-четырёх мальчиков Кстати – нас упрекают, напр., что мы учим грамоте по букварям церковно-славянской, а не гражданской печати. Так действительно везде почти идёт обучение; не подумайте, однакож, чтобы это была прихоть или упорство наше: учим по славянским букварям потому, что других не имеем, а эти присылают нам иногда и даром. Притом, кто выучится читать по-славянски, тот потом легко сам собою приучается к чтению книг гражданской печати, только уж наоборот сказать никак нельзя. В-3-х, самые учебники не совсем-то годны для наших школ. Для примера укажу вам на краткую священную историю и такой же катихизис. Этот учебник чересчур уже краток, особенно священная история. Когда было в действии буквальное заучивание по учебнику, – тут была некоторая выгода, – приходилось учить меньше. Но теперь и мы уже не заставляем учить по книге; так нужен бы нам и очень нужен более пространный и – главное более понятный учебник. В-4-х, у нас совершено почти нет книг для чтения выучившимся читать. Из существующих у нас книг духовно-нравственного содержания некоторые пригодились бы для чтения грамотным поселянам, но они не по нашим средствам. Маленькие брошюрки светского содержания, – разные повестёнки, рассказы и сказочки, появившиеся теперь в значительном числе на русском и даже на малороссийском языке, совершенно непригодны для народа. Наш поселянин требует от книги серьёзного и прежде всего религиозного содержания, и с презрением бросит книгу, которая толкует о пустяках или заключает что-нибудь скандалёзное. Ну, что́ бы, в самом деле, кому-нибудь из духовных наших деятелей, – не одному, конечно, а нескольким, приняться за составление книг именно для народного чтения. От чего бы, напр., не описать простым и удобопонятным языком святыни русской – Киевской, Троицкой Сергиевской, Соловецкой и проч., отчего не предложить сборника рассказов из житий русских святых, рассказов из летописей, из церковной общей и особенно русской истории и т. под.? С каким удовольствием и пользою читались бы эти книги народом!

– Не всё разом, – только и мог сказать я в ответ на эти разумные и вполне естественные нужды и желания, которые повторил бы, конечно, не один сельский священник. – Выждем время, и – это и большее, может быть, сделается: порукою в том – с каждым годом возрастающая духовно-литературная деятельность и проходящее всюду сознание и настоятельное желание лучшего порядка вещей, нежели какой был у нас доселе. А что касается причётников, то образуйте их сами, – приучите их к чтению, к мягкости в обращении, отучайте от лени, неряшества и многого другого, и – вы сами облегчите труд свой по части обучения крестьянских детей.

Об издании духовного журнала «Православный Собеседник» в 1863 году.

Православный Собеседник издаётся при Казанской духовной академии, по распоряжению Святейшего Синода, с 1855 года. В первые три года (1855, 1856, 1857) он выходил в числе четырёх книжек от 15 до 23 печатных листов в каждой, а с 1858 года выходит ежемесячно – по двенадцати книжек в год, от 10 до 13 печатных листов в каждой.

По первоначальной, утверждённой Св. Синодом, программе Православного Собеседника, в нём должны быть помещаемы:

«1) Статьи догматические, основанные на Священном Писании, по разумению св. отцов Церкви, и на учении Соборов и св. отцов Церкви, с постоянным опровержением заблуждений, какие окажутся по отношению к тому или другому учению в резвых сектах, существующих в России.

2) Истолкование разных текстов Св. Писания, на основании истолкования их св. Соборами и св. отцами Церкви, – текстов, преимущественно заключающих в себе какое-либо православное учение, но ложно понимаемых неправомыслящими; равно и таких ложно понимаемых текстов, на которых неправомыслящие основывают свои заблуждения.

3) Статьи, излагающие и проясняющие разные древние исторические события, служащие основанием чего-либо содержимого Православною Церковью, или ложно употребляемые заблуждающими для доказательства будто бы истины своих ложных мнений; также краткие, но верные сведения о разных ересях старого и нового времени, существующих или подновляемых в нашем отечестве в наше время, с основательным опровержением тех ересей; и кроме того изъяснения Соборных правил, употребляемых заблуждающими в защищение разных своих заблуждений.

Во всех означенных трёх отделениях должны быть помещаемы приличные статьи из творений св. отцов Церкви, смотря по нужде, в старославянском или в нынешнем русском переводах; также статьи из старославянских церковных сочинений писателей Православной Церкви, живших до XVII века.

4) Надлежащий разбор разных, по временам тайно являющихся между заблуждающими, сочинений.

5) Статьи, долженствующие служить для христиан правилом жизни, в изложении ясном и удобопонятном для всякого простолюдина.

6) Объявления о новых сочинениях, касающихся разных сект, находящихся в нашем отечестве, с надлежащим о них отзывом.

7) Разные статьи, не подходящие под означенные отделы, впрочем, близкие к ним по содержанию».

В следующем 1863 году Православный Собеседник будет издаваться по той же программе, в том же строго-православном духе и в том же учёном направлении, как издавался доселе. Он будет выходить, по-прежнему, с 1 января ежемесячно, книжками от 10 до 12 печатных листов. В состав его будут входить: 1) предпринятый при Казанской академии перевод «Деяний (актов) Вселенских Соборов», в полном их составе, и именно – «Деяния четвёртого Вселенского Собора» (которые составят третий том этого издания; – 2) Сочинение инока Зиновия, ученика Максима Грека, под заглавием: «Истины показание или обличение на ересь нову» (которое составит один довольно большой том); – 3) статьи догматического, нравственного, церковно-исторического содержания и другие, более или менее подходящие к программе; – 4) кроме того, будут помещаемы замечательнейшие из духовных сочинений древних русских писателей, доселе остающиеся в рукописях, или хотя уже изданные, но которые редакция, может найти в новооткрытых и лучших списках – Из двенадцати книжек годового издания Православного Собеседника, по окончании года, составится, – кроме «Деяний Вселенских Соборов» и сочинения Зиновия (имеющих особый счёт томов и страниц), – три тома оригинальных статей с приложением «памятников древнерусской духовной письменности»: в каждом томе будет от 25 до 30 печатных листов.

Цена за годовое здание Православного Собеседника на 1863 год, из двенадцати книжек, в Казани с доставкою на дом, и с пересылкою во все места Империи, семь рублей серебром.

Подписка принимается в Казани в редакции Православного Собеседника при духовной академки.

В той же редакции продолжается подписка на Православный Собеседник за прошлые годы, по следующим ценам – и с пересылкою:

за 1855 год (4 книги) 4 рубля серебр.

за 1856 год (4 книги) 4 рубля –

за 1857 год (4 книги) 4 рубля –

за 1858 год (12 книг) 7 рублей –

за 1859 год (12 книг) 7 рублей –

за 1860 год (12 книг)7 рублей –

за 1961 год (12 книг) 7 рублей –

за 1862 год (12 книг) 7 рублей –

Редакция нашла возможным, для облегчения своих подписчиков, понизить цену на Православный Собеседник за 1855, 1856 и 1857 годы, как показано выше (до 4 руб. вместо 5 руб.). – В тех же видах, редакция тем из подписчиков, которые выпишут, прямо из неё, вдруг не менее 10 экземпляров Православного Собеседника, – за один ли год, или за разные, – будет делать уступку против объявленной цены по 1 руб. с каждого экземпляра всех годов.

* * *

Контора редакции в С.-Петербурге находится при книжном магазине Д. Е. Кожанчикова, на Невском проспекте в доме Демидова, откуда можно получать Православный Собеседник за все годы по вышепоказанным ценам.

(Продолжение).

Самую замечательную местность Палестинских гор, в священно-историческом отношении, представляют горы, на которых расположен Иерусалим и его окрестности. Со времён Давида здесь совершались важнейшие события еврейской истории; во время земной жизни Господа здесь слышались Его то трогательные, то грозные поучения, здесь совершились важнейшие для человечества события: страдания, смерть и вознесение Господа.

Цепь Иудейских гор, почти равномерно высокая на всём протяжении, расступается в том месте, где стоит Иерусалим, и несколько пониженные против общей высоты горы представляют холмистую площадь около 357 саженей или 2,500 футов, возвышающуюся над поверхностью моря. Здания Иерусалима с древних времён покрывали три холма – Сион, Акру и Мориа; в последствии вместо Сиона к Иерусалиму присоединена Голгофа.

Сион (по-еврейски Цион – место жаркое, южное) самым названием своим показывает на своё место в ряду этих достопримечательных гор. В настоящее время эта гора находится вне стен Иерусалима, как место отверженное Богом, о чём предсказал задолго до события пророк Исаия (Ис.22:9). Но и до последних времён он возбуждает множество священных воспоминаний. Со времён Давида священные книги наполнены именем Сиона, которое было у них символом всего священного. Избрал Господь Сион, благоволил соделать ею жилищем Себе (Пс.131:13). Основанные Им на святых горах врата Сиона любит Господь более всех селений Иакова (Пс.86:2). Имя его упоминается в св. книгах весьма часто. Что же сделало эту гору такою священною для евреев? То, что она была первым залогом, правда, непродолжительного, но тем более памятного величия царства. Давид, утвердившись на престоле израильском, исполнил то, чего не могли сделать евреи, со времён Иисуса Навина (Нав.15:63); он покорил иевусеев, несмотря на упорное сопротивление их (2Цар.5:6–8), и на Сионе, который по предположению некоторых, основанному на словах псалма (Пс.47:3), находился к северу от древнего Иерусалима, основал свою столицу, почему это укрепление первое названо городом Давидовым. Сюда перенесён был и здесь находился до построения храма ковчег завета (2Цар.6). Воспоминание об этом времени, вероятно, было причиною, что и храм, в последствии, часто представляется стоящим на Сионе, тогда как на самом деле он стоял на другом холме, впрочем, не совершенно отделённом от Сиона. Здесь же погребён Давид. Ещё во время земной жизни Спасителя гроб Давидов был цел и известен всем евреям (Деян.2:29). Мусульмане, во власти которых находится это место, благоговейно почитают одну пещеру с гробницей, называя её гробом Давида, и неохотно допускают сюда христианских путешественников. По твёрдому христианскому преданию, здесь стоял дом, в котором совершена была Тайная вечеря и установлено спасительное Таинство Тела и Крови Господних. Здесь пребывали апостолы до Пятидесятницы и, по сошествии на них Св. Духа, здесь основалась первая церковь христианская, давшая христианам на все времена образец соборного управления (Деян.15). Здесь, до времени честнаго успения Своего, жила Пресвятая Дева Богородица. Но в настоящее время Сион в запустении. Обнажены основания домов краеградия Давидова, как предсказал Исаия (Ис.22:9). Сион теперь священ для христиан, как общее христианское кладбище; на нём есть только одна христианская церковь, прежде бывшая Греческою, а теперь Армянская. Прежде здесь был богатый францисканский монастырь, но в 16 в. мусульмане овладели им, из опасения, чтобы христиане не укрепились на этом от природы крепком месте. Мусульмане, разделяющие уважение христиан ко многим местам, ознаменованным ветхозаветными событиями, поставили здесь и свою мечеть. По местному преданию, Армянская церковь стоит на месте дома Каиафы. В мечети Сионской показывают развалины дома, в котором жила Пресвятая Богородица. Император Адриан, разрушивший Иерусалим до основания за возмущение иудеев, в 134 г. решившись восстановить его под новым именем, сам не зная того, в точности исполнил пророчества о священных местах евреев; он исключил из городских пределов Сион и Мориа и внёс Голгофу с местом погребения Спасителя.

Теперь, кроме небольшого пространства, занимаемого Армянскою церковью и мечетью, все прочие части Сиона обнажены, некоторые места заняты гробами и развалинами, другие представляют скудную траву для пастбищ и взрыты для насаждения маслин, или вспаханы. «Сион яко нива изоре́тся», пророчествовал некогда Михей (Мих.3:12; Иер.26:18). На оконечности горы видны ещё следы древних стен Иерусалимских.

Сион отверженный, запустевший сохранил, однако же и теперь величественный и приятный вид. Около него соединяются три горные ущелья: первое, с востока, называется долиною Иосафатовою, второе, с юга – долиною царскою, третье, с северо-запада – долиною сынов Гинномовых или Геенскою. Это соединение трёх ущелий у подошвы Сиона есть самое плодороднейшее место Иерусалима. Здесь были сады Соломоновы.

На северо-востоке от Сиона небольшая долина отделяет холм Мориа (Морияг – избранный Богом). Здесь, по преданию евреев, Авраам хотел привести в жертву Исаака (Быт.22:2); здесь Ангел истребитель явился Давиду, после незаконного перечисления народа (2Цар.21:15–25). На этом же месте сперва был построен жертвенник, а потом и храм, занимавший всю поверхность горы.

Сион и Мориа в древности возвышались над прочими частями Иерусалима, но теперь они значительно сравнялись с уровнем города, потому что некоторые ущелья засыпаны, а груды развалин, несколько раз разрушаемых зданий, служили основанием для позднейших построек. Неизвестно, были ли во времена Соломона соединены Сион и Мориа, но в позднейшее время эти холмы соединялись мостом и крытым ходом. Остатки сводов этой постройки указывают и теперь на южной стороне Иерусалима. В долине между этими двумя горами и ныне протекает источник Силоамский, к которому Спаситель посылал слепорождённого (Ин.9:7, 11). Мусульмане и теперь имеют большую веру в сверхъестественное целебное свойство силоамских вод, и называют их райскими водами

Полное отвержение этого священнейшего для евреев места выразилось не только в совершенно бесследном разрушении храма, но и в исключении этой горы из городской черты, и ещё более – в построении на нём великолепной мечети, доступ к которой по преимуществу воспрещён магометанами иноверцам.

В древности Иерусалим был расположен в долине между Сионом и Мориа, называвшейся Милло, вероятно от вала, окружавшего город (2Цар.5:9). Но впоследствии городские постройки заняли и третью, северную высоту, называемую Акра. Древнее название её неизвестно, из чего видно, что она заселена в позднейшее время, когда греческие названия стали заменять народные – еврейские. На этой возвышенности указывают теперь развалины дворца Ирода и башни или укрепления, в которых помещался отряд римских воинов, с тех пор как Иерусалим вместе со всею Палестиною должен был признать власть иноплеменников. Эта высота, как и Сион, соединялась мостом и крытым ходом с горою храма, куда по первому опасению беспорядков мог явиться римский отряд (Деян.21:26–40).

По южному склону этой возвышенности от востока к западу, на которой, как говорят, расположение улиц и зданий осталось то же самое, какое было во время земной жизни Господа, указывают поклонникам св. мест Иерусалима путь, по которому Господь был ведён от судилища Пилатова до Голгофы.

До величайшего события, совершившегося на этом последнем холме, он был известен разве ближайшим жителям Иерусалима и в ветхозаветных св. книгах едва можно найти одно или два указания, из которых можно заключить, что Голгофа издавна имела то же назначение, какому она послужила, при совершении тайны Искупления²¹⁹. Нет сомнения, что этот самый холм, низший других горных частей Иерусалима, стоявший за чертою города, назывался долиною мертвецов или трупов (Иер.31:40). Назначение его, как общего места казни, подтверждается как именем его – Лобное место (Мф.27:33), так и тем, что к нему вели ворота называемые судными. Но со смертию Спасителя назначение Голгофы изменилось. Первоначально, во втором веке, император Адриан включил этот холм в пределы города и построил здесь языческое капище. Это видимое поношение священнейшему для христиан месту, однако же содействовало к тому, что оно оставалось неприкосновенным до того времени, когда благочестивая императрица св. Елена, украшавшая все сколько-нибудь замечательные места св. храмами, воздвигла, в честь Воскресения Господня, великолепный храм. Внутри его поместилась вершина Голгофы, освящённая водружением на ней Животворящего Креста Господня, и погребальная пещера Господа, находившаяся недалеко от места распятия. С того времени эта часть Иерусалима стала самою священною частью земли для всех христиан. Ежегодно со всех концов христианского мира сюда стекаются тысячи поклонников, преимущественно к празднику Светлого Воскресения. Несмотря на все перевороты, каким в разное время подвергался Иерусалим, храм Воскресения Христова твёрдо поддерживается христианами; несколько раз разрушенный врагами христиан, он всегда при первой возможности был восстановляем при содействии христиан всех исповеданий и всегдашнем деятельном участии русского правительства и благочестивых людей русской земли²²⁰.

После Голгофы самая замечательная гора в окрестностях Иерусалима – гора Елеонская. В первый раз её имя упоминается в книге пр. Захарии (Зах.14:3–4), где он предсказывает поражение врагов Иерусалима: «и взыдет Господь... и станут ноги Его, в тот день, на горе Елеонской, которая пред Иерусалимом на востоке». Еванг. Лука дополняет это указание местности горы Елеонской замечанием, что она отстояла от Иерусалима в расстоянии субботнего пути (Деян.1:12), т. е. одной нашей версты²²¹.

Между городом и горою на этом расстоянии находится долина Иосафатова и поток Кедрон. Во время своего отступления от истинного Бога Соломон осквернил эту гору построением на ней идольских капищ для своих жён иноплеменниц (3Цар.11:7–8), почему гора эта впоследствии получила название горы соблазна²²². Впрочем, это название может принадлежать только одной из трёх вершин, венчающих Елеонскую гору. По преданию, капища Соломоновы были расположены на южной вершине. Северная возвышенность называется у христиан вершиною мужей Галилейских, потому что на ней, по преданию, явились ангелы, возвестившие апостолам вторичное пришествие Господа, причём назвали их мужами Галилейскими (Деян.1:11)²²³. Средняя вершина прославлена вознесением Господа на небо. И доныне на этой вершине указывают отпечаток стопы Господней, направленной к северу. Из древних воспоминаний об этой горе можно указать на слова прор. Захарии о сильном землетрясении, в царствование Озии (современника пророков Исаии и Амоса 779–754 г. до Р. X.), разрушившем эту гору. Позднейший иудейский писатель Иосиф Флавий дополняет это древнее свидетельство, говоря, что во время этого землетрясения значительная часть горы, обрушившись к западной стороне, засыпала дороги в царские сады на расстоянии четырёх стадий. Но, вероятно, сильная растительность, столь свойственная плодородным местам Востока, скоро изгладила следы этого бедствия, и вся гора получила название Елеонской или Масличной, от множества масличных дерев, образовавших на склонах её приятные рощи и сады. В самом Иерусалиме не было садов, и потому это место было одним из любимейших для городских жителей. Вокруг этой горы было расположено несколько селений, жители которых занимались собиранием масличных ягод и выделкою масла (Мф.26:6–7) Между этими селениями особенную известность имеют Виффагия, Вифания и Гефсимания, упоминаемые в Евангелии (Мф.21:1, 26:36; Лк.19:29; Мк.14:32). Сады горы Елеонской были любимым местом пребывания Господа, во время путешествий Его и Иерусалим, как место отдохновения от общественной проповеди, как место уединённой молитвы. В одном из этих садов, близ селения Гефсимании, Господь совершил последнюю свою молитву пред страданием; здесь нашёл Его лукавый предатель (Мф.24:3, 26:30, 36; Мк.13:3, 14:26; Лк.22:39; Ин.8:1). Гора Елеонская выше других Иерусалимских и окрестных гор, и с неё открывается величественный вид к западу на Иерусалим с его некогда громадным храмом к востоку – на равнину Мёртвого моря, которое бывает видно отсюда в ясную погоду, к северу – на отдалённые ряды гор Иудейских. Вершина горы Елеонской состоит из меловато кремнистых кряжей. Теперь на том месте, с которого вознёсся Спаситель, стоит грубо построенная мечеть: но долгое время, до окончательного подчинения Иерусалима туркам, здесь возвышался величественный храм, построенный св. Еленою. Купол этого храма, по распоряжению строительницы, был открыт, чтобы молящиеся могли прямо смотреть на небо, куда вознёсся Господь. И теперь склон горы Елеонской, обращённый к Иерусалиму, весь покрыт масличными деревьями, между которыми многие поражают признаками глубокой древности. Поклонникам св. мест в Иерусалиме указывают при самой подошве Еленской горы углубление, которое называют погребальною пещерою Богоматери. На противоположной стороне, при спуске из Иерусалима к долине Иосафатовой, указывают площадку, на которой, по преданию, первомученик Стефан был побит камнями в виду Богоматери, молившейся за него на горе Еленской.

Множество священных воспоминаний, возбуждаемых одним именем св. мест Палестины, заставило нас остановиться на описании гор Иудейских долее, нежели могут позволить пределы предполагаемых нами статей, и это побуждает нас ограничиться самым кратким указанием других местностей, незамечательных в евангельской истории. Такими местностями можно назвать всю Заиорданскую часть земли Израильской.

Горы Заиорданские, составляющие южное продолжение Ермона, вообще называются в Св. Писании горами Галаадскими. В частности, северный отдел их называется Вассаном, средний – Галаадом в собственном смысле, а южный – Аварим. В этом последнем отделе замечательна одна возвышенность, названная в книге Второзакония двумя именами: Фазга (Втор.3:27, 34:1) и Навав (Втор.32:49, 34:1). Из последнего места ясно, что Навав было название самого высшего пункта горы Фазги.

(Окончание)²²⁴.

Катихизические поучения, говорённые в Рождество-Богородичной церкви села Стадницы, Киевской епархии, Таращанского уезда, приходским священником, а ныне Киево-Златоверхо-Михайловского первоклассного монастыря рясофорным иеромонахом Иоанном Голованским.

Катихизическими поучениями в нашей Церкви обыкновенно называются поучения излагающие и уясняющие существенные христианские истины, заключающиеся в Символе веры. Таковы тринадцать бесед Кирилла Иерусалимского. Это – беседы, объясняющие сущность христианского вероучения с подразделением на поучения огласительные, назначенные для готовящихся ко крещению и излагающие более общие основные христианские истины, и тайноводственные, произнесённые пред принявшими уже Святое Крещение и объясняющие частные важнейшие истины христианские, каковы: Таинства. Автор поименованных поучений назвал свои катихизическими, вероятно, в том смысле, что намерен был тоже заняться изложением важнейших истин христианских пред своими слушателями. В своей книге он поместил 26 поучений: 5 поучений о Богопознании, несколько поучений об общих свойствах Божиих, – всемогуществе, всеведении, вечности и др. (с 6-го по 13-е) и несколько поучений о Боге едином по существу, о Боге троичном в лицах, о Боге, как Творце и Промыслителе. Порядок в изложении истин удержан такой же, какой и в разобранных нами прежде проповедях, только с меньшими подразделениями и не в такой строгой системе. Какого же достоинства эти проповеди, насколько они близки к поучаемому народу по способу раскрытия, изложения и применения истин христианских?

Чтобы познакомиться с тоном поучений о. И. Голованского прочитаем несколько строк из них: «Бог есть высочайшее, бесконечное и совершеннейшее Существо, которым мы живём, движемся и существуем (Деян.17:28). Бог есть Творец наш, Он сотворил небо и землю, создал солнце, луну и звёзды, сотворил различных животных, живущих на земле, рыб, птиц, воздух и всё, что мы видим на небе и земле, и чего видеть не можем. Как же нам не знать Творца и такого Благодетеля!.. Видишь христианин, (?) такие благодеяния Божии, оказанные и оказываемые всему роду человеческому, познай своего верховного Благодетеля! Неужели ты столько неблагодарен, что познание Бога считаешь для себя маловажным? О! сколько безрассуден тот человек, который не старается познавать своего Творца, Владыку и высочайшего Благодетеля... Братие! всеми силами будем стараться познавать, сколько возможно для нас, Творца, Благодетеля и Избавителя своего. Господи! помози нам познать Тебя. Мы, людие твои и овцы пажити Твоея, в род и род возвестим хвалу Твою». (стр. 7). Таким тоном поучений своих автор хочет стать в близкое и непосредственное отношение к своему слушателю. Он не относится к нему безлично, а призывает как бы к соучастию, размышлению о предлагаемых истинах. Такие обороты весьма уместны во всякой церковной проповеди, но особенно в проповеди, назначенной для поселян, где внимание к предлагаемой истине может быть поддерживаемо именно таким близким отношением к своим слушателям. И у автора заметно желание выдержать этот тон во всех поучениях. Для уяснения отвлечённых понятий он часто обращается к примерам, взятым из природы. Так, в поучении о вездесущии Божием он предлагает такой вопрос: «но, может быть, кто-либо из вас, христиане, спросит нас: каким образом один и тот же Бог находится и на небе, и в храме, и во всяком месте? Такового христианина мы сами спрашиваем: каким образом одна и таже стихия – вода находится в облаках, откуда ниспадает дождь, проникает всю землю, что доказывают многочисленные кладези, в человеке, во всех животных, деревьях и растениях, во всяком теле, во всякой вещи и – везде? Если ты сему не удивляешься и веришь, то зачем не веришь Самому Богу» (стр. 25)? Конечно, пример не совсем точен в отношении к выясняемому понятию, но, по крайней мере, обнаруживает желание автора уяснять предмет приблизительно к народному пониманию. Словом, проповеди автора не отзываются такою сухостью и монотонностью, какую мы находили в предыдущих беседах. Автор поименованных проповедей более жизненно хочет относиться к излагаемому предмету. Жаль только, что он не всегда умеет надлежащим образом исполнять своё желание. Живое изложение предмета, живую передачу понятий слушателям он часто поставляет в обилии высокопарных выражений и фраз. Так, начальные слова первого его поучения после текста: се есть живот... «вот основание нашего спасения, всей веры христианской и цель земного нашего существования...», что такое, как не один набор витиеватых фраз? Не лучше ли автор сделал бы, если бы, вместо этих громких слов и выражений, рассказал случай, по которому сказаны были эти слова Спасителем, объяснил их значение и после этого выяснял своим слушателям необходимость Богопознания, засвидетельствованную Самим Иисусом Христом? Дело было бы проще, а для слушателей – гораздо понятнее и назидательнее.

Далее, в самых понятиях, посредством которых автор хочет облегчить усвоение предлагаемых истин, в примерах заимствуемых из природы, он весьма часто тоже выходит из пределов народного понимания. В поучениях о. Иоанна Голованского вы весьма часто встретите такие замечания, которые вовсе неинтересны и непонятны для простого народа. В пятом, например, поучении – о Богопознании автор так говорит: «некоторые рыбы, избрав для своего жилища удобные места, не переходят из своих мест, как например: киты и другие (как будто известные нашему народу), по замечанию св. Василия Великого; но всегда обитают в морях, назначенных им от Бога. Каждый род таковых рыб живёт отдельно, как бы в городах, деревнях и сёлах. Но некоторые рыбы предпринимают странствования в самые отдалённые и опасные для них места; они, как бы по общему совету, будучи посылаемы за пределы своего отчества, как скоро настанет время для рождения, поспешают в северное море. Во время такого их перехождения из Пропонта в Евксинское море, ты можешь видеть, говорит Василий Великий, толикое множество рыб, как бы некоторую реку» (стр. 14). Святому Василию Великому прилично было вводить в свои беседы такие описания. Его слушателям были известны все эти рыбы, все эти моря, о которых он упоминает; но как могли понять всё это слушатели о. Иоанна Голованского, может быть, никогда не видевшие море, тем более ничего не слыхавшие ни о Пропонте, ни о Евксинском море. Не лучше ли заменять подобные непонятные замечания описаниями, взятыми прямо из-пред глаз слушателей, или если уж автор захотел привесть свидетельство отеческое, в таком случае должен был уяснить его своим слушателям. В поучении о последствиях грехопадения автор так говорит: «сия неоспоримая истина, известная всем векам (истина поврежденности человеческого рода), засвидетельствована всеми лучшими учителями и философами всех времён» (стр. 128). Как будто простой народ знает философов. Вообще у автора заметно желание щеголять учёностью.

Язык у автора книжный, витиеватый. В нём мало или почти вовсе нет выражений и оборотов, взятых из речи народной, зато много риторических украшений; а заметьте, что автор поучает поселян села Стадницы Киевской епархии, где склад речи народной не только вовсе отличен от языка книжного, но имеет много местных особенностей, Такие недостатки в поучениях бывшего приходского священника о. Иоанна Голованского мы объясняем тем, что он не уяснил себе надлежащим образом, пред какими слушателями приходилось ему говорить и как им нужно было говорить. Он не принял во внимание, что как те сведения, которые получил в семинарии, так и те систематические пособия, которые он имел под руками, в отношении к тому живому приложению, какое он хотел делать из них, должны составлять зерно, которое ещё должно оплодотвориться на народной почве с свойственными себе особенностями, а не готовый материал, который бы сразу можно было прилагать к делу; от того, по способу изложения и объяснения, поучения о. Голованского вышли мало применимыми к той среде, для которой назначались. В них вы можете найти несколько страниц, буквально списанных с тех руководств, которыми автор пользовался. Для поверки этого сличите его поучения: «о злых духах, об искуплении рода человеческого» и мн. др. с теми параграфами догматического богословия преосвящ. Антония, в которых трактуется об этих предметах. Автор вовсе не касается жизни народной со стороны нравственной; нравственные, практические приложения в поучениях его почти всегда состоят из общих, кратких, нисколько не связанных между собою наставлений, в виде следующих: «нигде нельзя укрыться от вездесущего и всеведушего ока Божия... итак, христианин, почитай каждое место местом присутствия Божия, и где бы ты ни находился, будь уверен, что десница Его везде хранит тебя...» (стр. 26). Нигде он не касается народных поверий насчёт религиозных предметов, нигде не вникает в нравственные народные слабости. Короче, поучения его нисколько не применены к требованиям и нуждам паствы. Наконец самый метод, по которому изложены поучения о. И. Голованского, неуместен в поучениях, предназначаемых для простого народа. Автор начинает свои поучения, как замечено выше, изъяснением необходимости Богопознания и продолжает их в порядке системы богословия преосвящен. Антония. Такой метод годен для людей уже довольно знакомых с наукою о религии, а наших поселян лучше всего начинать учить с того, с чего нас начинают учить в детстве, – с исторического изложения учения Библии, и затем уже предлагать им краткое катихизическое учение.

Беседы на Символ веры , говорённые Симбирской епархии, Буинского уезда, села Городищ, священником Петром Богоявленским.

После раскрытия общих истин догматических и нравственных, составляющих предмет богословия, изложение и объяснение для поселян истин, заключающихся в Символе, составляет самую важную часть проповеднической деятельности сельского пастыря. В настоящее время не редкость встретить между поселянами таких, которые прекрасно прочитают наизусть Символ веры , выполняют все обязанности христианские по обычаям, установившимся издревле, и за всем тем, не могут отдать отчёта о том, почему они, собственно, называются христианами, что составляет существенную принадлежность православной веры²²⁵. Для таких – сознательное объяснение и изложение истин, заключающихся о Символе веры, как истин собственно христианских, получивших определение и состав в известное время, составляет насущную потребность в настоящее время. Поселяне сами часто напрашиваются на такое объяснение, откровенно сознаваясь, что они ничего не понимают из того, что читается в Символе веры. Пастырю-проповеднику нужно только владеть опытностью и искусством, чтобы уметь удовлетворить этой жажде знания, чтобы, излагая и объясняя истины, способствовать разумному их пониманию. Как же он может достигнуть этого? Нельзя достигнуть этой достойной уважения цели изложениями и объяснениями Символа веры в таком виде, в каком до настоящего времени его объясняли: верую – и вот тема для проповеди о вере: далее – во единого – и вот опять темя для рассуждения о единстве Божием. Такое объяснение, составленное наглядно и применительно к пониманию народа, может быть хорошим, но оно может быть уместно и не при изъяснении Символа веры. Рассуждения подобного рода хорошо напомнят такие слова, какие мы разбирали выше, где, собственно, трактуется об истинах христианских вообще, или предлагать их в виде отдельных поучений и наставлений. При объяснении Символа веры нужно прежде всего указать его историческое значение в жизни человечества, нужно сказать слушателям, что исповеданием Символа веры они отличаются от верований всех других народов, не исповедующих веру христианскую, что истины изложенные в Символе веры сделались известными и доступными человечеству только со времени появления христианства в мире, а прежде человечество их не знало, и затем в кратком очерке представить самый ход развития истин. При самом взгляде на дело, вышеизложенное объяснение Символа веры отойдёт на второй план; первое место при подобном понимании дела займёт историческое значение Символа веры. Пастырь-проповедник обратит внимание своих слушателей на историческое значение явления христианства в мире, на плодотворность и жизненность внесённых им в мир истин, сделавшихся предметом споров и учёных исследований всех членов Церкви и потом с общего согласия Церкви изложенных в форме Символа веры. Тут ему придётся познакомить своих слушателей с духом и направлением первенствующих христиан, с их живым участием в решении всех недоумений и споров, касающихся истин откровенных. Для выполнения такой задачи, пастырю-проповеднику нужно, конечно, несколько отрешиться от такого изложения истин, какое они принимают большею частью в наших учебниках, где передаётся одно сухое развитие истин христианских без всякой связи с жизнью народа, принимавшего участие в понимании этих истин; ему нужно будет поставить на вид, как эти истины занимали и волновали умы не таких только лиц, каковы Афанасий Александрийский, Григорий Великий, Василий Великий, но как они интересовали всю Церковь, как такое или иное решение их отражалось в жизни всей Церкви. Всё это можно сделать, не обременяя памяти слушателей ненужными описаниями, обилием имён собственных, а представив живое, наглядное историческое развитие вероучения христианского. При таком только объяснении и изложении Символа веры, христиане-слушатели могут понять своё значение как в отношении к людям, не исповедующим христианскую веру, так и исповедующим, но исповедующим неправо. При таком только объяснении они могут вполне усвоить дух христианский. Пастырю-проповеднику, подобным образом объясняющему истины христианские, не нужно будет спрашивать своих слушателей, какое они могут сделать приложение из такой или иной истины; объяснение его само собою будет принимать поучительное направление; жизнь и дух каждой истины тут будут сами собою видны в том влиянии, какое она производила на умы, её принимающие.

Но такое изложение и объяснение Символа веры есть ещё требование; литература наша духовая не представляет образчика в этом роде. Мы заговорили об нём потому, что писавшиеся до сих пор объяснения Символа веры оказывались большею частью неудовлетворительными и не вносили в народное сознание нужных сведений. Они отличались сухостью, отвлечённостью и не знакомили слушателей с духом истин христианских. Поучения о. Богоявленского написаны также ещё в прежнем тоне; он не обратил внимания на историческое происхождение Символа веры, не высказал, почему состав Символа веры принял именно такой вид, почему он в начале положил такое понятие, какое выражает слово: верую; во всём этом он не видел никакого интереса. Сказав во 2-й беседе, что символ веры разделяется на 12 членов, о. Богоявленский продолжает: «итак с Божиею помощию начнём объяснение Символа веры с первого члена. Первый член читается так: верую во единого Бога... Итак, братие, начальные слова Символа веры научают нас веровать во единого Бога»; затем идёт ряд свидетельств из Св. Писания о единстве Божием (будто кто в этом сомневается). После цитат о единстве Божием из Св. Писания о. Богоявленский непосредственно переходит к учению о троичности Лиц. «Но сей, братие, единый Бог по существу есть вместе Троичен в Лицах: первое Лице Отец, о Котором и говорится здесь в первом члене, второе – Сын, третье – Дух Святый». – и опять свидетельства из Св. Писания. Всё это, конечно, хорошо и действительно так. Но есть ли это поучение? Подобное изложение и объяснение истин не прямое ли тождесловие и повторение одного и того же? Простолюдин крестится, он произносит имя Отца, Сына и Св. Духа; он знает и верит, что Бог один, троичен в Лицах, но делайте присущими его сознанию эти истины; уясните ему их так, чтобы он не знал только, но прочувствовал в глубине своей души эти святые истины; тогда вы его собственно поучите, тогда вы свои беседы можете назвать в собственном смысле поучением. Св. отцы так изъясняли эти высочайшие и глубочайшие истины своим современникам, что народ мог рассуждать и размышлять об этих истинах дома, на улицах и в местах сборных. Давайте же и вы своим поучениям такой характер и направление, чтобы они были проводниками истин в народное сознание. А для этого не ограничивайтесь сводом текстов и свидетельств, а познакомьте своих слушателей с ходом и развитием этих высоких истин, покажите их значение в жизни людей, исповедующих эти истины, расскажите, сколько поборников являлось за эти высокие истины. Тогда не будет надобности в искусственных и натянутых приложениях. Из каждой проповеди вывод сам собою будет очевиден и ясен. К такому способу уяснения истин должны приближаться простонародные поучения катихизические и такого характера поучения без сомнения будут рекомендуемы для кафедры сельских пастырей.

Поучения православного священника к своим прихожанам, по руководству пространного христианского катихизиса, Сочинение П. В. Н. Издание третье.

Большинству читателей наших, конечно, и без нашей рекомендации и отзыва, известны проповеди П. В. Н. Третье издание говорит о большом их расходе. И действительно, нам приходилось у многих священников видеть проповеди П. В. Н. настольною книгою. Говоря о них, мы хотим только показать, как наши сельские пастыри достойному произведению умеют дать надлежащую цену, и как, следовательно, всякий вновь предпринятый достойный уважения труд в проповедническом отношении может заслужить у них внимание и доставить приличное вознаграждение лицу потрудившемуся. – О. П. В. изложил свои поучения по руководству пространного христианского катихизиса, т. е. он представил сначала изъяснение Символа веры, затем молитвы Господней, блаженств евангельских и десяти заповедей Божиих. В чём же особенное достоинство и сила этих поучений? Объясняя Символ веры, о. П. В. в поучениях своих не следует вышепоказанному способу; он не знакомит своих слушателей с историческим развитием истин христианских; поучения свои он пишет в установившемся у нас тоне – наглядно и общепонятно излагать истины, недоступные народному сознанию, без отношения их к истории: только эта наглядность и общепонятность у него получает особый колорит. Мы видели, что и о. Богоявленский, объясняя Символ веры вышепоказанным способом, думал, что он объясняет и излагает дело, но это было не столько объяснение, сколько повторение одного и того же. Сравним поучение о. П. В. на тот же самый предмет. Прочитав Символ веры, в 1-м поучении о. П. В. так говорит. «видите в Кого и чему мы должны веровать. Мы должны веровать в единого Бога, Бога Триипостасного: Отца, Сына и Св. Духа; должны веровать, что Бог сотворил мир и им управляет, что Сын Божий для спасения нашего воплотился от Пресвятой Девы Марии, пострадал, умер... должны веровать во святую Церковь и принимать содержимые ею Таинства... Вот вера апостольская! вот вера православная! Что же такое есть вера и что значит веровать? Веровать – значит признавать существующим то, чего мы не видим. Например, Бога не видим, а знаем, что Он есть, что Он сотворил мир и им управляет. Вот это и есть вера. Спасителя нашего Иисуса Христа не видели, а знаем, что Он был на земле, пострадал за нас, воскрес и теперь восседит на небе с Богом Отцом. Вот это и есть вера... Веровать – значит несомнительно признавать истинным то, чего не понимаем. Например, как Бог есть един, и вместе троичен: Отец, Сын и Св. Дух, не понимаем, а приемлем за истину, – вот это и есть вера» и т. д. Таков автор в изложении и объяснении истин догматических! Предположив целью наглядно и общепонятно изложить своим слушателям истины веры, он в то же время не оставил их без некоторых предварительных сведений насчёт своей веры. В первом приготовительном слове пред изъяснением Символа веры он показал, кто христиане и кто не христиане, и далее отличил христиан православных от неправославных. В выводах и нравственных приложениях он также не так искуствен, как автор предыдущих поучений. После изложения каждой истины он не обращается к своим слушателям с вопросом, что мы можем делать из подобной истины; приложения его принимают самую естественную форму после наглядного и живого изложения истины. Большею частью они излагаются в форме увещания или наставления: «о будем, братия, веровать, всецело содержа православное исповедание веры. Будем веровать без пытливого размышления. Когда говорит Бог, человек должен только благоговейно слушать. Если читают указ, в котором объявляется повеление царя, что другое мы делаем, как не стараемся слушать волю царя?» (в первом поучении). Или: «вот, братие мои (во 2-м поучении после изложения учения о Боге), каков есть Бог христианский! Кто Бог ве́лий, яко Бог наш (Пс.76:14)! Воистину несть подо́бен Тебе в бозе́х, Господи (Пс.85:8)! Благослове́н еси́, Го́споди, Бо́же оте́ц наших и хва́льно и просла́влено имя Твое́ во ве́ки» (Дан.3:26).

В раскрытии нравственных истин и обязанностей, он тоже обходится без всяких высокопарных выражений и оборотов, черпает материал для своих поучений прямо из жизни и говорит языком удобопонятным и простым. В 10-м поучении на десятословие, из слова не укради, он так говорит: «восьмая заповедь закона Божия запрещает, как слышите, воровство, и вообще отнятие или присвоение себе чужой собственности. И это опять великий грех, братия: грех пред Богом, потому что нарушается заповедь Божия, повелевающая любить ближнего, как самого себя; грех пред правительством, потому что пренебрегаете законы, на которых утверждается благосостояние народа; грех пред обществом, потому что разрушается спокойствие и безопасность членов его; грех пред ближними, потому что им причиняется обида и разорение. – Правда, в наше время почти неслышно таких грабительств, которые делались бы явно, с насилием, и даже с убийством людей. И сохрани нас Бог от этого! Однако хищение другого рода, к стыду нашему, бывает между нами не редко... Хотя и редко, но ведь случатся же, что корыстолюбивый начальник с подчинённых или судья с подсудимых берут деньги или подарки, и за то один отличает и возвышает недостойных, другой оправдывает виновных. Скажите, что это, как не воровство? Ведь они берут чужое, и не только без всякой заслуги, но ещё с нарушением правосудия и чести. Или вообще служащие и люди должностные, которые получают жалованье, и, если должностей своих не исполняют или исполняют небрежно и с ущербом пользы государственной, – не крадут ли они государственной собственности, причиняя вместе с тем и вред обществу? А и те, которые не отдают надлежащей и полной платы за работы, или не рассчитывают верно и честно за труды (и это бывает), – что иное делают, как не отнимают чужую собственность, трудами и по́том заслуженную?.. Сколько есть ещё таких, которые отнимают собственность у ближнего своего обманом? Например, при продаже обвешивают или обмеривают, или отпускают худой товар за хороший, или сами притворяются несостоятельными, чтобы не платить долгов, и другие употребляют хитрости и выдумки, и чрез то чужую собственность присвояют себе. Разве это не воровство?..» и т. д. Так автор раскрывает и излагает нравственные истины! Такое живое и жизненное отношение к предметам веры и нравственности, такая общепонятность в выражении понятий и способствовали, по нашему мнению, быстрому распространению проповедей автора между сельскими пастырями. Приходские священники. ознакомившись с его проповедями, увидели, что затраченные ими деньги не пропадут даром, что они с пользою для слушателей могут читать в церкви подобные поучения. Потому-то поучения о. П. В. в непродолжительном времени выдержали три издания. Мы думаем, что автору придётся ещё предпринимать издания: в таком случае мы рекомендовали бы ему позаботиться о более совершенной обработке некоторых проповедей, слишком уже кратко касающихся важных истин. Таковы особенно его проповеди о блаженствах и молитве Господней. Читателям нашим, не успевшим запастись проповедями о. П. В., мы рекомендуем настоящее издание.

Краткие катихизические поучения о молитве Господней, произнесённые в Павловской Мариинской церкви священником Павлом Ветвеницким. Выпуск первый.

О. Ветвеницкий хочет, кажется, издать несколько подобных выпусков. По крайней мере в прошлом году он издал первый выпуск: о молитве Господней, в настоящем – второй выпуск: о десяти заповедях закона Божия. Предпринимаемый им такой труд тем более побуждает нас познакомить своих читателей с проповедями автора. – О. Ветвеницкий в поучениях своих точно выполняет название им данное – краткие. Редкая проповедь занимает у него полутора печатных страниц; большею частью они вмещаются на одной и то не целой странице. В первом выпуске на 50-ти страницах, с большими пробелами, он поместил 18 проповедей. Такая краткость в проповедях, при том объёме времени, которое посвящается у нас на совершение служб церковных, весьма уместна. Пусть прихожанин наш из уст своего пастыря выслушал несколько слов, да только дельных, действующих благотворно на его сердце, развивающих его религиозное сознание, – и цель проповеди достигнута. Но таких-то достоинств, такого жизненного и живительного влияния в поучениях о. Ветвеницкого мы не находим. Вот как автор начинает первое своё вступительное поучение из слов; блаже́ни слы́шащии сло́во Бо́жие (Лк.11:28): „Господь наш Иисус Христос слышащих слово Божие называет блаженными. Блажени слышащии слово Божие, говорит Он во святом Евангелии. Истинно блажен человек слышащий слово Божие. Блажен, ибо он находит здесь все сокровища премудрости и разума Господня, слышит небесные глаголы о благах, их же о́ко не ви́де и у́хо не слы́ша и на се́рдце челове́ку не взыдо́ша (1Кор.2:9); блажен, ибо он проразумевает тайны сокровенные от веков и родов в Бозе, тайны, которые многие пророки и праведники желали видеть и не видели, слышать и не слышали, тайны, в которые и самые Ангелы желали приникнуть...“ (1Пет.1:12) и т. д. Всё это – общие места, общие фразы, которые нисколько не уясняют дела и не завлекают внимания слушателей. Между тем поучения о. Ветвеницкого обилуют подобными местами. Автор как будто находит особое удовольствие в представлении подобных описаний. Он не хочет снизойти к жизненным и наглядным представлениям, тогда как для возбуждения внимания наших слушателей к церковной проповеди прежде всего нужно оставить высокопарные отвлечённые представления и спуститься в круг обыденных, и в них искать средства к возбуждению религиозного созерцания. После первого выпуска критика „Духа христианина“ замечала автору об излишней подчас сухости и неразвитости понятий²²⁶; второй выпуск мы надеялись видеть исправленным по этим замечаниям, но, к сожалению, и он мало чем отличается от первого. Автор и здесь часто уносится в мир отвлечённый. За всем тем поучения о. Ветвеницкого имеют то достоинство, что автор избегает искусственной постройки в своих поучениях: он не заботится ни о приступе, ни о доводах, ни о приложении, как отдельно и независимо друг от друга отстоящих. Раскрыв мысль проповеди, он тот же час обращается к слушателю и делает ему наставления касательно выясненной истины; у него приложения нигде не имеют искусственной пристройки, а прямо вытекают из дела. Такой способ составления проповедей при неустановившемся ещё у нас тоне проповедническом весьма уместен, и он по преимуществу может быть употребляем в поучениях для сельских прихожан. При таком достоинстве поучения о. Ветвеницкого, несмотря на выше замеченные нами недостатки, не лишены и назидательности. Автор проникнут содержанием излагаемых истин и говорит хотя отвлечённо, но с воодушевлением. Слушатели, прослушав поучения о. Ветвеницкого, могут ознакомиться хотя в общих чертах с духом христианским. Цена обоим выпускам весьма умеренная. Каждый по 25 копеек.

С. С.

Разговор о доходах от требоисправления; суждения по поводу допущенного в некоторых местах выбора благочинных.

В это время в соседнем кругу поднялся очень жаркий разговор между о. Р. и о. Т. о том, у кого из них был приход лучше. Все невольно обратили внимание на этот разговор и окружили спорящих. Это несколько их сконфузило. О. Р. с улыбкою сказал, обращаясь более ко мне: нашли мол о чём толковать – о доходах. Но, батюшка, пожили бы вы на нашем месте, и вы бы говорили о доходах. Без доходов нам жить было бы нечем, доходы – хлеб наш насущный.

– Горький и недостойный нашего звания хлеб, – возвысил свой голос о. Д. – Лучше бы нам не есть этого хлеба.

– Вот, я вам скажу, идеалист! И хлеба есть не хочет. Недаром мы его идеалистом прозвали.

– Называйте, как хотите, а я говорю, в чём убеждён.

– Что ж это наконец? Доходов не бери, землепашеством или другим промыслом, говорят, неприлично заниматься, да и времени много при этом уходит, а жалованье без этих источников совершенно ничего почти не значит. Чем же жить прикажете? Или вы забыли написанное в слове Божием, что служащие алтарю с алтарём делятся (1Кор.9:13).

– Так-то так, да не слишком ли часто нам приходится делиться или получать надел? Я и сам скажу, что вовсе без доходов нам жить было бы трудно; но хорошо ли брать доходы и опять не слишком ли они часты? Ведь подумайте, всякий раз, как только ваш прихожанин или, иначе, ваш сын духовный имеет в вас нужду, он должен идти к вам с деньгами в руках, не то вы сами придёте к нему в дом, пропоёте там или прочитаете что-нибудь, да и руку протянете за доходом. Скажите, хорошо ли это. А случаев, в которых прихожанин обращается к нам или мы приходим к нему, много и даже очень много.

– Каких-нибудь пять-десять.

– И не пять и не десять. Мы сызмальства свыклись с этим делом, так оно и кажется нам ничтожным, а если хорошенько разобрать его, то, может быть, оно и не так маловажно. Случаи, о которых мы говорим, известны коротко и мне и вам, и потому я не стану их припоминать да пересчитывать. Да вы и соскучите, если начну исчислять поборы с прихожан деньгами и натурою со дня Пасхи и до Страстной пятницы включительно. Правда, эти поборы во многих местах ныне выводятся из употребления: однако же есть ещё и такие батюшки, которые не гнушаются ими. Но, положим, со временем совершенно выведутся везде хождения с молитвою, крестом и кропилом и пр. и пр. Об них я не буду говорить. Сочтите только плату, собственно, за требы. За молитву родильнице – гривна, хлеб, инде бутылка водки и курица; когда несут дитя крестить, опять хлеб и водка, а за крещение – особо и за метрику – особо; когда объявляют о желании молодых вступать в брак – также хлеб и водка, за венчанье – плата; за молитву на снятие венцев, за воцерковление, за погребение, сорокоуст, панихиду, елеосвящение, освящение дома, исповедь, больного и причастие, водоосвящение, молебен, акафист – за всё за всё плата.

– Помилуйте, прервал о. Т., да если не брать платы за молебны и акафисты, то найдётся очень много охотников служить их; а ведь это треба не то, чтобы неотъемлемая какая была.

– Я хотел только сказать, ответил о. Д., что ни одна религиозная потребность не может быть удовлетворена без платы, и – что всего хуже – эта плата взимается тут же при совершении требы. Скажите, не возмущается ли при этом религиозное чувство и получающего, и преподающего требу? Или уж, и мы и прихожане наши так пригляделись к этим обычаям, что они не производят на нас никакого впечатления? Я не скажу, что эти обычаи введены корыстолюбием духовенства, я не подумаю даже, чтобы мы продавали благодать за деньги; мы принимаем благодарность за труд, принимаем подаяние на содержание себя и семейств наших, но и эта благодарность и это подаяние, принимаемые каждый раз при совершении требы, имеют вид платы, а плата в таком великом и святом деле, как христианские требы, возмущает душу.

– Припомните однакож, возразил о. Ф., что писал св. ап. Павел к коринфянам: духо́вная се́яхом вам, говорит он, вели́ко ли, а́ще мы ва́ша теле́сная по́жнем? Госпо́дь повеле́ пропове́дающим Благове́стие от благове́стия жи́ти (1Кор.9:11, 14). Святые апостолы и Сам Божественный Учитель их жили также подаянием.

– И тружда́лись, отвечал о. Д., де́лающе свои́ми рука́ми (1Кор.4:12), чтобы не отяготить кого-нибудь, как замечает тот же св. апостол. Впрочем, я нисколько не против подаяния, но против формы, в которой оно предлагается и времени, в которое даётся. Мы служим обществу, оно же и содержать нас должно; но зачем это содержание так раздроблено? Зачем оно связано с совершением треб? Я уверен, что во времена апостолов и их преемников ничего подобного не было и не могло быть; подаяние было, подавали или сообща или тогда, когда являлось у кого желание дать. Не знаю, когда и где явилась в первый раз плата, или произошло прикрепление пожертвования к требам; знаю только, что у нас в России эта плата бывала и совершенно добровольная, и по особому условию с прихожанами, и наконец по таксе, утверждаемой правительством. Такса всего более возмутительна, но, повторяю, и вообще подаяние неприятно действует на душу, коль скоро оно прикреплено к требе.

– Чего же вы хотите? – спросил о. Р.

– Не я один, но все мы должны желать, чтобы изменены были и время, и форма подаяния. Само правительство показало желание уничтожить плату, когда назначило нам жалованье, обязало общество прихожан строить для нас дома и с тем вместе воспретило нам требовать плату за требоисправление, исключая только совершенно добровольные подаяния.

– Но вы сами согласитесь, заметил о. А., что без этих добровольных подаяний нам жить нельзя. Как же быть иначе?

– Пусть даёт каждый, когда и что хочет.

– Ну, этак вы не много получите, возразил снова о. Ф.; ведь вы знаете, что только треба вызывает прихожанина на пожертвование: родится у него дитя, – он даёт, умрёт кто – также, и т. д., а без того не дал бы.

– Этого вот и нельзя сказать. Разве вам или другому кому из нас не случается получать денежные жертвы на молитвы, как говорят наши прихожане, или же подарки разною живностью, яблоками, грушами, огурцами, арбузами, мёдом, маслом и т. д. и т. д.? А что прихожанин идёт к вам на работу и не хочет от вас за то платы – разве это не значит, что он готов помогать вам всегда? Надобно только, чтобы священник умел заслужить любовь своих прихожан. А чем всего скорее священник может заслужить любовь своих прихожан? Именно отречением от платы за требоисправление. Кто из священников как-нибудь вымогает плату за требы, того они более всех не терпят; кто берёт только, что дают, о том они отзываются безразлично или с умеренною похвалою, а кто вовсе отказывается от платы, того превозносят до небес. Видно, что и на них тягостно действует плата, а освобождение от неё – успокоительно и приятно.

– Тягостно, говорите, сказал о. Т., а иной, даже всякий почти прихожанин обидится, если вы не возьмёте от него платы.

– В таком случае, если подозревает, что вы брезгаете его подаянием или недовольны им и считаете малым: большею же частью это происходит от непривычки, а иногда по сильному чувству благодарности; но, поверьте, в ком есть это чувство, от того вы никогда не будете в накладе, хотя и не возьмёте предложенной платы.

– Помилуйте! с жаром заговорил о. Р. Чем им тяготиться? Платят копейками медными, грошами, гривнами, или дают накупленное и притом в самых малых размерах, – каких-нибудь два яйца, горсть зерна, хлеб и т. под., – что ж тут для них тягостного?

– Плата и жертва во многих случаях, действительно, не велики, а иногда и вовсе ничтожны; но при этом надо брать во внимание безденежье и несостоятельность поселянина, с другой стороны – религиозное чувство его, которое также может оскорбляться подачею платы, как моё или ваше принятием оной. Притом, повторяю, случаев для платы или пожертвований очень много. Следовало бы многие из них вовсе отменить, особенно неблагоприличные, где они пока ещё удерживаются.

– Например? – спросил о. Ф.

– Например – сбор яиц и денег при Плащанице, сбор яиц на Пасху, продажу в этот день просфор до пасок, плату за освящение пасхальных яств подле церкви, хождение причётников с поздравлением в праздник Рождества Христова и на Пасху, сбор груш и яблок в день Преображения, плату за чтение молитв пред Причащением и за запивку по Причастии, за исповедь в церкви и на дому, и ещё, может быть, кое-что, да совершенно отменить принос водки. Поверьте, что чем больше случаев платежа и подаяний мы отменим, тем больше станут давать в тех случаях, которые будут оставлены, а теперь прихожанин, давши один раз, рассчитывает, что придётся дать в другой, третий и десятый раз. За всем тем, скажу опять, что всё-таки лучше бы нам вовсе отказаться от всякой платы и всяких подаяний при совершении треб. Благо есть па́че дая́ти, не́же приима́ти (Деян.20:35). Я знал в детстве одного старика священника, который во время голода, обходя приход с молитвою, отдавал в одном доме, что получал в другом, не говоря о том, что его собственный дом был как бы житницею для бедных прихожан. Во всякое другое время, в какой бы беде ни был прихожанин, в чём бы ни нуждался, всегда он находил у батюшки помощь, у матушки – искреннее участие. Зато как любили его прихожане, как, можно сказать, благоговели пред каждым его словом, а за его благодеяния воздавали ему десятерицею. Об уборке хлеба и сена он никогда не заботился, достаточно было одного слова его, чтобы собрать тридцать, пятьдесят рабочих. Нужны лошади, волы, – всё дадут. Поймает кто рыбы, – батюшке несёт, соберёт ли баба масла, сыру, сметаны, – к матушке спешит с подарком; тот дарит мерку или мешок пшеницы, тот – овса, иной – сена копну, кто подарит поросёнка или ягнёнка, иная несёт яйца, фрукты, петушка и проч. и проч., и всё это совершенно без всякого случая, так себе – по усердию. Стараются-было узнать, чего там нет у батюшки, да то и несут.

Моги́й вмести́ти да вмести́т (Мф.19:12), сказал-было о. Ф. как бы в заключение разговора и встал с места, но о. Р. и о. Т., видимо, склонявшиеся на сторону о. Д., продолжили ещё несколько и кончили этот, в высшей степени интересовавший меня, разговор.

– Вижу, говорит о Т., что в самом деле нам лучше было бы отказаться от доходов в том виде, как они у нас существуют; но если таким или иным способом прихожане не будут пособлять нам в содержании, то житие наше будет узкое; – в доходах мы лишимся одного из значительных источников содержания.

– Пособлять прихожане всегда будут, говорил ему в ответ о. Д., только надо предоставить эго доброй воле каждого из них.

– Нет, возразил о. Р., при нашей необеспеченности нельзя так оставлять дела, – надо устроить его иным, конечно, лучшим способом. Пусть бы, например, наши прихожане, которые никогда не отказываются от вспомоществования нам, вместо всех, ныне от них получаемых нами доходов, согласились давать нам это вспомоществование натурою и деньгами – однажды или два раза в год в определённой мере, соответственной состоянию каждого.

– Всё-таки, отвечал о. Д., это будет иметь вид некоторого обязательства, повинности. Нет, если уж пособие от прихожан нам нужно, то лучше, кажется, устроить дело так: поставить при входе в церковь или в колокольню кружку, собственно, для сбора пожертвований в пользу причта, и пусть каждый бросает туда, когда и что может, по случаю и без случая. И при таком устройстве дела поводом к пожертвованиям служили бы главным образом те же требы, только тут уже не было бы никакого напоминания и никаких объяснений со стороны причта. Обвенчан ли кто, просит ли отслужить литургию, молебен, акафист или панихиду, преподаётся ли ещё какая треба, – пусть просящий о ней, пред тем или после того, опустит в кружку, сколько может. Подобный сбор и заменит отчасти нынешние наши денежные доходы. Что касается вспомоществований натурою, то пусть вспомоществует каждый, чем и когда может. На совесть, на чувство признательности наших прихожан рассчитывать всегда можно.

– Но ведь такое дело, заметил о. Т., как выставка кружки, потребует, может быть, разрешения со стороны начальства.

– Что ж, отвечал о Д., если бы мы согласились на такую замену нынешних наших доходов, так можно бы испросить это разрешение; – отказа, верно, не последует.

Хозяин и хозяйка приглашали к ужину

О. Ф., идя со мною в ту комнату, в которой накрыт был стол, говорил в полголоса:

– А ведь чудак этот о. Д. Всё хотел бы он перестроить, всё изменить. И каков он в речах, таков и на деле. Доходов он действительно не берёт никаких, кроме хлеба, так как от хлеба и по пословице отказываться нельзя. Беден, правда; но прихожане удивительно привязаны к нему.

После ужина, который тянулся довольно долго, все почти бывшие тут священники, собираясь разъезжаться по домам, сошлись в зале и уселись вокруг стола, иные – не вдалеке от него. Начались забавные ходячие рассказы про поляков и жидов, – о спеси и лакомстве первых, о трусости и корыстолюбии последних. В сотый, может быть, раз передавались эти рассказы, однако же они смешили весёлую компанию.

Когда и смех, и рассказы, видимо, истощились, я, желая ещё воспользоваться случаем пребывания в кругу сельских священников, обратился к сидевшему подле меня о. Н. с вопросом о предмете, сильно меня интересовавшем, но о котором доселе мне не приходилось как-то говорить.

– Произведён ли у вас выбор благочинного? спросил я его.

– Пока ещё не приступали, отвечал он: собираемся всё с мыслями, да и протоиерей, в присутствии которого должен быть производим выбор, почему-то медлит.

Этот новый наш разговор, только начинавшийся среди минутного всеобщего молчания, привлёк внимание наших соседей и скоро стал общим, хотя, к сожалению, непродолжительным.

– Да, продолжал о. Н., честь и слава нашему доброму и попечительному архипастырю! Вот уж порадовал он нас этим распоряжением. Просто не знаем, как и благодарить его за эту милость и доверие к нам.

– Да, повторил весёлый о. Р. Подумаешь, какой штуки дождались! Что мы зрим, что делаем, братие? Благочинного выбираем! И выберем; а нехорош будет, в другой раз уж не выберем.

– И это нам только вышло такое счастье! – заметил о. М. В других местах держатся пока старого порядка. Доселе, по печатным известиям, только в двух епархиях, кроме нашей, допущены выборы благочинных, да и то в одной с ограничением.

– Почём знать, вмешался в разговор хозяин дома о. Г., почём знать, что заводимый ныне выбор благочинных будет лучше для нас прежнего их назначения. Я сам был благочинным и знаю, чего требует эта должность. Сколько тут столкновений со своею же братиею, возни с причётниками! Сколько тут иногда нужно силы, власти, чтобы держать всё в исправности, порядке, и не доводить дела до высшей власти или до суда! Да, тут нужно быть самостоятельным, ни от кого независимым. Одно слово: чтоб был начальник.

– Как выберут вас в благочинные, то и будете тогда самостоятельны и независимы, заметил о. Д. Вся ваша власть при вас будет, никто не посягнёт на ваше начальствование.

– Какая тут самостоятельность, независимость, когда меня выбирают те же, над кем я буду начальствовать, и выбирают притом на определённый и непродолжительный срок? Окончится срок, тогда могут меня и не выбрать.

– Могут, шутя заметил о. Р., с престола, так сказать, могут свергнуть, коли не по правде будете править свою должность. В этом-то между прочим и достоинство нового порядка. Не то, что прежде было, как назначат тебя в эту должность, или купил ты её себе, так и живи на ней хоть до смерти, даже делай, что хочешь, разве уж Сам Бог покарает и высшее начальство дознается о каких-нибудь грешках.

– Вы вечно шутите и острите, особенно над теми, кто повыше вас, – отвечал о. Г.

– Нет, сказал о. Д., тут без шуток и острот: не тогда вы самостоятельны, когда ищете поддержки вне себя, но, когда находите её в себе и в том круге, которым заправляете. Будете трудиться по совести и для общего блага, и вы всегда найдёте опору в тех, для которых трудиться будете.

– Охота тут хлопотать о чём-нибудь, когда знаешь, что чрез три-пять лет тебя прочь от должности; только осрамят тебя, да врагов наживёшь.

– Могут и оставить на следующий и последующий срок, если будете угодны избирающим.

– То-то и есть. – Вижу, теперь и благочинным невкусно быть: и пред начальством будь исправен и своим угождай, да ещё бы одним священникам, а то и причётникам, которым дано также равное с нами право голоса. Теперь благочинный стоит, так сказать, между двух огней, – куда хочешь полезай: неисправен будешь, станешь потакать, – отставят, не угодишь своим, – также отставят. Тут и поступай, как знаешь. А прежде благочинный знал одно начальство; от того и строгость была и порядок был, а дальше, кто его знает, что будет.

– Поверьте, не будет хуже, чем было, а будет лучше. Правда, теперь благочинному будет гораздо труднее, или лучше – теперь ему надо быть вдвое, даже и десятеро осмотрительнее, если желает, чтобы духовенство выбрало его благочинным в другой раз и т. д.

– Да вот видите ли, что говорят ещё против нового порядка, – возразил о. С., стараясь выручить сколько-нибудь хозяина. – Говорят, что духовенство в силу данного права станет выбирать себе в благочинные людей слабых, которые сквозь пальцы смотрели бы на всё и потакали бы его слабостям. Пример мы имеем пред глазами: крестьяне в некоторых местах так поступили при выборе волостных старшин и особенно сельских старост.

– Это привычка низко думать о нашем брате – сельском иерее. Боже! когда же мы избавимся от этих осуждений и нареканий? Неужели целое общество священников захотело бы допустить подобную низость? Положим даже, что это где-нибудь случилось бы, но неужели и везде так было бы? Неужели духовенство и одно только духовенство совершенно утратило всякое уважение к закону, порядку и самому себе? Пример, который вы указываете в крестьянском сословии, чрезвычайно редок; притом крестьяне допустили подобное зло не из желания поблажки себе, но из опасения, чтобы человек с характером не взял сторону помещика, а допустившие это скоро сознали свою ошибку и раскаялись в ней. Наконец если бы и у нас где-либо случилась подобная ошибка, то тут единственное зло в том только, что к должности благочинного допущен будет человек со слабым характером, – не допустим же мы грабителя, пьяницу или отъявленного дурака. Другое дело – при назначении по прежнему порядку: там бывало много ошибок – положим – и ненамеренных.

– Не всё ли равно? возразил хозяин. Теперь священники сами избирают или будут избирать кандидатов в благочинные, а прежде кандидатов представляло духовное правление. В последнем случае, кажется, менее пристрастия, тогда как при нынешнем порядке открывается широкий простор кумовству, сватовству, приятельству и другим побуждениям.

– Ни кумовство, ни сватовство, ни другие подобные побуждения, отвечал о. Д., не имеют места там, где замешаны личные и притом служебные интересы каждого. К тому ж совершенно уже невозможны теперь никакие посулы, без которых прежде не всегда обходилось, – нечего греха таить. Не говорю о том, что нам избирающим лучше известен избираемый, нежели кому-нибудь другому. Дело известное: чем выше, тем менее знают нас, и наоборот. Формуляр имеет место при новом порядке, равно как и при старом.

– Говорите вы, что теперь невозможны никакие посулы продолжал упираться о. Г., но всё-таки возможны разные задабривания со стороны искателей благочиннической должности: ублажит как-нибудь свою братию, польстит причётникам, вот и попадёт в кандидаты. Я читал где-то, что даже в Соединённых Штатах, при выборе президента, покупались и продавались голоса.

– Ну, уж у нас ничто подобное невозможно, отвечал о. Н. Тут дело совершается на глазах у всех: чуть что не так, сейчас изобличим и жалобу подадим.

– То-то и есть, жалобу, заметил старый благочинный, пред тем подошедший к нам и вслушавшийся, о чём у нас идёт речь. – Я вам говорю, что это – напасть, яблоко, так сказать, раздора брошено в среду нашу. Доселе мы жили в мире и согласии, а как станем судить да пересуживать одни других, выбирать да перебирать, жаловаться да доносить, то едва ли у нас будет толк и согласие.

– Именно так, подхватил – было хозяин; но тут послышались с разных сторон голоса: полноте, полно! Своему благу не рады.

– Ведь это крайние случаи, заключил о. Д. – Быть может, их и совершенно не будет у нас никогда, и мы будем жить, как и жили, в мире, любви и согласии, а то уж верно, что от нового порядка и нам будет лучше и мы, может быть, будем лучше. Дай Бог!

– Дай Бог, дай Бог! – послышалось со стороны.

Об издании журнала „Духовный Вестник“ в 1863 году.

„Духовный Вестник“ вступает во второй год своего существования. Задача его, как издания духовного, – распространение христианских истин, – как журнала – распространение их в современном обществе. Если что в нашем обществе достохвально и свято, так это коренные основы его жизни, христианская вера и благочестие, блюдомые во внутреннем святилище – сердце. Но если чего преимущественно надобно ему пожелать, так это, – чтобы здравые и благотворные начала христианства были для него практическими, руководящими началами жизни, во всех родах деятельности, во всех сторонах её обнаружения, – чтобы вопросы жизни были неотделимы от вопросов веры, – чтобы религиозные истины не встречали себе препон ни в научных воззрениях, ни в практических стремлениях современного русского человека. Наше отчество переживает в настоящее время многозначащую эпоху преобразований и улучшений, которые несомненно открывают для него новый период исторической жизни. Надобно, чтобы для прекрасного будущего были в настоящем самые верные залоги и семена, какие содержит в себе св. наша православно-христианская вера. С другой стороны – всё, чем преимущественно тверда и могущественна была Россия в продолжение тысячи лет, ею прожитых, – что лучшего и драгоценнейшего наследовали мы от наших православных предков, – что во все времена было у нас священным достоянием живого чувства и здравого русского смысла, – всё это в настоящее время должно быть раскрываемо и выясняемо в ближайшем соответствии и тесной связи с умственным развитием, духовными потребностями и общественными надобностями современного человека.

Понимаемая таким образом задача современного духовного журнала налагает на его редакцию немаловажные и нелёгкие обязанности – служить делу св. веры и науки, имея по одну сторону скептические наклонности людей, мало верующих и ещё меньше знакомых с богословскою наукою, – а по другую – более или менее слышные возгласы не признающего достоинства науки, обскурантизма, – быть внимательною к текущим требованиям и коренным духовным нуждам как в целом обществе, так и в том звании, которое поставлено быть духовным его руководителем. Но каким-нибудь исключительным вниманием к собственным надобностям духовенства мы ни в каком случае не желали бы ослаблять своей главной обязанности ко всему православно-русскому обществу.

Насколько редакция „Духовного Вестника“ успела за первый свой год выполнить свою задачу, – об этом предоставляем судить нашим читателям. Но редакция позволяет себе иметь твёрдую уверенность, что она понимала свои обязанности и выполняла их честно.

Программа „Духовного Вестника“, утверждённая Св. Синодом, следующая:

Отдел I-й. Христианское учение. В состав этого отдела имеют входить статьи по всем отраслям христианского богословия, догматического, нравственного, литературного, канонического и пастырского. Отдел II-й. История Христианской Церкви, в особенности Русской. Тут займут место биографии замечательных лиц в Церкви, иерархов, учёных, проповедников, подвижников и др., – рассказы о церковных событиях, обзоры целых исторических эпох и периодов, а также исследования о быте и его разнообразных состояниях, объясняющих положение и судьбу Церкви. Отдел III-й. Современные известия. Предмет этих известий могут быть положение, нужды и желания православных христиан иноземных, – узаконения и распоряжения правительств, касающиеся иерархии и паствы, – открытие, состояние и преобразование духовных училищ, учреждение крестных ходов, построение и освящение церквей и монастырей, – случаи чудесных исцелений и обращений к вере, примеры христианского терпения, самоотвержения и любви, – а также новые направления и движения в разных христианских сектах и обществах; вообще все церковные события, почему-либо замечательные и обращающие на себя внимание. Отдел IV-й. Критическое обозрение духовной литературы. Здесь мы имеем в виду почти исключительно нашу русскую духовную литературу, и намерение наше не только обозревать критически вновь выходящие духовные книги, но по возможности рассматривать замечательнейшие богословские сочинения прежнего времени, доселе ещё или вовсе не подвергавшиеся критике, или оценённые не по достоинству. Что же касается иностранной богословской литературы, то мы будем по временам делать обзоры произведений, имеющих какой-либо особый интерес для наших соотечественников. Отдел V-й. Материалы для истории Русской Церкви и духовного просвещения. Этот отдел составит приложение к нашему журналу. Здесь будут помещаться памятники нашей древней духовной литературы и письменности, преимущественно древней, доселе ещё не изданные, как-то: проповеди, послания, грамоты известных лиц и неизвестных, жития святых отечественных, древние монашеские уставы, каталоги русских митрополитов и епископов, древние месяцесловы; а также описания древних рукописей и книг, извлечения из рукописных сборников, исторические заметки и проч.

Редакция, по-прежнему, с удовольствием будет принимать и помещать в своём журнале статьи иногородних сотрудников по всем его отделам, а особенно по отделу современных известий, наблюдения, соображения и заметки касательно состояния и потребностей как духовенства, так и всего общества. Мы считаем этот отдел преимущественно доступным и сподручным для нашего приходского духовенства.

„Духовный Вестник“ будет выходить ежемесячно книжками около десяти печатных листов. Подписная цена за всё годовое издание в Харькове, без пересылки, шесть руб.; с доставкой на дом и с пересылкою во все города империи семь р. с. Для облегчения подписчикам, редакция соглашается, чтобы желающие взносили плату за журнал по частям, но не иначе, в таком случае, как чрез своё начальство, присылая деньги по полугодиям, в начале каждого не менее половины всей подписной цены. – По той же цене можно выписывать „Духовный Вестник“ за 1862 год.

Подписка принимается в Харькове у профессора университета, протоиерея В. И. Добротворского, а также при университетской типографии и в книжных магазинах П. П. Апарина и Е. С. Баллиной.

В С.-Петербурге; в книжных магазинах Д. Е. Кожанчикова и Н. Г. Овсяникова. В Москве у книгопродавцев Ф. И. Салаева и А. Н. Ферапонтова.

Иногородние, желающие подписаться на получение журнала, благоволят обращаться со своими требованиями в Редакцию „Духовного Вестника“ в Харькове.

Редактор, Орд. Профессор богословия в Харьковском университете, Протоиерей В. Добротворский.