Руководство для сельских пастырей
1863. Т. 2. № 18–34

«Свершилось», сказал Спаситель, умирая на кресте – и.… умер, подчинившись, как и всякий обыкновенный человек, закону смерти, которой пришел Он положить предел. Скорбью и сетованием были преисполнены сердца Его учеников и последователей, видевших в смерти Богочеловека разрушение своих лестных надежд, обличение своей доверчивости. Смерть Учителя была, так сказать, смертью и их собственных жизней, ибо жизнь их могла иметь для них значение только от крепости тех надежд, которые питали они в обществе с своим Учителем – и вот, смерть Его прекращала это общение, разрывала связи, оканчивала и завершала земной путь учителя и пророка, от которого в будущем они ждали совершения судеб целого народа. А между тем, этот великий наставник и пророк уже совершил свое дело, совершил судьбы Божии – и, умирая позорнейшей смертью на кресте, торжественно свидетельствует об этом совершении: «совершилось!» ... Только после смерти Спасителя узнали Его ученики, что это «совершилось», чему положен конец; только по Его воскресении они всем существом своим уверовали в Него, как Бога, который сам в Себе имеет жизнь, который и умер как человек, для того, чтобы, упразднивши смерть, сообщить новую жизнь человечеству. Получив утверждение своей веры сошествием Св. Духа, апостолы явились свидетелями воскресения пред человечеством и провозвестниками «глаголов жизни». Истина воскресения, истина оправдания человека и участия его в жизни Божией чрез Победителя смерти – Христа, истина вечной жизни – была основным положением и проповеди апостолов, была и для них самих сильнейшим побуждением к апостольским подвигам, а для новопросвещенных – вернейшим свидетельством истинного последования новому учению.

Апостолы Христовы верно исполняли завет своего Учителя – «быть Ему свидетелями даже до последних земли». Их проповедью, их подвигами, вера в воскресение Христа так глубоко вкоренилась в христианских обществах, что для христиан первых веков учение о бессмертии души, надежда вечной жизни были не только догматическими, отвлеченными истинами, но положительными, жизненными руководителями их образа мыслей и действий. Этим объясняется чудесное мужество христиан первых веков, когда ни гонения, ни мучения, ни смерть не могли поколебать верности их своей, гонимой и презираемой вере, и тысячи мученических обезглавленных, изувеченных трупов не могли доказать им неосновательность их верований в вечную жизнь... «Христос воскресе! воистину воскресе Христос!» – вот слова первых веков христианства, божественная сила которых укрепляла христиан в терпении за веру и исповедании ее.

«Христос воскресе! воистину воскресе Христос!» эти божественные слова определяют характер и дух жизни первых христиан; слова эти – исторический девиз первенствующего христианства. Обагряемая потоками крови, забрасываемая трупами мучеников, истина воскресения Христова и вечной жизни все более и более крепла в убеждении обновленного воскресением мира, объединяла верующих всех местностей, – и рано, раньше других предметов христианского учения, символически выразилась в празднике Воскресения Христова. Этим праздником гонимое, терзаемое и умерщвляемое обновленное человечество, среди ужасов смерти, торжествовало свою вечную жизнь во Христе-Искупителе и как бы говорило в лице самой смерти: «где ти, смерте, жало? где ти, аде, победа?» – и под знаменем воскресения Христова развивало в себе новые силы к борьбе со смертию, вооружалось против нее сильнейшею надеждою и чаянием вечной жизни.

С таким бесконечным содержанием и значением первенствующее христианство завещало дальнейшим поколениям праздник Воскресения Христова. Вспомним только то торжественное слово св. Иоанна Златоустого в день Воскресения, чтобы видеть, как было всеобъемлюще понимание истины воскресения и плодов его для человечества первенствующей церкви. «Внидите вси в радость Господа своего», восклицает вития, «вси, и первии и втории, мзду приимите; богатии и убозии, друг со другом ликуйте; воздержници и лении, день почтите; постившиеся и непостившиеся, возвеселитеся днесь! Трапеза исполнена; насладитеся вси; Телец упитанный; никтоже да изыдет, алчай; вси насладитеся пира веры; вси восприимите богатство благости. Никтоже да рыдает убожества; явися бо общее царство! Никтоже да плачет прегрешений; прощение бо от гроба возсия! Никтоже да убоится смерти, свободи бо нас Спасова смерть. «Где ти, смерте, жало? где ти, аде, победа?» Воскресе Христос, – и ты низверглся еси. Воскресе Христос – и падоша демони. Воскресе Христос – и радуются ангели. Воскресе Христос – и жизнь жительствует. Воскресе Христос – и мертвый ни един во гробе» ...

Итак, жизнь, в полном смысле этого слова, дарована человечеству воскресением Христовым... жизнь с ее свойствами и следствиями... Как же не радоваться этому Божественному дару? Как не петь, не торжествовать обновленному человечеству своего освобождения из уз смерти, из-под власти диавола! И вот, всемирная радость соединяется с мыслью о воскресении. И церковь Христова, церковь всемирная, верно, чрез все века, сохранила светлый праздник Воскресения Христова, верно удержала дух и значение его для человечества и, верно выразив этот дух божественной жизни и радости, еще в первые века, доселе пребыла верною этому духу в своем возвышенном богослужении, в своих пасхальных символах, в своем церковно-народном празднестве. И в XIX в., как в III и IV веке христианства, в ее богослужении дышит небесная радость земнородных, восприявших нетление и жизнь. Жизнь – смысл и тех пасхальных символов, которые хранит наш православный народ, как завет отцов, в лице своем представляя празднующим все человечество. И когда, озаренный светом воскресения и вечной жизни, вдумаешься глубже в смысл этого церковно-народного празднества, не надивишься той духовной мудрости, тому тонкому чутью христиански развитого чувства, которые дали начало его богослужению, его символам, и убеждаешься в действительности этой вечной жизни человечества, обновляемой из века в век веянием Духа Божия.

Такие мысли рождаются в душе уже от первого предпразднственного впечатления, приготовляющего ее к дальнейшему участию в празднестве. Говорю об обычае нашей православной церкви проводить всю пасхальную ночь без сна, в бдении. Замечательная эта православная ночь! От берегов Америки до Карпат, и от льдин Северного океана до пустынь аравийских, миллионы верующих православных душ бдят в эту ночь как один человек... и ночь эта не ночь, а светлый, лучезарный день, вечная годовщина того дня, когда впервые человечество услышало из уст своего Бога-Спасителя: «радуйтеся!» – и в лице Богочеловека восстал из вековечного гроба этот падший всеродный Адам, добыча смерти, и приобщился вечной жизни!!! Как прилично в эту ночь не спать! Сон – подобие смерти, сон – как бы отсутствие жизни, сон – неприличен в эту ночь тем, кто символически празднует праздник жизни. И вот, в православную ночь, по лицу всей земли русской – день; повсюду оживленная деятельность; в домах суетливые приготовления к празднику; в храмах, открытых с самого раннего вечера, бдение и чтение у гроба Спасителя; по улицам движение народа с свечами, из одного храма к другому; у одних ускоренные биения сердца, утомленного всенощным праздничным движением; у других, спокойные, ровные притоки небесной радости и внутреннего мира, признаков полной, целостной жизни; у всех – жизнь, у всех свидетельство жизни, праздник жизни, вера в жизнь.... Час за часом ближе к полуночи, к утреннему благовесту. Своею обычною чередою текут минуты за минутами, как текут часы и минуты многих ночей; но что-то заметно отличает их от обычных минут нашей земной жизни; какое-то особенное содержание этих немногих минут в жизни православной души. Да, это усиленные ощущения жизни и вечности в моментах земного времени, среди густой тьмы, тяжко-грустной эмблемы смерти, – это предпразднственные ощущения праздника вечной жизни – и от полноты-то этих ощущений, от соприкосновения этих противоположностей – смерти и жизни, времени и вечности, оживляется верующая душа – и с каким нетерпением считаешь минуты за минутами, ждешь не дождешься праздничной полуночи... А когда ударят в колокол, и за первым ударом последуют тысячи в одно время во всех церквах; когда храм зажжется всеми своими огнями, и церковная площадка засветится плошками; когда храм наполнится народом, и все, священники и народ, со свечами, предшествуемые знаменами торжества над смертью – крестом и хоругвями, выйдут из храма; когда священнослужители и певчие вместе запоют: «Воскресение Твое, Христе Спасе, ангели поют на небеси, и нас на земли сподоби чистым сердцем Тебе славити!» и звон колоколов сольется в одну чудную гармонию христианского восторга, в гармонию неба и земли, и посмотришь в темную беспредельность небес, на спокойные бесчисленные звезды, а они смотрят на тебя с своей бесконечной высоты, и подумаешь, что тебя окружает со всех сторон мировая жизнь и что все во вселенной живет волею первой Жизни всего живущего, и что у тебя с твоими сочленами по человечеству тоже светлый праздник жизни, и мы, и все, сколько их ни есть, христиане, все – причастники этой жизни... о, какое человеческое слово может передать те невыразимые ощущения радости, мира, жизни, благодарности за жизнь, молитвенного стремления к вечному Отцу жизни, какие чувствует православно-верующее сердце в эти немногие минуты соприкосновения неба с землею...

А когда крестный ход остановится в преддверии храма, и стеснится народ, и каждый тревожно ждет начала пасхальной утрени, а священник, произнеся благословение Св. Троицы: «Слава святей, единосущной, животворящей и неразделимей Троице!» вместе с другими предстоящими священнослужителями, и запоют впервые: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав», и мгновенно зашевелится народ, и повторится этот радостный возглас во всей народной массе, и все осенят себя крестом... о, как тогда забьется сердце каждого верующего небесной радостью о воскресении Христовом, и заслезятся глаза при мысли о восстании из гроба со Христом всего человечества, о великом даре вечной жизни во Христе! В те минуты исчезает мысль о том, чем так часто и для многих последуется праздничное начало в течение праздничной недели, когда самая жизнь обнаружится не раз несогласием с духовною радостью о вечной жизни; в те минуты нет для тебя ни грешника, ни отрицающего истину воскресения невера, ни мысли о собственной греховности... тогда чувствуешь лишь одно: единство свое со всеми людьми и общность всех в даре жизни, право всех на жизнь духа, на свободу от смерти... участие всех в победе над смертью; вокруг тебя только люди, безотносительно к их личным качествам, и только относительно к общему Отцу жизни – Богу!.. Великие минуты вечности!

Так возвышенно начинается праздничное торжество церкви, и в нем сказывается вся она, как есть, всею своею жизнью, во всех своих божественно-человеческих свойствах, во всех своих отношениях к человечеству. Праздник Пасхи – это ее первейший праздник, «торжество ее торжеств». Это праздник вечной жизни человечества. «Вечная жизнь! вечная жизнь!» так или иначе можно бы говорить вместо слов, радостно движущих наши сердца, вместо этих всемирных слов: «Христос воскресе! воистину воскресе Христос!» Эта-то мысль о вечной жизни в Боге, о дарованном нам воскресением Христовым праве жить полною жизнью, выражается во всем богослужении в день св. Пасхи: она-то – радость церкви, она – свет, благоухания, песнопения церкви, она – все для нее в день торжества жизни над смертью!..

По мысли церкви, в празднике Воскресения Христова выражается вся сущность христианства, а, следовательно, в то же время более полнее, чем когда-либо, объясняются и ее значение на земле, и ее отношения к человечеству. И вот, с первых же минут всемирного, всехристианского праздника, церковь торжественно исповедует сознание своего значения, своей цели и мирового назначения.

В чем же выражается это исповедание?

1) Пасхальная утреня начинается в преддверии храма. Это первое, в чем выражается всемирное значение церкви и отношение ее к человечеству. Торжественно возвестив истину воскресения Христова, а с ним истину и нашего общего восстания, и торжества над смертью, церковь, в первейший из своих праздников, оставляет и нам полную свободу торжественного же исповедания своей веры в возвещенные ею истины. Она сделала свое дело для человечества, олицетворяемого, собравшимся в преддверии храма верующим народом – и предоставляет нам самим, веровать ли с нею в вечную жизнь и праздновать праздник жизни, или отделиться от нее и не ходить с нею в путях светлого чаяния жизни. Не без основания же она начинает пасхальное богослужение вне храма. Этим она как бы дает знать, что она никого не принуждает веровать с нею, что на ее всемирную проповедь о воскресении Господа, о жизни, о вечности, должна отвечать частная жизнь каждого из людей, что, свободно относясь к сознанию и чувству каждого человека, она оставляет на волю каждого входить или не входить с нею в храм жизни и вечности, принимать или не принимать участие в жизни воскресшего Господа, в надежде исполнения Его обетований верующим. До минуты отверстия затворенных церковных врат, церковь стоит, как бы в среде всего человечества, безотносительно к вере или неверию его, и, являясь всемирною проповедницею воскресения, она ограничивает свое служение ему тем, чем служил ему и Христос Господь – словом о вере и примером торжественного ее исповедания; она убеждает войти в храм веры в воскресение и жизнь – и при словах: «и сущим во гробех живот даровав», уже из уст священнослужителей, перешедших в уста народа, олицетворяемого клиром, она, наша небесная руководительница, окруженная светоносными исповедниками веры в воскресение и жизнь, торжественно, победоносным шествием вступает в храм, приобщиться жизни Христа со всем верующим человечеством.

Так православная церковь с первых праздничных минут является истинною апостольскою церковью и исповедует догмат своего назначения – словом и примером руководить человечество в вере и уповании, свободою воспитывать свободу для дел жизни и света.

2) Не выражается ли это исповедание церкви пред лицом человечества, и отношение ее к сознанию и свободе человеческой души и в том, что пасхальное богослужение начинается пением одних священнослужителей без участия народа? А может быть, здесь сказывается католическое разобщение пастырей от паствы в славословии Бога? Нет, в духе православия подобное разобщение даже немыслимо. В этом отдельном пении духовенства, которое повторяется в продолжении всей пасхальной утрени, а потом и при других богослужениях в течение года, есть только новое свидетельство того свободного, разумного, основанного на убеждении в истине и силе своей веры отношения к верующему миру, которое составляет отличительный характер православной церкви. Что за смысл этого предначатия духовенством песнопений в продолжение всей пасхальной утрени и потом уже повторения их всею церковью в лице обоих хоров? Это – руководственное пение, которому достаточно своего высокого смысла и содержания, чтобы возбудить к пению Царю жизни всякую верующую душу; это – новое свидетельство (жизни и радости, равно восчувствованных и церковью, и человечеством. В самом деле, сколько жизни, сколько величия, сколько свободы в этих восторженных переливах радости из уст священнослужителей в уста предстоящих, которые неоднократно повторяют песнопения, пропетые духовенством, как бы выражая этим полноту своей жизни, живейшее, свободное участие в жизни, общедарованной нам воскресшим Господом!

Да, эти немногие минуты – праздник жизни, вечной жизни – и как жизненно празднуются они православною церковью! Все ее богослужение – жизнь, вся она в эти минуты – жизнь. Нужно только дать смысл, содержание этой жизни – и вот, представительная церковь – пастыри отвечают этой потребности в руководстве – и, предначиная пасхальные песнопения, еще более усиливают этим впечатление совершеннейшей свободы и полнейшей жизни церкви, как вечных плодов воскресения Христова!

3) Если начало пасхальной утрени есть такое торжественное исповедание православия, то каким торжественным свидетельством его есть самая пасхальная утреня! В каком свете и величии является тогда православная церковь, если сравнить ее в те минуты с католическою! В последней нетрудно отыскать значительную примесь земных интересов к небесным интересам церкви. А православная церковь всегда, и тем более в минуты самого светлого торжества своего православия – как она чужда всего земного, суетливого попечения, как она светло сознает свое небесное происхождение, свою небесную цель, свое служение небесной части человеческого существа! «Царство Мое несть от мира сего» – как громогласно говорит она это своим пасхальным богослужением! Само собою ложится на душу это светлое впечатление православия, когда, проникнутый чувством вечной жизни, участвуешь в празднике жизни и поешь восторженные песнопения пасхи. В самом деле, какое содержание всех пасхальных песнопений? Это – духовная радость о жизни, это «веселие вечное», дар воскресшего Христа-Жизнодавца... Церковь многократно поет в эти светлые минуты: «крестом радость приде всему миру», и эту небесную истину выражает во всех своих пасхальных песнопениях. Так эта мысль развивается в самой первой праздничной песни:

«Воскресения день! просветимся, люде!.. Пасха, Господня Пасха, от смерти бо к жизни и от земли к небеси Христос Бог вас преведе, победную поюищия!»

II далее:

«Небеса убо достойно да веселятся, земля же да радуется, да празднует же мир видимый же весь и невидимый: Христос бо воста, веселие вечное!»

Если «небо, и земля, и преисподняя», если «вся тварь», по выражению церковной песни, «исполнившись света, празднуют восстание Христово», то какова должна быть радость искупленного и восстановленного человечества! – и мы все, верующие, радостно восклицаем: «Христос наша Пасха», и поем Избавителю, «вместо мира принося» Ему, Владыке жизни, благодарственную «песнь». И велика, невыразима наша радость: мы празднуем «смерти умерщвление, разрушение ада, начало нового, вечного жития»; мы поем победную песнь Тому, Кто своею «смертию попрал смерть» и дал нам всем «живот вечный и велию милость», а вместе с ними и велию радость!

Радость эта – веяние Божественной радости, вложенное в человеческое сердце самим воскресшим Господом. «Радуйтеся!» сказал Он женам-мироносицам, явившись им по воскресении. «Радуйтеся! радуйтеся» раздалось после того по лицу всей земли; «во всю землю, в концы вселенныя изыде» радостное «вещание» первых провозвестников силы Воскресшего, всемогущей силы, объединившей весь мир в едину, святую, соборную и апостольскую церковь единством духа, созвавшего себя и начавшего борьбу с жизнью и ее порождениями во имя Царя жизни и духа. И с тех пор, и доныне, и во веки, святая радость сделалась неотъемлемым достоянием человека, живущего духом веры и надежды, – и церковь, представительница обновленного человечества, уже восемнадцать веков оглашается и Пениями радости и небесного восторга о восстании человека вместе со Христом из смертного гроба и о воссиянии «всему миру спасения». Она созывает чад своих «от запада, и севера, и моря, и востока» вместе с нею «царствия Христова приобщиться», «поюще и благословяще Христа во веки!»

Так, все возвышенные песнопения церкви в день Пасхи – один неумолкающий гимн торжества и веселия, который она от лица всего человечества поет Сокрушителю смерти вечной и Освободителю бессмертного духа от работы греху и плоти. Один, непостижимый для самих умов ангельских, предмет ее светлых восторгов – это – «Пасха – Христос Избавитель, Пасха непорочная, Пасха великая, Пасха всечестная, Пасха таинственная»; это – «восстание Христово, отверзающее нам заключенные двери райские» и «освящающее всех верных» ...

И в возбужденном, неспокойном состоянии земной радости из уст наших слышатся только одни и те же повторяемые клики сердечного веселия. Так и церковь, вся занятая возвышенным предметом своей любви, вся исполненная радостью о своем возлюбленном Женихе, так разнообразит выражения своего неземного восторга; самые любимые ее восклицания: «Христос воскресе!.. Христос воскресе из мертвых!.. Христос воскресе из мертвых! О, Пасха священная. Пасха красная. Пасха святая. Пасха Господня. Пасха всечестная. О, Пасха – избавление скорби!.. Пасха нетления – мира спасение!» ... Вся живущая упоением светлого восторга, она, кажется, пела бы, пела, и пела, не умолкая, Христа-Жизнодавца, если бы слабость ее детей не заставляла ее полагать конец своим празднственным восклицаниям. Но, будучи земною по своему составу, она по духу – небесная торжествующая церковь, и светлая радость воскресения не прекращается у нее вместе с праздником... нет, эта духовная радость, этот мир небесный, отражается на всем ее земном служении слабому, болезненному, печальному человечеству: все ее служения, самые печальные, как, напр., погребение усопших, все ее обряды, вся жизнь ее внешняя, все ее внутреннее бытие, так или иначе, явственно или тайно, проникается животворною радостью грядущей блаженной вечности, дарованной нам Спасителем нашим, оживляется радостною мыслью о вечном царстве славы, к которому ведет ее небесный Глава ее – Основатель, путем земных скорбей, а часто, тяжелых очистительных испытаний.

Эту небесную, нескончаемую радость церковь постоянно имеет в виду, и потому, как бы сознавая недостаточность, неудовлетворительность самых чистых святых восторгов пасхальных, в сравнении с теми невыразимыми наслаждениями блаженной вечности, «ихже око не виде, ухо не слыша и на сердце человеку не взыдоша», она молитвенно, в духе живого упования, заключает свои пасхальные гимны радости, вся с своими верными чадами устремляясь в светлую область вечных ликований. «О, Пасха велия и священнейшая, Христе!» так умилительно восклицает она к Спасителю, «о, Мудросте, и Слове Божий, и Сило! подавай нам истее (совершеннее, на самом деле) Тебе причащатися в невечернем дни царствия Твоего» ...

Вот – высочайшая цель существования церкви на земле – проникая своею, непрестанно присущею ей радостью души своих верных чад, приготовить их к совершеннейшему, вечному веселию в том мире, «где уже нет ни печали, на болезни, ни воздыхания, но – жизнь... бесконечная!»

Спаситель наш, беседуя с своими учениками в последний раз пред наступлением «Его часа», и пророчески изображая им страдальческую жизнь, дал им в утешение обетование неотъемлемой радости среди жизненных скорбей: «Возрадуется сердце ваше, и радости вашея никтоже возмет от вас!» И вот, эта малая церковь, вмещавшаяся под какой-нибудь одной оливой Гефсиманского сада, – эта церковь покрывает собою лице всей земли, и доныне живет радостью о Христе Господе, и будет дотоле радоваться духовным веселием, пока ее радостные восклицания на земле сетования и скорби не сольются, наконец, с торжественным, немолчным славословием Святейшего Бога ликами ангелов...

4) Но чем яснее для церкви ее небесное происхождение, ее небесная цель, и ее божественное служение человечеству, чем теснее соединяются с ним ее судьбы, как настоящие, так и будущие; тем ближе становит себя к нему она, тем осязательнее, человечнее хочет в день своего торжества засвидетельствовать свое общение с ним – и вот, удерживая свой праздничный восторг в пределах, полагаемых ее небесным стремлениям человеческою немощью, она, в лице своих священнослужителей, не только приветствует верующих, но и дает им братские лобзания любви. Говорю об обычае христосоваться в храме священникам с предстоящим народом. Кто не видит в нашей православной церкви и в эти минуты соборную, апостольскую церковь!

Но не одни песнопения, не одни празднственные приветствия и лобзания соединяют тогда церковь с человечеством. Единение мыслей и чувств, оживленных истиною воскресения и жизни, она завершает и укрепляет и для себя, и для верующих еще более тесным, более искренним общением с самою Божественною Жизнью в таинстве евхаристии – и потому, вслед же за пасхальною утренею совершает божественную литургию, как бы не желая прервать долгим промежутком времени свою духовную радость, свое духовное общение с Жизнодавцем, и тем ослабить в сердцах верующих чувство вечной жизни, вызванное ее светлым полуночным торжеством жизни. «Ядый Мою плоть и пияй Мою кровь, имать живот вечный, и Аз воскрешу его в последний день», сказал Спаситель. Итак, если в настоящем случае церковь, совершая литургию вслед за утренею, и изменяет обычному времени, то и в этом мы должны видеть проявление духа церкви, верное той единой идее, которая проникает собою все пасхальное богослужение, т. е. проявление полноты жизни, и вследствие этого стремление к живейшему, искреннейшему соединению с самим Источником ее в божественных тайнах, по вере в истину жизни и воскресения, обетованных «ядущим Его тело в пиющим Его кровь» ....

Оканчивается и пасхальная литургия, но с нею еще не оканчивается божественное служение церкви человечеству. Она не на час только собирает нас воедино, не один только час руководствует нас в прославлении Жизнодавца, проповедуя о вечной жизни и давая нам своим богослужением чувствовать и ощущать ее биения во внутреннейшей глубине нашей души... Нет, она хочет, чтобы мысль о жизни вечной была непрестанной спутницею всей нашей земной жизни. Не этим ли желанием церкви объясняется обычай благословения, приносимых к храму яств, в день Пасхи, именно только в этот день? Если смотреть на это благословение как на церковное разрешение скоромных яств, то следовало бы благословлять их и в праздник Рождества Христова, после поста, по времени почти равного великому посту, а также и в день апостолов Петра и Павла, после тоже иногда довольно продолжительного поста. Что не это главная мысль благословения яств в день Пасхи, инстинктивно понимает и православный народ, ибо вместе с скоромными яствами приносят и обыкновенный хлеб, и соль, и даже вино и другие напитки. Зачем эти не скоромные яства и пития, если бы благословение давалось только разрешаемым скоромным яствам? Следовательно, обычай благословения яств в день Пасхи, кроме благословения разрешаемых скоромных яств, имеет еще в живой церковной практике и другой смысл. И, действительно, смысл этот сообщает ему праздник воскресения и вечной жизни; только в этот день обычай этот и может иметь свое настоящее значение и свое разумное основание... О чем напоминает нам пища и питие? О жизни, о необходимых условиях жизни телесной, земной, конечной. Без пищи немыслима жизнь живущего. Если бы мы захотели представить земную, конечную жизнь символически, то лучше всего мы это сделаем, изобразив хлеб, мясо, молоко и т. п., воду, вино... Церковь, благословляя жизненные условия – пищу и питие, – именно и делает это символически тогда, в образе пищи и пития, приносимых известным семейством, изображается земная, временная жизнь, обусловливаемая этими яствами и питиями. И как естественно святой церкви желать, чтобы вечная истина нашей вечной жизни из ее высокого богослужения, из ее небесных, восторженных песнопений, из ее таинственного общения с Источником жизни – из ее вечно живущего начала перешла в нашу земную жизнь, освятила, возвысила, оживотворила ее, слилась с нею и стала для нас единою, гармоническою жизнью земли и неба, тела и духа, конечного времени и бесконечной вечности! Верующие, по ее мысли, не должны разделять своей земной жизни от небесной, среди временных забот не должны забывать вечных интересов жизни, не на словах только «чаять воскресения мертвых и жизни будущего века», но продолжать всю свою жизнь обращать в праздник Пасхи, в праздник вечной жизни, в самую вечную жизнь. Ах, священные, любвеобильные хотения! И вот почему церковь установила пасхальное благословение яств. Подобно тому, как вкушаем пищу в день Пасхи с празднственным настроением духа, точно так же и, ежедневно вкушая пищу, мы, по мысли церкви, будем сливать свою мысль о временной жизни, поддерживаемой пищею, с вечною, живущею духом веры, надежды и любви; для нас не будет разобщения между той и другой, мы будем жить в полном смысле этого слова, не одним телом, но и духом – вечная жизнь будет течь в мгновениях нашего земного бытия...

Есть обычай, при приносимых для благословения яствах, ставить свечу. Не имеет ли и этот обычай какого-нибудь основания? Имеет, и опять смысл свой заимствует от праздника жизни и воскресения. Одна и та же идея, которая выражается в песнопениях церкви, во всех пасхальных символах, сказывается и в этом, по-видимому, произвольно-народном обычае. Что же означает свеча? Она тоже – символ чистоты земной жизни, воспринявшей жизненную силу веры в воскресение и жизнь, – символ чистоты трудов, которыми добываются средства к земному бытию, чистоты и правоты употребления этих средств... Это символ того жизненного света, который изливается в земную жизнь человека из Источника вечной жизни – Христа...

«И нам даровал живот вечный!.. Покланяемся Его тридненному воскресению!» Такою заключительною песнью ликовствующая церковь оканчивает свое пасхальное богослужение – с мыслью о жизни и воскресении, с руководственными указаниями, как, «просвещаясь торжеством», мы должны праздновать «Пасху Божию спасительную», – с впечатлениями жизни и вечности, мы расходимся по домам – самою жизнью свидетельствовать истину воскресения Христова....

Православный христианин! полный небесных впечатлений жизни, выходя из храма, остановись на минуту своим благодарным взглядом на священных ликах «отцев» наших, – благоговейно вспомни про «отцев»... Их духовная мудрость, их просвещенное истиною воскресения сознание и глубокие вседушевное чувство жизни создали светлые формы пасхального богослужения и выразили дух праздника, дух жизни и небесной радости в таких величественных, и в то же время естественных символах, в таких вечных проявлениях слова и пении, что эти образы жизни, эти звуки восторга, доходя к нам из отдаленной христианской древности, предстают и звучат нам, еще полные той жизни, какою вдохновили их мудрое сознание и чувство Богословов, Златоустых, Дамаскиных – этих избранных орудий благодати Божией, этих служителей Духа Божия, чрез них создавшего и развивавшего церковь, в основу которой легла Жизнь жизней – Христос Господь... Вспомни же, православный собрат, про «отцев» наших, и благоговейно храни сам и передавай грядущим поколениям священные предания православной древности; ибо в них, ты видишь, дышит дух жизни, в них – живая вера в воскресение и живое отношение к обетованиям жизни. Уж нашему холодному практическому смыслу, нашему равнодушному к интересам вечности сердцу не измыслить, не создать нечего для уяснения духа веры. Благом нашим было бы уже и то, если бы мы сумели сохранить цело и нерушимо формы христианского духа, завещанные верою и чувством православной древности. Говорю: благо, ибо заметно теряется из совпадения современных христиан высокий смысл, и как таких возвышенных проявлений христианского духа, как пасхальное богослужение, так, тем более, таких символов, как пасхальное благословение пения. А теряется смысл, – и исчезает цельность бытия, и нарушается жизненное отношение веры сердца к ее высочайшему предмету – Богу; оскудевает жизнь, и ее место занимают в христианской практике, обычай, обряд; религия формулируется в известное число внешних данных положений и действий и, не будучи внутреннейшим произведением личной жизни, является безжизненным кодексом отвлеченных истин и верований, обращается в тяжелое бремя, которое, так или иначе, отрицает и мысль, и жизнь, утратившие истинный смысл и жизненное значение этого духовного сокровища. В этом оскудении духа веры и замене его одною лишь формою – объяснение жалких явлений безверия и индеферентизма в западноевропейском мире. Не здесь ли причина и того раздвоения веры и жизни, которым болеет наше родное русское человечество? Не утратою ли смысла веры и ее православных проявлений в символах и празднествах объясняется развитие отрицания в успехи материалистических теорий среди нашего, так называемого, образованного общества? Иначе, как это объяснить в присутствии церкви, красноречиво и торжественно свидетельствующей о духовности человека, об истине воскресения и вечной жизни, к которой призвано человечество и которою оно уже живет под вечно-светлым знаменем православия!..

Стойте же, православные пастыре, служители жизни, стойте на страже святого православия; бдительно храните священные предания православной старины – мудрость «отцев» ваших; обновляйте для верующих их смысл; поддерживайте искренние, жизненные отношения к ним своей паствы глаголами и делами жизни, «будьте свидетелями» и вечной жизни «даже до последних земли» – для всех, и верующих, и неверующих, и друзей и врагов истины воскресения... «Спасайте свое стадо от волков мысленных» – и именно тем, чем оно спасалось в дни «отцев» наших. Что сохранило для человечества сокровище христианства тогда, когда силились залить его потоками христианской крови, сокрыть под грудами трупов мученических? Истина воскресения и вечной жизни. В ней, в ней одной спасение и для современного нам человечества...

Николай Богатинов

С той поры, как коснулись белого духовенства преобразования императора Петра I-го и до наших времен, мы встречаемся, между прочим, с одним фактом в жизни духовенства, о котором, несмотря на то, что он стоит полного внимания, еще доселе не было сказано ни слова в наших духовных журналах. Мы разумеем переборы и перепись белого духовенства и наборы из него в военную службу, происходившие неоднократно от времени Петра I-го и до половины настоящего столетия. Знакомство с подобным фактом, как вообще с явлением, которое по-видимому бросает невыгодную тень на жизнь прежнего духовенства, – не лишне для современного духовенства. Оно поможет ему беспристрастно судить о своем прошедшем, и не поддаваться обвинениям и упрекам, слышимым в современном обществе.

Еще прежде, нежели именным указом Петра I-го, и переписью 1722 года, определено сословное значение, и наследственное и преемственное право белого духовенства на занятие священно- и церковно-служительских приходов, – брали на службу государеву, по указу Его великого Государя, людей молодых, в том числе и лишних детей духовного чина, к военному делу годных¹. В прежние времена этого не могло быть, и в древней истории мы не встречаем свидетельства, чтоб духовного чина людей в России брали в военную службу. Это первый опыт в жизни отечественного духовенства. И такое явление несомненно вызвано было современными обстоятельствами, обусловливалось той целью великого преобразователя, которой руководился он в своей реформаторской деятельности, именно – целью усилить государство. В виду этой потребности – именно потребности политического и государственного самосохранения, преобразователь преследует исключительно интерес государственный, а не сословный. Поэтому, он безразлично откосится ко всем общественным званиям, и из их рядов берет людей молодых к военному делу годных. Не мог оставить он в покое духовного чина, – не мог не брать молодых людей на дело ратное и из духовенства, как потому, что в составе его, чрез меру сложном – многочленном, были люди большею частью из низших классов народа, так и потому, что по его мысли предполагалось в скорости очистить духовенство, выделить в новом составе – как сословие. Подтверждение этой мысли в последствии само собой выскажется. В 1722 г. выделили, отличили белое духовенство, как сословие, и можно было думать, что уже не будет надобности брать из его рядов, вновь составившихся, в военную службу. Но переборы и разборы духовенства продолжались, как вынужденная, довольно строгая мера к тому, чтоб заохотить духовенство к школе. В эту пору постоянно встречаются указы, в которых ясно высказывается царское постановление – посвящать в духовный чин только ученых, а неученых (из духовных) брать в солдаты. Постановление это, очевидно, клонилось не только к благу всего государства, но и к очищению духовенства от недостойных членов; но достигало ли оно своей цели, это другой вопрос, о котором мы скажем после.

В 1730, в 1731 годах за небытие у присяги, при вступлении Анны Иоанновны на престол, брали духовных в военную службу. Тяжелы были все эти разборы и наборы для духовенства. Но особенно тяжелым для него представляется нам разбор и перепись его, сделанная в 1736 г. Распоряжение по этому поводу было таково: «протопопских, поповских, диаконских, и прочего церковного причта детей, и самих, не действительно служащих дьячков, не положенных в подушный оклад, которых находится число немалое, для нынешней к укомплектованию армии и гарнизонов нужды, взять в службу годных 7000 человек»². Подтверждение сделать окончательную перепись священническим и церковно-причетническим детям – встречаем в указе сентября 1737 г. На таких разборах и переборах духовенства нельзя не остановиться и не призадуматься. Что заставляло правительство издавать такие предписания строгие и, по-видимому, даже оскорбительные для духовного сословия, только что устроившегося? Нелишним считаем, после выдержки, сделанной из указа императрицы по этому поводу, познакомиться с тем, какая была цель этого разбора, какие должны быть правила и ограничения при разборе, т. е. кого брать и кого не брать в царскую службу – из духовных. Брать позволено было тех, которые окажутся лишними верх определенного числа действительно служащих, да такого ж числа имеющих и на будущее время служить (?), – тех, которые не учатся нигде, переросли, негодны к учению, не приготовлены ни к какому роду службы и деятельности и не состоят еще ни на какой службе³. Очевидно, что таким распоряжением правительство имело в виду очистить белое духовенство, взяв из его рядов лишних, праздных, неспособных людей; имело в виду заставить духовенство отдавать своих детей в школу, прекратить обыкновение духовных, как видим из одного указа, отдавать детей своих не в школу, а в подьячие по канцеляриям и в прочие чины и укрываться от нее разными другими видами⁴. А в 1737 г. побуждением сделать набор с белого духовенства – было военное время, «в укомплектовании полков крайняя была нужда»: с другой стороны, правительству не нравилось, что так много праздно живущего духовенства, и оно хотело – «такими в праздности живущими людьми – безместными, в поставке рекрут купечеству и крестьянству вспоможение учинить, которые кроме того великие тягости несут». Поэтому – «которые во время переписи явятся от 15 до 40 лет и без всякого дела, без всякого рода службы, таких всех взять без разбору в военную службу»⁵. Вообще все официальные распоряжения правительства в эту пору – относительно белого духовенства, именно о наборе из него в солдаты, распоряжения по-видимому строгие, можно оправдать, если принять во внимание, то побуждение, каким руководилось оно, – именно: чтоб духовенство не оставалось бездеятельным, праздношатающимся, чтоб оно не считало священного сана и других церковных должностей ремеслом, доставляющим пропитание, чтобы оно не было невежественным. А умственное и нравственное состояние белого духовенства в эту пору действительно было довольно безотрадное. Притом правительство, конечно, всегда в праве требовать, чтоб духовенство, как государственная – общественная сила, питающаяся – живущая на счет соков государственных, запаса общественного, заявляло свою деятельность, помогало чем-нибудь общему делу, смотря по времени и обстоятельствам – а тогда была пора военная. Особенно в праве оно требовать пособий от той силы народной, которая развилась чрез меру. Известно, что в 1737 г., после генеральной переписи, оказалось, что число лишних духовных, как сказано в указах, не только не умалилось, но и прибыло слишком, – 57000 человек⁶. От такой силы взять ее девятую долю для общей пользы не убыточно, законно. Оно бы так и вышло, и набор этот не казался бы нам слишком тяжелым и оскорбительным для духовенства, – если б распоряжения, непосредственно выходящие от правительства, выполнялись в точности, – т. е. если б не было злоупотреблений при разборе и переписи духовенства, не было своевольных действий со стороны тех, которые заведовали этим делом, если б они так, как указало правительство, взяли только семь тысяч – не более. А то, когда последовало приказание сделать разбор духовенства и отобрать в солдаты лишних, – исполнители его взялись за дело по-своему, и исполнили волю правительства с таким усердием, что после этих разборов духовенства в упомянутые годы оказалось, что в синодальной области и в епархиях «не точию, чтоб определенное число при церквах было оставлено, но при многих (как из ведомостей представленных видно) и по одному причетнику не осталось, отчего, обретающиеся при церквах прихожане, принуждены в мирских, по должности христианских требах, иметь крайнюю нужду и лишение духовенства и прочих церковных таинств; в некоторых же церквах и славословие Божие весьма остановилось»⁷. Вследствие сего, св. синод всеподданнейше просил от 26 февр. 1740 г. об оставлении, ради крайней церковной нужды, производящегося церковного разбора, о выключении церковников и священно- церковно-служительских детей⁸ из посада, и из цехов, и из подушного оклада, и об определении их к церквам. Это заступничество святейшего синода показывает, что духовенству грозила большая беда. Итак, относительно рекрутских наборов из белого духовенства в эту пору заметим, что побуждение, которым руководилось правительство в своих распоряжениях на этот счет, были своевременны и законны: но исполнение приказаний его было своевольно, необузданно, чрез меру усердно, – от того эти наборы очень тягостны были для духовенства. До конца XVIII ст. не было таких строгих и оскорбительных переборов белого духовенства. В 1743 г., при Елисавете Петровне, была сделана перепись духовным, но также, как и прежде, с целью – безместных и лишних священно- церковнослужителей и детей их определить в военную службу.

В 1784 г. тоже был сделан разбор священно- церковно-служительских детей и самих церковников, довольно строгий и тяжелый для белого духовенства, и разбор, хоть и с хорошей целью, но как оказалось по ревизским ведомостям, не совсем уместный, потому что после него в некоторых епархиях против указного положения был довольно значительный недостаток в священно- церковнослужителях.

В последние годы XVIII ст., в быте и сословном устройстве белого духовенства происходит быстрый поворот к лучшему для последнего. От правительства дано ему довольно привилегий, внешних отличий – из желания, «чтоб белое священство имело образ и состояние важности сана своего соответственные»; в видах наглядного отличия его от простого народа – велено в селах церковные земли обрабатывать прихожанам; словом, официальных распоряжений, как следствий внимания и расположения к белому духовенству со стороны правительства, было довольно. Но большая часть внешних преимуществ и отличий исключительно присвоялась одним священнослужителям, – а церковники оставались на прежних правах. Но и это время, – время лучшее, сравнительно с прежним для духовенства, – сверх всякого ожидания не обошлось без разбора и определения некоторых из духовного сословия в военную службу⁹, – а именно – с ясно высказанной целью устроить состояние праздноживущих при отцах священно- и церковно-служительских детей с лучшей выгодой как для общества, так и для них, собственно. Поэтому и повелевается обратить их в военную службу, где они будут употреблены с пользою, «по примеру древних левитов, которые на защиту отечества вооружались»¹⁰.

Начало XIX ст. также ознаменовало многими царскими милостями для белого духовенства. Правительство этого времени особенно заботилось об устройстве духовных училищ, чтоб дать духовенству средства к нравственному влиянию на народ, средства действовать на народ живыми увещаниями и тем возвыситься над ним. В этом же духе и с этой целью издавались и другие постановления относительно белого духовенства, из которых очевидно, что правительство смотрело на духовенство с уважением, и хотело его возвышения. Но при всем этом, дело не обошлось без разбора и определения некоторых священно- и церковно-служительских детей и церковников в военную службу; в 1806 г. встречаем указ по этому поводу. В сороковых годах настоящего столетия повторилась та же история... Что же это значит? Как понимать подобные явления? Белое духовенство, насколько нам известно, в конце ХVIII ст. и особенно начале XIX ст. выделилось как сословие с довольно значительными правами и отличиями, заявило свою полезную деятельность в народном образовании, – зачем же его тревожить, переписывать, зачем из его рядов брать на службу царскую? А вот в чем дело – как нам кажется. Несмотря на постоянные переборы белого духовенства и наборы с него в военную службу, ряды его не оскудевали – благодаря удивительной его многосложности, сословной многочисленности, благодаря его сословной замкнутости, – т. е. духовенство, через меру выполняя требование правительства светского и духовного – чтоб приходские при церквах места занимаемы были людьми духовного рода, – считало невозможным или ненужным уходить из своего звания и ведомства; и, таким образом, с годами накоплялось так, что всегда было между белым духовенством много праздношатающихся, которых правительство находило нужным определить к какому-нибудь роду деятельности и, по их непригодности ни к чему, записывало в солдаты. Так, например, набор в солдаты из белого духовенства в 1806 г. был сделан после предварительного объявления и позволения в 1805 г. – праздноживущим священно- и церковнослужительским детям и самим церковникам – записаться во всякий род жизни, какой сами изберут по способности и желанию¹¹. Кто не успел или же не захотел избрать себе рода жизни по усмотрению, тот и пошел в военную службу. С другой стороны – помимо этих соображений – одною из причин, по которым правительство делало рекрутские наборы из белого духовенства, не считая их оскорбительными для духовенства, было то обстоятельство, что, выделив звание священнослужителей – как исключительное сословие, дав ему одному права и отличия, правительство нерасчетливо сделало сословным и церковно-служительское звание, не дав ему тех же отличий и преимуществ пред простым народом. То несомненно, что при всех наборах в солдаты, священнослужителей не тревожили, а или неучей – детей их, или по преимуществу лишних церковников. Если присмотреться к вопросу, как выделялось и устроялось духовное сословие, то ясно будет, что причиной неустройств, беспорядков, недоразумений, и рекрутских переборов был, по преимуществу, излишек церковников – необразованных, не пользующихся никакими правами и отличиями, излишек их детей и детей священнослужительских, не хотевших учиться в школе, а рассчитывавших единственно по праву сословной наследственности получать приходы, – так что правительство, в видах улучшения, облагорожения духовного сословия, вынуждено было прибегать к строгим мерам, чтоб сколько-нибудь очистить белое духовенство от наплыва людей лишних, праздных, невежественных.

Итак – рекрутские наборы из белого духовенства представляются на наш взгляд историческим явлением, которое вызвано было, во-первых, тем, что духовенство в продолжении рассмотренного нами периода было слишком многочисленно, так что в его кругу – в своем ведомстве не было мест службы для четвертой доли его, которая оставалась в праздности, выжидая приходов. Нужно было определить их к месту, давать пропитание, и, как мы видели, правительство находило для этого лучшим исходом – запись и определение в военную службу; – во-вторых – тем, что до начала настоящего столетия духовенство неохотно бралось за науку, тогда как правительство с первых пор, как только положило выделить его как сословие, и до последних времен, поставляло необходимым условием для желающего получить приход – образование, в известной степени, а не удовлетворявших такому требованию, в духовенстве всегда было много, так что правительство вынуждено было – не приготовившихся к священнослужению определять к месту службы по своему усмотрению.

При этом не будем опускать из виду того, что правительство во все время, рассматриваемое нами, относилось одинаково ко всем общественным сословиям; набор и запись в военную службу были постоянно употребляемы как решительная мера к пополнению войска, или же, как мера исправительная в случае нужды. Не одно духовное сословие было знакомо с такой мерой, – знали ее и прочие сословия. Известно, напр., что до Петра III-го русские дворяне, принужденные вступать в военную службу в указные сроки, в случае неявки, были записываемы вечно в солдаты или матросы¹².

Не имеем основания сомневаться в том, чтоб подобная исправительная мера – в приложении к духовному сословию, или, собственно говоря, к низшему духовенству – церковниками, оставалась без благотворного влияния на все духовенство. Присматриваясь к истории рекрутских наборов из белого духовенства, мы не могли не заметить того, что, время от времени, они повторяются реже, требуемое число рекрутов из духовных уменьшается, и епархиальные архиереи, делая по требованию правительства разборы подведомого им духовенства, уже не находят так много, как в первой половине прошлого столетия, лишних праздношатающихся и совсем неученых священно-церковно-служительских детей и самих церковников – ни к чему непригодных – кроме военной службы, – не смотря на то, что численность духовенства, сравнительно с прежними годами, не уменьшалась. Сначала XVIII столетия и до наших времен духовенство всегда одинаково было многосложно. Поэтому, имеем основание думать, что между другими мерами правительства к очищению, улучшению и облагорожению белого духовенства, разборы и запись некоторых членов его в солдаты – служили также мерой не только общеполезной, но и благотворной для духовенства. Естественно, что после таких разборов духовенство пробуждалось и оживлялось, возбуждалось к новой деятельности. Так и должно быть, – чем сильнее и действительнее мера, тем сильнее и глубже впечатление и влияние ее. Если духовенство горячо принимало к сердцу подобное явление, то, конечно, должно было иметь и желание предупреждать подобные меры.

Но, понимая это историческое явление, как вынужденную и вместе законную меру правительства к улучшению, очищению и облагорожению белого духовенства, не можем удержаться от одного предположения. – Если рассматривать этот исторический факт независимо от той цели, с какой предписывало правительство рекрутские наборы из белого духовенства, а, главным образом, остановить внимание на том, как исполнялись правительственные – официальные предписания об этом, то нельзя ли допустить, что, в рекрутских наборах из белого духовенства заключается некоторая доля тех причин, по которым наш простой народ не имеет должного уважения к своему духовенству. Дело в том, что народ привык смотреть, и доселе смотрит, на солдатскую службу и рекрутские наборы неприязненно. Всем известны те горькие слезы, тот вопль отчаяния, то мучительное состояние неизвестности будущей солдатской жизни, те расставания с родными и проводы последних, раздирающие душу, – словом – все то, что очень обыкновенно и не раз приходилось видеть – слышать в жизни каждому из нас при наборах – отдаче в солдаты. Простой народ, так недружелюбно относящийся к наборам в военную службу, видел, что и духовные, наряду с ним, – на одних условиях, – определяются на эту службу, полную нужды, горя и труда, и, конечно, призадумывался над тем, что духовные, должно быть, не лучше его, если та же им дорога, что и ему¹³. К тому же, еще при Павле Петровиче, например, дело устроилось так, что решили определить в солдаты праздных церковнослужителей и священно-церковнослужительских детей, а потом читаем в указе 1802 г., что «весьма многие из них, под видом неспособности к военной службе или болезней, возвращены на прежние жилища с оставлением на пропитании у детей и родственников; имея же они жительство в тех прежних селениях, и не будучи уже принадлежательны ни к какому ведению (а народ, тем не менее, смотрел на них, как на духовных), шатаются, по данным им увольнительным видам, и крайне беспорядочным своим поведением, делают бесчинства, наносящие и вред и худые примеры для других»¹⁴). С вероятностью можно предположить, что и в прежде бывшие разборы и распределения праздно живущего белого духовенства – при Петре 1, особенно при Анне Иоанновне, отчасти при Елисавете Петровне и Екатерине II-й, дело не обходилось без непорядков, как мы и замечали, и бесчинств со стороны заведующих разбором и самих разбираемых. Народ все это видел; ему приходилось переносить многое. К тому же, как мы сейчас замечали, с некоторыми из определенных в военную службу приходилось народу после жить. Неудивительно, если мало-помалу таким образом слагалось исторически, постепенно то нерасположение и неуважение простого народа к белому духовенству, особенно низшему – церковникам, какое и в наше время нередко обнаруживают простолюдины. И в самом белом духовенстве рекрутские наборы отзывалась тяжелой грустью, производили неприятные толки, наводили какое-то уныние на всех, как гроза, или заразительная болезнь. Из рассказов стриков-священников известно, что после разбора духовенства и набора в военную службу лишних причетников и неграмотных священно- и церковно-служительских детей в 1806 г., в скором времени сложилась песня, из которой видно, как подействовал на духовных этот набор – чем сопровождался. По случаю новых наборов слагались и песни новые: – так известно, что по случаю наборов в 40-х годах настоящего столетия, были сложены и песни новые. Излишним считаем приводить их здесь. В них обыкновенно изображалась горькая доля, будущая бедная жизнь солдатская, ожидающая новобранцев, и вспомнилась прошедшая жизнь школьническая.

Нам остается желать, чтоб современное духовенство по возможности старалось предупреждать подобные строгие меры правительства, не поставляло его в необходимость прибегать к исправительным мерам. Жизнь, достойная священного звания, служение соответственное высокому назначению, всегда дадут нам право надеяться, что рекрутские наборы из духовного сословия не повторятся. В наше время есть надежда, что такая мера к очищению многосложного духовенства, как набор в военную службу, будет лишней, не пригодной к делу; потому что, как известно, между прочими статьями, на которые по воле ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА должны обратить внимание члены «особого присутствия для изыскания способов к большему обеспечению духовенства», есть такая: «изыскать способы к открытию детям священно- и церковнослужителей путей, для обеспечения своего существования на всех поприщах гражданской деятельности». После этого позволительно надеяться, что священно- и церковно-служительским детям, не могущим или не желающим оставаться в духовном звании, предоставлен будет из него свободный выход в другие сословия, вместо насильственной отдачи в военную службу.

Ил. Экземплярский

Имея в виду современные заботы духовного правительства об изыскании средств к улучшению духовно-учебных заведений, в настоящей статье мы обратим внимание на одно из средств, которым доселе содержались духовные училища, именно, на прибыльную сумму от продажи свеч, и укажем, насколько это для нас возможно, почему этот, без сомнения богатый источник содержания духовно-учебных заведений, оказывался доселе недостаточным для этого предмета.

В «Руководстве для сельских пастырей» (1862 г. № 42) напечатаны статистические сведения по ведомству православного исповедания за 1860 год. Из них мы узнаем, что из всех приходских церквей в 1860 году от продажи свеч собрано прибыльных денег всего 971279 руб. 21 ¾ к. Между тем как кошелькового и кружечного сбора значится 4155711 руб. 71 коп. Отчего свечная сумма состоит из сотен тысяч, а кошельковая считается миллионами. Отвечать на этот вопрос уклончиво мы не считаем достойным уважения, а потому дадим прямой ответ.

В самом деле, отчего до сих пор ведомство православного исповедания имеет в своем распоряжении такие ничтожные капиталы, так что они не увеличиваются, а видимо оскудевают? Оттого, думаем, что правильной доставки прибыльных свечных сумм, о чем так заботится правительство, не было и не существует; оттого, что многие причты церквей в годичный отчет представляют прибыльной от продажи свеч суммы, вместо 200 р. и более, – каких-нибудь 30–40 руб. (как в церквах сельских) и вместо 1000 р. и более – несколько сотен, (как в церквах градских). Каким образом? Так, – что вместо пяти, десяти и более пудов свеч, показывают в продаже один или два пуда¹⁵. Мы не думаем, чтобы от нас потребовали точности в таком деле, которое всякому из священников известно, и желали высказать правды настолько, насколько дают нам возможность это сделать собственные наблюдения. Но и не имея возможности проверить и подтвердить фактами наши показания, мы уверены, что справедливость их очевидна для большинства священников.

Пишущему эти строки неоднократно случалось затрагивать вопрос о свечной продаже в присутствии священников, и – вот что удалось при этом слышать. Все вообще говорят, что если показать свечную прибыль сполна в один год, то в случае дефицита в следующем году, причт должен подвергнуться следствию. Убеждение это, нам кажется, весьма извинительно и имеет своего рода основание; потому что переписка с консисторией в перспективе обещает не совсем приятные вещи, и в этом мы видим причину, почему некоторые священники бедных приходов, во избежание неприятной переписки, в случае действительного дефицита против прошлого года, пополняют сумму своими собственными деньгами. Впрочем, мы не видим и в этом основания тому, чтобы посредством утайки свечных сумм сберегать деньги на черный день; потому что во всяком случае мы не можем отвечать за то, что будущий год принесет дохода менее несколькими рублями и даже копейками против настоящего. Если в 1863-м году получится прибыльной суммы 2500000 р., а в 1864-м г, 2498000 р., то какая нужда духовному начальству спрашивать, отчего произошла такая разность? Мы уверены, что начальство в настоящее время потому спрашивает нас о причине дефицита, что сомневается в нашей добросовестности, которой мы в этом отношении ничем еще не доказали; оно подвергает нас следствию и суду в том убеждении, что в настоящее время, в большей части церквей, при настоящем порядке вещей, дефицит невозможен. Теперь часто случается видеть в церковных отчетах, что при известной церкви в 1860 году прибыльной суммы получено 20 р. 10 к.; в 1861-м году 20 р. 25 к.; в 1862-м г. 20 р. 45 к. Да разве можно поверить, что в этой церкви ежегодно прибывает по 15–20 коп., и будет прибывать до скончания века?..

Другие защищают такой порядок вещей тем, что, в вышесказанных суммах, церковь имеет неизбежную нужду для ремонта. Но это мнение еще менее заслуживает уважения, потому что для этого существуют суммы кошельковые, о которых тоже не имеется надлежащего попечения. Особенно это непростительно для церквей градских, где за отдаваемые в наем домы, лавки и проч., и без того получаются значительные доходы. Мы слышали даже и такое мнение, что если показывать свечную прибыль сполна, то прихожане, узнавши об этом, при посещении божественных служб, не будут покупать свеч, и таким образом церковь не только не приобретет ничего в будущем, но лишится и последнего. На чем основано такое мнение, мы решить не беремся; но считаем себя вправе не только в этом усомниться, но и положительно не верить этому.

Говорят еще, что суммы, откладываемые от свечной продажи, необходимы на непредвиденные расходы церковные, что множество кружек при церквах пополняются только этими суммами. Непредвиденные расходы рано или поздно уничтожатся сами собой; что касается до множества кружек, то они пополнятся и без этих сумм, если мы обратим на них должное внимание. Положим, что свечные суммы употребляются на пользу нашей же бедной братии, т е. вкладываются в кружку на бедных духовного звания: все это прекрасно; но, во-первых, это незаконно; во-вторых, то дурно, что где приберегаются сотни рублей, там в пользу бедных духовного звания вносится 40 коп. сер. Всякому очень хорошо известно, какое вспомоществование получает бедное духовенство от епархиального попечительства, и в этом случае почему удивляться, когда по недостаточности средств большего сделать невозможно. Желающий может видеть в вышеупомянутых статистических сведениях, как скуден капитал, назначенный для пособия бедным духовного звания, и убедиться в том, как слабо вышеприведенное оправдание тех, которые не представляют куда следует всей прибыльной суммы от продажи церковных свеч.

Зло так далеко пустило корни и так гибельно действует на положение наших духовно-учебных капиталов, что давать ему дальнейший ход слишком нелогично со стороны духовенства. Часто это злоупотребление ставит самих священников в затруднительное положение; часто, когда откладываемые суммы доходят до такой цифры, что не только нет никакой нужды держать их в церкви без всякой прибыли, но – даже опасно, духовенство убеждает ктитора просить епархиальное начальство о разрешении ему распространить, или украсить церковь, или возобновить иконостас, якобы на свой счет, и конечно разрешение получается. Церковный староста ни за что ни про что получает благодарность от высшего духовного начальства. Ведь это факт неоспоримый! И сколько таким образом потеряно капиталов, полезных для самого же духовенства. Всего сказанного, думаем, достаточно для того, чтобы понять, как нерезонно поступает духовенство, злоупотребляя свечными суммами, когда от правильного ведения свечной продажи зависит его же благополучие. Все мы жалуемся, что наше положение дурно, между тем, некоторым образом, связываем начальству руки, когда скрываем от него единственный источник, на который оно только могло рассчитывать, и, следовательно, препятствуем ему воспользоваться средствами к достижению целей, так давно желаемых. Неужели мы решимся допустить, чтобы усилия духовного начальства, употребляемые на улучшение положения духовно-учебных заведений, и вообще быта всего духовенства, повели к уничтожению духовно-учебных капиталов, как это уже предвидится? Нет, быть этого не может! Мы уверены, что духовенство не будет задерживать дела, а будет помогать ему словом и делом, с усердием и любовью, особенно в настоящее время, когда по воле Августейшего нашего ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА составлена комиссия для изыскания средств к большему обеспечению духовенства. Пора исправить неточность, чтоб не сказать более, которую допускало духовенство в отчетах о прибыльных суммах от продажи свеч. Знаем, что приступить к этому делу очень трудно, потому что нужно изменить убеждения и привычки церковных старост и прихожан, имеющих превратное понятие о свечных суммах. Но все кончится благополучно, если энергия со стороны священников подкрепится еще знакомством церковных старост с «инструкцией для церковных старост», о которой многие из них не имеют ни малейшего понятия. Пусть не останавливает при этом мысль, что усердие одного может быть только каплею незаметною; капли эти будут умножаться мало-помалу, и мы увидим, к своему утешению, в последствии неиссякаемый источник для улучшения быта как нас самих, так детей наших.

Источник содержания духовно-учебных заведений, о котором мы говорили теперь, заслуживает серьезного внимания духовенства, и мы убеждены, что найдутся люди, более нас опытные, которые раскроют яснее указанный нами предмет. При написании этой заметки, мы имели в виду не обличить духовенство в злонамеренности, но хотели откровенно указать на зло, в которое духовенство вовлечено было, частью невольным образом, частью по неведению. Мы уверены, что мысли наши не останутся без внимания лиц духовного звания, которым дорого благо самого же духовенства.

Село П-ое, Сельский священник

При разнообразии местности, какую представляет Палестина среди кажущегося однообразия гор, евреи должны были иметь несколько слов для означения различных изменений поверхности почвы. Но как сами еврейские писатели не всегда с совершенною точностью употребляют эти названия, так и во всех переводах св. книг они употребляются безразлично. В нашем славянском переводе существуют, для означения местностей отличных от гор, слова – поле, юдоль, пустыня. Этими названиями без различия означаются все местности более низменные по сравнению с господствующим характером страны. Некоторые из этих местностей пользовались особенно известностью или по историческим событиям, или по приятности своей.

Самая обширная равнина в Палестине находится по берегам Иордана. Она тянется между двумя горными цепями, по ту и по сю сторону Иордана, от Тивериадского озера до Мертвого моря, где доходит до 7 верст в ширину. Эта равнина в св. писании называется по преимуществу полем¹⁶. (Втор.1:1, 2:8; Нав.12:1; 2Цар.4:7; 4Цар.25:4). Иногда части его заимствуют свои имена от замечательных городов, так, напр., в окрестностях Иерихона оно называется полем иерихонским (Втор.34:3; Нав.5:10; 4Цар.25:5; 1Мак.16:11). Эта равнина и в древности, как и теперь, славилась своими пастбищами. В настоящее время она остается без всякой обработки, и, однако же, доставляет богатый корм стадам бедуинов. В библии упоминается много и других долин, из которых укажем только на самые замечательные. Это – долина исраильская или Изриэл¹⁷, на юге от Фавора, около 30 верст длиною и около 15 шириною. Это, впрочем, не долина в собственном смысле; скорее это ряд холмов, менее высоких, нежели окрестные горы, и долин, более или менее глубоких. Теперь эта равнина почти одичала, хотя ее почва очень способна к произрастанию пшеницы. В древней священной истории она ознаменована многими сражениями. Здесь Гедеон поразил мадианитян (Суд.7:1). Здесь Саул не раз сражался с Филистимлянами (1Цар.13:17, 29:31); Ахаав с сириянами (3Цар.20); здесь пал иудейский царь Иосия в войне с египетским царем Фараоном – Нехао (4Цар.23). У пророка Исаии (Ис.33:9, 35:2, 65:10, – последние два места по евр. тексту) и в других книгах (Песн.2:1) встречается название долины Саронской, которая изображается как особенно приятная по своим видам и растительности. По большей части эту прославленную своею приятностью долину полагают на берегу Средиземного моря при подошве горы Кармила или несколько ниже, между Яффою и Кесариею¹⁸. Вообще все побережье Средиземного моря довольно низменно; но эта низменность не имела в древности собственного имени, и только позднейшие писатели присвоили ей, как собственное имя, еврейское слово, означающее вообще низменную землю, – Сефила (1Мак.12:38)¹⁹. В окрестностях Иерусалима замечательны, не столько по величине или особенным свойствам, сколько по воспоминаниям, связанным с ними, долины Иосафатова и сынов Гинномовых. Эти долины не более как узкие ущелья при соединении нескольких гор. К востоку от Иерусалима, между горами Мориа и Элеонскою, лежит долина Иосафатова, разделяемая на две части потоком Кидрон, протекающим от севера к югу. В первый раз о ней упоминается под именем долины благословения (2Пар.20:26), потому что здесь Иосафат приносил благодарственные молитвы (благословение) Богу после неожиданной победы над аммонитянами. С этого же времени ей усвоено и имя долины Иосафатовой. Но в библии это название встречается только один раз и притом, с особенным значением, основанным на этимологическом значении слова Иосафат, которое на евр. языке (Иегошафат) значит Иегова рассудит. Поэтому пророк Иоиль (Иоил.3:12) представляет эту долину, как место общего суда Божия над всеми народами, враждовавшими с исраилем. Это представление, основанное на значении имени, обратилось в уверенность, как у иудеев, так и у многих христиан, что последний страшный суд Божий произойдет на долине Иосафатовой, куда соберутся все воскресшие, хотя эта долина, даже с прилегающими к ней, имеет не более версты в длину и еще менее в ширину. Издавна любимая мечта евреев, даже живущих в отдаленных странах – при конце жизни прийти в Иерусалим и быть погребенным в долине Иосафатовой. Она теперь усеяна могилами. Быть может вид ее, столько же, как и вопрос учеников о последних временах, подал повод Спасителю, сидевшему на горе Элеонской против горы Мориа, или, что то же, храма, изобразить последний страшный для немилостивых суд (Мф.24:3, 25:31–46).

Не менее тесно связана с мыслью о страшном суде и другая долина, к югу от Иерусалима, – долина сынов Гинномовых, так названная, конечно, по имени своих древнейших владельцев (Нав.15:8). Она получила известность с того времени, как цари иудейские начали оказывать более расположенности к идолопоклонству, нежели к служению истинному Богу. Здесь стоял вдоль Молоха, божества усвояемого св. писанием по преимуществу аммонитинам, но, как видно из многих мест св. писания, почитаемого и другими ханаанскими народами. А свидетельства языческих писателей заставляют полагать, что это ужасное идолослужение было в употреблении не только у карфагенян – выходцев из Финикии (одной из областей ханаанской земли), но и в древней Греции, где следы этого идолопоклонства можно видеть в мифе о Сатурне. Мы останавливаемся над этим отвратительным заблуждением ума и чувства древних людей, потому только, что некоторые частные черты его взяты Спасителем для наглядного и удобопонятного простым слушателям Его изображения ужасов вечных мук. Древние писатели так описывают идола Молоха и служение ему: идол Молоха был медный, верхняя часть представляла подобие человека с простертыми, несколько наклоненными к низу руками, в нижней части была устроена печь. Иногда, в особенно важных обстоятельствах, при усилении язычества, ему приносились в жертву дети. В таких случаях, детей клали на руки идола, раскаленного горящею внизу печью, причем полусожженные трупы детей с рук идола скатывались в печь. При совершении этих жертв должны были присутствовать сами родители жертв, не обнаруживая никакого признака естественной горести. Вопли, вырывавшиеся из груди отцов и матерей подавлялись страшным скрежетом зубов Молоха, а крики сжигаемых младенцев заглушались неистовым стуком в звонкие музыкальные орудия. Посреди этой ужасной долины, иногда называемой в св. писании Тюфет (место отвратительное), протекал ручей Гихон. Его имя часто заменяло собственное имя долины Гинном. Из него-то, с некоторою переменою произношения, образовалось слово геенна – одно из названий места вечных мучений, представляемого со всеми ужасами жертвоприношений: неугасающим огнем печи молоховой, скрежетом зубов, плачем жертв и их родителей, с червями, во множестве плодившимися в пепле и нечистотах, остававшихся на месте жертвоприношений.

Эти две долины по преимуществу заслуживают названия юдолей или удолий, при подошвах гор.

Название пустыни, чаще встречающееся в еврейском, тексте, нежели в нашем славянском переводе, не вполне соответствует нашему понятию о пустынях, как о месте не только необитаемом, но и лишенном всякой растительности. В Палестине, как можно заключить из многих мест св. писания, пустынями назывались места, не занятые обработанными полями, по условиям ли почвы или по другим обстоятельствам, но в то же время представлявшие богатые пастбища для многочисленных стад. Одно то, что таких пустынь встречается более на юге Палестины, где преимущественно занимались скотоводством, показывает, что такие пустыни с намерением оставались необработанными. Кроме книг пророческих, где часто упоминается о пустынях без означения их местности, в ветхозаветных книгах упоминается о пустынях на юге иудеи. Из них известнейшие в истории Давида: Зив, Маон, Енгадди (1Цар.23:15, 28:24, 2 и пр.). В этих пустынях почти постоянно жили пастухи с своими стадами, укрываясь в многочисленных и обширных пещерах холмов, бывших здесь.

В евангелии упоминается исключительно о пустынях на севере от Иерусалима. Таковы безымянные пустыни, где Господь совершил свой сорокадневный пост (Мф.4:1), куда удалился, услышав об убиении Иоанна Крестителя (Мф.14:13), где чудесно насытил немногими хлебами несколько тысяч народа (Мф.15:32, 38).

Чтобы дополнить описание поверхности палестинской почвы, остается сказать, что если Палестина вообще не была бедна растительностью, то ее деревья, по большей части плодовитые, не любили расти близко одно от другого, почему и местность изобильную деревьями не всегда можно было назвать лесом. В библии, кроме лесов ливанских, упоминается о лесе Харет (1Цар.22:5) в Иудее, о лесе Ефремовом (2Цар.18:6) по ту сторону ордена. Небольших рощ было гораздо более; одни из них росли сами собою, другие насаждались в память каких-нибудь событий (Быт.21:33), или составляли дополнение садов (Есф.1:5, 7, 8, по тексту вульгаты); иногда такие рощи делались исключительным местом идолослужения, и в таком случае почитались священными. Во время персидского владычества, леса были особенным предметом заботливости правительства, составляли собственность царя и находились под надзором царских чиновников (Неем.2:8).

Если чего не доставало древней земле исраильской для возвышения удобств ее местоположения, то обладания морями и судоходными реками. Иногда, особенно в средине области, чувствовался недостаток свежей текучей воды, даже для питья. Впрочем, эти недостатки время от времени делались менее чувствительны, с одной стороны от расширения владений исраильских, приближавшихся к двум морям – Средиземному и Красному, с другой – от изобилия периодических дождей, на несколько месяцев наполнявших русла высыхающих летом ручьев.

В священном писании встречается несколько слов для обозначения естественных водохранилищ; между ними чаще называются моря, реки, потоки. Морем называли не только море в собственном смысле, но и озера, лежавшие внутри страны, причем, моря или озера собственно палестинские отличались прибавлением собственных имен; но море, омывавшее западные берега Палестины, или Средиземное, было известно или просто под именем моря (Суд.11:16), или называлось морем великим (Нав.1:4), морем последним, крайним (Втор.31:2). Хотя, по первоначальному намерению вождей народа исраильского, это море должно было служить западным пределом владений исраильских; но недостаток единодушия между коленами народа еврейского и сильное сопротивление побережных жителей не допустили осуществиться этим мудрым предположениям. Только со времени утверждения царства, сперва Давид и Соломон, потом некоторые из их преемников, ведя деятельную торговлю с финикиянами, извлекали выгоду из близости моря. Финикияне доставляли морем от Тира до Яфы или Иопии лес и предметы роскоши (2Пар.2:15), евреи взамен того высылали им пшеницу, оливковое масло и другие произведения своей страны. В последствии времени, когда решительные перевороты, произведенные вавилонянами, персами, египтянами, греками сгладили различие между народностями ханаанской земли, уничтожив самостоятельность побережных жителей, Средиземное море сделалось еще более доступно евреям; в каждом приморском городе жили целые общества евреев, и путешествия по Средиземному морю из Европы и Африки в Палестину и наоборот были, как видно из книги Деяний Апостольских, делом очень обыкновенным.

Другой путь для морской торговли евреев представляло Красное море, северо-восточною оконечностью своею или заливом еланским вдававшееся в землю идумеян. Соломон первый воспользовался победами, одержанными Давидом над идумеянами, и с помощью финикиян посылал корабли в отдаленные страны востока, откуда получал множество золота и других драгоценных предметов. Но, как мы сказали выше, эта важная пристань была потеряна для евреев, с возвращением самостоятельности иудеев. И хотя в последствии идумеяне тесно соединились с иудеями, однако ниоткуда не видно, чтобы иудеи пользовались доступностью этого моря для торговли.

Менее пользы в этом отношении приносили внутренние моря или озера, лежащие на восточной границе собственно земли исраильской, служа единственно средством сообщения между окрестными городами и, частью, доставляя в изобилии рыбу. Впрочем, и это относится только к озеру Галилейскому или Тивериадскому. Большее из этих озер, лежащее на юго-восточной границе Палестины, в св. писании называется то морем соленым (Быт.14:3; Нав.15:2), то морем пустынным (4Цар.14:25). У позднейших пророков оно называется морем восточным (Иез.47:18, 48:1; Иона2:20; Зах.14:8). Греки и римляне называли его асфальтовым, от множества асфальта, или земляной смолы, находимой на берегах его. Наконец, арабы называют его и теперь Байрет-Лут (озеро Лота), потому что в окрестностях его жил Лот, племянник Авраама. Название мертвого моря, усвоенное ему в Европе, встречается у христианских писателей 4-го века. Блаж. Иероним говорит, что название мертвого буквально может принадлежать этому озеру, потому что ни в водах, ни на берегу его не может жить никакое животное. Даже когда при разливе Иордана рыба из него заходит в это озеро, то сейчас же умирает. Такой отзыв древнего писателя вполне подтверждается отзывами всех наблюдателей. Это озеро занимает около 60-ти верст в длину (почти 5-ю часть длины земли исраильской) и около 18-ти в ширину. По свидетельству книги Бытия (Быт.14:3) здесь некогда была долина Сиддим, в которой было множество нефтяных колодезей (ст. 10). Озеро образовалось здесь в следствие страшного переворота, истребившего пять нечестивых городов, в числе коих Содом и Гоморра были главными. И теперь еще по берегам этого озера находят в изобилии лаву и камни, извергаемые обыкновенно огнедышащими горами. А один из новейших путешественников замечает, что вулканические обрывы берегов продолжаются и до последнего времени, и иногда из озера вырываются клубы дыма. Почва окрестностей этого озера на значительное расстояние до такой степени насыщена солью, что на ней ничто не может расти, вода его гораздо солонее, нежели в других морях, и еще древние заметили особенное свойство ее, – она может удерживать на своей поверхности довольно тяжелые тела, даже не оказывающие ей сопротивления²⁰. Все напоминает здесь о страшном проклятии Божием, тяготеющем над страною, в глубокой древности ужасавшей силою разврата.

К северу от Мертвого моря, в расстоянии от него около 90 верст, лежит другое озеро, представляющее совершенную противоположность ему, теперь известное под именем Тивериадского (у арабов – таборийя). Древнейшее название его – море Киннерет (Нав. 13:27), по имени города, стоявшего на берегу его. Из этого имени впоследствии выродилось имя Гениссарет, встречающееся уже в маккавейских книгах (1Мак.11:67) и часто упоминаемое в евангелии. Нередко также в евангелии оно называется Галилейским, по имени целой области северной Палестины. Имя Тивериадского также очень древнее, – оно встречается в евангелии Иоанна (Ин.21:1). Это озеро с песчаным дном имеет воду светлую и приятную на вкус. В нем, особенно в северной части его, водится в чрезвычайном изобилии рыба. Окрестности его составляют едва ли не лучшую часть всей Палестины. Все новейшие путешественники, также, как и древние писателя иудейские, хвалят красоту этого озера. В древности окрестности этого озера оживлялись значительными городами – Тивериадой, Капернаумом, Вифсаидой. Но Господь изрек горе этим городам, жители которых надмевались своим богатством и не хотели думать о лучшем духовном богатстве (Мф.11:21–24), и горе скоро постигло их. В настоящее время ученые исследователи иудейских древностей теряются в догадках и предположениях о месте, где стояли эти города. Озеро Тивериадское и его окрестности, ознаменованные многими событиями евангельской истории (Мф.4:18, 8:18, 23–34, 14:22–34, 15:29–39, 17:27 и Ин.21:1), и теперь не утратило той же известности, какою пользовалось во дни Спасителя, и теперь рыбная ловля представляет главное средство содержания прибрежных жителей, хотя ловля производится только по берегам. Величина Тивериадского озера – около 25-ти верст длины в около 6-ти ширины.

Верстах в 14 к северу от Тивериадского озера лежит третье, самое меньшее палестинское озеро, имевшее наибольшую известность во время Иисуса Навина (Нав.11:5, 7), под именем Мером, т. е. верхнего. В позднейшее время оно называлось Самохонитским. Во время половодья это озеро занимает около 25 квадратных верст в окружности, но и в это время вода, насыщенная частицами илистой почвы, бывает мутна и нездорова, летом же это озеро почти вовсе высыхает и на месте его остается только небольшое болото, в тростниках которого в изобилии водятся змеи и другие пресмыкающиеся, а иногда укрываются и дикие звери. Восточный берег его несколько выше и потому способен к обитанию, западный же и южный берега, насыщенные солью, не представляют никаких удобств для жизни.

К северо-востоку от озера Мером, в земле галаадской, находится небольшое озеро, известное у евреев эллинистов под именем Фиала. Оно замечательно тем, что из него получал начало один из источников Иордана. Но в свящ. книгах об этом озере нигде не упоминается.

Всякое доброе дело должно начинать с Божиим благословением, и вы хорошо сделали, что, имея доброе намерение идти на поклонение к святым местам киевским, пригласили меня отслужить молебен пресвятой Богородице Одигитрии. Ради молитв сея руководительницы, заступницы и покровительницы путешествующих, да поможет вам Господь Бог совершить благополучно свое благое дело. Я называю путешествие ко святым местам делом благим. Таким его признавали христиане с самых первых веков христианства. «Долго было бы», говорит один древний учитель церковный, «перечислять чрез все годы от вознесения Господня до настоящего дня, сколько епископов, мучеников и учителей церкви приходило в Иерусалим; ибо они полагали, что имели бы меньше веры и учености и не достигали бы христианского совершенства, если бы не почтили Господа нашего Иисуса Христа на тех самых местах, на которых впервые возблистало с креста евангелие»²¹. Особенно с тех пор, как св. равноапостольная царица Елена, мать св. царя Константина, совершила благочестивое путешествие во святую землю и там почтила созданием храмов христианских многие места, которые освящены воспоминаниями о Божественном Искупителе и Его пречистой Матери, христиане всех последующих веков не переставали ходить на поклонение ко святым местам в Иерусалим и его окрестности. Спустя тысячу лет по Рождестве Христове, было даже время, называемое обыкновенно временем крестовых походов, когда христиане собирались под предводительством королей и князей в многочисленное воинство с тою целью, чтобы отнять святые места у неверных. Тогда каждый, кто имел средства, считал священною обязанностью хотя однажды в жизни побывать в Иерусалиме. Да и в настоящее время к празднику святой Пасхи стекаются туда христиане из всех стран света, чтобы поклониться гробу Господню и праздновать Воскресение Спасителя на самом месте Его смерти и воскресения. Но не всякому из нас удобно и возможно пойти во святую землю на поклонение. Для этого нужно и много времени и немало расходов, так что человек недостаточный и не в состоянии совершить путешествие в Иерусалим. Пусть же это делают те, которые имеют на то средства, а мы, в утешение свое, имеем у себя, так сказать, домашнюю святыню почти во всех концах земли русской. В замену путешествия в Иерусалим и святую землю, православные русские издревле имеют благочестивый обычай ходить на поклонение к святым местам, находящимся в нашей отечественной земле. Каждый поклонник посещает большею частью те святые места, которые к нему ближе. Так, иные отправляются в Троицкую, что близ Москвы, лавру, помолиться преподобному Серию Радонежскому чудотворцу, другие плывут в отдаленную Соловецкую обитель препод. Зосимы и Савватия; одни идут помолиться чудотворцам Ростовским, а некоторые отправляются на поклонение святителям Воронежскому и Задонскому. Но из всех святых мест русских древнее всех и обильнее святынею – Киев, который, потому по правде называют иные русским Иерусалимом. На киевских горах впервые в земле русской воссияла благодать Божия, и многие нетленные мощи святых угодников Божиих, почивающие теперь в киевских пещерах, ясно свидетельствуют о неистощимом обилии сей благодати Божией. И потому-то в Киев идут на богомолье православные не только из ближайших к нам местностей, но даже из самых отдаленных концов России. Летом, при многочисленном стечении туда богомольцев, не редкость встретить между ними поклонников из отдаленных северных губерний и даже из Сибири. Если же благоговение к святыне киевской побуждает и укрепляет благочестивых людей пройти несколько тысяч верст для того, чтобы поклониться святым угодникам Божиим, и получить молитвами их телесное здравие и душевное спасение, то нам весьма естественно, живя не очень далеко от Киева, пойти туда на богомолье, когда позволяют обстоятельства. Радуюсь, что я застал уже у вас добрый обычай – каждую весну, до начатия полевых работ, в немалом числе отправляться в Киев. Да поможет же вам Господь, начинаемое вами теперь доброе дело совершить благополучно, к славе Его пресвятого имени и к вашей собственной пользе.

Но прежде, чем вы отправитесь с миром в путь, считаю нужным сказать вам нисколько замечаний по этому предмету. Помните, во-первых, что святая церковь не вменяет никому в непременную обязанность ходить на поклонение к святым местам. Святый Григорий Богослов, говоря о путешествующих в Иерусалим на богомолье, замечает, что можно спастись и без путешествия ко святым местам²². Хождение на богомолье есть не более, как благочестивый и душеспасительный обычай. Поэтому, делая хотя и доброе дело, однако такое, которое не поставляется вам в непременную обязанность, имейте ввиду и то, чтобы исполнение его не послужило вам поводом к нарушению других, неотложных обязанностей ваших. Вы принадлежите церкви, обществу, и семейству, и имеете к ним прямые обязанности; смотрите же, чтобы, отправляясь на богомолье, вы не нарушили оным этих обязанностей. Если ваших средств достает для того, чтобы в пути обойтись без чужой помощи и дома оставить храм, общество и семейство без нужды в вашем пособии, то отправляйтесь с Богом. Правда, есть несчастные страдальцы, скорбящие духом или болезнующие телом, которые не могут несть ни повинностей обществу, ни обязательств семейству, а между тем, имеют крепкую веру, что, сходив на богомолье ко святым местам, получат облегчение для души и тела; такие по своей малочисленности, и не имея собственных средств, никогда не были в тягость православным христианам. Им, на пути добрые люди, а в Киеве монастыри, предлагают безмездно и приют, и пищу. Они нуждаются в помощи людской и Божеской; пусть же при пособии страннолюбивых людей ходят, как и прежде ходили ко святым местам за помощью Божией. Но кто идет на богомолье для того, чтобы уклониться от общественных повинностей и трудов для пропитания своего семейства, и еще хуже, кто идет для того, чтобы в пути прокормиться на чужой счет, тот поступает не только противно требованиям общественного благосостояния, но и не богоугодно. Знаю, что некоторые, не имея средств для пути на богомолье, извиняют себя тем, что они, будучи, например, больны, дали обет по выздоровлении отправиться к святым местам. Исполнять обет, хотя бы и произвольный, – дело хорошее; но помните и то, что никогда не надобно давать таких обетов, которых мы не в состоянии выполнить. Я уверен, впрочем, что вы все, при ограниченных нуждах своих, можете оставить родное село и обходиться в пути, не стесняя других и не нарушая никаких обязанностей ваших; но после этого считаю необходимым спросить вас, знаете ли вы, для чего отправляетесь в Киев ко святым местам? – Ходят в Киев ко святым местам, во-первых, для того, чтобы почтить угодников Божиих на месте их подвигов и тем дать славу Богу, – во-вторых, для того, чтобы испросить себе во святых местах милость Божию, в той уверенности, что там обильнее изливается благодать Божия на молящихся, – и, в-третьих, – чтобы возблагодарить Бога пред Святыми Его за благодеяния, которые, по молитвам их, получают от Него. Идут также для того, чтобы удовлетворить благочестивой любознательности, чтобы собственными глазами видеть величие и благолепие святыни Божией и чрез то согреть в сердце своем чувство любви ко всему божественному. Если вы имеете ввиду одну или нисколько этих добрых целей, то да благословит Господь вхождение и исхождение ваше; оно принесет несомненную пользу душам вашим.

Хорошо, если бы в пути вы имели опытного руководителя, который указывал бы вам святые места, пояснял в них то, что требует пояснения, и, наконец, смотрел за общим порядком вашим и благочинием в пути. Некоторые из вас не в первый раз идут в Киев; пусть же старейшие и разумнейшие из них руководствуют тех, которые идут впервые. Но и бывший уже в Киеве на богомолье может быть малосведущим. Жалею, что не имею теперь времени рассказать вам подробно обо всем, что достойно внимания богомольцев в Киеве. Жалею и о том, что у нас нет доселе такой книги, в которой объяснялось бы это не только понятно, но и применительно к потребностям вашим. Но все-таки, в пособие вам, даю вам книгу, какая есть теперь. Это «Паломник» – книга, в которой описываются святые места киевские. Возьмите ее с собою и на пути – во время отдыхов, а в Киеве – в свободное от богослужений время, пусть кто-нибудь из вас грамотный читает вам эту книгу. Слушая чтение ее, бывшие уже в Киеве припомнят многое, что видели, но о чем могли забыть, и пояснять непонятное для вас. Руководствуясь указаниями этой книги, вы конечно пойдете сначала во святую Киево-Печерскую лавру. Величественность, богатство и благолепие почти тысячелетней успенской церкви поразят вас и невольно возбудят в душе вашей благоговение к месту особенного присутствия благодати Божией. Питайте же это святое чувство внимательным и благоговейным слушанием богослужений, и достодолжным поклонением святыне, находящейся в той церкви. В ближних и дальних пещерах вы увидите мощи святых угодников Божиих. Там почивают нетленные телеса князей и княгинь, епископов, пресвитеров, диаконов и простых иноков, воинов и мирян, престарелых и младенцев, и все они, по благодати Божией, имеют равное благоухание святыни и ясно внушают нам, что Господь дарует спасение всем без изъятия, ищущим Его. Молитесь же пред святыми угодниками каждый о своих особенных нуждах, а все вообще о душевном спасении своем. Затем вы посетите древнейшие и величественнейшие храмы и обители Киевские, – храм святой Софии и монастыри Златоверхо-Михайловский, Пустынно-Николаевский с Аскольдовою могилою, Братский и Флоровский. Но я не стану исчислять всех храмов киевских. Открытые ежедневно двери их, потому что там каждый день совершается служба Божия, не воспрепятствуют вашему усердию посетить их и помолиться в них. Посещая храмы Божии, вы увидите, что они все устроены, украшены лучше нашего приходского храма; помните же, что они украшены приношениями доброхотных дателей, и из этого заключайте, что если и вы чаще будете делать посильные приношения своему приходскому храму, то и он со временем может быть украшен с благолепием, подобающим дому Божию. При совершении служб, особенно в св. лавре и монастырях, вы услышите стройное церковное пение, но, прислушиваясь к нему внимательно, вы легко можете понять, что и там совершаются те же самые службы Божии, какие отправляются и в нашей приходской церкви. И если вы желаете, чтобы и у нас богослужение сопровождалось стройным пением, то заохочивайте детей своих, при обучении грамоте, учиться и правильному церковному пению. Но, посещая храмы Божии, соблюдайте должное благоприличие, не толпитесь, не стучите, не разговаривайте в церкви, короче – старайтесь ничем не нарушить благочиния церковного, особенно в ту пору, когда совершается богослужение.

Многие из вас имеют обычай исповедоваться и приобщаться святых таин в Киеве. Дело спасительное и весьма приличное богомольцам; но касательно его считаю нужным сделать вам два замечания. 1-е) Вам известно, что для достойного принятия пречистого тела и животворящей крови Господней требуется приготовление, которое обыкновенно называется говеньем. Поэтому во все время вашего пути к Киеву ведите себя благоговейно и воздержно, а в Киеве неопустительно ходите в церковь для слушания богослужений. От этого вы будете иметь две выгоды: и совершите путь свой с благоприличием, свойственным поклоннику, и приступите к чаше Господней с достоинством, приличным христианину. Но, отговевшись в Киеве, не забывайте, что это не освобождает вас от говенья в великий пост в своей приходской церкви. При этом 2-е) не могу умолчать об одном злоупотреблении со стороны говеющих. Иные стыдятся пред своим приходским священником открывать некоторые грехи свои и потому ищут в Киеве случая исповедать их пред духовником, не знающим их; но, поступающие таким образом забывают, что они исповедаются не духовнику, а Богу, а духовник, кто бы он ни был – знакомый или неизвестный, есть только свидетель их исповедования. Конечно, и разрешение незнакомого духовника, без всякого сомнения, действительно, но, чем ближе знает духовник кающегося, тем пригоднее может преподать ему наставление как вести себя вперед, чтобы не впадать в прежние грехи и исправить свою жизнь.

Наконец, отговевшись и поклонившись святыне, вы, в память своего хождения в Киев на богомолье, покупаете иконы для домов своих и другие священные вещи для подарка родным. И это дело хорошее. В Киеве действительно можно купить очень приличные иконы; но из тех, которые вы покупаете, часто оказываются написанные нехорошо. Скажете: если бы не продавали таких икон, то мы не покупали бы их; – и это правда; но не вы ли сами причиною, что существуют в продаже иконы, написанные небрежно? Многие из вас ищут икон подешевле, например, в 15 или 20 копеек. Разве можно за такую ничтожную цену продать порядочную икону? Перестаньте покупать дешевые иконы, и – будьте уверены – перестанут и продавать их. Лучше иметь одну или две иконы, хорошо написанные, чем много, не имеющих должного образа и подобия. Что касается других священных вещей, как то: маленьких крестиков, иконок и проч., приносимых вами из Киева, то советую вам приобретать эти вещи при церквах, например, при мощах св. великомученицы Варвары. Не Киев святит их, а церковь; поэтому приносите по крайней мере в церковь для освящения крестики и иконы, купленные на торгу. Иные, имеющие достаток, по усердию к своему приходскому храму, покупают для него в Киеве хоругви, кресты, священные сосуды или парчу для риз. Благодарю от имени церкви таких доброхотных дателей, но и им посоветовал бы я иметь некоторую предосторожность. К стыду торговцев, должно сказать, что есть между ними и такие, которые с несведущих покупателей, за церковные вещи, особенно за парчу, не совестятся брать цену недобросовестную. Чтобы не вводить таких людей в грех, советую вам спросить у людей знающих настоящую цену вещи, а у меня не худо спросить предварительно: что именно купить для церкви, – что для нее нужнее. Тогда приношение ваше в церковь будет и для вас не разорительно и для храма Божия пригодно.

Удовлетворив благочестивой потребности – помолиться Богу в Киеве, возвращайтесь домой чинно и благоприлично, да не похулится ради вас путь истинный (2Пер.2:2), а по возвращении домой принимайтесь за обычные свои работы с большим против прежнего усердием, чтобы усиленным трудом вознаградить и то, что могло быть опущено вами по хозяйству, во время вашей отлучки из дому. Тогда никто из людей, не благоприятствующих поклонничеству, не будет иметь повода сказать, что «неизбежная при далеких странствиях теснота помещения и смешение полов производят неряшество и разврат» и что у странствующих ко святым местам «пропадает охота к труду»²³. Надеюсь, что воспоминание о святых угодниках Божиих расположит вас к богоугодной жизни и внесет в домы ваши чувство благоговения ко всему священному, и тогда тот будет неправ, кто говорит, что богомольцы «оставляют свои семейные и общественные обязанности и употребляют, по́том выработанные деньги, и дорогое для них время, на совершенно вредное не только в экономическом, но и в нравственном отношении странствие»²⁴.

Да направит же Господь стопы ваши по словеси своему, да избавить вас от клеветы, человеческие, просветит лице Свое на вас и научит вас оправданием своим.

К. Д.

К пастырю церкви, как к учителю, нередко в приходе обращаются с различными вопросами и особенно люди, воспитанные в христианском благочестии, всею душою преданные святой церкви, верующие ее учению в простоте сердца. Правда, что предлагаемые ими вопросы большею частью касаются внешности, а иногда, по своей маловажности, не заслуживают по-видимому, и внимания. Но можно ли священнику не отвечать на них? Благоразумно ли со стороны его относиться к таким, хотя бы и маловажным вопросам поверхностно и даже с небрежением? Кто поступил бы так, тот не имел бы извинения и оправдания за свой неблагоразумный поступок. При замечаемой в настоящее время холодности к христианскому благочестию, такими понятиями и чувствованиями прихожан священнику должно дорожить и всячески стараться их поддерживать. Кроме того, если он оставит без внимания предлагаемые ему вопросы и не даст на них удовлетворительного ответа, то может оскорбить предлагающих сии вопросы, может поселить в них неприятное расположение к себе и равнодушие к святыне. Наконец, – и это самое главное, – если священник уклонится от ответа на вопросы маловажные, то он упустит прекрасный случай к назиданию своих пасомых там, где на него, так сказать, напрашиваются они сами. А добрый пастырь разве может пренебрегать этим? Разве простительно ему оставлять без внимания такие случаи к назиданию пасомых? Пусть будет предмет вопроса действительно маловажный, но если он предлагается в простоте сердца, с чувством живой веры, с желанием научиться чему-нибудь, как же не пользоваться им? Может быть, преподанный в таком случае назидательный урок не останется бесполезным и принесет в свое время благотворный и обильный плод. Поступая таким образом, священник исполнит заповедь Спасителя быть мудрым яко змии, исполнит и важнейшую свою обязанность – проповедовать слово Божие и учить, по заповеди Апостола, благовременно и безвременно (2Тим.4:2).

Приведем и решим несколько из подобных, более важных вопросов.

1

В числе внешних дел благочестия, которые, добровольно или в виде особенных объектов, налагают на себя во многих местах некоторые из ревнующих о христианском благочестии (большею частью женщины), есть обычай соблюдать пост в понедельник, а в некоторых домах пост в этот день соблюдается как завещание родителей. Пост этот известен под названием понедельничного. Многие из лиц, давших обет понедельничать, обращаются к духовным отцам с вопросом: «должно ли соблюдать понедельник в неделю св. Пасхи, в Духов день, в дни Рождества Христова и другие великие праздники?»

Разумеется, на это можно сказать, что пост есть выражение сетования, скорби о грехах, знак покаяния, и потому поститься в понедельник св. Пасхи совершенно не совместно с торжеством и значением праздника, и что также неуместно поститься в Духов день, в Рождество Христово и прочие двунадесятые праздники, как дни духовного радования. К тому же, поститься в понедельник не есть заповедь обязательная для мирян, а заповедь монастырская, и более добрая воля человека. Пост в понедельник есть или личное правило, или добровольный обет, или обыкновение. Как личное правило он может быть ослаблен или вовсе отменен в эти дни тоже по желанию лица, соблюдающего это правило; как обет, он может быть разрешен и отменен по усмотрению духовного отца. Если пост в понедельник соблюдается как обыкновение, то всего естественнее соблюдать его так, как соблюдают не частные лица, но целые общины, каковы монастыри. Монашествующие в некоторых из них постятся в понедельники²⁵ точно так же, как следует поститься в среду и пяток. Сообразно с этим должны понедельничать, если желают следовать обыкновению, и лица частные, и вообще, кто понедельничает, тот в понедельник должен поститься так, как следует поститься во всякую среду и пяток. Если церковь в неделю св. Пасхи, в дни Рождества Христова, и некоторые другие праздники и седмицы разрешает пост в среду и пяток, то очевидно, когда придется встретиться в числе этих дней понедельнику, тогда должно ослабить пост, как и делается это в монастырях. Если же понедельник случится в такие праздники, когда церковь, по случаю праздника, не отменяет поста в среду и пяток, то, само собою разумеется, нужно поститься в такой понедельник лицам, держащим пост в понедельник, сообразно тому, как полагается уставом поститься, если бы случились под этим числом и среда или пяток. А так как прихожане не имеют у себя под руками церковного устава, по которому бы они могли сообразить, следует ли поститься в известный понедельник или нет, то священнику нужно внушать своим прихожанам обращаться, при всяком встречающемся в понедельник праздничном дне, к нему за советом и разрешением²⁶.

При этом важно то, что вопрос о понедельничании в двунадесятые и другие великие праздники церковные дает пастырю церкви повод объяснить постящимся сущность, значение и цель поста, представляет прекрасный случай от внешних проявлений благочестия возводить их понятия к служению Богу духом и истиною, и направлять их от буквы к всеоживляющему духу христианства. И вот, в такую пору, когда спрашивающие сами, так сказать, напрашиваются на это, весьма удобно и кстати объяснить им, что, по учению церкви, истинный и благоприятный Господу пост есть злых отчуждение, воздержание языка, ярости отложение, похоти отлучение, оглаголания, лжи и клятвопреступления²⁷, что пост не ошаяние брашен точию, но всякия вещественныя страсти отчуждение²⁸, что постящеся телесне, надобно поститься и духовне, именно; разрешить всякий союз неправды, дать алчущему хлеб и нищия безкровныя ввести в дом свой²⁹. И когда, как не в это время, благовременно разоблачить слабые стороны и крайности христианской жизни, указать на разлад внутреннего настроения таких людей со внешними делами благочестия и, не отрицая пользы и спасительности таких дел, внушить, что воздержание их прекрасно и спасительно, но только тогда, когда человек проникнут духом и силою истинного христианского благочестия, что без духа и силы его, внешними делами благочестия нельзя угодить Богу и что немного пользы для души своей приобретают те, которые воздерживаясь в понедельник от скоромной пищи, не обуздывают своего языка, дают ему волю осуждать других, злословить, сплетничать, к чему особенно склонны женщины и очень нередко такие, которые понедельничают. Упрек Спасителя, обращенный к фарисеям, отцеживавшим комаров и пожиравшим верблюдов, будет относиться ко всем тем христианам, которые будут гоняться за соблюдением внешних дел благочестия, а между тем, без всякого страха нарушать важнейшие заповеди Божии. Господь не только не запрещает, но и повелевает соблюдать предания старины, но только требует прежде всего от каждого человека дел милосердия, правды и веры, и потому говорит в своем евангелии: сия подобаше творити, и онех не остовляти (Мф.23:23).

2.

Нередко родные или знакомые больного приглашают священника для совершения таинства елеосвящения в то время, когда больной находится при последнем издыхании и уже лишился некоторых из внешних чувств и даже сознания. Конечно, всякий священник знает, что благовременное совершение таинства елеосвящения служит для умирающего истинным благодеянием, величайшим утешением. Многие и из мирян знают, что священник, являвшийся к одру умирающего с этим благодатным утешением веры, заступает место истинно-светлого ангела, исхищающего душу от когтей демонских. Но можно ли совершать таинство елеосвящения над больными, которые не только уже лишились языка, не только потеряли осязательную способность, не только стали нечувствительны к боли³⁰, или же не только не владеют кроме других чувств и чувством слуха, но и самым сознанием? Будет ли в подобных случаях спасительно таинство елеосвящения?

Возможность и действенность спасительной силы таинства елеосвящения для больного, потерявшего внешние чувства и сознание, со стороны благодати Божией несомненны. Считать сие таинство недостаточным для очищения грехов в этом случае, значит уничижать его, умалять его силу и действенность, и отрицать всемощную благодать Божию, действующую в таинстве. То верно, что благодать Божия в некоторых таинствах спасительно действует и без нашего личного участия сознанием, без нашего, так сказать, ведома. Крещение бывает же спасительно для младенцев, которые ничего не понимают, ничего не сознают, и потому не могут обнаружить веры. Отчего же не может быть спасительно елеосвящение для верующего больного, лежащего на одре болезни без чувств и без сознания? Младенцев крестят по вере родителей и восприемников; елеосвящение такому больному преподается по собственной его вере, а также во вере домашних, которые пригласили священника напутствовать больного. Невозможности со стороны болящего получить прощение грехов чрез елеопомазание не представляется. В других таинствах требуются от человека некоторые условия, как, например, в крещении покаяние и вера; в покаянии сокрушение о грехах, намерение исправить свою жизнь, вера во Христа и надежда на его милосердие; в причащении тоже вера, самоиспытание, очищение совести таинством покаяния, пост и молитва; а больные, по их немощи, удостаиваются таинства причащения без продолжительного гонения по уставам церкви, а только по выполнении исповеди. По учению же церкви, необходимые принадлежности таинства елеосвящения: помазание елеем и молитва веры от лица церкви и ее предстоятелей; значит, в этом таинстве со стороны болящего ничего не требуется. Если и требуется вера, как и во всяком таинстве, то этому условию больной удовлетворяет: он веровал во Христа и исповедовал свою веру, пока был в разуме, и может быть, питает и возгревает в сердце веру и в то время, когда тело немоществует и немотствует.

Апостол Иаков, говорит о больном, над которым совершается елеосвящение: аще грехи сотворил есть, отпустятся ему (Иак.5:15). Это выражение Апостола означает не условие, – потому что Апостол не мог представить больного безгрешным. (1Ин.1:8, 10), – но обширность действия благодати елеосвящения, простирающейся даже на отпущение грехов. Если больному в елеосвящении отпускаются грехи, допущенные им после последнего покаяния³¹, или, не исповеданные им по неведению, забвению, и проч., то нет сомнения, что в этом таинстве оставляются и грехи неисповеданные, потому что больной прежде не мог или не успел, а в бесчувственном и бессознательном положении не может этого сделать. Различия между тем и другим, как в отношении к уважительности причин, так и в отношении к внутреннему действию сознания тех или других грехов, никакого нет. Невозможность и неспособность исповедать грехи есть такая же уважительная причина, как неведение, забвение. Если при этом не забудем, что за изнемогающего больного предстает пред Господом целый собор Его служителей, и молитвою веры от лица всей церкви умоляет Его, премилосердого, даровать немощному отпущение прегрешений и очистить совесть его от всякой скверны, то мы, кажется, не погрешим, если скажем, что таинства елеосвящения должны быть удостоиваемы не одни вообще тяжко больные, но и те из больных, которые лишились языка, чувств и сознания. Для сих последних елеосвящение есть в некотором роде замена покаяния, которым они, изнемогая телом и душою, вовсе не могли или не успели воспользоваться.

Итак, всякого больного, который лишился языка и сознания, и даже того больного, который поэтому же самому не может очистить свою душу даже глухою исповедью,³² надобно удостаивать таинства елеосвящения, выражал ли он сокрушение и желание исповедаться, или нет, потому ли он остался не исповеданным, что не успел, или потому, что откладывал покаяние.

Мы даже думаем, что можно и должно напутствовать елеосвящением тех, которые, пока были в сознании, не хотели пригласить в свое время священника, и отговаривались, или в ожидании выздоровления, или по предрассудкам³³, по равнодушию к своему спасению, по беспечности, и по закостенелости во грехе. Таинство елеосвящения служит не только для исцеления немощей душевных, но и для исцеления болезней телесных; даже главным образом для больных телом и для уврачевания болезней тела оно и предназначено. Исцеление болезни есть первая и главная цель таинства, а прощение грехов – плод таинства, так сказать, дополнительный. Поэтому-то для такого человека особенно и благопотребна, и благовременна молитва веры о том, чтобы Господь воздвиг его от одра болезни, или, по крайней мере, подкрепил его, подал хотя временное облегчение болезни, возвратил ему сознание и дал время для принесения сердечного покаяния с устным исповеданием. Лишать такого больного елеосвящения – этого благодатного средства, значит отнимать у него последнее врачевство, потребное для его исцеления, подкрепления и временного облегчения, значит предоставлять его выздоровление случаю, а его вечную участь праведному суду Божию.

Приходскому священнику не следовало бы ожидать просьбы со стороны сродственников больного о напутствовании его елеосвящением: они могут не знать и не понимать, какое благодатное пособие и какая духовная помощь нужны больному соответственно его положению. При ограниченности понятий народа о предметах веры, ожидать просьбы от родственников было бы неуместно. Благопотребность того или другого дара благодати, нужду того или другого врачевства, приспособленного к состоянию немощного человека, может видеть и указать только врач души. Со стороны священника было бы своекорыстно и преступно, если бы он, зная духовное средство, потребное болящему для исцеления его души и тела, во избежание труда или не предвидя личного интереса, скрыл это средство, как ленивый раб – данный ему талант, или как телесный врач, не прописывающий полезного от болезни лекарства, потому что оно дорого. Благодатные дары священник должен раздавать не по мере приглашения со стороны прихожан, а по мере духовных их нужд и сообразно их духовному состоянию, – туне приятое туне давать. Долг его в этом случае – предварительно объяснить родственникам, что при тяжком положении больного остается одно только средство оказать благодатное пособие душе болящего – елеосвящение, (а раскрывать его силу и спасительность некогда: это можно сделать после) и затем, без дальнейшего рассуждения и ожидания согласия родственников, приступать к елеосвящению. Может быть, Господь по милосердию своему услышит молитву веры, вонмет ходатайству пресвитеров за болящего и воздвигнет его от одра смертного, а если и не дарует совершенного выздоровления, то, по крайней мере, подаст страждущему облегчение; укрепит его, возвратит ему чувства, сознание, и дар слова, и даст ему время для покаяния с устным исповеданием грехов. А если и этого не даст Господь, то благодать елеосвящения уврачует немощи духа, облегчит бремя грешной души, укрепит ее посреди сепи смертной против загробных страхов. С другой стороны, это утешит родственников, которые сильно тревожатся, если близкий их сердцу человек умер без всякого христианского напутствия, облегчит их скорбящее сердце, успокоит их тревожные думы о загробной участи умершего.

Если бы во время самого елеосвящения случилось заметить в больном проявление сознания и дар слова, в случае, больной предварительно не исповедал устно своих грехов, нужно, не теряя времени, воспользоваться его исповедью, прекратить на время самое елеосвящение, так как прежде окончания совершения таинства елеосвящения больной может снова безвозвратно лишиться чувств и сознания, и значат можно потерять самое благоприятное время для спасения души умирающего. Само собою разумеется, что если бы больной умер во время совершения над ним елеосвящения, то следует прекратить елеосвящение, так как оно предназначается для больных, а не для мертвых. Взамен этого хорошо здесь же отправить краткую панихиду.

В заключение считаем нужным присовокупить, что, если бы таинство елеосвящения чаще употреблялось в приходах, то можно думать, что с увеличением числа елеопомазуемых больных сократится, а может быть и вовсе устранится, число случаев совершения соборования над больными, лишившимися почти всех чувств и сознания, – так как священник будет благовременно призываем к больному.

Ныне у нас на всем пространстве России великий и нарочитый праздник. Он есть часть торжества, которое в нынешний год празднуется всеми славянскими народами. Предмет праздника – тысячелетие христианства в странах славянских и приснопамятные просветители славянские – св. Кирилл и Мефодий.

Бывают в истории лица и события, заслуги и важность которых оцениваются по достоинству лишь на расстоянии нескольких десятков и сотен лет, как будто самое их величие бывает препятствием измерить их вблизи. Таково событие, и таковы лица, которых память ныне нами празднуется.

Что заставило в нынешний год всех славян соединиться в один лик, чтобы почтить память св. Мефодия и Кирилла? Прежде всего то, что к настоящему времени мы, славяне, живее сознали то благодеяние, которое они нам оказали, преподавши христианство. Давно это было; тому тысяча лет, как блаженные братья Мефодий и Кирилл принесли к славянам – моравам в славянском переводе св. Евангелие. Казалось бы, что заслуга их должна была тотчас же быть понята, и по достоинству оценена всеми, до кого она относилась. Но нет; чтобы оценить ее, нужно было вкусить плодов христианства, а для этого нужно было глубже проникнуться им, усвоить его. Это усвоение могло совершиться не вдруг. Жизнь целых племен не то, что жизнь частных лиц, и возрасты племен и народов определяются не десятками, а сотнями лет и целыми тысячелетиями. Чрез ряд вековых колебаний между новопринятым христианством и старым язычеством, между верою и суевериями, между просвещением и невежеством, при непрестанной борьбе с препятствиями, составляющей удел не одних частных лиц, а и целых народов, славянские племена с некоторого времени наконец успевают яснее понять, какой великий дар имеют в христианстве. Так, теперь мы все, целым нашим племенем, понимаем, какая бездна расстояния между состоянием наших предков, служивших мрачным бездушным идолам, и между нами, просвещенным светом христианского боговедения, между пустыми бреднями и суевериями язычества, и высокими надеждами христианства, между гнетущим невежеством первого, и простором, открываемым просвещению последним. Может быть, мы, славяне, поняли это позже других племен Европы, но то верно, что мы поняли это живее. Свидетель тому настоящий, не каким-либо высшим авторитетом предписанный, а свободный общеславянский праздник, какому еще не было примера среди других племен Европы. Может случиться, что и между славянами найдется еще немало людей, не умеющих ценить христианства. Но это будет значить только, что в массе племени или народа всегда могут оказаться недоросли, и люди, которым нужно еще созреть, чтобы стать в уровень с духом и характером своего народа.

Впрочем, кто не чувствует, что не одна память о начале нашего христианского возрождения заставляет нас собираться ныне около равноапостольных Мефодия и Кирилла, что независимо от трудов их в деле христианской проповеди, нам чувствуется в именах их что-то особенно к нам близкое, родное, кровное? Что ж бы это такое? И в чем находит пищу это особенное сочувствие наше к этим святым лицам? В том, что эти св. лица сами горели сочувствием к нам особенным, похожим на родственное. Оно-то внушило им не только то, чтобы сообщить нам понятие о христианстве, но и, чтобы преподать его нам на нашем родном славянском наречии, а для того предпринять труды по образованию самого языка нашего. Нетрудно и объяснить такое особенное сочувствие их к нам, к славянам; они сами были славяне. Живя в Солуни, главном городе Македонии, принадлежащей Константинополю, но населенной славянами, они были близко знакомы с умственным и нравственным состоянием своих единоплеменников. Оно было очень неотрадно. «Славяне», передаст один из историков³⁵, близких ко времени Мефодия и Кирилла, «прежде (т. е. до Мефодия и Кирилла) не имели книг, а читали по чертам и резам, и занимались гаданием, как язычники, а в случае крещения должны были читать и писать по-гречески и римски, потому что славянская речь была не устроена». Последнее обстоятельство было причиною, что славяне с давних времен, живя, так сказать, у самых ворот столицы христианства, Константинополя, с трудом знакомились с христианством и продолжали жить в языческих суевериях. Св. Кирилл жалел о своих соплеменниках, как человек высокого образования чувствовал в себе силы помочь им и решился на труды. Пригласив к участию и старшего своего брата Мефодия, бывшего начальником в близкой к Константинополю Славинии, он, задался славянским языком, изобрел славянскую азбуку, и предпринял перевести на славянскую речь книги св. писания. Труд великий; но труды не могли устрашать тех, которые горели желанием посвятить всю свою жизнь единоплеменной братии. С трудами св. братьев, по переводу слова Божия, в уровень шла и деятельность их собственно проповедническая; на понятном языке св. вера становилась для славян понятнее, и ближе говорила сердцу. Вызов св. проповедников к сродному славянам племени казарскому в Крыму, послужил для них только случаем усовершиться в деле евангельской проповеди. Чрезвычайный успех здесь, и потом у славян Болгарии был причиною, что вслед же за тем святых братьев зовут для той же цели в Моравию Тут уже предстояли им не одни труды, а и неприятности. Моравия вместе с Богемией находилась в пределах римского патриархата, и римские проповедники там уже действовали, как в своей стране. Моравский князь, Ростислав, просил греческого императора (Михаила) прислать ему учителей христианства, конечно по той же самой причине, по которой, несколько после, и наш равноапостольный Владимир не хотел принять веры от папы. Притязания папские были уже в ходу в то время, и римское властолюбие допускало молитву и богослужение везде не иначе, как на языке римском. Любовь преодолела страхи, и св. братья с словом Божиим на славянском наречии, в 861 году, то есть ровно тысяча лет точу назад, явились в Моравию. Князь и народ крестились, и «ради беша словене», замечает препод. наш летописец, «яко слышаша величие Божие своим языком». Благоразумие заставило самого папу посмотреть вскользь на действия св. проповедников, несогласные с духом латинства, и даже дозволить им совершить славянскую литургию в самом Риме.

Такие труды первоучителей наших, такая любовь, готовая на все жертвы, чтобы только положить прочное начало духовному развитию единоплеменной братии, конечно заслуживают со стороны всех нас самой глубокой и непритворной благодарности. И вот мы все, славяне, соединяемся теперь, как одна семья, чтобы почтить память своих благодетелей. Много нас на широком пространстве Европы. Из всех племен ее мы самые многочисленные. Судьбы истории разорвали связь славянского племени и забросили некоторые из славянских народов в среду иноплеменников, под чуждое влияние, под чужие законы. Это разделение, похожее на рассеяние, вместе с своекорыстными и часто коварными действиями иноплеменных правительств, успели надолго ослабить между славянами нравственную связь и чувство родства, но искоренить их не могли. Время и возраст неизбежно ведут за собою минуту самосознания в народах и племенах, а самосознание указывает, кому быть с кем. Время этого самосознания для великого племени славянского наступает. Везде, где только оно подавлено чуждым влиянием, оно пробуждается, чувствует неестественность своего положения, старается ослабить гнет иноплеменный и открыть для себя родник жизни в своей собственной славянской народности. Мало того; для более успешной борьбы с иноплеменными влияниями, у славян чувствуется нужда связи всех славянских народов, всеславянства. Настоящий праздник, в котором ныне в одну семью соединяются все славянские народы от белого моря до адриатического, есть наглядный свидетель этого всеславянского направления и, может быть, первый шаг к новой общей жизни славян.

Впрочем, когда речь идет о народности, то трудно бывает при этом опустить из виду и веру. Входя в дух народа, и становясь главным началом его жизни, вера так бывает тесно связана с народностью, что нередко следует только изменить веру или вероисповедание, чтобы поколебалась и народность. Промысл Божий судил славянскому племени искони отличаться от большей части племен Европы, между прочим, православием. Если бы было доказано, что в истории одному народу определяется выражать собою то, другому другое, то славянам выпал, по-видимому, счастливый жребий – чтить и выражать собою православие. Всегда и везде у них замечалось желание уклоняться от Рима и сближаться в деле веры с Константинополем. И у всех славян вначале насаждено было православие. Болгария с сопредельной ей Славинией и Сербией принимают проповедь о Христе из уст Мефодия и Кирилла. Те же святые мужи приносят святое евангелие и богослужение на языке славянском к моравам и чехам; от чехов христианство переходило к полякам. Соединяясь для торжественного празднования памяти славянских просветителей, славянским народам весьма близко теперь вспомнить, что Мефодий и Кирилл были проповедниками и представителями православия, и что торжество славянской народности должно быть вместе и торжеством славянского православия. Для всех ли, однако, славянских народов оно окажется таким? Не обращается ли оно для некоторых из них в суд, на котором их, наверно, ожидает осуждение?

Так, не все славяне безупречно могут предстать ныне лицу своих первых наставников в вере. Предстают безупречно славяне южные. Сквозь ряд самых тяжелых переворотов, которым в продолжение тысячи лет подвергала их история, они являются к настоящему торжеству, ни на шаг не отступившими от древнего православия, и в целости сохранившими тот залог славянства и православной веры, который вручен им был равноапостольными братьями. Также безупречно входят в участие нынешнего праздника славяне восточные, то есть, мы русские. Впрочем, здесь есть нечто особенно знаменательное. Россия не имела счастья видеть у себя св. просветителей славянских; она приняла только их переводы слова Божия и книг богослужебных, и, однако же, ни один народ в мире не дорожит так славянскою богослужебною речью в православии, как народ русский. Не от того ли это, что из всех народов славянских преимущественно народу русскому суждено быть ковчегом и славянства, и православия?

Не столь безупречно являются на торжество нынешние славяне западные, не исключая даже тех, для которых непосредственно трудились равноапостольные братья. В 863 году св. Мефодий и Кирилл с евангелием на славянском наречии прибыли в Моравию. И что же? Ближайшая зависимость от Рима с одной стороны, уединенное положение среди иноплеменных не православных народов с другой давно уже успели водворить там вместо православия латинство. Св. братия с словом Божиим принесла туда славянские письмена; они давно там забыты и заменены латинским алфавитом. Святотатственная рука римского первосвященника отняла у народа и то спасительное слово, переложение которого стоило таких трудов равноапостольным³⁶. В моравском Градище, где был архиепископский престол Мефодия, к нынешнему торжеству, западными славянами готовился храм³⁷, чтобы посвятить его памяти славянских первоучителей; но увы в этом храме, если он устроен, услышится не славянская, а латинская литургия. При такой, поразительно обличающей постановке дела, не оживится ли как-нибудь у западных славян память о древнем православии и желание возвратиться к нему? Опыты сожаления об утраченном благе у них по временам бывали. В Иоанне Гуссе и гусситах, четыре столетия тому назад, громко сказалась народная память о древнем православии. Наблюдатели религиозного быта в Чехии замечают и теперь, что дух народа до сих пор не успел сжиться с противным славянской природе римским католичеством.

Остается упомянуть еще об одном народе славянского происхождения³⁸. Лице его неподвижно устремлено к Риму. Рано, без особенной нужды, отказался он от православия, и легкомысленно начал растрачивать внутренние сокровища славянской природы и менять их на чужеплеменные блестки. И общественный строй, и нравы, и речь, наполовину явились у него неславянские. Православие стало у него спицей, которая колет глаза. Общая жизнь с другим славянским народом, твердо стоящим на почве славянской, ему кажется смертью. Такое извращение жизненных начал давно уже сказалось в нем полным расстройством народной жизни. Страшные судороги, в которых мы видим его ныне, показывают, что яд расстройства проник все существо его и, может быть, близка та минута, которая должна решить навсегда его печальную, но, тем не менее, им самим подготовленную себе судьбу.

«Отцы божественнии и равноапостольнии, Мефодие и Кирилле! Молитеся Христу, даровати всем племенам словенским в правоверии твердость и единомыслие, умирити мир и спасти души наша»³⁹. Аминь.

3) В ином виде представляется жрец дохристианских обществ, не подчиненных жреческим кастам, – жрец классических народов Греции и Рима. Он не является здесь повелителем общества, не имеет притязания подчинять его своим сословным интересам и заправлять ходом общественного развития. Значение его здесь довольно скромное. Он такой же служитель общества, как и всякий другой член его. Интересы жречества, при всем уважении общества к достоинству религии, не возвышаются над другими интересами и нуждами человечества, – они не только не порабощают последних, но даже служат им, освящая их своим религиозным влиянием. Имея таким образом свою долю влияния на общество, жречество классического мира не сдавливало в уродливые формы его развития, не заглушало лучших стремлений и потребностей человеческого духа, и не мешало естественному ходу усовершенствования человечества. Но зато оно впало в другую крайность. Совмещая свою деятельность с чисто национальными интересами, и будучи глубоко национально, оно разделяло и те национальные предрассудочные недостатки, которыми полно было греко-римское общество. Служа государству, жрец был более его слугою, чем служителем религии, проводником и возбудителем тех возвышенно-нравственных чувств и стремлений, которые таятся в роднике религиозного чувства.

При переходе человеческих обществ языческого мира из грубого, дикого состояния к более развитому общественному быту, совершалось изменение самой религии их, сообразно тому, как сознавали они необходимость служения религии. С устроением общества земного совершалось устроение общества божеств. Место фетишизма заступил в Греции политеизм; вместо фетишей, равных между собой и удовлетворяющих всем нуждам человека, является стройный Олимп с распределением обязанностей и достоинств богов. Божество, вместе с тем, совершалось в своих формах и нравственных свойствах: оно не проявлялось в грубом виде фетиша, или громадно ужасных формах восточных божеств, – а в прекрасной человеческой форме; в параллель с улучшением формы улучшалось и внутреннее содержание мира богов. Какие же обязанности лежали на жреце в этом, свободно развивавшемся, греческом мире? Греческий политеизм, имея подобно всякой другой религии своих жрецов, в то же время не давал им особенного развития. В глубокой древности, еще во времена героической Греции, жрецы не составляют чего-либо отдельного в обществе и не изолируют от него своего быта. Служа обществу, они в то же время подчинены его условиям; не имеют исключительного права преимущества и власти даже в области религии. Отношение к божеству и совершение религиозных обрядов было возможно и для всякого другого человека. Так начальники племен, вожди дружин, в то же время и первые члены при совершении общественных церемоний: у Агамемнона вместе с мечом есть и жертвенный нож, которым он сам закалает жертвы⁴⁰; в семействах обязанности жреца и вопрошателя будущего часто исполняли старцы, главы фамилий. Таким образом, жреческие обязанности не были монополией. В обществе лучшие люди часто имели непосредственные отношения к обществу: им являлись боги, давали знамения, по которым угадывалось будущее и проч.⁴¹ Эти непосредственные отношения к божеству часто ценились выше, чем обращение к жрецам и советы их. Так, Приам сам узнает, по особенному знамению, совет богов – идти к Ахиллесу за трупом сына своего Гектора, и полон веры в непреложность этого знамения: «если бы жрец, – говорит он, – толкователь небесных знамений, посоветовал мне это, я счел бы его обманщиком и отвернулся бы от него»⁴². Жрецы, таким образом, не особенно важны и нужны; без них обходятся, в них сомневаются, их недолюбливают, и невысоко иногда ценят, в древнем греческом обществе, – например, жрец Калхас боится говорить пред Агамемноном: «я человек простой и беззащитный пред царем», выражается он⁴³. В Одиссее жрецы сравниваются с врачами, архитекторами, певцами, и подобными людьми, получающими награду за труд от тех, кто к ним обращается⁴⁴. Так далеко было от восточного характера жречество во времена глубокой древности греческого общества. Не получило оно особенного развития и во все время исторического существования греческой нации. Никогда жрец не был здесь владыкой общества, никогда жречество не составляло корпорации с целью извлекать из человечества возможные выгоды и преграждать ему путь к развитию. Правда, в древние времена мы еще встречаем как будто следы жреческой организации. Были известны и жреческие фамилии, в которых передавался наследственно дар понимать волю богов и читать будущее в различных знамениях⁴⁵, – например фамилия, из которой происходил Калхас, пользовалась этим уже три поколения⁴⁶. Но это было остатком древности, исчезавшим постепенно. В исторические времена Греции жрец является членом общества наравне с другими. Он пользуется уважением, имеет влияние; но, с одной стороны – не всегда, с другой – потому, что общество уполномочило его быть служителем и провозвестником священных обычаев, уважаемых всеми. В таком виде, например, предстают члены священного Амфиктионова судилища, жрецы различных оракулов, игравшие важную цивилизующую роль в древней Греции, в силу хранения и соблюдения известных священных обычаев и правил, признанных необходимыми и обязательными самим обществом⁴⁷. Сами же жрецы лично никогда не возвышались над уровнем общественного строя и были, так сказать, религиозными чиновниками греческого политеизма. Они подлежали поверке (контролю) со стороны общества, которому служили, и должны были потому охранять интересы общества. Большая часть жрецов была назначаема, подобно гражданским должностным лицам, народом, и обязанности назначения их были временные⁴⁸. Следовательно, жречество не было в Греции преобладающим сословием; религия была одною из сторон жизни общества и не подчиняла себе других. Не стесняемое и не обезображиваемое эгоистическими кастовыми целями жречества, религиозное чувство народа свободно развивалось вместе с развитием самого общества. Сбрасывая форму фетишизма, или отвергая существовавшее у диких народов обоготворение неразумных и неодушевленных предметов природы, античный гений Греции облагородил и очистил политеизм. Сначала общество божеств полно недостатков и противоречий; потом идея божества постепенно очищается, с прекрасными формами человеческими она принимает и возвышенные качества. Сообразно с этим, изменяются и взаимные отношения между божествами и людьми. Вначале боги составляют как бы отдельный мир от человека, мало сочувствующий его нуждам и беззаботно наслаждающийся своею вседовольною жизнью; это высказывается еще у Гомера, который с грустью замечает, что боги оставили на долю бедных людей горечь и страдания, а себе взяли счастье и беззаботность⁴⁹. Потом происходит перемена: божества являются с нравственною силой, промышляющею о судьбе человечества, – они покровители добродетели и каратели порока, охранители общественной деятельности. Но это усовершенствование религиозных понятий одолжено своим явлением не жречеству, а тому прекрасно-высокому гению греческой нации, который вырвал из мрачных объятий восточного жречества духовное достояние человечества, сделал его всеобщим, и тем оживил весь строй общественной жизни. Отсюда и все религиозное мировоззрение Греции чуждо мрачного восточного оттенка; жизнь здесь полна радости и веселья, которые отражаются и в религии. Населяя мир божествами своей фантазии, греческий дух не подавлялся этим миром божеств, он стоял с ним в дружественных близких отношениях, он сам мог сопричислять себя к божествам. Нравственные требования были и здесь, но они не носили на себе следов той сухости, бесплодности, и бессмысленной недеятельности, какие мы видели на востоке. Ничье мистически – беспредельное могущество, ничья капризная воля не выставляла здесь добро злом и зло добром; жрец именем неба не освящал преступлений, не запрещал справедливого, – добродетель оставалась добродетелью, злодеяние – злодеянием. Жертвы не имели здесь ужасных видов мистически – превратных истязаний, проповедуемых жречеством на востоке; напротив, самая идея жертвы была развита и получала нравственный смысл внутренней чистоты и добродетели. Но, повторяем, такое возвышение и очищение религиозных понятий не было делом жречества, а было обязано совокупным усилиям лучших мыслителей и поэтов Греции. Жрец довольствовался только внешними формами религии, внутреннее содержание было для него неизменным. Возвышенные религиозно-нравственные идеи, выработанные лучшими учеными представителями Греции, часто встречались с отсталыми формами внешнего религиозного служения; а эта противоположность не могла не действовать отчасти разрушительно на самую религию, как законченную систему мировоззрения. И выходило отсюда, что жречество не только не стояло впереди общества, а, напротив, было в задних рядах его, будучи исключительно предано заботе о внешних религиозных формах.

Подчинение жречества общественным интересам, вместе с исключительным занятием его внешностью культа, особенно выразилось в римском политеизме. Римляне являются очень усердными исполнителями внешних обрядов религии: ничто в военное и мирное время, ни один акт общественной и частной жизни не совершался у них без участия жрецов, освящающих и запечатлевающих все известными религиозными обрядами. Но в то же время нигде религия не была так подчинена общественному государственному интересу как у них, так что ее можно назвать просто политическим учреждением для влияния на массу. Жречество является здесь в правильно устроенном порядке. Существует высшая коллегия жрецов (ponlifices), напоминающая отчасти восточное жречество; эта коллегия наблюдает за поведением класса жрецов, установляет религиозные церемонии, скрепляет своим освящением важные акты войны и мира⁵⁰. Есть также класс авгуров, имевших большое значение. Без них не совершалось ничего в войне и мире, в народных собраниях и в лагерях⁵¹; объявление войны, заключение мира, начинание всякого дела гаданиями и вопрошениями, освящение каждого факта общественной и частной жизни – все это требовало различных религиозных обрядов, совершаемых авгурами. Римская власть окружала жречество известным почетом и уважением: так, высшая коллегия жрецов не была подчинена ни сенату, ни народу⁵²; закон запрещал вводить в коллегию авгуров гражданина, заподозриваемого в ненависти к кому-либо из них⁵³. Надзору жреческих коллегий принадлежало все, относящееся к религии; потому, некоторые жертвоприношения, бывшие в руках только известных фамилий⁵⁴, позволяли совершать только в присутствии жреца для того, чтобы частный культ не заключал в себе ничего противного государственной религии⁵⁵. Но, не смотря на все это, жречество не имело особенной силы в Риме. Коллегии жрецов всегда были подчинены государственным интересам и служили им. Для предотвращения разлада интересов жречества с интересами государства, практическая мудрость Рима придумала нужные меры. Так, жреческая должность сливалась с гражданской, важные жреческие должности почти всегда соединяемы были с государственными должностями, – в противном случае они не имели той силы; так консул-авгур имел более значения и власти, чем просто авгур. Совещание с священными книгами Сивилл не было в руках жречества, но делалось с ведения правительства, по сенатским указам⁵⁶; сенат также мог приостановить иногда отправление жреческих обязанностей, напр., мог запретить авгурам наблюдать небесные знамения⁵⁷. Таким образом, жрецы в Риме, хотя были необходимы на каждом шагу общественной и частной жизни, тем не менее, были совершенно подчинены государству и служили его интересам. Самая религия была государственным установлением. В мифологии, празднествах, религиозных обрядах, и пр. много заключалось национально-исторического; в эту область входили не одни только религиозно-нравственные элементы, но в ней увековечивались и возвышались до обоготворения исторические лица, события, черты римского общества. Храмы, статуи, торжества напоминали Риму о знаменательных эпохах его исторической жизни, где заявилось участие божеств, их милость или гнев. Так, в ряду божеств были исторические лица римского общества; статуи, и песни им, имели религиозно-историческое значение. Религиозные торжества также часто основывались на событиях национальной истории. Лукарии воспевали убежище Ромула для принятия беглецов – граждан Рима; Квириналии – апотеозу Ромула⁵⁸; Матроналии – примирение двух племен при участии женщин; Луперкалии – воспоминание о Ромуле и Реме, их воспитании и пастушеском занятии⁵⁹; два праздника в году бессмертили свержение тирании, и обряд бегства главного жреца изображал бегство изгнанных царей⁶⁰. Так глубоко национален был римский политеизм; религия всходила на степень государственного учреждения, и жрец был государственным чиновником, имеющим ввиду только соблюдение известных казенных формальностей и чуждым нравственного влияния на общество.

Теряя на почве Европы тот божественный авторитет, который был у него в восточных кастовых обществах, жречество становилось на степень общественных учреждений, имеющих свою практическую цель. Силы и власти над обществом оно не имело. Будучи приставником к известным учреждениям, церемониям, и формулам, жречество исполняло их, не заботясь о их впечатлении на общество. Владея формулами, оно не владело в греко-римском мире наукой и искусством; следовательно, оно не стояло во главе общества. Общество само шло и развивалось, оставляя в стороне жреца с его священными формами. Это ускользающее влияние на общество жречество старалось удержать, в так называемых, мистериях, где жрец выступал с восточною таинственностью, с мистическим запасом высших божественных знаний и откровений, сообщавшихся адептам по мере их приготовления и посвящения. Но и в мистериях, взятых с востока, мы не видим, чтобы идея жреца возвышалась и являлась в лучшем свете. С одной стороны, мистерии представляют желание жречества отделить себя и поставить высоко над массой. К этому направлена была вся их обстановка. Вход в святилище был возбраняем непосвященным и открывался только в известное время; статуи божеств были закрыты густыми покровами, – одни только жрецы и избранные имели право созерцать их⁶¹. Допускаемые в первый раз к мистериям, должны были подвергаться известным очищениям: их проводили между пылающими кострами, от них требовалось воздержание, и проч.⁶² Но и потом тайное учение мистерий передавалось не вдруг; различные степени посвящения проходили испытуемые, и, смотря по этому, их допускали к различному участию в мистериях. Так, Елевзинские мистерии имели пять степеней: 1) приготовительные очищения, 2) сообщение священных заповедей, 3) созерцание священных представлений, 4) участие в священных церемониях, 5) сообщение вдохновения и совершенного блаженства⁶³. С другой стороны, в мистериях видно желание жречества блестящею и таинственною обстановкой искупить недостаточность содержания. В мистериях сообщались или – та же народная религия, только в таинственных символах и аллегориях, или философские доктрины, возвышающиеся над грубыми баснями мифологии. Во всяком разе гораздо более имели значение в мистериях та торжественная обстановка, те священные знаки и слова, то участие в священных церемониях, которые сообщались посвящаемым, нежели внутреннее их содержание. Это чувствовали, и высказывали современные писатели. Один из них, укоряя одного человека за отзыв о своем учении – будто оно согласно с мистериями, говорит: «да, ты проповедуешь то же, но в ином месте, без церемоний и торжественности, без чистоты и религиозного уважения, что, собственно, и придает учению силу»⁶⁴. Другой высказывает мысль, что наставления и учения мистерий были известны и непосвященным, но самые священные церемонии и торжества были доступны только посвященным⁶⁵. Это мнение подтверждает также и то обстоятельство, что оскорбители мистерий, например, Диагор, Аристагор, Алкивиад и др., были обвиняемы и судимы не за открытие и распространение тайного учения мистерий, но за подделку и насмешку над священными их церемониями и обрядами⁶⁶. Таким образом, и в мистериях жречество греко-римское не являлось в лучшем свете. Прикрываясь таинственным покровом, оно хотело только вознаградить себя за формальную сухость своего положения в государственной религии и возвратить то почетное значение в обществе, которое ускользало из его рук, при свободном развитии общества.

Собирая частные черты жречества греко-римского мира, мы знакомимся с характером жреца, – и это знакомство мало говорит в пользу нравственного его значения в обществе. Мы видим, что жречество не имеет здесь того вредного, удушающего влияния на общество, какое оно имело на востоке; оно не задерживает здесь свободного развития внутренней жизни, не полагая свою мертвую норму на весь общественный быт. Но в то же время мы не видим, чтобы оно приносило существенную пользу обществу в нравственном отношении. Мы замечали, что очищение и возвышение религиозных понятий было не делом жречества; оно было плодом развития народного духа, не стесняемого ничем в своем развитии. Жречество, молча, присутствовало при созидании и очищении политеизма. Будучи созданием народного религиозного чувства, жрец служил ему, исполняя то, что от него требовали. Чем же был он? что делал? какую задачу выполнял он? Он был религиозным чиновником политеизма, слепо следующим и исполняющим все формы и обряды внешнего культа. Везде, где обычай, вековые предания требовали религиозного освящения общественного или частного акта, – жрец классического мира являлся с своими священными формулами и обрядами, и ими обстанавливал происходящее. Ему мало было нужды до того, почему общество интересовалось его присутствием, – было ли это делом пустой привычной обрядности, формы, или делом внутренней потребности и призвания силы освящения, – словом, как относилось общество к его священным обрядам – равнодушно и безучастно, или с глубоким сочувствием. Он не брал на себя труда воспитывать религиозное чувство в обществе, внедрять в него чистые нравственные понятия, преследовать и обличать порок и зло; это было не его дело, для этого были педагоги-воспитатели, для этого было само государство, заботящееся о полезных для общества качествах своих граждан. Нравственной связи потому между жрецом и обществом не было: масса не видела в нем нравственного вождя и руководителя, жрец не считал своею обязанностью религиозно-нравственный надзор за народом. Отношения между ними были делом одной формы. Приходил ли народ в храм в известное время, приносил ли жертву, – требовал ли известных религиозных обрядов освящения, – словом, во всяком акте греко-римской религии мы не видим нравственной связи между жрецом и народом. Со стороны первого не видно разъяснения и расположения массы к должному усвоению и пониманию священных обрядов, к проведению религиозного учения в жизнь и деятельность ее; со стороны последнего не видно требования и желания получить назидание и жизненные уроки, имеющие служить отрадой и утешением на будущее время. Та и другая стороны участвуют в священном обряде, как бы с желанием исполнить только требуемую форму, и потому, каждый религиозный факт носит на себе печать какой-то сухости, мертвой фатальности и принуждения. Молитва и обращение к божеству не требовали внутреннего усердия и внутреннего участия; это было делом простой формы. Жрец читал известные священные слова и формулы, но он читал их вовсе не для того, чтобы присутствующие слушали и вникали в их смысл; слушатели покрывали голову и зажимали уши, чтобы никакой посторонний звук не проник к ним и не принес, по их мнению, несчастия⁶⁷. Чем же была такая молитва, как не пустой формой, предписанною религиозно-государственными законами, вошедшими в вековой ненарушимый обычай, исполняемый каждым без отчета и без внутреннего участия? И чем был сам жрец в таком разе, как не простым религиозно-государственным чиновником, приставником и исполнителем священных обрядов и церемоний, совершаемых им и принимаемых обществом машинально, без внутреннего участия? Ни жрецу не было дела до внутренней жизни общества, ни обществу до него; каждый шел своею дорогою, не интересуясь друг другом.

(Продолжение впредь).

Как нужно утешать больных

Так как больные большею частью страдают душою и телом, то нужно и действовать на них телесными и духовными утешениями.

О телесных утешениях

Собственно, не дело пастыря заботиться о телесных нуждах своих пасомых; потому что он – пастырь душ, а не тела. Но пастыреначальник Иисус Христос нередко принимал не себя заботы о теле, чтоб легче и удобнее проложить себе путь к душе. По примеру и заповеди Его, пастырь хорошо сделает, если обратит внимание на этот род деятельности и таким образом позаботится о телесном благоденствии больного. Больной может ожидать от пастыря, что он сам иногда доставит ему пищу, питие, или, по крайней мере, от других постарается приобрести их для него. Такое человеколюбие побеждает сердца несчастных больных, которые, по справедливости, могут применить к пастырю следующие слова Спасителя: милосердую о народе: яко уже три дни присадят Мне, и не имут чесо ясти (Мк.8:2). Поэтому он должен помогать им, если может, или говорить другим богатым и сострадательным словами Христа: дадите им вы ясти (Мк.6:37).

Другое утешение – помогать больным врачевством и другими вспомогательными средствами. Хотя и не дело пастыря быть врачом, или вмешиваться в должность врача; однако хорошо, если он имеет некоторые медицинские познания и простыми, удобными средствами может помочь больному, особенно в таких местах, где нелегко найти врача. При этом нужно только быть осмотрительным.

Наконец, пастырь может утешать больных чрез милостыню. Многие больные весьма нуждаются в пособии, особенно такие, которые заболели на чужой стороне, или имеют жестоких и скупых родственников, или хозяев. Таковым пастырь окажет величайшее благодеяние, если от себя будет давать им милостыню или соберет ее у других. При этом, пастырь не должен, впрочем, слишком много заявлять своих требований. Он не должен отклонять от себя сердца других чрез неумеренную ревность о приобретении любви и расположении больного. В противном случае, лучше оставить подобные сборы. Если нельзя помочь, то по крайней мере нужно заявить расположение к больному, по совету блаженного Августина: «если можешь дать, дай; если нет, то по крайней мере покажи себя услужливым. Бог награждает расположение, если не имеется, чтобы дать. Пусть никто не говорит: я ничего не имею. Бог желает любви от твоего сердца, но не от твоих богатств»⁶⁸.

О духовных утешениях

Есть весьма много духовных утешений, которые пастырь может предлагать больному.

Первое духовное утешение для больного есть молитва. Необходимость ее пастырь может показывать особенно из следующих слов Господа: бдите и молитеся, да не внидите в напасть (Мк.14:28).

Другое утешение для больного есть убеждение, что болезнь его послана ему мудрым и благим Провидением, для его счастья и блага; так что по справедливости в этом случае можно повторить слова Иисуса Христа, сказанные Им о болезни Лазаря: сия болезнь несть к смерти, но о славе Божией, да прославится Сын Божий ее ради (Ин.11:4). Да, больной должен иметь крепкую веру, что Бог ни в какое другое время не может быть ближе к нам своею милостью, помощью и утешением, как в болезни и несчастии; потому что Он сам обещал: с ним есмь в скорби (Пс.90). И еще: не бойся, яко избавих тя, прозвах тя именем твоим: мои еси ты. И аще преходеши сквозе воду, с тобою есмь и реки не покрыют тебе: и аще сквозе огнь пройдеши, не сожжешися и пламень не опалит тебе. Яко Аз Господь Бог твой, Святый Исраилев спасаяй тя (Ис.43:1–3). И Он это действительно исполнил; так Он при отроках был в огненной пещи, – и пламя их не коснулось, так что они остались невредимы (Дан. 3). Поэтому справедливо сказал блаженный Августин: хотя и силен жар этого света, именно несчастия, которые нераздельны с этим миром, но велика и тень под крылами Бога.

Третье утешение для больного – различные плоды болезней, которые пастырь должен ему представить.

Первый плод страдания есть тот, что душа очищается от грехов и сохраняется от них. Св. Григорий говорит: «можно больных увещевать, показывая им, какое великое благодеяние болезнь тела; потому что она чисто омывает от тех грехов, которые мы сделали, и от тех сохраняет, которые бы могли сделать». Он далее показывает, что на это воля Божия, что долгая болезнь заглаждает долгую греховную жизнь. Поэтому один старец отвечал больному, который спросил его, что может радовать его в болезни: «то самое, что ты болен, и необходимо должно радовать тебя; потому что, как мясо очищается и сохраняется солью, так и душа болезнью». Другой благочестивый муж сказал: «вина тогда только безвредна, если она наказывается». Поэтому можно говорить больному: твоя болезнь полезна, если она возбуждает в тебе раскаяние. Или: полезна твоя болезнь, если она касается твоего сердца. Поэтому весьма справедливо заметил блаженный Августин: как много из здоровых порочных, которые могли бы сделаться непорочными, если бы заболели⁶⁹.

Второй плод болезни есть тот, что она открывает глаза духа, так что больной учится знать самого себя. Никто не научится знать свои силы в радости, говорит св. Григорий. Иисус Христос повелел слепому омыть свои глаза водою, которая была образом воды несчастий (Ин.9). Многие опыты показали, что слабость тела увеличивает силу духа, так что при больных членах, при ослаблении телесных сил, обнаруживаются добродетели души.

Третье действие болезни есть то, что в ней человек сосредоточивается в себя; потому что тяжелая болезнь делает человека трезвым духом. Есть древняя поговорка: болезнь телесная дает здравия мысли. Поэтому Захария, отец св. Иоанна, сказал: посетил нас Восток свыше, чтоб дать уразуметь народу Его спасение в прощении грехов их (Лк.1:77, 78).

Четвертое действие болезни есть то, что она испытывает и совершенствует добродетель; сила бо моя в немощи совершается, говорил Господь апостолу Павлу (2Кор.12:9). То же подтверждает и св. Киприан, при объяснении этого места: если случится, что ты теряешь свою силу, или ты мучишься долгою и тяжелою болезнью, или ты впал в печаль от потери жены и детей, то не принимай всего этого с негодованием, но считай благоприятным случаем к упражнению в борьбе. Не позволяй ослабнуть твоей христианской вере или вовсе уничтожиться, но более старайся раскрыть твои добродетели. Помни, что надежда на будущие блага облегчает тяжесть всякого несчастия. Борьба с несчастием есть великая добродетель

Болезнь, в-пятых, есть уверение в особенном отношении Божием к больному. Как кольцо в супружестве служит залогом верности между женихом и невестою, так болезнь и страдания, если они выносятся терпеливо, суть знаки отличия и святой связи между Богом и человеком. Как рыбак ловит рыбу посредством удочки, так и Бог привлекает к себе человека чрез страдания. Аще вознесен буду от земли, вся привлеку к Себе, сказал Иисус Христос (Ин.12:32).

Болезнь, в-шестых, возвращает человека к Богу, как пишет Давид: умножишася немощи их, по сих ускориша (Пс.15). Человек редко удостаивается иметь так близко при себе Господа, как в то время, когда страдает. Чем слабее тело, тем светлее ум.

Болезнь, в-седьмых, испытывает любовь человека в отношении к Богу, Иисус Христос говорит; аминь, аминь глаголю вам, веруяй в Мя, дела, яже Аз творю, и той сотворит, и больша сих сотворит: яко Аз ко Отцу Моему гряду, именно к кресту и страданиям (Ин.14:12).

Болезнь, наконец, есть надежда небесных утешений. По множеству болезней моих в сердце моем, утешения Твоя возвеселиша душу мою (Пс.13). Исполнихся утехи, преизбыточествую радостию о всякой печали нашей (2Кор.7:4).

Дальнейшим источником утешения может быть рассуждение об основаниях и побуждениях к терпеливому перенесению страданий. Первый пример для этого есть Господь наш Иисус Христос. Живое памятование о примере Иисуса Христа, претерпевшего крестные страдания из любви к людям, может воодушевлять больных выносить самые трудные болезни безропотно и даже с радостью. Предание повествует о св. Магдалине, что, – когда одна женщина просила ее помолиться о смягчении ее болезни, – она сказала: «отойди прочь от меня; потому что не прилично, чтоб Иисус Христос висел на кресте полный ран и болезней, а ты была бы свободна от этого». За сим обратилась ко Христу и сказала: «Господи! пошли мне трудные болезни и дай терпение». И мужественный воин не чувствует своих ран, если он видит такие же раны у своего полководца.

Второй пример для терпения – подвиги святых, которыми так богата история церкви христианской. Они не только переносили мужественно болезни и страдания, но и самую смерть за Христа встречали с радостью. Поэтому больной должен говорить самому себе: они могли, почему же я не могу?

Третья побудительная причина к перенесению страданий есть рассуждение о вечной жизни. Иисус Христос и все святые, – говорит св. Киприан, – мужественно выносили настоящие страдания, когда направляли свою мысль к будущим благам. Св. апостол Павел говорит: не смотряющим нам видимых, но невидимых; видимая бо временна, невидимая же вечна (2Кор.4:18). Один благочестивый старец сказал, что все страдания этой жизни суть сокрытое сокровище, достоинства которого никто еще верно не определил. Никто не в состоянии достать и малую часть этого сокровища, если бы он даже просил этого сто лет.

Рассуждение о наших грехах служит четвертым побуждением к терпению. Св. Григорий говорит: тем терпеливее мы выносим нож врача, чем более убеждены, что та часть тела, которая отрезывается, совершенно гнила. Мы легче выносим болезнь, если веруем в неизменную справедливость Того, Который послал ее нам. Поэтому больной пусть говорит с Михеем: гнев Господень стерплю, яко согреших Ему (Мих.7:9), или с бл. Августином: «трудно то, чего я избежал; легко то, что я выстрадал».

Наконец, может побуждать больного к терпению и рассуждение о Божественном провидении, которое допускает болезнь с прекрасною целью, – или как отеческое наказание, или как полнейшее испытание. Св. ап. Петр учил однажды св. Климента, чтоб он знал распоряжение Господа. Климент возвратился от Варнавы и послан был к Петру с тем, чтоб присутствовать при состязании его с Симоном волхвом. На пути встретились препятствия, и он не явился вовремя, и когда он высказал свое негодование, Петр дал ему следующее наставление: «язычники приходят в беспокойство и негодование, если не все исполняется по их желанно. Но мы, христиане, знаем, что Бог все направляет к лучшему и руководит своим провидением; поэтому мы всегда должны пребывать в радости и утешаться, что все случающееся с нами хорошо». Каждый больной может приложить к себе слова бл. Августина: «знай, человек, что Бог – твой врач, и несчастия – врачевство для твоего блага, но не наказание для осуждения. Тебе режет какую-нибудь часть врач, и ты кричишь плачевно. Врач печалится не о твоем крике, но о твоем здоровье». Лучше проходить земное поприще в страданиях и болезнях с надеждою блаженного успокоения в царстве небесном, нежели оставаться здоровым и не заслужить себе этого царства.

Пастырь добрый душу свою полагает за овцы (Ин.10:11).

Таков истинно был боголюбезный пастырь богоспасаемого нашего града Киева, св. священномученик Макарий, коего память празднуем мы ныне в том самом храме, в котором и он некогда совершал служение Богу. Призванный свыше на паству киевскую, и объемля ее отеческою любовью, он не довольствовался назиданием присущих ему, но, по примеру Пастыреначальника Иисуса Христа, спешил и другим градовом благовестить царствие Божие, и несмотря на явную опасность от хищных волков, окружавших вверенное ему стадо Христово, он заботливо и безбоязненно обтекал его с словом евангелия, и, спасая других, сам сделался жертвою неистовства безбожных Агарян, и тем стяжал от Господа достославный венец священномученика, а от пасомых им, имя доброго пастыря и любовь, которая в продолжении трех с половиною веков пламенела и доселе пламенеет в сердцах православных, которые со всех концов обширного отечества нашего притекают к нетленным мощам его.

Достославен подвиг священномученика Макария; он свидетельствует и о его ревности по вере православной, и о его отеческой любви к пастве своей; благословенна любовь православных чад к пастырю, за целость православия и за спасение паствы своей положившего душу свою; она свидетельствует о святом союзе пастыря с пасомыми, – отца с чадами! Так, искони на святой Руси между пастырями церкви и пасомыми, как между отцом и детьми, существует самый естественный и священный союз, сохранивший невредимою веру православную, утвердивший благостояние церкви Христовой и содействовавший возвышению царства русского; нарушить этот союз, или ослабить его, – есть дело святотатственное само по себе, и гибельное по своим последствиям. – Дай же Бог, чтобы этот драгоценный союз пастырей с пасомыми никогда не ослабевал, а еще более укреплялся! Тогда, и только тогда можно надеяться на благосостояние общественное: благословение отчее, как в семействах, так и в целом обществе, утверждает домы чад. А потому естественно и справедливо желать, чтобы наши пастыри и учители церкви имели ближайшее и самое влиятельное участие в умственном и нравственном образовании народа православного.

Пастырь добрый душу свою полагает за овцы. Такая самоотверженная деятельность доброго пастыря церкви по отношению к пастве своей ясно определяет и те отношения, в каких он должен быть к народу, составляющему паству его. Недостаточно, если деятельность пастыря ограничивается одними поучениями и наставлениями в истинах христианских; он должен ввесть эти истины в самую жизнь народа, должен наблюдать, как они осуществляются в жизни его. Равным образом, преподавая из сокровищницы церковной благодать освящающую, пастырь церкви должен знать расположение сердца, с каким она приемлется, как употребляется, и какое производит действие в приявшем (Мф.7:6). Словом, пастырь должен знать и внешнюю и внутреннюю жизнь пасомых. Должен знать и видеть, как, пасомый им, относится к обязанностям христианским, – как он относится к обязанностям гражданским, – как относится к обязанностям семейным, т. е. должен знать всю жизнь его, как христианина, как гражданина, как семьянина. Самые лучшие и верные начала всем этим обязанностям суть те, которые заключаются в православной вере; следовательно, по правилам веры православной и должна быть располагаема жизнь человека. Все это уполномочивает служителя православной веры в тех обширных правах, какие он имеет по отношению к народу – входить в ближайшее рассмотрение жизни пасомых с властью, растворенною любовью, – благоприятствующие обстоятельства благословлять, неблагоприятствующие – отревать и запрещать. Сколько же может встроиться тех или других обстоятельств, благоприятно, или зловредно влияющих на жизнь человека! Поэтому справедливо, и даже необходимо – следить ему за каждым шагом пасомых с правом распорядителя, судии, примирителя, ходатая, обличителя (2Тим.4:3) – в тех пределах, в каких все эти права предоставляются отцу семейства. Конечно, такая многосложность обязанностей может быть затруднительна для ограниченных сил одного, и, по необходимости, потребуется постороннего содействия, но содействия зависящего, а не управляющего, – содействия в такой мере, в какой отцу семейства открывается нужным пособие посторонних лиц, содействия вспомоществующего, но не подчиняющего. Итак, идет ли дело о первоначальном учении народа, оно должно быть положено по духу евангельскому – рукою пастыря, и потом, под его же надзором, продолжаться далее – в том же духе; идет ли дело о воспитании, самое лучшее будет то, которое опять рукою пастыря напоится благодатною водою – словом Божиим, чтобы таким образом возрастило благодатное семя жизни; нужно ли установить благочиние в жизни, – самое лучшее благочиние то, которое основывается на началах веры православной, украшается благочестием, освящается благодатными священнодействиями церкви, утверждается молитвою, проникается чистою любовью к Богу и ближнему. Самых лучших людей для общества, государства, и церкви во все времена доставляло воспитание под влиянием церкви и под руководством ее пастырей и учителей.

Жрецы стихийной мудрости думают найти прочные начала для нравственности и жизни народа в науке; а потому так много полагаясь на науку, требуют исключительно ей поручить развитие духовных сил народа, и под ее исключительным влиянием установить жизнь его, и на этом основании строителям таин Божиих в образовании народа назначают место второстепенное и зависящее. – Правда, в мире христианском не то, что было в мире языческом; – наука более или менее проникнута духом христианским; но как плод ума, растленного грехом, наука и в мире христианском не чужда языческих недостатков, а по стечению каких-то неблагоприятствующих обстоятельств, она в настоящее время преисполнена и языческих погрешностей, так что не обинуясь можно сказать – научная мудрость века сего во многих не по Христе. – Итак, можно ли из такого источника, не освятив его наперед водою благодатною, поить жаждущий народ, не опасаясь пагубных для него последствий? Можно ли такою пищею, не растворив ее солью благодатною, питать народ, не опасаясь отравить ядом жизнь его? Св. апостол Павел, который лицом к лицу видел такую науку, предостерегает от нее христиан: братие, пишет он колосаем, блюдитеся, да никтоже вас будет прельщая философиею и тщетною лестию, по преданию человеческому, по стихиям мира, а не по Христе (Кол.2:8).

А принимая в соображение, что ближайшие деятели в деле образования народа могут быть люди внешние по отношению к науке, имущие чувствия и обучена долгим учением в разсуждение добра же и зла (Евр.5:14), – младенцы, вляющиеся и скитающиеся всяким ветром учения (Еф.4:14). – можно ли положиться безопасно на их руководство? Нет, не от таких просветителей должен народ получить полезное и спасительное духовное просвещение, а от пастырей и учителей церкви, коих сам Господь – свет миру – поставил на всемирном свещнице, да светят всему миру. Виновник этого благодатного света не позволил ни сокрывать этот свет, или ставить под спудом, но открыто светить повелел (Мф.5:15); следовательно, и должен он освещать не косвенным образом и отделенно, но прямо и ближайшим образом, так чтобы сообщал и благопотребное освещение, и теплоту благотворную, и производил, таким образом, самое благотворное влияние на жизнь народа.

И справедливо ли от образования народа и от дальнейшего влияния на жизнь его, удалять тех, кто породил его водою и Духом в жизнь духовную, кто потом возращает, питает и укрепляет его благодатным действием таинств, кто охраняет его благосостояние, и внутреннее, и внешнее, оружием молитв церковных и слова Божия, словом – кто для народа делает все, что служит к его животу и благочестию? Грех, вопиющий на небо – отнять у земледельца ниву, возделанную его руками, орошенную его потом и составляющую его неотъемлемое достояние! Не пострадает ли от того и самая нива, привыкшая, так сказать, к рукам опытного земледельца, изучившего ее свойства, и не утратит ли она силу плодородную? Земля, пившая сходящий на ню множицею дождь, и раждающая былия добрая оным, имиже и делаема бывает, приемлет благословение от Бога, а износящая терние и волчец, непотребна есть и клятвы близ, ея же кончина в пожжение (Евр.6:7, 8).

Не от себя измышляем мы права пастырей и учителей церкви – заведовать образованием народа и заправлять его жизнью: они даны им от самого Пастыреначальника Иисуса Христа, который поставил их к словесному стаду своему к совершению его в дело служения, в созидание тела Христова (Еф.4:11, 12); Он облек их правом учить, наставлять, наблюдать за исполнением всего заповеданного, судить нравственные поступки, налагать, соответственное преступлению, запрещение, или снимать его, в случае замеченного исправления, словом: пасти словесное свое стадо, – следов., поставил их в самое ближайшее к нему отношение. – Говоря о деле образования народа, мы разумеем не внешнее образование, не телесное обучение, которое вмале полезно есть, а разумеем образование в деле благочестия, которое не все полезно есть, образование преимущественно нравственное – такое, какое благоволил указать и дать роду человеческому пришедший на землю Единородный Сын Божий Иисус Христос. Положив начало этому образованию, Господь поручил апостолам продолжать его, апостолы передали его своим преемникам – пастырям и учителям церкви, и таким преемственным образом доселе совершается великое это дело, – и должно совершаться до исполнения установленных лет (Еф.4:13). В этом-то отношении пастыри церкви для мира, по указанию слова Божия, то же, что соль для пищи: соль предохраняет пищу от порчи и делает ее вкусною, так пастыри церкви учением евангельским, таинствами и священнодействиями церковными, благодати Духа Святаго исполненными, предохраняют от порчи нравы людей, и жизнь их делают приятною им самим, и угодною Богу и ангелам.

В таком же преемственном порядке, в каком нисходила порученность служения нравственным интересам народа, должна восходить и ответственность в этом деле; каждый пастырь и учитель церкви должен прежде пред своею совестью, потом пред Пастыреначальником – Иисусом Христом дать отчет в исполнении возложенной на него обязанности. И блажен тот пастырь, который небоязненно может сказать пред Господом, как сказал Господь пред Отцем своим по совершении Им на земли дела служения своего: дело соверших, еже дал Ми еси да совершу; их же дал ми еси сохраних, и никто же от них погибе (Ин.17:4, 12). А какой страшной ответственности подлежит пастырь за каждую погибшую овцу стада Христова! Подвергается ответственности пастырь за погибель словесной овцы стада Христова не только тогда, когда погибла она от него самого, но даже и тогда, когда, увлекаемую в погибель другими, он мог охранить, но не охранил. Горе пастырем, говорит Господь устами пророков, – иже погубляют и расточают овцы паствы своея (Иер.23:1); взыщу овец Моих от руки их (Иез.34:40). Как после сего несправедливо и нечеловеколюбиво делают те, которые вторгаются с преобладающим и влиятельным участием в дело того, кто за него во всяком случае подвергается такой страшной ответственности пред правосудием Божиим! О, если бы познали, какая страшная ответственность лежит на пастырях и учителях церкви – те, которые иногда заявляют притязания свои на права пастырей и учителей церкви, – никогда, может быть, они и не подумали бы измышлять такие притязания! О, если бы сами пастыри и учители церкви прониклись до глубины души чувством любви к словесному стаду своему, чтобы, подобно апостолу Павлу, готовы были спасение их предпочесть спасению своему, – верно бы ни одна овца не погибла от стада их! О, если бы словесные овцы стада Христова поняли вполне значение для них пастырей и учителей церкви, и познали, как много полезного и спасительного могут они почерпнуть от них, – всею крепостию души своей прилепились бы к ним, и никогда не захотели бы расторгать этого священного и спасительного союза, Аминь.

Протоиерей Василий Каменский

4) Мы видели, что в политеизме греко-римском религия была более государственным установлением, и жрец – государственным должностным лицом. Религия становилась сбором вековых преданий, священных обычаев и форм, а жрец – их блюстителем. И как религия греко-римская была только одною из сторон жизни общества, не имеющей притязания и силы подчинить своему влиянию всю жизнь общества, наложить на все жизненные явления свою печать, – словом, проявлять и отражать себя во внутренней жизни и духе общества; точно также и жрец греко-римского мира не имел почти никакого отношения к внутреннему состоянию общества и никогда не был его руководителем и наставителем. В общественной жизни могли совершаться великие явления, делаться открытия и усовершенствования, человечество могло достигать нравственного прогресса, и наоборот; а государственная религия оставалась неизменною с своими мертвыми формами, и жрецы ее не были в состоянии обратить, к вечно волнующейся жизни общества, с своей стороны слово одобрения или осуждения. Общество шло и развивалось само по себе, религия с своими жрецами стояла тоже сама по себе.

При таком положении религии и жреца, и при таком отношении их к обществу, – естественен должен показаться тот разлад между ними, то недовольство и неудовлетворение религиозного чувства, какие обнаружились в человечестве к последним векам дохристианского мира. Недостаток живой связи, и отношения между национальной религией и обществом, глубоко почувствовался, когда с одной стороны, вследствие всемирных завоеваний римских, сброшены были вековые преграды между различными народами, и когда, с другой стороны, вследствие успехов образования, подорвана была вера в чудесные сверхъестественные предания греко-римской мифологии. Сближение наций, обмен идей и верований шли рука об руку; древнее отчуждение народов друг от друга и особенно исключительность национальных религий падали. Это падение отозвалось глубоко в обществе: оно отозвалось, как увидим, падением национальных религий и наплывом различных культов и даже суеверий. Постоянно возрастающее несоответствие учений национальной религии, с развитием образования, глубоко чувствовалось и сделало то, что вера и уважение к религии была подорвана, или старались искать в религиозных сказаниях другой, более глубокий смысл. По крайней мере, в образованном классе общества вера в уважение к государственной религии быстро падает, и сомнение открыто высказывается лучшими людьми. Известно, что Цезарь, торжественно, в сенате высказал сомнение в загробной жизни. Ювенал говорит, что в его время одни только дети верят манам и царству теней⁷⁰. Тит Ливий с улыбкой рассказывает об обрядах с священными птицами и придает религии государственное значение только в смысле ее полезности, как могущественному средству подчинять невежественную и грубую массу⁷¹. Сомнение и кощунство над вековой религией замечается не только в рядах философов и поэтов, но и в рядах самого жречества: Цицерон замечает, что в его время два авгура смеялись, встречаясь друг с другом, над легковерием толпы к их священным обрядам. Но масса не может быть долго в неведении и сознательном обмане. Она чутьем отгадывала неверие высшего слоя общества и проводила это неверие к себе. В образованном слое общества могло быть только неверие в древнюю мифологическую религию, – массе грозило полнейшее безверие. Этот период человечества драматичен в высшей степени. Вера в вековые святыни человечества подорвана, и обществу грозит полное, мертвое безверие. Личности, ставшие в это состояние, с холодным отчаянием и разочарованием смотрят на все и с злобной горечью несут бремя жизни. Но большинству не под силу становилось полное, ни на чем не останавливающееся, отрицание. Религиозное чувство неудержимо побуждало искать успокоения. И вот – это искание вынаружилось с одной стороны в том умножении божеств и культов, какое представляют нам последние времена языческого Рима, с другой – в том неудержимом увлечении всякого рода тайными науками, волшебством, манией и суевериями. Римский политеизм последнего времени представляет чистый хаос и смешение разнообразных культов, басней, церемоний, и преданий. Человечество числом и множеством богов как будто силилось вознаградить угасавшую веру и уважение к религии. Несмотря на строгие меры римского сената, старавшегося сохранить чистоту национальной религии, ее заглушала толпа новых культов, особенно восточных; Рим сделался пантеоном всех божеств и религий, – в нем было более богов, чем людей, более идолов, чем их поклонников. Но механическое сопоставление божеств и их культов не выводило человечество на истинный путь, и не проливало исцеления на внутренние недуги. Неверие продолжалось и при множестве божеств. В них не верят, над ними открыто смеются в сочинениях и на театрах. В сочинении Лукиана «собрание богов», боги сами удивляются, каким образом они очутились вместе, и боги восточных народов бросают изумленные взоры вокруг себя, не понимая, что говорят с ними божества греко-римские. В этом же сочинении сами боги выставляются понимающими все свое бессилие – помочь всеобщему недугу человечества в то время: «с тех пор, как нас так много, говорит Момус собранию богов, клятвопреступления и другие пороки умножились на земле». Эти слова имели глубокий смысл. Действительно, человечество проходило в это время период деморализации. С падением вековых верований, с безверием в богов, карателей преступлений, – в общество быстро проникала мысль о безнаказанности преступлений, и оно, вместо почитания богов, копировало безнравственные басни языческой мифологии. Нравственная опора исчезала под ногами человечества, и оно скользило между крайностями неверия и суеверия. Общество представляло печальную картину религиозно-нравственного разложения. Вековой политеизм греко-римского мира падал и разрушался под ударами сомнения и безверия; новый наплыв разнородных божеств не помогал, а только запутывал волнующееся сознание. И вот, – рядом с отрицанием и безверием, является страшное суеверие, в котором человечество искало спасения. Скептицизм не убил в человечестве потребностей религиозного чувства, и оно, отвращаясь от надоевших ему мертвых форм государственной религии, силится в тайных науках и волшебствах найти себе удовлетворение. Отсюда с быстрым развитием неверия – и быстрое развитие суеверия: в цветущий век образованности, при Августе, являлись целые курсы магии⁷²; две тысячи томов предсказаний обращались в частных руках⁷³; римляне бродили по кладбищам, собирая для магических обрядов человеческие кости и травы, росшие на могилах⁷⁴. Религия падала, отрицание и неверие царствовали; но рядом с ними царствовало суеверие и предрассудок. Человечество переживало трудные минуты своей исторической жизни.

К этому времени, как известно, совершилось всемирное событие – явление новой, христианской религии. История встречи христианства древним языческим миром и борьбы их известна. Но, пред этой борьбой, и во время ее, в мире политеизма совершилось явление, о котором мы считаем нелишним сказать нисколько слов. Это было – стремление лучших людей языческого мира внести единство в разрозненные элементы язычества, придать политеизму новый лучший вид, сгруппировать вокруг него все жизненные силы общества и в таком обновленном виде противопоставить старую религию политеизма новой религии христианской. Этой попытке обновления политеизма помогает, с одной стороны, соединение его с философией в неоплатонизме, с другой стороны, поверхностное знакомство с новым, светлым духом христианства. Коренное отличие языческой религии – ее исключительная принадлежность известной нации, и потому, ее изолированность, замкнутость должна была пасть. Вместо политеизма должен был явиться монотеизм, признающий единое, высочайшее божество. Так, по крайней мере, высказывались писатели партии обновления. Плутарх говорит, что мы не видим различных божеств у разных народов: «нет божеств греческих и божеств варварских; но, как солнце, луна и звезды – всеобщи, только у различных народов различно называются, – точно так же существуют в различных местах различные имена и различные способы обожания одной и той же высшей мудрости и провидения»⁷⁵. С другой стороны, вся мифология политеизма, не выдерживающая образованной критики, должна была пасть, или быть рассматриваема, как собрание символов и аллегорий, в которых завит истинный, глубокий смысл. При таком обороте политеизм должен был много измениться. Соединение философии с религией, придавая ей более возвышенное и нравственное значение, в то же время отнимало у нее много для взоров массы, не посвященной в глубокие таинства аллегорических толкований. Политеизму в таком разе грозила опасность вместе с очищением стать принадлежностью и разумением немногих, подобно науке. Партия обновления сознавала эту опасность, и потому в рядах ее заметны колебания и противоречия: в одно и то же время она советует и поклоняться символам, и не забывать за символами высшего, истинного существа и мудрости. Избегая грубых басней мифологии, очищая понятия о высочайшем существе, и стараясь провести эти понятия в жизнь, эта партия силилась помочь той мертвенности и сухости, какие мы видели в культе политеизма. Она старалась указать более живые и близкие отношения между божеством и человечеством, чем какие были в священных формулах, жертвах, и словах; она видимо старалась одухотворить чисто внешний культ политеизма. С этою целью, напр., Плутарх изъясняет значение религиозных торжеств: «в священных обрядах, – говорит он, – радуют душу не великолепие украшений, не обилие благовоний, не изобилие вина и яств, – но убеждение, что божество присутствует при жертвах и принимает благосклонно то, что благочестие посвящает ему. Для того, кто не имеет этого убеждения, – для того храм – пустыня, религиозные церемонии – пустая роскошь, молитвы – бессмысленные слова, жрец – негодный наемник, умерщвляющий невинное животное»⁷⁶. Стараясь вдохнуть в умиравший политеизм новый дух, эта партия прибегала к всевозможным усилиям. Стоит читать творения писателей ее, напр., многочисленную переписку и трактаты Юлиана-отступника, чтобы видеть, какие энергические усилия были употребляемы этими людьми для преобразования политеизма. По их плану, как политеизм должен был претерпеть значительные изменения, так должны были совершиться коренные реформы и в характере жречества. Жрец должен был явиться в лучшем обновленном виде. Соединение философии с религией в последнее время сделало уже то, что жрец вместе мог быть и ученым, философом, и, таким образом, мог стоять на первом месте в обществе, которое относилось к нему с уважением, как к передовому человеку. Но этого было мало. По идее преобразователей политеизма, жрец не должен был становиться только сухим, холодным ученым. Он должен был сделаться живым органом языческого мира, вокруг которого должно было группироваться все общество. Читая разбросанные отрывки писателей этого времени, мы можем представить краткую программу обязанностей жреца по этому плану. Он должен был быть истинным хранителем мудрости, высшего знания, и в то же время, исполнителем священных обрядов внешнего культа: он должен был заботиться о распространении истинного понимания политеизма, – для чего предполагалось устроить целую иерархию жречества; жрецы должны были заниматься истолкованием смысла священных обрядов и мифологии политеизма, – на них лежала обязанность сохранять и проводить нравственные начала в общество и пр. Словом, в это идеальное преобразование политеизма вошли все лучшие желания, выработанные древним миром. Пред очами преобразователей политеизма было общество, была религия, светлые стороны которых бросались невольно им в глаза, несмотря на всю их ненависть к ним. Отдавая справедливость и цену многим явлениям христианства, они старались многое перенять у новой религии, особенно ее животворное отношение к обществу, ту горячую любовь и усердие к вере и ее распространению, то крепкое единство и братство верующих, ту, наконец, нравственную чистоту и достоинство, которые одушевляли так христианское общество. Но все было тщетно. Пример Юлиана отступника, провозгласившего водворение преобразованного политеизма на место христианства, и его торжественная, полная неудача показали, что время политеизма прошло, что обновление его немыслимо, и что нельзя вливать нового духа в старые изжитые формы, неудовлетворяющие уже человечество.

Мы обозрели главные, резко отличавшиеся друг от друга, состояния человечества дохристианского мира, и указали то значение и отношение к обществу, какое имело в них жречество. Что же можно сказать теперь вообще о характере жреца дохристианского мира? Каково он исполнял то служение человечеству, которое возлагало на него само человечество того или другого состояния, вручая ему заведывание самым драгоценным ему религиозным чувством, которое, как мы не раз замечали, никогда не пропадало совершенно в человечестве, ни в самом грубом его состоянии, ни даже в самые тяжелые моменты его деморализации? Мы опять спешим заметить, что, при решении этого вопроса о достоинствах и недостатках жречества дохристианского мира, мы не имеем права руководиться и ставить критерием ту точку зрения на жречество и его служение, какая установлена откровением христианской религии. Это значило бы вводить анахронизм в оценку исторических фактов. Как нельзя судить о явлениях современных с точки зрения прошедшего; также точно нельзя и несправедливо судить, давно прошедшие исторические факты, с точки зрения новейшей. Каждое явление исторической жизни человечества имеет смысл и цену только в отношении к своему времени и своим обстоятельствам. И мы твердо убеждены, что самое лучшее явление современной жизни, быв перенесено в века давно прошедшие, при других воззрениях общества, при другом характере в направлении жизни, далеко не было бы лучшим и не производило бы тех благотворных результатов, какие оно производит в свое время, при своих обстоятельствах. Итак, ставя вопрос – насколько жрец дохристианского мира выполнял те обязанности, какие он должен был нести по цели своего служения, мы придаем этому вопросу только то значение, какое он должен иметь в приложении к современной ему действительности. Другими словами, мы желаем узнать только то, насколько жрец дохристианского мира был верен той обязанности, какую возлагало на него современное ему человечество, создавая самую должность жреца? Мы говорили, что человечество дохристианского мира в различные моменты своего развития создавало себе такую или другую религиозную систему, вследствие присущей ему всегда потребности религиозного чувства, сообразно различным условиям своей исторической жизни. Создавая такую или другую религию, человечество создавало вместе с нею и жречество, как класс людей, специально посвященных делу религии. Создавая жречество, человечество того или другого периода как бы отказывалось от дальнейшего непосредственного развития религии, как ответа на религиозные потребности, необходимые при развитии самого общества; оно вручало дело религии, ее проведение в общественный строй жизни, и удовлетворение ее насущным потребностям религиозного чувства своего – особому классу людей, созданному для этого служения обществу. Значит, на долю жреца и в дохристианском мире выпадало служение самым дорогим и возвышенным интересам человечества. Насколько же добросовестно было это служение? насколько жрец соответствовал цели своего существования?

Обозревая различные состояния жречества дохристианского мира, мы замечали, что оно мало соответствовало своей высокой цели. Зарождаясь в доисторическом периоде, оно еще имело кое-какие черты служения обществу, и пользы. Формируясь и образуясь далее, с особенностями развития общества, оно более и более теряет из вида первоначальную идею своего бытия и постепенно подчиняется другим посторонним целям. Так, в теократических обществах востока, оно не только не служит религиозным потребностям общества, а, напротив, извращает их в свою личную пользу; оно владычествует над обществом и злоупотребляет своею властью над ним во имя его же возвышенных потребностей. Жрец здесь не посредник между божеством и человечеством, не религиозный наставник и руководитель, – а тиран и деспот общества во имя божества. Не он существует для общества, а общество осуждено жить и страдать для него, жертвуя всем дорогим своим для эгоистической корпорации жречества. Переходя к политеизму греко-римскому, мы встречаем другую крайность. Здесь жрец не владычествует над обществом, но зато теряет много из цели своего коренного назначения; здесь ускользает под ним тот путь, которым он должен был идти по отношению к обществу. Из служителя религии, долженствующей, по своей идее, обнимать и проникать весь строй общественной жизни, он превращается в пассивного стража внешней обрядности, узаконенной государственными правилами. Предлагая обществу с своей стороны только мертвую букву предания, только холодную формулу освящения различных актов общественной и частной жизни, – он этим и ограничивался. Жизнь общества, его внутреннее развитие, его интересы и сочувствия, перемены и изменения их, – все это шло мимо него, не затрагивая и не вызывая его, к соответственному действительности, служению и деятельности, во имя того религиозного чувства, которого он был представителем и служителем.

При таком положении жреца дохристианского мира, становится понятною действительность и значение того упрека языческой религии, который слышался в устах отцов первенствующей церкви христианской. Они характеризуют ее названием немой. Что значит эта немота религии, как не то действительно безгласное положение в отношении к обществу, в каком находились жрецы языческой религии? Мы замечаем, по-видимому, тесную связь между религией известного народа древнего мира и самым народом; известно замечание о религиях языческого мира, что они были глубоко национальны. Но они были глубоко национальны потому, что были созданы известными нациями, были продуктом их национального духа и творческого гения, и составляли исключительную принадлежность и достояние одной только известной нации, при изолированности народов дохристианского мира. Но они вовсе не были национальны по той внутренней живой связи с обществом, с его внутренней жизнью, по ответам на живые возвышенные запросы, вечно волнующие ток общественной жизни. Раз определенная и созданная народным творчеством, языческая религия оставалась неизменною при постоянной изменяемости и развитии общества. Жрец, блюститель религии, был ее хранителем, но не проводником ее в общество, не уяснителем и проповедником ее. Он пассивно и немо исполнял дело своего служения и был безгласным приставником, к постепенно хладевшим формам внешнего культа. Владел ли жрец языческого мира обществом или нет – он в том и другом случае не содействовал его развитию, не вносил в это развитие лепты своего участия. В первом случае он старался задавить всякое развитие, в последнем – становился в стороне от него. И вот, в лучшей форме человечества древнего мира – в греко-римском обществе, где совершалось истинное развитие древнего человечества, жречество играло довольно жалкую роль. Жрец стоял одиноко среди волновавшейся жизни; его мертвые, холодные формулы не служили ответом на запросы этой жизни. Он был в стороне от нее и как бы не понимал ее. Что же он должен был делать, как не быть только немым хранителем священных преданий, формул, и церемоний, завещанных веками? Выйти из этого немого состояния – он не мог; ему не с чем было обратиться к обществу, и обществу нечего было спрашивать у него. На обязанности жреца не лежала забота о внутренней жизни человечества, о его развитии и усовершенствовании. Религиозное чувство заключилось в один внешний культ, и требования его выражались в мертвых формах закона религиозно-официального. В этом отношении справедливо заметил один ученый, что «языческая религия запрещала только грубые преступления, удерживала руку, но оставляла свободным сердце»⁷⁷. Вот почему мы не видим, чтобы в языческих религиях дохристианского мира жрец возвышался где-нибудь до степени проповедника и учителя народного. Ему нечего было проповедовать, ему не о чем было учить. Предписания внешнего культа были известны и вошли в обычай, чтения священных формул и различные призывания божества были уделом жреца. Внутреннее развитие человека, нравственная сторона его была закрыта для жреца, и заниматься ею было не его делом. Он был хранитель и совершитель священных обрядов религии, – но отнюдь не нравственный воспитатель народа. Нравственное развитие и прогресс общества дохристианского мира шел мимо жреца и даже не увлекал его в своем потоке. Другими путями совершалось это развитие и другие деятели заправляли им. И вот, когда общество в своем постепенном развитии начало примечать недостаточность и неудовлетворимость форм официальной религии, – тогда произошло то хаотическое брожение и страшный кризис в человечестве последних времен древнего мира, выразившийся то в мертвящем скептицизме, то в страстном суеверии, то в холодном отчаянии, то в бешеной вакханалии. Тщетно лучшие люди думают поправить дело, наполнить бездну, отделявшую общество от обветшалых форм политеизма, влить в него новый дух, дать новое, животворное значение жречеству, поставив его во внутреннюю живую связь с обществом... усилия их пали, само общество и жречество отшатнулись от них. Древнее неминуемо разрушалось и умирало, очищая место новому свету Откровения.

Из каких постоянных и случайных источников наше духовенство может ждать себе определенных доходов и на какие права и привилегии оно может заявить свои требования?⁷⁸

Обеспечение церкви и клира источниками постоянных и случайных доходов, предоставление духовенству известных прав и привилегий началось, собственно, со времен императора Константина, со времен признания, в лице его, гражданскою властью, прав церкви и христианства на открытое – общественное существование их в государстве. Добрые распоряжения некоторых прежних императоров в пользу церкви и христианства не имели строго юридического характера, а были случайным явлением. Поэтому мы рассмотрим 1) какие способы содержания и обеспечения церкви и клиру даны были римским императором Константином и его преемниками, что было отнесено ими в число прав и привилегий духовенства; 2) какие из этих способов признаны были нашими русскими князьями по принятии веры христианской, что ими отнесено было к числу прав и привилегий нашего отечественного духовенства, какие потом последовали перемены в способах содержания и обеспечения духовенства в нашем отечестве до настоящего времени⁷⁹. Все это намерены мы представить, хотя в кратком и сжатом очерке, с тою целью, чтобы вывести общие определенные данные, для суждения о трактуемом нами предмете.

1

Способы содержания и обеспечения церкви и клира, права и привилегии духовенства со времени Константина Великого до принятия христианства нашим отечеством. По вступлении своем на престол, после победы над Ликинием, и после умиротворения церкви на первом вселенском соборе от волновавшейся, сильно распространявшейся тогда ереси арианской, Константин прежде всего обратил внимание на внешнее положение и быт церкви и клира. Рядом постановлений и законов, предоставлявших права и привилегии духовенству и церкви после первого вселенского собора, он хотел дать приличное содержание и обеспечение, как церкви, так и всему церковному клиру. Законы и указы, изданные им около этого времени, касаются следующих пунктов. Он предписал начальникам областей 1) ежегодно по всем городам выдавать определенное количество хлеба на пропитание бедных и содержание, совершающих божественные таинства⁸⁰; 2) позволил христианам, при смерти своей, завещать свое имение в пользу церквей, «Всякому позволяется, по его желанию, завещевать приличные имения святейшему и достопочтеннейшему собору кафолической церкви»⁸¹, писалось в указе, данном по этому случаю; а еще прежде он обнародовал указ о возвращении христианским храмам, принадлежавших им садов, домов, полей, которые, поступивши во владение храмов по завещанию, были отняты гонителями⁸²; 3) все недвижимые имения мучеников и исповедников христианских, поступившие было в казну, повелел возвратить родственникам, имевшим законное право на наследование, а если таковых не оказывалось, предоставлять оные во владение общей матери их – церкви⁸³; 4) имения епископов и всего клира, также монахов, умерших без завещания, и не оставивших ближайших родственников, обращать в собственность церквей или монастырей, смотря потому, где кто из них жил⁸⁴. Все эти права и привилегии церкви на владение такими имениями и вкладами, поступавшими во власть и распоряжение управлявшего духовенства, при преемниках Константина Великого; Велентиниане III, Феодосие младшем, Аркадие, Гонорие, Юстиниане не только не сокращались и не уменьшались, но расширялись и получали большую силу. Гонорий и Феодосий издавали законы и декреты, которыми они обращали в собственность церкви все то, что прежде считалось принадлежностью языческих храмов, и приносило пользу и доход языческим жрецам. Юстиниан повелел, чтобы имения клириков и монахов, в случае оставления ими своего звания и поступления в мирское, оставлять там, где они служили, т. е. в церкви или монастыре⁸⁵. Рядом подобных постановлений выработалось, наконец, то правило, по которому законом гражданским требовалось, чтобы желающие строить церкви, определяли на содержание их имения, из которых бы употреблялось все нужное на потребности богослужения, на поддержку нужд церкви и содержание клира⁸⁶. Правило это вошло в практику церковную и на соборах было положено, чтобы никто не мог приступать к постройке новой церкви, если предварительно не отведет земли, или не назначит достаточного дохода к содержанию предполагаемой церкви, ее причта, и сторожа⁸⁷. Такими средствами определилось содержание духовенства и обеспечение церквей первоначально, в непродолжительном времени, после признания христианства гражданскою властью. Имения, поступавшие во власть и распоряжение церквей, соборными определениями и императорскими постановлениями запрещено было продавать, закладывать, и вообще отдавать в постороннее владение; они должны были составлять собственность церкви и поступать в распоряжение и ведение управляющего духовенства. В IX и X веках к этим источникам содержания и обеспечения духовенства и церкви присоединилось еще вспомоществование посредством, так называемых, сборов или десятин с известного числа домов, заключающихся в приходе. Сборы эти, как показано в булле⁸⁸ Исаака Комнина, были довольно значительны и могли служить важным пособием для поддержания духовенства в жизненном быту. О сборах этих в таком определенном виде, как в булле Исаака Комнина, не упоминается при прежних императорах, вероятно потому, что источники, предоставленные ими для содержания и обеспечения духовенства и церкви, сами по себе были достаточны для безбедного содержания церкви и клира, и ревность христиан, жертвовавших в пользу церкви и духовенства, не требовала подобного определенного расчисления. Сборами этими или десятинами с прихода и владениями недвижимыми имуществами, долженствовавшими гарантировать безбедное содержание духовенства, заключаются, собственно, определенные или постоянные источники содержания и обеспечения духовенства. О денежных субсидиях или ссудах, как определенном навсегда способе вознаграждения духовенства, нигде не упоминается. Денежные субсидии являются только временными пожертвованиями со стороны императоров.

Кроме временных пожертвований со стороны императоров, к случайным доходам клира относились приносы по поводу совершения некоторых треб или по другим каким-нибудь особым случаям жизни, и благодарность за требоисправления. Приносились хлеб и вино для таинства причащения, мед, и молоко для новокрещенных, елей и свечи для освещения храмов. Остаток из этих приносов, после употребления их для богослужения, поступал в пользу клира и бедных. Благодарность можно было принимать за все требоисправления, даже за совершение таинств, только без вымогательства. Правила соборов назначают штраф и угрожают отлучением только тому, кто настоятельно вымогает, или требует благодарности за совершение таких таинств, каковы – причащение, крещение, покаяние⁸⁹. За некоторые же требоисправления, каково погребение умерших, считалось обязанностью благодарить лиц, участвовавших в отправлении церковной службы. Император Юстиниан законом постановил, чтобы эконом соборной церкви верно раздавал благодарность за каждые похороны тем лицам, которые в них должны были принимать участие. Упомянутыми выше непременными обеспечениями, сборами с прихода и пожертвованиями за требоисправления, исчерпывается, собственно, круг средств содержания церкви и клира константинопольского, до времен принятия христианства нашим отечеством. Как велико было благосостояние клира константинопольского за неимением данных мы ничего не можем сказать определенного; но из забот правительства, чтобы каждый приход содержал столько членов причта, сколько может обеспечивать по своим средствам из того, что церковь располагала средствами содержать гостеприимные дворы и домы призрения, могла иногда жертвовать на выкуп пленных и на вспомоществование другим пострадавшим из назначения платы лицам, участвовавшим в рукоположении митрополита, архиепископа, и епископа⁹⁰, (100 солидов лицам, участвовавшим в рукоположении епископа, и 300 или 200 солидов в пользу нотариев и других прислужников при рукоположении, смотря по доходу с прихода, на который поступал рукополагаемый), можно заключать, что положение духовенства было обеспечено удовлетворительно. Особенность в употреблении и распоряжении церковными имуществами и церковною принадлежностью у константинопольского клира была та, что строго ограждаемый правилами соборов и гражданскими постановлениями от злоупотреблений и незаконного распоряжения церковною собственностью, он мог, по своему усмотрению, брать из нее нужное для своего безбедного содержания и для вспомоществования другим нуждающимся. Церковь смотрела на свои имущества и свое состояние не как на свою собственность, но как на принадлежность нуждающихся. Потому-то она в крайних случаях (для выкупа пленных, для вспомоществования пострадавшим от войны и пожара) иногда позволяла себе пользоваться и такою своею принадлежностью, каковы: богатые украшения на престолы, и св. иконы, разные священные одежды, покрывала и завесы.

При таком материальном обеспечении, гражданское и юридическое положение духовенства в греко-римской империи было также довольно значительно. Градской епископ, а это то же самое, что наше выше городское, уездное духовенство, по законам Константина и Юстиниана, был самое значительное и влиятельное лицо, в подлежащем управлению города, округе. Ему предоставлено было право участвовать во всех делах, подлежащих городскому и областному управлению. Он принимал участие в выборе чиновников городского управления, вместе с почетнейшими гражданами ему вменялось в обязанность смотреть за всем тем, что делалось в течение года по управлению городскими общеполезными заведениями, требовать и принимать отчеты от лиц, ими управляющих, не допускать, чтобы граждане подвергались каким-нибудь незаконным поборам или были обременяемы в исполнении повинности воинского постоя. Под надзором епископа учреждались заведения для приема странников, для содержания бедных, больных, сирот, людей престарелых, для воспитания и обучения юношества. Епископ имел право давать убежище в церквах лицам притесняемым, и принимать на себя ходатайство по их делам; он мог принимать апелляции лиц обиженных. Словом, в руках городского епископа была такая же власть, как и в руках первых граждан этого города; вместе с ними он наблюдал, чтобы провинциальные начальники не препятствовали гражданам в совершении юридических актов, зависящих от доброй их воли, чтобы судьи и чиновники их, не брали излишних пошлин по случаю отправления суда, чтобы купцы и торговцы не брали излишних барышей с своих товаров. Эти и многие другие права, предоставленные императором Константином и его ближайшими преемниками городским епископам, при императорах 8-го и 9-го века, подчас подвергались ограничениям и изменениям, но в сущности, права, предоставленные высшему духовенству в делах общественных первыми императорами, утверждавшими христианство в греко-римской империи, от того не теряли своего значения. Епископ всегда оставался в городе таким лицом, к защите которого прибегали во всякое время лица, угнетаемые и притесняемые. При таком, впрочем, участии в делах общественных и гражданских, забота о церкви и пастве все-таки оставалась главным предметом клира константинопольского; он принимал в них настолько участия, насколько требовали интересы общества, в котором он занимал почетное место, и с которым он, не смотря на свое специальное занятие и звание, стоял в самой тесной и живой связи.

От общественных повинностей, при таком гражданском и юридическом положении духовенства, клир константинопольский не был совершенно свободен. Права и привилегии, ему предоставляемые, в этом отношении не поставляли его вне нужд общества. От поголовной или, так называемой, личной подушной подати, от налогов чрезвычайных во время особых случаев, и частных податей в пользу частных лиц, духовенство безусловно освобождалось; но от податей с имений и полей, – от повинностей – платить деньги на поддержку и починку больших дорог и мостов, доставлять коней и повозки для провоза съестных военных припасов и прочих казенных вещей, поставлять воинов во время наборов, заготовлять жизненные припасы императорской свите, во время путешествия императоров, духовенство не всегда освобождалось. Правами освобождения пользовались только церкви бедные и несостоятельные, и, получившие по какому-нибудь случаю, особые привилегии, а все другие церкви получали эти льготы только при некоторых императорах. Частная же собственность духовенства, за исключением особых случаев, почти никогда не освобождалась от общественных повинностей. Уступки в этом отношении делаемы были такого рода, что вместо некоторых повинностей, как, например, поставки лошадей во время войны, воинов во время наборов, можно было уплачивать деньгами⁹¹. – Таково было положение духовенства в общих чертах в восточной римской империи до принятия христианства нашим отечеством. Греко-восточное духовенство, как мы видели из этого краткого очерка, не пользовалось особыми какими-нибудь правами и привилегиями, но оно стояло в уровень с почетными гражданами и правителями города; оно не совершенно освобождалось от общественных повинностей, но имело приличное значение и влияние в обществе; материальные его средства не были слишком велики, но из них старались доставлять ему приличное содержание и обеспечение⁹².

(Продолжение следует).

IV. (О евангелии от Иоанна).

Писателем четвертого евангелия, также, как и первого, был самовидец и ближайший последователь Спасителя, святой евангелист Иоанн. Он происходил, также, как и другие апостолы, от родителей незнатного рода; был сын рыбаря Зеведея и матери Саломии, имел брата апостола Иакова, одного из двенадцати учеников Спасителя. Родители Иоанна, несмотря на свой незнатный род, не были, впрочем, совершенно бедны; отец Иоанна имел слугу для своего промысла (Мк.1:20); мать Иоанна принадлежала к тем женам, которые пособляли Спасителю из своего имения (Мф.28:56; Мк.40:15; Лк.8:3), покупали благовонные мази для помазания тела Спасителя (Мк.16,:1; Лк.23:55, 56); а сам Иоанн имел собственный дом в Иерусалиме, в который он принял пречистую матерь нашего Спасителя после крестной смерти Его (Ин.19:27). Первые семена благочестия в сердце юного Иоанна положила, вероятно, добрая и благочестивая мать его Саломия; но он, как и другие апостолы, исключая Павла, не был из числа людей книжных и ученых (Деян.4:13). Все свое знание он приобрел в продолжении трехлетнего следования за Господом, Учителем всех учителей, особенно же вследствие чудесного излияния Святого Духа в день пятидесятницы. Может быть, в юных летах он обучался книгам св. писания, так как у иудеев был обычай учить детей закону Божию из детства; но больше он ничему не учился.

Иоанн еще в молодых летах сделался учеником и последователем Иоанна Крестителя. При своем восприимчивом духе, он не мог не узнать в этом праведном проповеднике покаяния предтечу Спасителя. Этим-то св. мужем Иоанн и был представлен в первый раз Спасителю. Иоанн Креститель, при виде Иисуса идущего, говорит своим ученикам: «се агнец Божий» (Ин.1:36). Слышавшие ученики эти слова, Иоанн и Андрей, последовали за Спасителем и пробыли с Ним день тот (– ст. 36–40). Это первое последование за Христом было так памятно для Иоанна, что он в старости помнил час, в который расстался с Спасителем (– ст. 39). После сего Иоанн опять возвратился к своему обыкновенному занятию рыбною ловлею⁹³. Скоро, впрочем, Иоанн вместе с Иаковом, а Петр с Андреем, призваны были Спасителем к последованию за Ним. Спаситель сказал им: «подите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков». Иоанн вместе с другими, оставив лодку и отца своего, последовал за Ним (Мф.4:18–23; Мк.1:16–21). По обращении ко Христу, с добрым и неиспорченным сердцем, с тихим и кротким характером, Иоанн сделался одним из самых приближенных учеников Спасителя. Вместе с Петром и Иаковом он составил тот святый тройственный союз, на котором взор Бога Спасителя нашего останавливался с особенною любовью. С ними одними Он был при самых важных событиях своей жизни, – при воскресении дочери одного начальника иудейского (Мк.5:37) во время преображения на горе Фавор (Мф.17:1), и усиленной молитвы в Гефсимании, сопровождавшейся кровавым потом (Мф.26:37; Лк.22:44). Такое предпочтение пред другими апостолами Иоанн заслуживал своею любовью к Спасителю. Она поставила его в такую близость к Господу, что он один удостоился возлежать на груди Спасителя и слышать биение сердца верховного Сердцеведца (Ин.13:23). Потому-то отцы церкви называют Иоанна задушевным другом Спасителя, потому-то и он называет себя учеником, которого любил Иисус (Ин.13:23, 19:26, 20:2). Любовь свою к Господу Иоанн не однажды свидетельствовал особенным образом. Когда Спаситель, проданный Иудою, взят был иудеями, Иоанн вместе с Петром шел за Иисусом в дом первосвященника, куда повели Его на суд (18, 19); а когда Господь был распят, Иоанну, единственному из учеников, стоявшему при кресте своего Учителя, Спаситель, умирая, поручил свою матерь (19:26). Иоанн принял ее в свой дом, хранил и содержал, по преданию нашей церкви, до самой ее смерти (которая случилась на 48 г. по Р. X.). В день воскресения Господа он вместе с Петром спешил ко гробу Господню (20:3).

По воскресении Господа, евангелист Иоанн оставался некоторое время в Иерусалиме вместе с другими апостолами. Здесь он, вместе с апостолом Петром, в первые дни, по излиянии Святого Духа, обратил несколько тысяч людей ко Христу; вместе с Петром он ходит на молитву во храм (Деян.3:1), вместе с ним отправляется в страну, недалеко от Иерусалима отстоящую, Самарию, для просвещения Святым Духом христиан, обращенных ко Христу диаконом Филиппом (Деян.8:14 и след.); вместе с другими апостолами присутствует на соборе иерусалимском. По смерти апостолов Петра и Павла, апостол Иоанн поселился в Ефесе для распространения и утверждения в нем христианства. Тут же он нашел христиан из иудеев и язычников с неправыми верованиями, касательно Божественного достоинства Иисуса Христа. И тут же, как говорят предания нашей церкви, для обличения лжи и для засвидетельствования истины написал он свое благовествование.

О чем же говорит в нем евангелист Иоанн? Св. Иоанн писал свое благовествование уже после написания трех первых евангелий, и писал, как он сам говорит, с целью, чтобы мы уверовали, что Иисус есть Христос, Сын Божий (Ин.20:31); поэтому его благовествование несколько разнится от благовествования трех первых евангелистов. Он начинает свое евангелие не с того только времени, как Христос Спаситель явился в мир во плоти, а говорит о бытии Христа Спасителя прежде век, – о том, что Он от вечности был у Бога, был истинным Богом, что чрез Него сотворено все видимое и невидимое, что напоследок, воплотившись, Он явился как Спаситель наш и Христос (Ин.1–14). После такого вступления, св. Иоанн начинает описывать евангельские события, но и здесь в своем благовествовании он опускает многое из того, о чем говорили три первые евангелиста, а в том, в чем сходится с ними, пополняет их сказания. Так, он не говорит о рождестве Христа Спасителя, Его крещении, искушении от диавола, преображении, вознесении на небо, не излагает проповеди Спасителя на горе притчей о царствии небесном, не описывает установления тайной вечери; вместо этого он говорит о таких событиях, о которых первые три евангелиста совершенно умалчивают. Так, он один повествует о претворении воды в вино Спасителем, о беседах Его с учителем иудейским Никодимом и женою Самарянкою, о воскресении Лазаря, и излагает прощальную речь, которую Христос Спаситель говорил своим ученикам пред страданиями своими. В истории страданий и воскресения Христа Спасителя, о которых говорят и первые три евангелиста, Иоанн делает тоже пополнения; он подробнее описывает суд Спасителя у Пилата, исчисляет более явлений Спасителя по воскресении. При таком отличии от первых трех евангелистов, он имеет еще ту особенность, что жизнь и деяния Спасителя описывает в порядке времени по праздникам и пасхам иудейским, между тем, как первые три евангелиста, сказавши о вступлении Спасителя на служение роду человеческому, начинают описывать ряд чудес, Им сделанных, беседы и притчи, Им сказанные, не показывая определенно времени, когда все это случилось. Таким образом, по благовестию св. Иоанна, в жизни нашего Спасителя, со времени выступления Его на всемирную проповедь, с вероятностью можно положить четыре пасхи. Во время первой пасхи св. Иоанн описывает следующие действия Спасителя: вход в храм иерусалимский и изгнание оттуда торжников, беседу Спасителя с одним начальником иудейским Никодимом, беседу с женою Самарянкою на пути из Иерусалима в Галилею, исцеление сына одного царедворца (Ин.2:13–14). Из времен второй пасхи Иоанн повествует только о исцелении расслабленного, сидевшего при купели в Иерусалиме, и о беседе по этому поводу с иудеями, которые упрекали его за исцеление в субботу (Ин.5–6, 4). Из времен третьей пасхи Иоанн описывает насыщение пяти тысяч пятью хлебами, хождение Спасителя по морю ночью, беседу с народом о нетленной пище, доставляющей жизнь вечную, т. е., о причастии тела и крови Его (Ин.6); приход Спасителя в Иерусалим на праздник кущей и беседы Его с народом во время праздника в храме о Себе и своем посланничестве от Бога (Ин.7:8); исцеление слепорожденного в субботу (Ин.9), притчу об истинном пастыре, душу свою полагающим за овцы, и беседу во храме с народом во время праздника обновления – о том, что Он действительно Сын Божий, – иначе Он не мог творить таких дел (Ин.10). Около времен четвертой пасхи (Ин.11:55, 12:1, 13:1) Иоанн благовествует о воскресении Лазаря, четыре дня лежавшего уже во гробе, о принятии Спасителя в семействе Лазаря за шесть дней пред самою пасхою, и помазании ног Его драгоценным миром, о торжественном въезде Спасителя в Иерусалим, о беседе Его с язычниками, пришедшими в Иерусалим на праздник; затем излагает прощальную речь Спасителя, исполненную самой глубокой любви к ученикам и всему роду человеческому, и, наконец, повествует о страдании, смерти, воскресении Его, и беседах с учениками по воскресении (Ин.11–21). Оканчивает свое евангелие Иоанн такими словами: «сей ученик и свидетельствует о сем, и написал сие: и знаем, что его свидетельство есть истинно. Многое и другое сотворил Иисус: но если бы писать о том подробно; то и самому миру, думаю, не вместить бы написанных книг (Ин.21, 24, 25). Таково содержание евангелия от Иоанна. Кроме евангелия, святой Иоанн написал еще три соборных послания: но об этом скажем после.

Таким образом, вы знаете, кто и как написал все четыре наши святые евангелия, знаете, о чем в них говорится. Все четыре евангелия благовествуют об одном и том же лице Господа нашего Иисуса Христа, о Его делах, словах, и речах, о Его страданиях, смерти и воскресении. Вы заметили, что хотя они говорят об одном и том же предмете, но говорят с некоторыми особенностями, на основании которых на святых иконах евангелистов каждому из них придаются особые символические знаки. Вы обращали внимание, прилагаясь к евангелию, во время утреннего богослужения, на четыре иконки, размещенные по углам верхней обкладки? Это изображения четырех евангелистов. При одном из них вы видите изображение ангела в виде младенца или юноши, при другом – льва, при третьем – тельца, при четвертом – орла. Эти четыре знака выражают тот четверичный образ, в котором Господь наш Иисус Христос благоволил открыться миру чрез святых благовестников. Сообразно с содержанием евангелий, церковь наша согласуется в назначении чтений из них по дням и праздникам. В неделю пред Рождеством Христовым и в самые дни Рождества мы слышим благовествование евангелиста Матфея о рождестве Христа Спасителя. В дни Пасхи, дни высшего торжества христианского, когда Господь наш Иисус Христос в полной силе является как Господь и Владыка смерти и жизни, разрушивший силу ада, церковь наша предлагает чтения из евангелия Иоанна о предвечном Божестве Спасителя, и эти чтения продолжает до дней пятидесятницы. Чтения из других евангелий она тоже предлагает сообразно торжеству и расположению христиан.

Святой Иоанн Богослов, написавший, как я сказал, евангелие в Ефесе, не всегда оставался в этом городе. При языческом императоре Домициане пострадали христиане, вследствие повеления его, преследовать и казнить последователей Христовых. Тогда же и евангелист Иоанн, оставшийся невредимым после самых тяжких мучений, сослан на уединенный скалистый остров Патмос. Там он получил откровение о будущей борьбе и победе церкви Христовой и записал его в книге откровения, называемой греческим именем – Апокалипсис. По смерти Домициана, евангелист Иоанн опять получил свободу и возвратился в прежнее свое жилище – город Ефес. По возвращении из Патмоса в Ефес, св. Иоанн управлял здесь церковью христианскою, и посещал окрестные страны для поставления в них епископов, и для водворения порядка. – Апостол Иоанн до самой глубокой старости сохранил ту пламенную любовь к Спасителю и его последователям, которою в юности горело его сердце. Это подтверждается следующим сказанием древности. Когда Иоанн, в глубокой старости, не был уже в состоянии сам ходить в церковь, он позволял приводить себя туда. Здесь он никогда не говорил длинных речей, а повторял свои любимые слова: «дети, любите друг друга». Однажды спросили его, для чего он так часто повторяет эти слова? «Такова заповедь Христова, исполните ее, и довольно», – отвечал апостол. Так учение Христа Спасителя о любви глубоко запало в его душу. Все сказания древности согласны в том, что Иоанн скончался естественною смертью в городе Ефесе в глубокой старости, проживши больше ста лет. Святая церковь наша празднует преставление его 26-го сентября, а память его совершает 8-го мая. По особенной любви к Иоанну Спасителя, он именуется церковью наперстником Господа возлюбленным, по чистоте безбрачной жизни – девственником, а по высоте христианского учения, изложенного в его евангелии и трех соборных посланиях, – Богословом.

Я. Слышишь ли звон?

Мол. Слышу.

Я. Что это значит?

Мол. Не знаю.

Я. Неправду говоришь, друг мой! знаешь, что звонят ко всенощной. Да! завтра у нас праздник в честь Казанской Божией Матери. Посмотри-ка на площадь (тут я подвел его к окну), и гляди, как народ православный со всех сторон спешит в храм Божий – в Варваринскую церковь. Как все идут веселы, и как все разряжены! Послушай, сделай мне одолжение. Пойдем вместе со мною в церковь.

Мол. Шутить изволишь надо мной (сказал с видом веселым).

Я. Нет, право, ей Богу – не шучу. Я очень уверен, что там тебе все понравится. Бывал ли ты когда-нибудь в церкви?

Мол. Нет, да и быть не хочу.

Я. Отчего же?

Мол. Вера не позволяет.

Я. Ах, какой ты упорный! Но испытай хоть один раз, – и тогда уже больше принуждать тебя не стану. Послушай, что я тебе расскажу. Вот задумал некогда святой князь Владимир переменить в России нечистую языческую веру на другую, и, выбрав людей самых умных и смышленых, послал их в разные места испытывать веры. Пришли эти люди в Царь-град. Патриарх цареградский пригласил их в церковь во время служения. Что ж почувствовали они, стоя в храме? Они почувствовала радость несказанную. «Не знаем, – говорили они, – где мы были, на небе или на земле, и нам казалось, что слышали ангельское пение». Я уверен, что и ты умилишься душой, если хоть один раз побываешь в церкви. Ну, пойдем пожалуйста!

Мол. Ну, если ты так настойчиво принуждаешь меня идти в вашу церковь, – так и я отвечу тебе прямо, что идти туда мне противно.

Я. Почему ж это? Во всех домах быть можешь, а быть в доме Божием – для тебя противно.

Мол. У Бога нет на земле особенного дома. Вот поэтому-то для меня и противно, когда какой-нибудь дом называете вы домом Божиим.

Я. Да как же иначе и назвать церковь?

Мол. Как хотите называйте, но не домом Божиим. Вы бо есте церкве Бога жива, якоже рече Бог, яко вселюся в них, похожду и буду им Бог и тии Мне будут людие (2Кор.6:16). Вот что сказано в 7-м пункте нашего «Духовного Обряда». На основании этих слов апостола Павла, церковью почитаем мы людское собрание, а не дом какой-либо, по-вашему. Вот, например, где-нибудь собираются, во имя Божие, несколько человек, хоть два или три, там и является церковь: идиже бо еста два или трие собрани во имя Мое, ту есмь посреди их. А вы хоть целую площадь застройте такими домами, – Бога там не будет.

Я. О как ужасно грешишь ты! Страшно даже тебя и слушать!

Мол. Нисколько! Апостол Павел прямо говорит: Бог сотворивый Мир и вся, яже в нем, сей небесе и земли Господь сый, не в рукотворенных храмах живет (Деян.17:24). А ваши храмы все рукотворны, – деревянные строятся плотниками, а каменные кладутся каменщиками.

Я. Послушай. Чтобы правильно понимать слова апостола Павла, надобно знать, где, к кому, и по какому случаю сказаны они. Он сказал их в Афинах (в Греции) к язычникам, именно против их капищ языческих, и против их идолов, которых они считали богами и о которых думали, что они, за приносимые им жертвы, оказывают людям благодеяния. Потому тут же апостол и прибавляет: не в рукотворенных храмах живет, ни от рук человеческих угождение приемлет, требуя что, сам дая всем живот и дыхание и вся (Деян.17:25). А о храмах христианских тут нет и помина.

Мол. Если ты уводишь в сторону слова апостола Павла, то я приведу тебе слова другого апостола, которых перетолковать нельзя. Апостол Петр указывает прямо на храм духовный, а не рукотворный. И вы сами, яко камение живо, заждитесь в храм духовен (1Пет.2:5).

Я. И другой апостол нисколько не защитит тебя, а, напротив, обличит еще яснее. Этими словами не отвергает он, а подтверждает существование внешних храмов. Уподобляя христиан камням заждимого храма, он прямо, чрез это уподобление, указывает на существование внешнего храма; иначе уподобление было бы непонятно, и самое слово о храме – духовный, было б излишне.

Мол. Пожалуй – толковать по-своему. Но первомученик Стефан тоже сказал согласно с апостолами: Вышний не в рукотворенных церквах, живет (Деян.7:18). А живет, значит, в церквах духовных.

Я. Действительно Вышний обитает и в чистых душах христианских, но только жаль, что слова первомученика Стефана берешь ты отрывочно, а потому, ошибочно толкуешь их. Слова эти ты вырвал из целой речи первомученика; а знаешь ли все содержание этой речи? Его обвиняли в предсказании разрушения храма Иерусалимского и называли это предсказание хулою на Бога. Вот он в своей речи оправдывается пред судом и доказывает, что предсказание это, не есть хула на Бога, что Бог без нарушения своей славы, за грехи народа, может попустить разрушение храма. Хотя этот храм был посвящен истинному Богу, и был до времени угоден Ему, но он не есть для него так необходим, как человеку дом, в котором живет: Вышний не в рукотворенных церквах живет. Так как иудеи сделались жестоковыйны, и Духу Святому противятся, то Бог может их оставить, а с тем вместе оставит и храм иерусалимский, чтоб обитать потом в душах христианских, и для них освятить новые храмы христианские. Ну, скажи ж теперь, есть ли в словах первомученика что-нибудь против храмов христианских? Слова эти относятся прямо к ветхозаветному иерусалимскому храму, а не к храмам христианским.

Мол. А по мне, относятся и к вашим церквам. Храм иерусалимский разрушен: так беспрестанно, слышишь, разрушаются и ваши церкви. Вот одна падает от ветхости, другая горит от огня, а иные разламывают и расхищают воры. Нет, церковь Божия не такова. Господь сказал об ней: созижду церковь Мою, и врата адова не одолеют ея. Вот эта церковь и есть церковь духовная, а не рукотворенная.

Я. Ну, право, с тобой без греха согрешишь! Толкуешь слова святого писания все навыворот, наклоняешь смысл их туда, куда не следует. Эти слова: созижду церковь Мою и проч. Спаситель сказал совсем не в опровержение внешней церкви или наружных храмов. Слова эти означают, что учение Христово, таинства Христовы, и вообще все Его Божественное домостроительство, несмотря на все усилия ада, никогда не разрушатся, все уничтожатся, но будут существовать до скончания века. Вся неосновательность твоих толков, любезный мой, зависит от того, что ты не имеешь надлежащего понятия о церкви.

Мол. Кажись, правильно думаем мы о ней и согласно с учением писания. Церковь у нас почитается, как я говорил тебе, людское собрание, по свидетельству апостола Павла (2Кор.5:11).

Я. И только?

Мол. Чего ж еще более?

Я. Вот от этого-то так жестоко вы и заблуждаетесь. Слушай! Во-первых, мало сказать, что церковь есть собрание. Церковь действительно есть собрание, но не простое людское собрание, как вы называете; иначе все ваши мирские сходки, всякой сбор людей на торжищах (в кабаках и трактирах) можно будет называть церковью. Церковь есть собрание людей, истинно верующих во Христа, соединенных единым учением христианским, таинствами, обрядами, и единою священною иерархией.

Мол. Что ж? мы так и понимаем наши собрания.

Я. Хорошо, если б так понимали. Но я продолжу и скажу тебе далее. Такое понятие о церкви, как о собрании истинно верующих христиан, нисколько не препятствует называть также церковью и каждый храм христианский, в котором собираются христиане, в который и тебя приглашал я.

Мол. Вольному воля, а спасенному рай (сказал с самодовольной улыбкой). Ты называй себе, как хочешь, а мы так называть не можем.

Я. Значит, вы хотите идти против евангелия, и против самого Иисуса Христа.

Мол. Каким же это образом? (с некоторой усмешкой).

Я. В евангелии храм называется церковью.

Мол. Где? (вопрос этот сделан был, впрочем, беспокойно).

Я. Прочитай в евангелии от Иоанна главы 10-й ст. 23-й. Хождаше Иисус в церкви в притворе Соломони. Притвор был частью храма. Прочитай и в евангелии от Матфея главы 23-й ст. 35-й: там найдешь ты следующие слова самого Иисуса Христа о Захарии: егоже убисте между церковию и олтарем. Не ясно ли, друг мой, отсель, что храм справедливо называется нами церковью? Не имеем ли права называть его так, когда сам Иисус Христос также назвал его? И что ж вы после того?

Здесь Молокан не нашелся вдруг отвечать ничего, и не сумел вдруг перетолковать тексты по-своему; то бледнел, то краснел, наконец озлился и закричал неистовым голосом: «да что ж ты пристал ко мне, точно с ножом к горлу». Семейные мои перепугались и просили покончить с ним разговор. Но я хорошо знал его характер, и не боялся. Я совершенно был уверен в его добром о мне понятии и даже в добром ко мне расположении, – знал, что он весьма был доволен мною и за ласковое обращение, и за хорошее содержание. Притом, он смотрел на меня, не как на официального чиновника или, форменного против молокан миссионера, а как на простого собеседника о вере, нестрашного для него. И так, нисколько не опасаясь за себя, я, впрочем, старался успокоить рассерженного молокана, начал его увещевать, зачем он так горячится и злится, – брал бы он пример с меня, – как я, несмотря на его часто дерзкие выходки, не выхожу из себя и говорю с ним ровно, спокойно. Потом, когда он довольно успокоился, я спросил его: за что он так рассердился на меня. «За что, – отвечал уже тоном спокойным и несколько веселым, – за то, что этой вашею церковью вы повыхлыстали у нас в глаза и уши». Потом совершенно успокоился, принял дух и стал свободно продолжать разговор.

Мол. Мало ль что как называется. Дело не в названии, а в почитании. Как не называйте, как не возвеличивайте вы своих церквей, но ходить в них, и почитать их, мы никогда не будем.

Я. Как же святой пророк Давид так сильно желал видеть храм Господень и приметаться в нем и день и ночь? Блажени живущии в дому Твоем, Господи, восклицал он: во веки веков восхвалят Тя. Коль возлюбленна селения Твоя, Господи сил. Желает и скончавается душа моя во дворы Господни (Пс. 88:1, 2, 5). Вниду в дом Твой и поклонюся ко храму святому Твоему во страсте Твоем; вниду в дом Твой со всесожжением, воздам Тебе молитвы моя, яже изрекосте устне мои Дому Твоему подобает святыня, Господи, в долготу дний. И до того в нем была велика любовь к храму Божию, что он радовался, когда кто только скажет ему, что надобно идти в храм. Возвеселихся о рекших мне: в храм Господень пойдем. А вот тебя и насильно туда не дозовешься.

Мол. Но то было другое время; Давид жил в ветхом завете. Тогда это было нужно, а ныне нет.

Я. Почему ж?

Мол. Потому что ветхий завет не то, что новый. Ветхий был сению, служил покровом грядущей благодати. Пришла благодать, – тень исчезла, покровы стали не нужны. Нужен был храм тогда для людей плотяных, – и они ходили в него молиться; – а ныне храм не нужен для духовных христиан, и ходить в него не следует.

Я. Ох вы духовные христиане! Спаситель нам – Святейший из святых, но и то не пренебрегал храмом иерусалимским во время земной своей жизни. Так, еще в младенчестве, Он принесен был в храм и был там встречен по особому Божию откровению священником храма, праведным Симеоном и праведною Анною. На двенадцатилетнем своем возрасте Он имел беседу в этом храме с законниками иудейскими. А во время божественного своего учения и проповеди многократно посещал сей храм; и бе уча по вся дни в церкви (Лк.19:17). И замечательно, в одно из этих посещений, усмотрев беспорядок в храме от продающих и купующих, Он выгнал всех торжников, и сказал: писано бо есть: дом Мой дом молитвы есть: вы же сотвористе его вертеп разбойников (Лк.19:46). Вот видишь, что и сам Спаситель оказывал уважение храму! А вы не хотите сделать того.

Мол. Да едва ли самому Спасителю будет приятно наше уважение к храмам.

Я. Как? Что это ты говоришь?

Мол. Ведь ты знаешь разговор Его с одною женою об этом предмете. Она спрашивала, где лучше покланяться богу, и Он сказал ей: грядет час, егда ни в горе сей, ни в Иерусалимех поклонитеся Отцу. Грядет час и ныне есть, егда истиннии поклонницы поклонятся Отцу духом и истиною (Ин.4:21–23). Дух есть Бог: и иже кланяется Ему, духом и истиною достоит кланятися (ст. 24). Значит, было время уважения храмов, да прошло. А теперь наступило другое время – поклонения духовного, как мы и делаем.

Я. И нехорошо вы делаете. Беседу Спасителя с женою самарянкою толкуешь ты неверно. В этой беседе Спаситель раскрывает жене самарянке то, что богослужение ветхозаветное, и иудейское, и их самарянское кончается, что с наступлением новозаветного служения, которое Он установляет, истинные поклонники не будут привязаны к одному месту, как было прежде, и, вместо кровавых жертв, будут угождать Богу духом и истиною. Таким образом, в беседе этой Спаситель показывает только превосходство христианского богослужения пред иудейским, а нисколько не отвергает ни общественного богослужения, ни храмов, для того потребных. Хочешь ли, я тебе даже покажу первый храм христианский, освященный самим Иисусом Христом? Это горница велия (Лк.22:12), в которой Господь установил и совершил таинство тела и крови своей. Вот тебе первоначальный образец храма христианского! Прямо в этот храм, в эту горницу возвратилась апостолы, по вознесении Господнем, с горы Елеонской. Взыдоша на горницу, и-деже бяху пребывающе... терпяще единодушно в молитве и молении (Деян.1:13, 14). В этой горнице совершилось избрание и причтение Матфея к лику апостольскому на место Иуды (Деян.1:20). Здесь же, в этой горнице, Дух Святый сошел на апостолов в виде огненных язык и просветил умы их и утвердил сердца для проповеди вселенской. И исполнишася вси Духа Свята, и начаша глаголати иными языки, якоже Дух даяше им провещевати (Деян.2:4). Потом, когда число христиан умножилось, и когда апостолы в разных странах приобрели многих верующих во Христа, тогда эти горницы – эти храмы умножились. И всегда эти храмы были отдельны от простых домов. Так, апостол Павел, в 1-м послании к коринфянам, говорит: еда домов не имате, во еже ясти и пяти? или о церкви Божией не радите (1Кор.11:22)? Так, в том же послании (1Кор.14:34, 35) говорит: жены ваша в церквах да молчат. Аще ли чесому научитися хотят, в дому своих мужей да вопрошают: срамно бо есть жене в церкви глаголати. Ясно, что в том и другом случае дому противополагается церковь, как особое здание. Ну как же ты после этого будешь отвергать храмы христианские?

Мол. Что ж? Вот точно также, по-апостольски, собираемся и мы в своих домах, в своих горницах, для молитвы и пения псалмов, а не в каких-либо храмах.

Я. Да разве ваши домы походят на горницу апостольскую? Горница апостольская, как я уже и сказал тебе, была освящена самим Спасителем, и была действительным храмом, а ваши домы кем освящаются?

Мол. А ваши храмы кем освящаются?

Я. Наши храмы освящаются Богом, и благодать Божия сходит всегда на них. Первый храм (горницу иерусалимскую) освятил сам Иисус Христос; – дальнейшие горницы освящали в храмы апостолы, потом, по преемству благодати, преемники апостолов – архиереи, а по благословению архиереев и иереи. И эти храмы освящаются ныне торжественным образом, и в основание их полагаются в антиминсе мощи святых угодников. Всего этого нет в домах ваших. В домах ваших нет не только этой благодати, – нет приличной чистоты. Слышал ты, что говорит пророк Давид о доме Божием: дому Твоему подобает святыня, т. е., отделение от всего мирского, суетного, грешного. А есть ли в домах ваших хотя что-нибудь похожее на это? Один очевидец ваших собраний рассказывал, что во время молитв ваших, и толкования писания – толкователи и слушатели сидят вокруг стола. Один, завалившись назад, другой, облокотясь на стол, как бы погрузившись в сон, иной сидит в шапке без всяких чувств благоговения. Тут старики и старухи, лежа на печке, воздыхают от старости; там на лавках и прилавках лежат и сидят молодые женщины с грудными детьми, наполняющими воздух воплями; в ином месте на полу овцы с ягнятами и другие животные, и пред ними зловонный помет! Такая ли чистота прилична молитвенному дому? А если вспомним, что после молитв и псалмопений в этих молитвенных домах большею частью происходит пьянство и другие неприличные дела, то опять скажем, такая ли святыня подобает дому Божию?

Мол. Напрасно ты так унижаешь наши домы; – и мы заботимся также о чистоте, да где ж нам взять богатых и красивых палат? Не красть же для этого. Но, впрочем, скажу я тебе: как ни пышны ваши церкви, не променяем мы их на свои домы. Блестят они у вас серебром, горят все золотом, но противны душе нашей (последние слова сказал с отвращением). А отчего противны, спросишь ты? Оттого, что наполнены идолами⁹⁵.

Я. Какими идолами? Помилуй Бог, что ты говоришь?

Мол. Да мало ли их каких поделано там у вас?

Я. Ты разумеешь святые иконы?

Мол. Ну да! разные намалеванные, посеребренные и позолоченные доски, которым вы кланяетесь и пред которыми падаете на колена, как будто пред какими богами⁹⁶. Нет. Писание этих икон не допускает, и покланяться им не повелевает. Вот поэтому в 9-м пункте нашего «Духовного Обряда» и пишется: «Образ имеем неоцененныи по свидетельству апостола к Колосаям гл. 1 ст. 15, иже есть образ бога невидимаго перворожден все твари яко тем создана была всяческая но како Христос избрал себе образов апостолом к римлянам гл. 8. 29 предъустави сообразных быти образу сына своего и в первом Петровом послание пишет гл. 2, 18, зане в Христос пострада за нас нам оставил образ свои да последуем стопам его иже грехи не сотвори еще к Филицисеем гл. 3, 17 пишет якоже имате образ наш и второе послание к Тимофею гл. 1, 17. образ имей здровых словес учение тем образом и мы подражаем а нерукотворенным богам»⁹⁷.

Я. Давно я знаю ваш обряд, знаю и этот девятый пункт, самый бестолковый из всего обряда.

Мол. Чем же он бестолков?

Я. Тем, что смысла в нем нет никакого.

Мол. Напротив! Смысл очень ясный; именно: не иконам вашим рукотворенным мы должны подражать, а Иисусу Христу, апостолам, слову Божию.

Я. Вот опять скажу, что нет тут смысла. Речь идет не о подражании, а об изображении, об иконах. Вы хотите опровергнуть святые иконы, а приводите в опровержение такие места, которые имеют совершенно другой смысл. Вы привязываетесь к одному слову образ, но это слово, во всех этих местах, означает пример, образец, а не изображение. У нас речь идет о том, что надобно изображать Спасителя и апостолов, – а вы говорите – нет. И что ж представляете в доказательство? то, что надобно подражать Спасителю и апостолам. Видишь, думаю, сам всю несообразность девятого вашего пункта.

Мол. Но и вторая заповедь подтверждает наше положение.

Я. Вторая заповедь – дело другое. Но и вторая заповедь ничего не говорит против святых икон. Она говорит против кумиров, т. е. языческих идолов; а эти кумиры совсем не то, что святые иконы. Кумиры суть языческие истуканы, вытесанные из дерева, или из камня, вылепленные из глины, вылитые из меди, серебра и золота. Этих истуканов язычники почитали, и доселе почитают, за истинных – действительных своих богов. Так пишет пророк Иеремия: древу сказали (язычники): ты мне отец, и камню сказали: ты меня родил еси. Так, Израильтяне, по слитии золотого тельца, рекоша (Исx.32:9): сии бози твои, израилю, иже приведоша тя из земли египетской; – и потому идол, по словам апостола Павла, есть ничтоже (1Кор.8:4), т. е., вымышленное божество. Напротив, наши иконы не суть что-нибудь вымышленное, а суть изображение Бога истинного и истинных его святых. И притом, иконы сии и пишутся не произвольно, но согласно с истиною. Так, Богу Отцу благоугодно было явиться в образе ветхаго деньми, егоже одеяние было, яко снег, и власы главы его, яко волна чиста (Дан.7); – таковым Он и изображается на иконах. Сыну Божию Иисусу Христу благоугодно было соделаться человеком, родиться от св. Девы Марии, креститься во Иордане, преобразиться на Фаворе, пострадать и быть распяту на Голгофе, воскреснуть и вознестись на небо; – так Он изображается в этих видах на св. иконах. Духу Святому благоугодно было сойти на Иисуса Христа в виде голубя, и на апостолов в виде огненных языков; – так Он и изображается. Так же изображаются и все святые угодники Божии, согласно их описаниям.

Мол. Все это так· Пусть ваши иконы пишутся верно, но кто вам повелел покланяться им и боготворить их? Не раз мне случалось видеть, как вы пред ними падаете на коленах, воздеваете к ним руки, воздыхаете, плачете и Бог весть что творите.

Я. Вот в этом-то вы жестоко и ошибаетесь, любезный мой. Мы кланяемся не иконам, а кланяемся тому, кто изображен на них. Святые иконы служат здесь только возбуждением наших чувств, точно также, как священные книги, которыми тоже возбуждаются эти чувства. Так, например, стоим мы пред иконой Спасителя и кланяемся, – мы кланяемся самому Спасителю, и просим Его, а не икону, помиловать нас; стоим пред иконой Богородицы и взываем «Пресвятая Богородице, помилуй нас», – мы взываем не к иконе, которая, разумеется слышать не может, а к самой Богородице; также, стоя пред иконой святителя Николая, мы говорим: «святителю Отче Николае, моли Бога о нас»: но отнюдь слов своих не простираем к иконе, которая молиться не может, а к самому чудотворцу Николаю, который предстоит и молится за нас пред Богом. Нет, любезный! Напрасно ты думаешь, что мы боготворим иконы; святая наша церковь не боготворит икон, а осуждает тех, которые боготворят оные, что можно видеть из деяний вселенских соборов, – и почтение, воздаваемое иконам, относим не собственно к изображению, но к изображаемому на сих иконах.

Мол. Ну хорошо! что ж вы и думаете, что молитва ваша пред иконами святых будет действительна? что чудотворец Николай или другой святой заступятся за вас?

Я. Не только думаем, но уверены в этом совершенно.

Мол. Напрасно! Каждый за свои добродетели будет награжден и за свои грехи наказан. Сказано в писании: Бог коемуждо воздаст по делом его. И в другом месте сказано: правда праведного будет на нем и беззаконие беззаконного на нем. Не помогут нам святые, когда сами святости иметь не будем.

Я. О, нет. Много может молитва праведного. Сам Бог сказал Авимелеху об Аврааме: пророк есть, и помолится о тебе, и жив будеши (Быт.20:7). И в молитве пророка Даниила говорится: не отстави милости Твоя от нас, Господи, Авраама ради возлюбленного от Тебе и за Исаака раба Твоего, и Израиля святаго Твоего (Дан.3:35). Да это ты видел, думаю, и сам, ежели не на себе самом, то на других; а если не видел, то слышал по крайней мере, как люди сильные и близкие к царю спасают других людей от различных бед и напастей. Отчего ж не поверить, что люди святые, близкие к Царю небесному могут помогать нам и ходатайствовать за нас пред Богом?

Мол. Не могут ходатайствовать. Сказано в писании: един есть Бог и един ходатай Бога и человеков человек Иисус Христос (1Тим.2:5).

Я. Ах, как ты скор и решителен в ответах! Разве ты можешь полагать предел благости Божией, милующей, и во всем ущедряющей избранных своих? Чего не делает любовь Божия для возлюбленных своих? А что Иисус Христос называется «единым Ходатаем», – слова эти показывают только то, что без Его ходатайства никто спастись не может, а не то, чтобы Он не позволял никому молить Его за других. И праведники сильны не своею силою, а благодатью Христовою, и они ходатайствуют пред Ним же о нас, и от Него же приемлют силу, и от Него приносят нам помощь. Итак, напрасно ты отвергаешь ходатайство за нас святых, напрасно отвергаешь и почитание икон святых.

Мол. Иконы еще и так, и сяк: но у вас в церквах, кроме икон, есть еще много разных разностей, которых мы не терпим. Есть, например, разные кресты, которым вы тоже молитесь.

Я. А что ж, неужели крест Христов противен вам⁹⁸?

Мол. Да что ж в нем нашли и приятного?

Я. То же самое, что находит в нем апостол Павел, когда говорит: да не будет мне хвалитися, токмо о кресте Господа Иисуса. Святый апостол слово крестное называл силою Божией. Слово крестное погибающим юродство есть, а спасаемым нам сила Божия есть (1Кор.1:16).

Мол. Не знаю.

Я. Нет, любезный, ты это знаешь, да упрямства своего только бросить не хочешь. Но довольно на сей раз! Порассуди сам с собою обо всем этом наедине, а мне давно уже пора в церковь. Прощай.

Заметно было, что беседа эта несколько подействовала на молокана. Вышел он на улицу и сел у ворот моего дома на скамейке. После внимательно смотрел на народ, который шел из церкви, и с видом веселым встретил моих родственников, учеников семинарии, шедших оттуда ж, и прямо с ними отправился в сад. «Ну, а мы с вашим братцом, – сказал он, – поговорили довольно, так что он и в церковь опоздал, да и погорячились немножко». «За что?» – те спросили его. «За то, что он приставал ко мне, чтоб я шел с ним в церковь». «Что ж ты не пришел к нам? – в один голос произнесли простодушные дети – А как мы ныне отлично пели; ты б разлюбовался. Не хочешь ли, мы пропоем тебе?» Молокан подумал и согласился, и они на три голоса очень искусно запели умилительную песнь праздника: «Заступнице усердная, Мати Господа Вышняго». Умилительная эта песнь, прекрасно и внятно пропетая, произвела и в нем заметное действие, так что он попросил их пропеть еще что-нибудь. И они пропели ему также хорошо и другую песнь: «Агница Твоя, Иисусе, Варвара зовет Тя велием гласом». Тут он спросил, кто это Варвара. Они рассказали ему ее жизнь, и в заключение прибавили, что святые ее мощи почивают теперь в Киеве. «Но есть мощи, – сказал он, – и в Воронеже?» «Да!» – отвечали ему. Тут он начал опять завираться; и когда мне сказали об этом, я приказал тотчас же прекратить с ним разговор.

Павел Остроумов

С учреждением в России патриаршества (в 1589 г.), не только обыденное богослужение, не только все прежде совершавшиеся крестные ходы, и все, вновь учрежденные выходы патриархов, но и простые обряды и чины церковные, коль скоро в совершении их участвовал патриарх, совершались, по свидетельству древних записей и чинопоследований, с необыкновенною торжественностью и церемониальною обрядностью, превосходившими все гражданские торжества и производившими обыкновенно сильное впечатление на религиозное чувство православных и даже на иностранцев, посещавших Россию. Поэтому с учреждением у нас патриаршего достоинства, явилось в нашей церкви несколько обрядов, прежде неизвестных и потом вышедших из употребления вместе с прекращением патриаршества: таков чин избрания и поставления патриархов, чин шествия патриарха, в день его поставления, вокруг города; таковы некоторые патриаршие выходы и проч. Многие из теперь действующих чинов, треб, обрядов, и таинств церковных имели тогда особенности не только во внешнем виде совершения, но и в составе, и содержании. Некоторые чины и обряды церковные существовали и совершались у нас и до патриархов, но принадлежат, собственно, их времени, потому что при них они внесены были в требники, чинопоследования, уставы, триодионы; следовательно, при них получили обязательность и общеупотребительность, которых не имели прежде, и которые потеряли с уничтожением патриаршего достоинства. Таковы «чин летопровождения 1-го сентября», «обряд пещного действия», «действо страшного суда» и проч.

Знакомство со всеми такими особенностями богослужения и церковных обрядов патриаршего у нас времени, не излишни для всякого образованного человека, и особенно, для пастырей церкви. Оно немало прольет света на церковную жизнь наших предков XVI и XVII веков, богатую любопытными особенностями; оно даст немало исторических фактов о богослужении и обрядах нашей церкви, отличавшихся, в патриарший у нас период, не только внешним характером, но и, отчасти, содержанием фактов важных и необходимых для правильного понимания богослужения. Оно, наконец, даст возможность и средства разоблачать клеветы и нападки на православное богослужение неправославных, утверждающих, как известно, будто в нашей церкви нет духа и жизни, будто она мертва, и потому-де, между прочим, что в течение всей тысячелетней своей жизни не сделала никаких изменений даже в незначительных обрядах церковных, – изменений, настоятельно вызываемых местными особенностями быта и жизни верующих, и проч., равно, как даст возможность отвечать на вопросы православных, нередко слышимые в обществе, вроде следующих: что существенно и неизменно в нашем богослужении, и что в нем подлежит изменению и, без ущерба делу и противоречия исторической истине, может быть отменяемо? и под. Имея ввиду с течением времени познакомить читателей «Р. д. с. п.» со всеми, указанными выше особенностями богослужения времен патриархов, ограничиваемся в настоящем разе описанием, так называемых, отменных чинов и обрядов церковных, существовавших во время, и, отчасти, до патриархов, и отмененных с уничтожением патриаршества или в скором времени после этого обстоятельства. Опишем эти чины и обряды церковные на основании патриарших уставов, требников, триодинов, древних записей, исторических и археологических актов, и показаний иностранцев, присутствовавших, при их совершении – с подробностями церковно-обрядовыми и уставными. Эти любопытные сами по себе подробности знакомят, как нельзя лучше, с церковною жизнью наших предков и с характером богослужебного дела указанной эпохи.

Чин избрания и поставления патриархов

Чин этот состоял из трех особенных обрядовых действий, из коих каждое сопровождалось особыми обрядами и учреждениями, именно: из избрания, наречения и поставления в патриарший сан.

По существующим церковным канонам, ни епископ, ни патриарх не имеет права назначать себе преемника. На этом основании и наши патриархи, относительно преемников своего сана и власти отзывались, по свидетельству древних записей, обыкновенно так: «кому в великой России на высочайшем святительском престоле крайнему святителю быти, и то он усопший великий святитель положил на волю всемогущего Бога и на пречистую его Матерь, и на изволение благочестивого Государя... кого Бог и пречистая Богородица изберет, и он великий Государь изволит, тот и будет» (Древ. Росс. Вивл. VI). Поэтому решение вопроса, занимавшего Москву и всех русских, кому быть патриархом на Москве после умершего, принадлежало ближайшим образом Государям. Они, «не могши зрети церковнаго благолепия в сетовании, а снятую Божию соборную церковь, яко вдовствующу», немедленно рассылали грамоты по всем концам России, по всем духовным властям, с предписанием немедленно являться в Москву для избрания патриарха, в случае же невозможности явиться почему-либо требуемому, прислать от себя доверенные лица; так что в избрании патриарха участвовала вся Россия в лице своих представителей духовного чина (Древ. Росс. Вивл. VIII. 329–331).

По съезде в Москву всех духовных властей, день избрания патриарха назначался или нарочитым указом на имя собора и духовных властей, или лично самим Государем; для чего, по его распоряжению, собирались в царские палаты все духовные власти. В последнем случае Государь в своей речи к собору изъявлял «причину собрания, скорбь об утрате архипастыря, необходимость избрать нового, и советовал, по примеру апостолов, после вознесения на небо Господа, в посте и молитве пребывавших, всем провесть тот день и наступающую ночь во бдении, посте и молитве, чтобы сам Господь и Святый Параклит воздвиг архипастыря вместо отшедшего» (Др. Росс. Вив. VI. 228). Для избрания патриарха назначался чаще всего следующий день. Местом избрания назначался или Успенский собор, или Крестовая палата в патриарших хоромах. Высшее право на избрание и способ избрания не всегда были одинаковы. Иногда собор избирал нескольких кандидатов и представлял на усмотрение Государя, «на его волю, кого он изберет» (Др. Росс. Вив. VIII, 331); иногда же кандидатов, которыми могли быть не только епископы, но и архимандриты, и игумены, назначал сам Государь, и предоставлял епископам выбрать из них достойного по жребию (Др. Рос. Вив VI, 233). Последний способ избрания, к которому прибегал благочестивый царь Михаил Федорович по примеру апостолов и практики вселенской церкви – с целью «отразить рвение и зависть у всех помышляющих и хотящих на том превысочайшем престоле быти», обращает на себя внимание по своей особенности. Секретно от всех, царь избирал шесть кандидатов из епископов, архимандритов, и игуменов, обращавших на себя внимание царя своим благочестием и духовным просвещением, записывал имена кандидатов на небольших бумажках и, приложив на них царскую печать, отсылал чрез доверенного боярина в соборную церковь успения Богородицы, где находились все, долженствовавшие участвовать в выборе патриарха, с наказом царским – положить жребия пред чудотворною Владимирскою иконою Богоматери, «пети пред ея чудотворною иконою молебная, и моляти в Троице славимого Бога, и пречистую Богородицу, и святых великих московских чудотворцев: Петра, Алексия, и Иону с теплою верою и со слезами об избрании на святый великий патриарший престол патриарха и выпяти б жребий» (Др. Росс. Вив. IV. 233)⁹⁹. Три из принесенных жребия клались в драгоценную панагию, которую носили патриархи; ее полагали на пелену в киоте пред чудотворную икону и старейший из архиереев со всем собором отправлял молебен – «первую статью Живоначальныя Троицы да св. архангелом и ангелом бесплотным». После этого один из митрополитов вынимал пред всем собором один из жребиев, лежавших в панагии, и должен был держать его в руке, а остальные полагаемы были на месте, видимом для всех. Потом таким же образом полагали в панагию оставшееся три жребия, панагия полагалась опять на прежнее место и совершался молебен успению Божия Матери и св. апостолам, причем, евангелие и заключительную молитву читал митрополит, вынувший прежде жребий. Это называлось второю статьей моления. Затем опять один из митрополитов вынимал пред всеми один жребий из панагии и держал его в руке, а остальные откладывались. После сего, первый из вынувших, брал оба вынутые уже жребии, полагал опять в панагию, которую помещали на прежнее место, и, после акафиста Богоматери и молебна чудотворцам московским Алексию, Петру, Ионе, что называлось третьей статьей моления, один из митрополитов, читавших заключительную молитву акафиста, вынимал из панагии один из жребиев. Этот жребий заключал в себе имя избранного патриарха; его не распечатывали, а торжественно, пред всем собором, вручали за царскою печатью боярину, который и принес в собор жребий, и отправляли к Государю. Государь с благоговением открывал жребий пред всем синклитом, объявлял имя избранного самим Богом патриарха и посылал объявить об этом духовному собору, остававшемуся во все это время в церкви.

Каким бы способом ни был избран патриарх, наречение его происходило всегда одинаково. В назначенный Государем день, в крестовую патриаршую палату собиралось пред литургией все духовенство, участвовавшее в избрании патриарха, и после обычного архиерейского отпуста и получения приказа Государева, при колокольном звоне, отправлялось во всем облачении в царские палаты. Впереди процессии шел ключарь собора с крестом и св. водою на золотом блюде. Избранный шел в прежнем сане без всяких особых почестей и держал место по прежнему сану. Царь, между тем, со всеми высшими боярами находился в Золотой, или чаще, в Крестовой палате. По входе в палату, совершался отпуст старейшим из митрополитов или каким-либо из греческих патриархов, если он на этот случай был в Москве¹⁰⁰; старейший благословлял царя и всех духовных и светских сановников крестом и кропил св. водою. После этого все садились по своим местам, сообразно чину и значению. Посидев немного, первенствующий митрополит говорил от лица собора речь Государю, в которой высказывал повод настоящего собрания, говорил о точном выполнении воли Государя, относительно избрания патриарха, именовал лицо, которое Господу Богу угодно было указать по жребиям, или угодно было определить Государю, если избрание было без жребиев. Думный царский дьяк приводил новоизбранного пред Государя, и, от лица последнего, говорил ему речь, в которой изображалась горесть Государя о неожиданной скорби, постигшей церковь в смерти патриарха, о заботливости Государя «да не дользе вдовствует церковь без крайняго пастыря», о повелении собраться богоносным отцам в Москве для избрания патриарха, и выборе в этот сан такого-то, и повелевалось новоизбранному от имени Государя быть патриархом на великом престоле в Москве и во всей великой России, с внушением не противиться избранию Божию и воле Государя. Выслушав эту речь, новоизбранный обыкновенно обращался к Государю с объявлением своего недостоинства носить столь высокий и многотрудный сан, о котором прежде и не мыслил; но, принимая избрание свое делом благоволения Божия и воли Государя и всего освященного собора, обыкновенно говорил: «судьбам Божиим и вашему царскому изволению и преосвященных митрополитов, архиепископов, епископов, и всего освященного собора благословению, не противлюсь, царствующего града Москвы и всея великия России патриаршеский престол приемлю». За сим первенствующий митрополит или патриарх опять благословлял Государя, новонареченного патриарха, и весь собор крестом и св. водою, а Государь со всеми властями поздравлял новоизбранного патриарха. Формула поздравления всегда почти была следующая; «новоизбранный патриарх Ν! Буди спасен и здрав в дому пречистыя Богородицы, честнаго и славнаго ея успения и великих чудотворцев Петра, Алексия и Ионы на великом патриаршеском престоле всея великия России!» После обыкновенного отпуска, все духовенство отправлялось в Успенский собор, в котором в это время благовестили к обедне. Обряд наречения патриарха заканчивался благодарственным молебствием с благословением и кроплением св. водою от старейшего митрополита.

Поставление в сан патриарха совершалось, по назначению Государя, иногда в следующий день после наречения, иногда же откладывалось до следующего воскресного или праздничного дня. День этот был для Москвы одним из торжественнейших. С самого рассвета неумолкно гудел большой колокол. Несметное число жителей столицы и других городов толпились на площади между царскими и патриаршими палатами и возле Успенского собора. От палат царских и патриарших к собору постилалось красное сукно и дорогие камки, при которых, «тесноты ради», стояли десятки батожников¹⁰¹ и стрельцов. Посредине собора, с раннего утра наполненного народом и принимавшего праздничный вид, на несколько саженей от амвона к западной двери, устроялось возвышение «высоко и широко» о двенадцати ступенях, обитое со всех сторон дорогим сукном и «багрецами червчатыми». На возвышении устроялись: седалище для царя, устланное золотистым бархатом, с изголовьем, усыпанным жемчугом, и с золотым двуглавым орлом поверх изголовья; седалище для патриарха избираемого, а иногда и третье для патриарха восточного, если он случался в это время в Москве, обитые бархатом «смирным». От царского и патриаршего мест до самого амвона постилались пути: государев – золотым червчатым бархатом, патриархов – бархатом смирным гладким. По обе стороны от возвышения к амвону устроялись седалища для митрополитов, архиепископов, епископов, архимандритов и проч., покрытые персидскими коврами. Пред самым амвоном на помосте церковном нарисован был орел, парящий над городом с стенами и башнями; по одну и по другую сторону орла ставились по шести, так называемых, огненников (свещеносцев), обязанных наблюдать, чтобы никто не наступил на орла, и окружать и беречь избранного патриаpxa.

Во время благовеста, к обедни патриаршей, в собор приходило все духовенство, имевшее участвовать в торжестве¹⁰². Спустя немного, являлся и избранный патриарх сам собою, без всяких почестей. Он, по обычаю, прикладывался к иконам и гробам чудотворцев и шел в предел Похвалы Пресвятыя Богородицы. Между тем, от имени Государя отправлялось посольство из двух епископов и двух архимандритов звать патриарха, гостившего в Москве; ему, по установленной форме, высказывали волю монарха и от его имени, по существовавшему обычаю, спрашивали о здоровье. Патриарх, при звоне в один «валовой» колокол, на санях подъезжал к собору,¹⁰³ и, встреченный парадно, т. е. сперва у саней иногородним архиепископом с игуменами и старцами, пред дверьми собора – митрополитом Крутицким с двумя архимандритами и игуменами, и у самых дверей старейшим митрополитом, архиепископом, и двумя игуменами с братией, – вступал в собор, прикладывался к иконам и мощам чудотворцев, благословлял духовенство и садился на приготовленное ему место. Следовало за сим облачение в св. одежды патриарха посредине церкви, новоизбранного в приделе, а остальных епископов в главном алтаре. По уведомлению, что все готово, являлся в храм Государь в полном царском облачении и в сопровождении князей, бояр и всего синклита и, после обычного приложения к иконам, мощам, и принятия у патриарха благословения «по чину», то есть сперва крестом, а потом рукою, причем, благословляемый целовал у патриарха или руку, или чаще плечо и митру, и спрашивал его о здоровье, садился на приготовленное ему место, повелевал сесть по правую руку на приготовленном месте патриарху и всем властям духовным; их усаживали по ряду архидиакон и протодиакон, причем, каждый из садящихся кланялся дважды Государю и однажды патриарху. После сего, по приказанию Государя и патриарха, соборный протопоп и протодиакон выводили под руки из придела, поставляемого патриарха в прежнем его облачении, и ставили на орле пред амвоном лицом к Государю и патриарху; шесть огненников становились впереди его и шесть позади; здесь, поставляемый после небольшого поклона Государю и патриарху, читал по хартии, собственноручно написанной и подписанной, исповедание веры и верности Государю¹⁰⁴. По прочтении исповедания веры и верности, первенствующий протопоп снимал митру с поставляемого и возглашал: «вонмем!» Поставляющий вставал с седалища и, протянув руку, как бы с намерением благословлять, произносил: «благодать пресвятаго Духа нашим смирением имеется (вероятно нужно читать: поставляет, действует) патриархом в богоспасаемом граде; царствующем Москве и всего Российского царствия». Поставляемый после сего подводился на возвышение для челобитья Государю и благословения от поставляющего патриарха, и поцеловавшись со всеми митрополитами, архиепископами, и епископами, творил опять Государю и патриарху обычное поклонение (царю дважды и патриарху однажды), причем, патриарх поставляющий знаменовал его трижды крестообразно с произношением слов: «благодать пресвятаго Духа да будет с тобою!» Затем поставляемого поздравляли царь, патриарх, духовенство и бояре, и он отходил в придел Похвалы Пресвятыя Богородицы. Царь сходил с возвышения на свое обыкновенное место, и начиналась литургия.

Самое поставление, или правильнее – хиротония патриархов, совершалась в урочное время с епископского рукоположения, т. е. после малого входа, и в существенном не отличалась от обыкновенного епископского рукоположения, хотя и имела некоторые, впрочем, незначительные, разности. Поставляемый выводим был главным протоиереем и протодиаконом из придела Похвалы Пресвятыя Богородицы пред главные царские врата. Здесь принимали его, по снятии с него митры протодиаконом, два старейших митрополита и по-под руки вводили в алтарь. Поставляемый преклонял колена и голову пред престолом, но на него не тотчас возлагалось евангелие, а прежде, поставляющий, не возлагая руки на главу поставляемого, читал молитву хиротонии. Самая эта молитва читалась несколько иначе, именно без слов: «избранием и искусом боголюбезнейших архиереев и всего освященного собора», которыми начинается в наших чинопоследованиях молитва хиротонии епископской¹⁰⁵. Потом поставляющей возлагал разгнутое евангелие словами на голову поставляемого, знаменовал оное трижды крестным знамением, возлагал сверху руку, что делали и все лица епископского сана, и читал тайно известную молитву, в которой воспоминается преемство священства от апостолов, причем, старейший из митрополитов произносил ектению, положенную в чине, при пении всего собора: «Господи помилуй». Таинство заканчивалось молитвою, испрашивающею поставляемому дары святительства, снятием евангелия с головы поставляемого, обыкновенным возглашением троекратно: аксиос, облачением в приличные сану одежды, целованием, восшествием на «горнее» пред чтением апостола, и проч. Особенности при этом были следующие: по снятии евангелия с головы новопоставленного, поставлявший долгом считал заметить на каком зачале разгнулось евангелие для новопоставленного, и тут же иногда показывал оное митрополитам и другим архиереям¹⁰⁶. На поставляемого, хотя он был уже епископом, непременно возлагались: митра, саккос, и панагия патриаршая, т. е. митра с крестом и короною вверху, саккос с передчиком и три панагии; притом, митра не подавалась ему, как теперь, поставлявшим, а возлагалась последним на голову поставленного¹⁰⁷, в саккос же облекал, и панагию возлагал собор архиереев¹⁰⁸. После возглашения и пропетия в алтаре и на клиросах аксиос, патриаршие певчие пели тропарь и кондак успению пресв. Богородицы¹⁰⁹. Наконец, если патриарха поставлял собор русских архиереев без участия постороннего патриарха, новопоставленный начинал первенствовать тотчас после рукоположения: так он восседал на главном месте горнего седалища, принимал во время большого входа не дискос, как новопоставленный теперь епископ, а потир, поминал после Достойно есть вселенских патриархов. С этого же времени новопоставленного начинали водить под руку два митрополита «почести ради», какая непременно выполнялась при патриаршем парадном богослужении.

По окончании литургии, новопоставленный возводим был по чину, т. е. двумя митрополитами, на устроенное возвышение среди церкви и, при пении: «ись полла эти деспота» собором и патриаршими певчими, садился на патриаршеском кресле. Здесь-то происходило, так называемое, вручение паствы и облачение в обычный патриарший наряд. Под первым разумелось вручение патриарху посоха Петра чудотворца. Этот посох со дня кончины прежнего патриарха обыкновенно стоял у гроба святителя; при жизни же правящего патриарха – в его кафедре. Посох подносил сам Государь, если не было при поставлении кого-нибудь из восточных патриархов¹¹⁰. Под патриаршим обычным нарядом разумелись одежды, которые носили наши патриархи не во время богослужения, т. е. мантия бархатная, зеленая с высокими травы и со источники златыми, и серебренными, клобук белый, на немже водружен крест вверху, в концах же образы обнизные, на скрижалях образ благовещения¹¹¹. Мантию и клобук надевали парадно на патриарха два старейших митрополита, иногда с пением аксиос. Наконец, говорились поздравительные речи Государя патриарху и патриарха Государю; подносились от Государя патриарху дары, состоявшие обыкновенно из драгоценных одежд, усвоенных его сану, преподавалось патриархом благословение присутствующим на все четыре стороны, причем, духовенство, бояре, и народ возглашали ис полла эти деспота, и все это заканчивалось окроплением св. водою новопоставленного, или старейшим митрополитом, или патриархом, и личными поздравлениями «на превысоком патриаршем престоле по изволению Божию, молитвами пресвятыя Богородицы и московских чудотворцев да милостивою волею надежи Государя».

(Продолжение следует).

3

Чтение псалтири над усопшими обыкновенно употребляется не только со времени их кончины до погребения, но и после погребения. Этот благочестивый обычай, совершаемый в память умерших¹¹², считается православными христианами очень важным и необходимым и потому совершается всеми по мере возможности и средств: некоторые читают в течение 40 дней беспрерывно, иные, по одной псалтири на день, а есть примеры, что псалтирь в память усопших читается в доме усопшего в продолжение целого года и даже отдельно несколькими лицами в разных местах. Из этого видно, как важным считается чтение псалтири в наше время по умершим. Но преимущественный покаянный дух псалмов не согласуется, по-видимому, с торжественностью недели св. Пасхи. Между тем, случается нередко, что в первый день Пасхи или в другие дни пасхальной недели умирает кто-либо из почетнейших и вполне преданных св. церкви прихожан или прихожанок, который (особенно если последняя) для всех знавших и почитавших его служил примером христианского благочестия и особенно твердости и покорности Господу в многоразличных несчастьях, перенесенных им в течение, например, 80-летней, а иногда и более, жизни. Родственники его обращаются к священнику с вопросом: «можно ли, и должно ли над умершим читать псалтирь, несмотря на торжественность светлой седмицы?»

При совещании между собою по сему случаю, одни священники говорят, что должно читать псалтирь по усопшим и в пасхальную седмицу, выставляя на вид то, что скорбь, которою поражены окружающие покойника, требует сочувствия, отрады, и утешения, а такого сочувствия и утешения много заключается в книге псалмов; другие считают это неуместным по времени, а некоторые говорят, что надобно читать над умершими вместо псалтири книгу Деяний апостольских, и послания апостольские, и указывают даже на лица, которые делали это; иные предоставляют это на добрую волю спрашивающих. Такие разноречивые ответы и советы могут подвергать, и действительно подвергают, священников осуждению, особенно со стороны людей начитанных и следящих за уставами церкви. И в самом деле, простительно ли священнику незнание этого? Неоспоримо, что руководствоваться в этом деле обыкновением прежних священников, предшественников по приходу, невозможно, потому что и сами они неодинаково поступали; обратиться бы за советом к другим священникам, но и тут нельзя узнать ничего; отозваться же незнанием очень невыгодно для пастырей церкви во многих отношениях, – признание в неведении прежде всего бросает тень недоверчивости на духовное образование, которое, будто бы уча многому, не научает давать ответы на такие вопросы, которые встречают священника на первом шагу в школе его священнической жизни, а кроме того, подают повод к унижению священников молодых пред старыми, которые, как говорят некоторые, учились меньше, да знают больше.

Основываясь на уставе св. церкви, которая отлагает чтение псалтири в храмах во всю неделю Пасхи, можно сказать, что чтение псалтири и по умершим в сии дни надобно отлагать ради чести торжества из торжеств, равно и потому, что чувства сокрушения о грехах, к чему особенно располагает чтение псалмов, и сама св. церковь в эти всерадостнейшие дни, как бы не желает возбуждать и поддерживать в христианах, почему в сии дни оставляет обычный чин погребения умерших, заменяя его особенным – торжественным, вполне соответствующим светлому торжеству. Но рассмотрим значение и употребление псалмов по отношению к предложенному вопросу, и решение его последует само собою.

Книга псалмов составляет постоянную принадлежность всех христианских богослужений, ежедневных, воскресных, праздничных, и постовых. Из евангельской истории мы знаем, что сам Господь Иисус Христос многие пророчественные псалмы приводил иногда для доказательства своего Божественного достоинства (Мф.22:32), иногда как молитвенные выражения своих душевных состояний как, напр., на кресте. Следуя обычаю иудейской церкви, Он сопровождал пением их даже совершение пасхальной вечери с учениками (Мк.14:26, 27). А из Деяний апостольских видно, что св. апостол Петр, при торжественнейшем и радостнейшем событии в день сошествия Св. Духа на апостолов, убеждая иудеев покаяться и креститься, в доказательство божественности воскресшего Господа Иисуса приводил места из псалмов Давидовых. Мужие братие, говорил он в своей речи, достоит рещи с дерзновением к вам о патриарсе Давиде, яко и умре и погребен бысть и гроб его есть в нас даже до сего дне. Пророк убо сый, и ведый, предвидев глагола о воскресении Христове, яко не оставися душа Его во аде, ни плоть Его виде истления (Деян.2:29–31). Посему, псалтирь употребляема была с первых времен христианства не только в одних скорбных случаях, но и в радостных; она была органом, на котором выражались сетования верных в дни скорбных событий, как, например, во время погребения усопших. По свидетельству церковной истории, первенствующие христиане во все время пребывания гроба в церкви занимались пением псалмов. Св. Григорий Нисский говорит, что над телом умершей сестры его Маврины пение псалмов продолжалось во всю ночь. В Постановлениях Апостольских говорится: «погребая умерших, износите их с псалмами, если они были верными в Господе; ибо честна пред Господем смерть преподобных Его». Апостольские же Постановления, указывая на то, как должно проводить христианам, по кончине умерших, третий, девятый, сороковой и годичный дни, между прочим, говорят о третьем дне по кончине умерших, что этот день должно проводить «в псалмопениях, чтениях и молитвах ради того, кто в третий день воскрес из мертвых»¹¹³.

Обращая внимание на внутреннее содержание псалмов по отношению к присутствующим при умершем, и по отношению к самому умершему, мы находим чтение псалтири полезным, как для умершего, так и для присутствующих при одре усопшего. Главная мысль разнообразных выражений псалтири состоит в изображении разных состояний падшей души, обретающей успокоение в Боге-Искупителе. Поэтому в ней есть много поучительного и успокоительного для всякого возраста из числа, присутствующих при гробе покойника, что весьма полезно для них и нисколько не несообразно с торжественностью дней св. Пасхи, тем более, что в ней есть много песней, торжественно воспевающих славу и хваление Бога. В псалтири есть псалмы, в которых для души усопшего в различных выражениях высказывается успокоение в Боге-Искупителе, возвещается надежда воскресения и жизни вечной, – что, без всякого сомнения, необходимо для напутствования души умершего, которая, переходя в жизнь загробную, вечную, оставляет здешний мир не сразу, не мгновенно, но еще присутствует в нем в течение некоторого времени. Святые отцы с особенною любовью отзываются о сей книге священного писания и находят в ней все полезное для христианина. Св. Амвросий пишет: «во всем св. писании дышит благодать Божия, но в сладкой книге псалмов дышит она преимущественно. Богу приятно, когда не только славословят, но и умилостивляют его псалмами. История наставляет, закон учит, пророчество предвозвещает, нравоучение убеждает: а книга псалмов одна делает все это, и есть, которая полная врачебница спасения человеческого. Кто бы ни читал ее, всякий может найти в ней то врачевство, которого именно требуют его язвы... Она (псалтирь), подобно лире, различными и разнотонными звуками одну воспевает песнь... Когда псалмы поются, тогда и каменные сердца смягчаются; я видел, – свидетельствует сам св. Амвросий, – как плакали от них самые жестокосердые, смягчались самые немилостивые. В псалмах есть и назидание, и вместе приятность. Они поются и доставляют удовольствие, изучаются и подают наставление»¹¹⁴. Святой Иоанн Златоуст говорит: «ничто столько не способно восторгать душу, окрылять ее, отрешать от земли... как божественная песнь, стройно и мерно сложенная... Кто призывает Давида с его гуслями, тот призывает самого Иисуса Христа»¹¹⁵. С особенною как бы сладостью говорит о псалтири св. Василий Великий следующее: «все, что есть полезного во всех книгах св. писания, заключает в себе одна книга псалмов... Псалтирь есть некая всеобщая сокровищница благих наставлений, и всякий найдет в ней с избытком то, что для него полезно. Она врачует и застарелые язвы душевные, и тому, кто получил свежую рану подает скорое исцеление; подкрепляет немощное, охраняет здоровое, истребляет страсти. Псалом доставляет спокойствие душе, производит мир, укрощает бурные и мятежные помыслы... Псалом прогоняет демонов, призывает на помощь ангелов... Он есть для малолетних кротость, для юных красота, для старых утешение, для жен самое благолепное украшение... Он есть голос церкви; им праздники светлы, он производит печаль по Бозе, ибо, и из каменного сердца исторгает фимиам... Там (в книге псалмов) есть совершенное богословие; есть пророчество о пришествии Иисуса Христа во плоти, есть угрожение судом Божиим. Там внушается надежда воскресения, страх мучений. Там обещается слава, открываются тайны; все есть в книге псалмов, как в великой и всеобщей сокровищнице»¹¹⁶.

После сказанного можно полагать, что нет надобности оставлять чтение псалтири над умершими и в светлые дни св. Пасхи¹¹⁷. Для выражения же большей торжественности праздника можно делать некоторые прибавления пасхальных песней, по прочтении каждой кафизмы и даже славы.

II

С принятием христианства нашим отечеством, способы содержания и обеспечения, права и привилегии, предоставленные константинопольскими императорами церковной иерархии, легли в основу содержания и обеспечения, наделения правами и привилегиями нашего отечественного духовенства и нашей русской церкви. Только они получили у нас своеобразное приложение. 1) Жизнь общественная и государственная не успела у нас в самом начале так устроиться и сложиться, чтобы формы быта константинопольской церкви на первых порах могли получить у нас такое юридическое определение и изложение, какое он имели в империи греко-римской. 2) Начавшееся более стройное и определенное устройство государственной и общественной жизни со времен Петра I и Екатерины II не могло вполне признать и оставить неприкосновенными прав и привилегий, предоставленных духовенству и церкви константинопольскими императорами и первыми нашими князьями. Вследствие такого своеобразного применения и приложения прав церкви и духовенства, бывших в константинопольской империи, устройство быта церкви и духовенства в нашем отечестве имело свои особенности и отличия. Мы рассмотрим 1) способы содержания и обеспечения, права и привилегии духовенства и церкви, бывшие в нашем отечестве со времен Владимира до Петра I и Екатерины II (как эпохи, резко разграничивающей нашу предыдущую жизнь от последующей), и положение при этом нашего сельского приходского духовенства; 2) способы содержания и обеспечения, права и привилегии после времен Петра I и Екатерины II и положение сельского приходского духовенства с этого времени до настоящего.

1) Способы содержания и обеспечения, права и привилегии духовенства и церкви со времен Владимира до Петра I. Построив церковь Богоматери в Киеве (994–996 г.) Владимир первым способом ее содержания и обеспечения клира положил десятину. «Создах, – говорится в начале устава, известного под именем устава Владимира, – церковь св. Богородица Десятинную, и дах ей десятину по всей земли русьтей». Десятина – это известный сбор, с предоставленных духовенству условий. В самом уставе сбор назначается «от всего княжа суда десятую векшю, а из торгу десятую неделю, а из домов на всяко лето от всякаго стада и от всякаго жита». Право на этот сбор признавалось ближайшими преемниками св. Владимира. В уставе Ярослава I исчисляются почти те же условия и полагается сбор. В сохранившихся грамотах и уставах князей 12 века, в числе условий обеспечения духовенства и церкви, главным образом полагается сбор, – десятина; так что десятина, при первоначальном распространении у нас христианства и первоначальном обеспечении духовенства и церкви, занимает главное место. С течением времени к ней, или на место ее, поступали и другие способы содержания и обеспечения, но как одно из условий, способных к приложению со стороны правительства, десятина сохранила свое существование до 16 и 17 столетия. Иоанн IV, по завоевании казанского царства, учредил архиепископию в Казани в 1553 г. и на содержание епископа и всех казанских церквей определил десятину из доходов казанской земли. В последствии времени она обратилась, вероятно, в сбор с прихожан в некоторых местах, известный под именем роковщины и других осенних и весенних поборов, бывших в ходу в нашем отечестве в 16, 17, и 18 веках.

Равновременно с десятинным сбором, или немного позже его, источниками обеспечения и содержания духовенства и церквей стали служить вклады в неотъемлемую собственность церкви недвижимого имущества со стороны князей и частных владельцев. Владение¹¹⁸ недвижимою собственностью со стороны нашей церкви ясно указывается в первый раз с 1023 г. Но с течением времени этот способ обеспечения принял самое обширное приложение. Большая часть знаменитейших обителей и монастырей, кафедральных и соборных церквей содержалась на счет этого рода обеспечения. Князья – основатели монастырей и соборных церквей щедрою рукою вносили вклады недвижимой собственности в пользу святыни. Вклады эти часто простирались не на одни угодья из полей и лугов, но на целые деревни и села со всеми, при них находящимися, угодьями (мливом, топливом), и даже судом и расправою по делам гражданским, в пожертвованных церкви имениях¹¹⁹. Способ этого рода обеспечения, несмотря на ограничения, бывшие в разные времена, начиная с Иоанна III, продолжался до 1764 г., когда Екатерина II все недвижимые имения и вотчины духовенства наравне с государственными вотчинами передала в казенное управление.

Кроме этих источников содержания и обеспечения, предоставляемых, собственно, со стороны князей и владельцев, духовенство пользовалось еще, хотя тоже по уступке и определению князей-правителей, доходами с места, занимаемого им в духовном и государственном отношении. Мы замечали выше, что императорами константинопольскими были предоставлены большие права общественные и государственные церковной иерархии. По введении христианства в нашем отечестве, при новом строе общественной и государственной жизни, духовенство заняло тоже видное место. Кроме предоставленного ему общего участия в делах общественных и государственных, в заседаниях и советах, касающихся интересов целой страны, ведению его исключительно были поручены суды и расправы по делам, требующим нравственного влияния. В уставе Владимира и Ярослава I исчислено много пороков и проступков народных, подлежащих суду и ведению духовенства¹²⁰. Исполнение же какой бы то ни было у нас должности, при неустановившемся устройстве государственном, первоначально вознаграждалось на счет подсудимого. Преступник должен был вносить известную плату князю, если он по своему поступку подлежал суду княжескому, – лицу духовному, если вина его подлежала суду лица духовного. Подобная система вознаграждения доставляла обильный источник доходов духовенству, поставленному во главе многих судов и расправ. В уставе Ярослава представлен подробный счет, сколько с какой вины должно поступать в пользу епископа. Кроме дел, подчиненных прямо суду епископа, были еще такие, которые подлежали суду епископа и князя, и с таких назначалась известная пошлина в пользу суда епископского. Так было в отношении к отправлению должности по делам чисто гражданским. Такой же порядок существовал у нас в древней Руси и в отправлении и исполнении какой-нибудь должности духовной. Епископу платили, так называемые, ставленные пошлины, т. е. бралась известная дань с каждого рукополагаемого во священника и диакона, постригаемого в стихарь и, вообще, получающего какую бы то ни было грамоту от архиерея, предоставляющую известную привилегию, или дающую известное право. Сбор за венцы при браке (так называемые венечные памяти) шел также в пользу епископа. Кроме того, духовенство высшее, как начальствующее, по вышепоказанному обычаю (праву, или лучше сказать, необходимости, кормиться на счет низшего), пользовалось прямым сбором с монастырей и церквей. Сбор этот состоял в деньгах, свечах восковых и сальных, хлебе, соли, и многих других вещах, необходимых в быту житейском; собирался он по разным поводам и случаям, – брали особые пошлины за подъезд архиерея с причтом, особые, в некоторые большие праздники, напр., в Рождество Христово, в светлое Воскресение, в Петров пост и др. Сборы эти и пошлины начались у нас весьма рано. О пошлинах за нравственные проступки в пользу епископа высказаны определения, как мы уже упоминали, еще в уставе Ярослава; пошлины с духовенства, по ясному историческому памятнику, начинаются тоже с 12 века¹²¹. Вводились эти пошлины и сборы частью как средства, вознаграждающие за отправление должности, – такова, собственно, пошлина за нравственные проступки, требующие суда, частью как средства, заменяющие другие способы обеспечения, – такова пошлина с церквей и монастырей, установленная Святославом новгородским в 1137 г. взамен десятины. С небольшими видоизменениями и ограничениями существовали эти сборы до самого конца 17 столетия, когда Петр I своими реформами во многом изменил устройство быта духовенства. Таково было положение духовенства в древней Руси в отношении к материальному обеспечению, со стороны более или менее постоянных источников, основывавшихся на грамотах и установлениях князей и царей. При этом, духовенство пользовалось еще добровольными пожертвованиями и благодарностью со стороны прихожан за требоисправления¹²². В некоторых княжеских и царских грамотах и уставах, и вознаграждения за требы определялись точно, числом, но это только для высшего соборного или придворного духовенства, низшее духовенство не имело для этого никаких определенных законов. Были еще и случайные пожертвования в пользу духовенства со стороны царей и князей по особым случаям, – по случаю рождения¹²³, или другого важного события; но эти пожертвования тоже ограничивались кругом высшего духовенства. Добровольными пожертвованиями за требоисправления, вышеупомянутыми пособиями со стороны князей и царей, и доходами с занимаемого места ограничиваются источники материального обеспечения духовенства и церкви в древней Руси¹²⁴. Таким образом, в виде десятины, самого первого обеспечения, духовенству нашему был дан такой способ содержания, которым оно избавлялось от необходимости самому промышлять об усовершении и улучшении источников своего содержания; пошлины оно получало в виде готовых продуктов или пособий. С течением времени, или по невозможности распространить этот способ обеспечения на все духовенство, или вследствие невозможности отпускать духовенству такое содержание, по причине больших издержек, требуемых со стороны лиц обеспечивающих его этим способом содержания¹²⁵, десятина была заменяема предоставлением в пользу духовенства сырых продуктов, земли, угодий, состоящих при земле, требующих еще рук и забот, и сбором с низшего духовенства в пользу высшего.

Из прав и привилегий за духовенством нашим признавались те же права и привилегии, которые были предоставлены константинопольской иерархии. По уставу Владимира, епископ наш – такое же почетное лицо, каким он был в империи восточной. Ему поручено было наблюдение за мерами и весами, надзору его подлежали общественные благотворительные заведения. Его суду подлежал разбор не только дел духовных, но и мирских во всех случаях семейных и домашних, а также – и все преступления против веры в самых обширных размерах. Духовенство могло участвовать в заседаниях и совещаниях по делам общественным и государственным. Всеми этими правами и привилегиями духовенство наше пользовалось почти без изменений и ограничений при преемниках Владимира и до времен Петра I. Сообразно с такими правами, и в общественных повинностях духовенству были оказываемы большие льготы. По уставу Владимира и всем последующим узаконениям, и положениям, духовенство лично освобождалось от всех общественных налогов и повинностей, бывших в древней Руси. Льготы эти часто простирались на лица, соприкосновенные церкви (паломника-странника, задушного человека – раба, освобожденного господином для спасения души и др.¹²⁶) и живущие на церковных землях (в имениях, жертвуемых церкви). Всеми этими льготами духовенство наше пользовалось до времен Петра I, с небольшими изменениями, бывшими, впрочем, на время, при Иоанне III и Иоанне IV¹²⁷).

Судя по таким правам, по обилию, и вместе достоинству (владению имениями), источников содержания нашего духовенства, можно думать, что духовенство наше и в общественном отношении занимало значительное место, и в материальном не испытывало нужды в древней Руси. Действительно, в отношении к материальному обеспечению, в руках его в тогдашнее время было много средств; оно пользовалось доходами с своих собственных мест, получало вознаграждения за отправление должностей общественных (судные пошлины) и имело при этом материальное обеспечение в виде земли и целых имений. Значительны были тоже его права общественные и гражданские; ему был открыт доступ, наравне с важнейшими сановниками, к участию во всех делах, относящихся к устройству общественной и гражданской жизни: оно заседало наравне с первыми вельможами в совещаниях по делам государственным¹²⁸, и пользовалось большими льготами в общественных повинностях. Но, чтобы положить надлежащую оценку всем этим правам и привилегиям, всем этим способам содержания и обеспечения, нужно знать их характер и способ приложения. – Каждый князь, при утверждении и распространении христианской веры в нашем отечестве, действительно считал первым своим долгом и первою своею обязанностью¹²⁹ оградить церковь и духовенство от всяких незаконных посягательств, предоставить им известные права и льготы, дать приличное содержание; но это он считал своим личным обязательством, а не правом, юридически обязательным для всех других князей и частных владельцев строящих церкви. Каждый князь и владелец мог по своему усмотрению предоставить церкви и духовенству такие или иные права и привилегии, такие или иные средства содержания, а лицо частное, само не владевшее никакими особыми правами, при постройке церкви, могло оставить ее без всякого способа обеспечения; общегосударственного положения, выработанного, собственно, в нашем отечестве, на этот счет не было, а каноническое положение церкви константинопольской, – чтобы никто не приступал к постройке церкви, не предоставив наперед, надлежащего ей и клиру, обеспечения, – часто повторявшееся на наших соборах (стоглавом), долго не получало приложения¹³⁰. Постройка церквей у нас была вольна, предоставление ей прав и привилегий имело чисто нравственный, добровольный характер. Права и привилегии, способы содержания и обеспечения, предоставляемые известной церкви и клиру, закреплялись завещаниями, заклинаниями, угрозами лишиться счастья и благополучия в сей и будущей жизни за их нарушение¹³¹, а твердых юридических основ не имели за собою; к ним могли относиться с уважением и неуважением, смотря по личному расположению и чувству каждого. Это не то, что в церкви константинопольской, где подобные завещания и пожертвования храмоздателей получали силу и значение, в определившихся гражданских юридических положениях, касающихся обеспечения церкви и клира; у нас подобных определений еще не успели выработать. Духовенство, с своей стороны, в испрашивании льгот и добровольных пожертвований, указывало тоже на примеры предшественников – князей и владельцев, благодетельствовавших церкви¹³², а не предъявляло своих прав на такие или иные льготы, основываясь на известных законоположениях. Вследствие такого, еще неопределившегося порядка обеспечения, наделения правами и привилегиями духовенства и церкви, одни церкви или монастыри, и состоящее при них духовенство, могли иметь хорошее содержание и обеспечение, могли получать большие привилегии и льготы, другие, особенно строимые частными лицами, из всего этого ничего не получали, или получали весьма малую долю, третьи – постоянно ограничивались в своих правах и льготах. Такому непостоянству или совершенному прекращению не подвергались только доходы с судов, предоставленных высшему духовенству, хотя, по временам и здесь производились ограничения и изменения¹³³, и права на участие в делах общественных высшего управляющего духовенства.

При таком порядке обеспечения, нас не должны соблазнять записи, в сохранившихся грамотах многих деревень и сел, некоторым монастырям и церквам. Монастыри и соборные кафедральные церкви, большею частью строившиеся князьями, с самого начала действительно получали большие вклады и пожертвования; зато, при каждом новом владельце и князе, они должны были отстаивать свои права и привилегии. Замена одного способа содержания другим у нас началась весьма рано¹³⁴, и спор, за владения монастырские, в полной силе обнаружился при Иоанне III. За всем тем, судя по тем вкладам, которые приходилось получать некоторым монастырям от своих покровителей, и по тем пожертвованиям, которые они от себя давали князьям и царям во время особых случаев, можно полагать, что некоторые монастыри в древней Руси владели значительными материальными средствами. Не было также бедно, или по крайней мере не испытывало нужды и городское соборное духовенство, потому что кроме довольно значительного материального обеспечения, всегда бывшего при кафедральных соборных церквах, оно имело участие еще в пошлинах, шедших в пользу епископского суда и вообще епископской власти, и имевших более или менее постоянный вид. Но, далеко всего этого нельзя сказать об уездном и сельском приходском духовенстве. Уже одно то, что оно не участвовало ни в каких пошлинах с судов¹³⁵, предоставленных духовенству, не может много говорить в пользу его материального обеспечения, потому что эти только пошлины, как мы заметили выше, при всех переменах в нашей истории удерживали свою силу¹³⁶. В материальном же обеспечении, шедшем на монастыри и кафедральные церкви, уездное и сельское приходское духовенство пользовалось гораздо меньшими средствами. Из грамот, обеспечивающих содержание уездного приходского и сельского приходского духовенства видно, что угодья, жертвуемые таким церквам, состояли большею частью только из полей, лугов, озер, мельниц, или прямо на содержание их назначалась, так называемая, княжеская руга, т. е., пособие, жертвуемое церкви и духовенству, состоящее из определенного числа денег, зернового хлеба, пива, меду, и других жизненных потребностей¹³⁷. Это очень естественно, – наделить монастыри и все церкви равными удобствами князь не мог, иначе ему пришлось бы пожертвовать большею частью своих доходов и земель; содержание в различных размерах было необходимо. Потому-то ругу, как в известном количестве выдаваемое пособие приходским церквам, мы встречаем весьма рано, еще во времена Ярослава I, когда высшему духовенству предоставлялись большие пособия и вспомоществования¹³⁸. Но дело не в том, что содержание распределялось неравномерно. Вышеозначенным содержанием пользовались уездные приходские, и сельские приходские – только такие церкви, которые или строились князьями, или, по каким-нибудь обстоятельствам, стояли к ним в особых отношениях. Но в таковых отношениях, конечно, могли быть немногие церкви. В период распространения и утверждения христианства, в период вотчинного права, когда каждый князь был владыка и самостоятельный распорядитель в своих землях и обеспечение церквей, некоторым образом, лежало на нем, такой порядок содержания и обеспечения сельских приходских церквей мог иметь еще значительное приложение. Но с большим и большим распространением христианства, с развитием сознания и необходимости самим общинам устроять и иметь церкви, с постепенным упадком вотчинного права, и развитием прав государственных, сосредоточивающих все земли и владения в руках одного князя как самостоятельного владыки и распорядителя (времена Иоанна III), подобный порядок содержания и обеспечения церквей и духовенства, при неразвившихся насчет его государственных положениях и определениях, должен был постепенно терять свое значение и силу. Один князь – распорядитель и владыка всех земель и вотчин не мог стать в такое близкое и непосредственное отношение к каждой церкви, в каком находился князь вотчинник. Потому-то, еще в 14 и 15 веках, мы застаем много таких церквей, которые, не имея никакого содержания и обеспечения со стороны князей, содержались и обеспечивались на счет общин; духовенство, поступавшее к таким церквам, договаривалось с общиною о своем содержании, своих правах и обязательствах¹³⁹. С конца 16, и в 17 веке, мы застаем уже много таких церквей приходских сельских, которые оставались не только без всяких вышеупомянутых пособий со стороны общин, князей и царей, но и без надела землею¹⁴⁰. Духовенство, определявшееся к таким церквам, должно было или довольствоваться платою за требоисправления и сбором, известным под именем роковщины (остатком древней десятины), бывшим, впрочем, в употреблении в немногих местах, или вымаливать себе возможное пособие у прихожан. Как плата за требоисправления, так и сборы, известные под именем роковщины, сами по себе не могли, конечно, составить хороших средств обеспечения. Плата за требоисправления была делом случая¹⁴¹, роковщины, по самой своей неопределенности, не могли быть без больших усилий выполняемы. Добровольное же обеспечение со стороны прихожан, с падением общин, более и более теряло свою силу. Таково было отношение приходского сельского духовенства к источникам обеспечения, в рассматриваемый нами период.

(Продолжение будет).

Реки и источники Палестины

Все озера или внутренние моря Палестины, расположенные по всей длине земли израильской, соединены одною рекою – Иорданом, который, протекая во всю длину Палестины, разделяет землю израильскую на две неравные части. Имя этой реки, известное евреям еще во времена патриархальные, в последствии времени соединяется со многими важнейшими событиями истории израильтян. В истории новозаветной церкви Иордан приобрел еще большее значение, и до сих пор толпы богомольцев всех христианских исповеданий, ежегодно стекающиеся со всех концов земли в Иерусалим к празднику Пасхи, считают обязанностью посетить берега Иордана, чтобы омыться в реке, освященной крещением Спасителя. Но как не все части земли израильской имели равное значение в истории народа, так и Иордан не во всех частях своих пользовался одинаковой известностью. Наиболее известна та часть его, которая протекает между Тивериадским озером и Мертвым морем. Почти все библейские события, с которыми связано имя Иордана, происходили близ этой части его. Северная же часть Иордана, до Тивериадского озера, была так мало известна, что и до сих пор не определен с точностью исток его. Известно только, что река, впадающая в озеро Мером под именем Иордана, образуется из слияния трех речек, вытекающих из гор Антиливана, и текущих на пространстве нескольких десятков верст отдельно друг от друга. В библии нет имен этих речек, и потому известны только позднейшие их названия, употребительные у нынешних жителей Палестины – арабов. Эти названия: Хасбани – западный и самый большой источник, получающий свое начало за пределами Палестины, в гористых пустынях Сирии; Леддан – средний, и Банияс – восточный. Судя по величине и направлению, можно бы считать главным истоком Иордана первую из этих трех речек; но Иосиф Флавий говорит, что в его время главным истоком Иордана почитался ручей Банияс, так называвшийся по имени города Панеады или Кесарии Филипповой, близ которой он вытекал из небольшого озера – Фиала. Как бы то ни было, только эта река получает имя Иордана уже по слиянии трех названных речек, и, протекши около 10 верст, впадает в озеро Мером. По выходе из него, протекши на расстоянии около 15 верст, снова впадает в Тивериадское озеро. В этой части Иордана позднейшее местное предание указывает только одно замечательное место – в двух верстах от озера Мером, каменный мост на протяжении 8 саженей по ширине Иордана в этом месте; арабы называют этот мост джиср-бене Иакуб (мост сынов Иакова), на том основании, что по народному преданию Иаков, возвращаясь из Месопотамии, здесь перешел Иордан. От Тивериадского озера до Мертвого моря Иордан протекает по прямому пути около 95 верст. Впрочем, если принять во внимание многочисленные извилины, какие и теперь еще видны в течении Иордана, то протяжение его будет гораздо более. Таким образом, свободное течение Иордана занимает около 150 верст, и около 100 верст протекает он чрез три палестинские озера. В этом числе мы полагаем и воды Мертвого моря, сообразно с древним течением Иордана, на берегах которого до страшного переворота, образовавшего Мертвое море, стояло пять городов (Быт.13:10, 11). До переворота, образовавшего Мертвое море, Иордан, вытекая из гор ливанских, впадал в восточный рукав аравийского залива или Еланского моря. Такое направление совершенно соответствует нынешнему, почти прямому, несмотря на многие извилины, течению Иордана, так как от Мертвого моря до залива Еланского можно продолжить то же прямое направление, в котором, притом, и до сих пор замечается углубление, называемое некоторыми писателями древним руслом Иордана.

Мы видели, что еще в глубокой древности долина иорданская представлялась прекрасною как сад Божий, как земля египетская. Вероятно, этот отзыв мог, хотя и в меньшей степени, относиться к берегам Иордана на всем его протяжении. И теперь, несмотря на столько более или менее грозных разрушительных переворотов и небрежность жителей, мало занимающихся земледелием, оба берега Иордана представляют плодоноснейшую часть Палестины, чему немало содействуют периодические разливы Иордана, орошающие окрестные поля на далекое расстояние. Впрочем, как теперь, так и в древности, после образования Мертвого моря, похвалы плодородию долины иорданской могут относиться только к стране между Тивериадским и Мертвым морем; верхняя же часть его от Тивериадского озера до Мером представляет вид дикой болотистой пустыни, в которой сильно растут всякого рода южные водяные поросли, доставляющие убежище диким зверям, особенно во время летней засухи. Только разлив Иордана заставляет этих обитателей болотистых лесов выходить на более возвышенные места, распространяя своим появлением ужас между мирными стадами и пастухами, почему пророк Иеремия сравнивает появление из-за Иордана страшных полчищ халдейских с нашествием львов, вышедших из своих логовищ разливом Иордана (Иер.49:19, 50:44). Вообще, из многих мест св. книг видно, что Иордан разливался периодически около весеннего равноденствия, совпадавшего с праздником пасхи и временем жатвы пшеницы (Нав.3:15; 1Пар.12:18; Сир.28:24). Новейшие же путешественники, имевшие случай посещать несколько раз берега Иордана весною, замечают, что теперь разливы его почти незаметны, из чего можно заключить, что берега Иордана довольно значительно возвысились, и потому, умножение воды не столько заметно. С другой стороны, уменьшение разливов свидетельствует об уменьшении снегов на вершинах Антиливана, таяние которых в начале весны, вместе с изобильными зимними дождями, содействовало возвышению воды. Но под этою естественною очевидною причиною оскудения главной жизненной артерии земли израильской проницательный взор не может не заметить исполнения одной из страшных угроз, которыми Моисей хотел предохранить евреев от нарушения заповедей Иеговы (Втор.28:14–68).

В настоящее время ширина Иордана почти нигде не достигает более 10 саженей, при глубине в 1, или немного более, сажень; но, по соображении местности, представляющей как бы другое русло реки, можно заключать, что во время больших разливов эта глубина достигала четырех сажень с соответствующею широтою. И теперь, несмотря на относительное мелководье Иордана, он, отличаясь от других речек палестинских чистотой и приятным вкусом своей воды, изобилует разного рода рыбою. Настоящее изобилие позволяет догадываться о естественном богатстве этой страны в древнейшие времена, когда целые населения городов по берегам Тивериадского озера и Иордана поставляли рыболовство в числе главных промыслов. Места цветущих некогда городов, стоявших на берегах Иордана, заменили развалины и дикие пустыни с лесами тростников и других приречных растений, к которым даже смелые бедуины – провожатые богомольцев, считающих в числе обязанностей при посещении св. мест омыться в струях Иордана, – не решаются приближаться без надежного оружия, из опасения встретить льва или тигра. Кое-где по местам тростник редеет, и взору путника открываются светлые струи священной реки, доставляя отдых глазам, утомленным однообразным зрелищем лесистой пустыни. И только при приближении к Мертвому морю не радует эта открытая местность. Чем ближе к Мертвому морю, тем безжизненнее становятся не только окрестности, но и самые воды Иордана. Уже за несколько сот сажень от впадения Иордана в Мертвое море, вода реки делается столь же мертвою, как и самое море, поглощающее ее; сюда не заходит рыба, и вкус воды мало отличается от вкуса воды в озере; берега покрыты песком и разбросанными камнями, производящими еще более грустное впечатление, нежели камни развалин, напоминающих о существовании некогда жилищ человеческих.

Чрезвычайно выгодное положение Иордана, протекающего вдоль всей земли израильской, соединяющего четыре озера, вокруг которых стояли издревле многие населенные и значительные города, при других условиях быта евреев, могло бы доставить большие выгоды для внутренних торговых сношений; но ни одно из многочисленных мест св. писания, в которых, по тому или другому поводу, упоминается об этой реке, не указывает на такое значение Иордана, и для евреев, кроме удовлетворения насущных потребностей, она не имела другого значения, как священного, ознаменованного воспоминанием многих чудес Божия милосердия к своему народу. Иногда, особенно в начале и конце своего политического существования, евреи смотрели на Иордан, как на естественную границу земли, в собственном смысле израильской.

Обращая внимание на те исторические воспоминания, какие соединяются с именем Иордана, начнем с позднейшего, и значительнейшего из всех событий, совершившегося на нем. Крещение Господа и Спасителя Иисуса Христа еще прежде страдания Его положило начало новому завету благодати. Но в жизни Богочеловека нет и не может быть ничего случайного; не без причины Иордан, а не другая река избрана местом для откровения первого христианского таинства. Что же могло побудить к избранию именно этой реки для сего откровения, и что расположило евреев иметь особенное почтение к водам Иордана?..

С самого водворения евреев в обетованной земле и, особенно, после возвращения из вавилонского плена, большинство евреев смотрело на Иордан, как на естественную границу земли израильской. Хотя, первоначально с разрешения Моисея, по левую сторону его поселилось два с половиною колена, – Рувимово, Гадово, и половина Манассиина, – но в последствии св. писатели всегда отличали землю израильскую от страны заиорданской, или земли галаадской. И не без основания в мнении народном Иордан почитался границею истинной священной земли израильской – весь народ во время пути своего в обетованную землю, видевший многие чудеса благодеяний Божиих, – при входе в землю ханаанскую был освящен новым чудом – переходом по сухому руслу Иордана, расступившегося пред ковчегом завета Господня, несомым священниками. В этом событии, следуя апостолу (1Кор.10:2), нельзя не видеть прообраза крещения, отделившего евреев от других народов, и утвердившего их право на обладание священною землею. Но еще древнейшие события, конечно известные народу по преданиям, прежде нежели они стали известны по книгам, приучили евреев видеть в Иордане нечто для них священное. Их патриархи, не забывавшие родственных связей с страною ефратскою, считают, однако, землю по сю сторону Иордана своим, от Бога дарованным, наследием. Авраам получает полные и окончательные откровения только по переходе чрез Иордан (Быт.12:5–22, 19). Мы опускаем частные случаи, давшие историческое значение Иордану, каковы чудеса Плии и Елиссея при переходе чрез Иордан, Елиссея – при исцелении Неемана (4Цар.2:8, 14, 5:10, 14) и под., как известные всем; но не можем не закончить исторических воспоминаний о Иордане намеком на возможную причину важного значения Иордана в истории рода человеческого, заключающуюся в догадке о Иордане, как об одной, и притом, средней из рек, орошавших страну эдемскую¹⁴².

Кроме Иордана в св. писании упоминается еще несколько других источников, из которых только два или три заслуживают названия речек, потому что сохраняют свою воду, хотя и в очень малом количестве, в течении всего года, другие обязаны своим существованием только изобилию зимних дождей и быстрому стремлению воды с гор во время таяния снегов. Мы упоминаем только о тех, которые имеют какое-нибудь историческое значение. В евангелии упоминается только об одном потоке, или ручье, Кидрон. Он протекает с восточной страны Иерусалима между горами Мориа и Елеонскою, в глубоком ущелье, разделяющем их. Узкая долина по берегам его покрыта рощами разных деревьев и несколькими участками обрабатываемых полей. Левый берег ее образует, уже известную нам долину Иocaфaтову. Прежде, нежели эта долина получила особенное значение, она или, быть может, исключительно, сухое летом русло Кидрона, имела поносное назначение. Сюда вывозились городские нечистоты и, вероятно, для большего посрамления, сюда же несколько раз выбрасывались идолы, и посвященные им сосуды, осквернявшие при царях-идолопоклонниках храм иерусалимский (3Цар.15:13; 2Пар.29:16, 30:14; 4Цар.23:4). Во времена Давида этот ручей составлял пограничный пункт населенных мест около Иерусалима с пустынею (2Цар.15:23). В последствии пророк Иеремия предрекал, что восстановленный Иерусалим займет место до самого потока Кидрона (Иер.31:40). Господь, во время пребывания своего в Иерусалиме, любивший проводить часы, свободные от проповеди в храме или от бесед с народом, в уединенных окрестностях Иерусалима, не раз переходил этот поток, также, как и в последний вечер пред страданием (Ин.18:1).

Следуя греческому тексту евангелия, многие объясняют название этого ручья тем, что по берегам его росло много кедров. На самом деле это не так. Кедры не растут в долинах, и собственное еврейское имя ручья, как оно пишется во всех, выше указанных местах ветхозаветных книг, Кидрон, а не Кедрон. Его еврейское имя значит темный, мутный. Такое название произошло от свойства воды, постоянно мутной; потому что она собирается в этом ручье только во время осенних и зимних дождей, смывающих со дна русла пепел, сжигавшихся здесь нечистот.

Другой источник, омывавший иерусалимские окрестности с южной стороны города, был Гихон. Ο странной известности его во время идолопоклонства в Иерусалиме мы уже говорили; но прежде того, он был любимым местом жителей Иерусалима. Как ближайший источник к горе Сиону, или Иерусалиму – времен Давида, он был местом многочисленных народных собраний. Конечно, единственно потому Давид, спеша перед смертью объявить своим преемником Соломона, приказал первосвященнику Садоку, и пророку Нафану, с отрядом придворного войска проводить Соломона к этому источнику и здесь помазать его на царство (3Цар.1:32–39).

Оба эти источника во время своего половодья продолжают течение свое чрез долину Енгадди до Мертвого моря.

Другие более замечательные ручьи, упоминаемые в ветхозаветных книгах, были: Бесор (1Цар.30:9, 10, 21), самый южный источник Палестины, ниже Газы вливающийся в Средиземное море и составлявший древнюю границу земли филистимской с пустынею аравийскою, почему иногда называется потоком пустынным (Ам.6:14). Кисон, вытекающий из подошвы горы Фавора и впадающий в Средиземное море на северной стороне горы Кармила, в настоящее время мелководный, в некоторых местах пересыхающий, ручей, достопамятный в истории пророка Илии истреблением жрецов или пророков Вааловых после жертвоприношения на Кармиле (3Цар.18:40). Шихор-Ливнот, небольшой ручей, служивший границею удела Ассирова колена на юге (Нав.19:26).

В стране заиорданской самыми значительными реками была Иавок и Арнон. Обе они, получая свое начало далеко за пределами земли израильской, впадают, первая – в Иордан почти посредине течения его между Тивериадским и Мертвым морем, а последняя – в Мертвое море. В истории народа израильского эти реки памятны тем, что земля, лежавшая между ними, была первым приобретением в обетованной земле после того, как евреи победили двух сильных царей – Сигона царя Амморейского, и Ога царя Вассанского (Чис.21:13–28). Иавок известен в израильской истории и со времен Иакова (Быт.32:22). На берегах Иавока Иаков, возвращаясь в ханаанскую землю с женами и имуществом, ночью боролся с каким-то человеком, которого после борьбы признал за самого Бога, и который переменил ему имя из Иакова в Исраиля, или Богоборца. После занятия земли ханаанской, Арнон был южною границею заиорданской части израильских владений.

В исторических повествованиях св. книг встречается и еще около десяти названий разных источников или ручьев, но они были слишком незначительны, и существование их продолжалось только во время дождей. Летом же на их местах оставались пересохшие русла.

Вообще же, Палестина не была богата водою. В летние месяцы во многих местах вовсе не было текучей воды, жители таких мест должны были помогать себе разными искусственными средствами для добывания и хранения воды. Еще во времена патриархальные, колодези составляли самую драгоценную собственность, за которую предводители племен готовы были воевать друг с другом (Быт.22:25, 26:20, 21). Эти искусственные водохранилища были двух родов. Во-первых, колодези в собственном смысле, т. е. довольно глубокие ямы, прокопанные до подземного источника. В древности, во время кочевой жизни, к таким колодезям пастухи с своими стадами собирались в определенное время и каждый ожидал своей очереди, чтобы напоить скот. Причем, долгом гостеприимства, самым священным у восточных народов, считалось уступить свою очередь чужестранцу, пришедшему в это время, хотя бы не с многочисленным стадом (Быт.29:3–10; Исx.2:15–19). Такого рода колодези весьма ценились, назывались источниками воды живой; по большей части они получала какие-нибудь собственные имена в память совершившихся событий и в последствии около них образовывались поселения, с течением времени превращавшиеся в города (Быт. 26:20–23); иногда с такими колодезями соединялись имена, достопамятных в народной истории лиц, и потому они считались священным метом (Ин.4:6).

Другого рода водохранилища были, так называемые, систерны (по евр. бор). Это были большей или меньшей величины углубления, иссеченные в каменистой почве, для хранения дождевой воды, вознаграждавшей недостаток источников. Такие водохранилища устраивалась или в разных местах на полях, или при домах, особенно богатых людей. Вода, хранящаяся здесь, время от времени или вычерпывалась, или высыхала, и тогда эти оставленные, запустелые водохранилища служили вместо темниц, в которых запирали преступников (Быт.27:22). Нередко в пустыне вид такого колодезя издали еще утешал жаждущего путника, и не было горче разочарования, как, подошедши к нему, увидеть, что в нем давно не было воды. Оттого в св. писании, особенно у пророков, колодези оставленные и разрушенные служат символом несбывшихся или ложных надежд, возлагаемых на идолов (Иер.2:13).

Как те, так и другие закрывались тяжелыми камнями. Иногда эти покрышки устраивались так, что приметить их мог только сам хозяин. Это была необходимая для пастухов предосторожность в безводных полях, где недостаток воды, выбранной чужими людьми, мог грозить погибелью стаду.

Иного рода были общественные городские водохранилища, из которых в ветхозаветных книгах упоминается о Гаваонском (2Цар.2:13), Хевронском (2Цар.4:12), Самарийском (3Цар.22:38), Силоамском (Неем.3:15). В евангелии, кроме этого последнего, упоминается еще о купели овчей (Ин.5:2–7). Это были или природные пруды с подземными источниками, или искусственные, в которые вода проводилась каналами из ближайших ручьев. Наиболее подробностей касательно этих водохранилищ мы имеем о купелях Силоамской и овчей.

Св. Епифаний передает, вероятно, древнее иудейское предание, когда говорит, что воды источника Силоамского вытекли из подошвы горы Мориа по молитве пр. Исаии, во время осады Иерусалима при Иезекии (4Цар.18:17). От горы Мориа, посредством подземных водопроводов, остатки которых существуют и теперь, этот ручей был проведен на южную сторону Иерусалима, где между Сионом и ручьем Кидрон устроен был обширный бассейн, огражденный стенами; близ этих стен на оконечности горы Сиона стояла башня, о падении которой упоминает Спаситель (Лк.13:4). Самый бассейн, как видно, запустел еще ране 4-го века, и на месте его видны остатки мраморного помоста и столбов, означающих место храма, построенного св. Еленою во славу Христа-Просветителя. Но вблизи этого бассейна и теперь существует глубокая пещера, на дне которой течет древний источник Силоамский, проходящий сюда, как мы сказали, подземным каналом. Источник Силоамский во все времена пользовался особенным уважением у туземных жителей, к какой-бы религии они не принадлежали. По иудейскому преданию, во время существования храма, к числу обрядов, совершаемых в праздник кущей, принадлежал обряд почерпания воды в источнике Силоамском и возлияние ее на жертвенник¹⁴³. Для христиан Господь освятил этот источник, дополнив чудо исцеления слепорожденного повелением ему умыться в купели Силоамской (Ин.9:1–7). Мусульмане, живущие теперь в Иерусалиме и окрестностях его, питают особенное уважение к этому источнику, называя воды его райскими и почитая их чудесно-целительными.

Другая, прославленная в евангелии, купальня или водоем – овчий (Ин.5:1–9). Еврейское имя ее – приводимое в греческом тексте – Вифезда, вероятно образовалось у евреев-еллинистов из слов – бет-хесед, что значит – дом милосердия. Этот водоем находился близ северо-восточной оконечности горы Мориа, около ворот, называемых овчими, потому что чрез них проводили в город стада овец, назначавшихся для жертвоприношений. Неизвестно, в какое время над этим водоемом устроена была общественная больница, состоявшая, по описанию евангелиста, из пяти притворов, или крытых галерей, примыкавших к источнику; равно как неизвестно и действительное значение ежегодного чуда, состоявшего, по словам евангелиста, в том, что ангел раз в год, в какое-то определенное время, возмущал воду, придавая ей целительное свойство, действовавшее, однако, только на первого, входившего в эту воду. В настоящее время нельзя составить себе понятия, откуда проходила вода в эту купель. Вблизи ее нет никаких признаков источника, и потому, очень вероятно, что она наполнялась из подземных горных ключей, в последствии иссякших. Теперь на месте этой купели указывают сухой бассейн длиною в 150 и шириною в 40 футов, бока которого обложены каменною стеною, очевидно напоминающею древнюю, быть может, еще еврейскую постройку, дно покрыто наносным песком, заросшим разными кустарниками. На поверхности горы близ этого бассейна и теперь видны развалины каких-то каменных построек, которые, по предположению путешественников, могут быть остатками притворов, упоминаемых в евангелии.

Таковы немногие, в настоящее время возможные, сведения о местоположении и поверхности почвы древней земли израильской.

Наше духовенство пользовалось, во весь рассматриваемый нами период, правом своего собственного церковного (епископского) суда и свободою от общественных повинностей без малых ограничений¹⁴⁴. Но за такие льготы оно несло другие не меньшие повинности. Приходское сельское духовенство должно было платить, или стоять в известной повинности за каждое отношение к своему высшему духовенству. Пошлины судные уже само собою шли с него, как сословия исключительно подчиненного суду епископскому, в пользу епископской власти. Но с принятием сана или церковной должности, у приходского сельского духовенства начинался ряд особых отношений к высшему духовенству, как низшего подвластного к высшему. Духовенство, отправляющее церковные должности, должно было не только уплачивать такие пошлины, как ставленные (при посвящении на какую бы то ни было должность), но с него брали особые пошлины за подъезд архиерея, особые – в некоторые большие праздники, – в Рождество Христово, в светлое Воскресение Христово, в Петров день, особые – в виде десятины, особые – в виде казенных денег¹⁴⁵. Одним словом, это были подати и повинности своего рода. Такой порядок податного отношения был в ходу не потому, чтобы высшее наше духовенство было притязательно или требовало налогов в свою пользу, но таков был установившийся способ содержания и обеспечения духовенства, – платило не только низшее духовенство, платили пошлины архиереи митрополитам, митрополиты – патриархам. Только этот платеж для сельского приходского духовенства был слишком тяжел и нередко невыносим при том скудном содержании, которое мы видели выше. Потому-то в 16 и 17-м столетиях мы встречаем грамоты некоторых епископов и архиепископов, увольняющие некоторые, крайне несостоятельные причты от некоторых платежей и повинностей¹⁴⁶. Грамоты эти обыкновенно назывались тарханными льготными грамотами. Для полноты представления тогдашнего быта духовенства, нужно взять еще во внимание некоторые обычаи и положения, бывшие в ходу в древней Руси, возникшие частью из не выработавшегося и неустановившегося образа нашей общественной жизни, частью из определившихся, и уже получивших вес и значение форм жизни. К первым относится обычай, бывший у наших князей и вельмож, из усердия в вере строить как можно более церквей домовых и не домовых, без озабочивания, кто будет в них священнодействовать и готовы ли у них средства к содержанию священнослужителей. Испрошенный и набранный к ним причт, оставаясь без содержания, часто делался безместным, переходным, готовым за самую малую безделицу где-нибудь приютиться, и часто нанимавшимся на время, для священнодействия. Таких переходных причтов у нас случалось по временам весьма много, и они вызывали против себя строгое противодействие в свое время патриарха Никона, а после – императора Петра I-го; до окончательного же воспрещения эти причты служили большим соблазном для народа и унижением для остального духовенства. – Ко вторым относится – излишнее накопление и умножение причтов и лиц, служащих при церквах, доходившее до того, что при иных церквах числилось до 7 священников, и 50 причетников. Это последнее обстоятельство зависело частью от вышеупомянутого излишка причтов, частью от неправильного приложения прав, предоставленных духовенству. Еще в уставе Владимира было сказано, чтобы лица, не только состоящие в духовном ведомстве, но и вообще, служащие при церквах, судились, и вообще состояли в зависимости у епископа. Права эти подтверждались и прочими преемниками Владимира, а в последствии времени и царями. Ими часто пользовались дети священников и причетников. По смерти отцов, они старались занять их места, или в случае неудачи поступали прямо в число людей, служащих при церкви. В том же уставе к числу лиц, служащих при церкви, или вообще подлежащих епископской власти причисляются люди бедные, несостоятельные, (сторонник, – чужеземец, слепец, хромец, задушный человек) на том основании, что церковь должна быть пристанищем таких несчастных. Под эти права часто подходили осиротелые семейства священников и причетников, не пользовавшихся никаким пособием со стороны. Все исчисленные нами лица часто располагались кругом церкви, на церковных землях, и думали жить насчет прихода, едва обеспеченного землею, и иногда лишенного и этого пособия в надлежащем виде¹⁴⁷. Подобный быт приходов особенно стал заметен к концу 17-го столетия. Регламент Петра Ι-го, имея в виду недостатки нашей предшествовавшей церковной жизни, и, определяя правила и постановления против них, в ярких чертах выставил все здесь нами сказанное, в «прибавлении о правилах причта церковного и монашеского». Вот как он говорит касательно самого посвящения и определения на приходы. «В России, хотя не ставятся священницы и диаконы просто, однакож многие ставятся к единой церкви свыше потребы, и многие, оставив свою церковь, к которой поставлены были, волочатся семо и овамо. Таковаго безчиния, дабы впредь не было, должны суть мирския лица не принимать таковых попов и диаконов ни к которому церковному служению, а епископы долженствуют не ставить свыше потребы»¹⁴⁸ ... Касательно причтов: «при многих церквах поп не пропускает в церковники чужих, но своими сынами, или сродниками места того служения занимает, иногда и вящше потребы, и не смотря угодны ли суть, и грамоте искуснии» ... После всего этого понятно будет описание быта сельского духовенства, которое мы читаем у Посошкова, современника Петра I-го. «О сем я не известен, – пишет он в своем сочинении о скудости и богатстве, –как деется в прочих землях, чем питаются сельские попы, а о сем весьма известен, что у нас в России сельские попы питаются своею работою, и ничем они от пахотных мужиков отменны, мужик за соху и поп за соху, мужик за косу и поп за косу, а церковь святая и духовная паства остается в стороне... Жалования государева им нет, от миру никакого подаяния им нет же, и чем им питатися Бог весть... у нас сельские попы обременены земледельством, и того ради не тако пекутся о служении церковнем, яко о пашне своей, а паства душевная уже в стороне стала быть, и того ради многое множество православных христиан умирает без покаяния и без причащения тела Христова. Сельские бо пресвитери люди самые простые: взростет он в деревни, деревенския дела и смышляет»¹⁴⁹. Отзыв этот для нас важен в том отношении, что он касается быта сельских пастырей времен Петра I-го, когда реформа и преобразование последнего не могли еще воспроизвести переворота в положении духовенства; следовательно, он идет к сельскому духовенству, жившему задолго до этого времени. Понятно, как теперь должны быть важны заботы Петра Ι-го, желавшего сколько-нибудь облегчить участь духовенства и вывести его из такого тяжелого состояния.

2) Быт и положение духовенства со времен Петра I и Екатерины II до настоящего времени

Со времен Петра Ι-го и Екатерины II-й быт и положение духовенства принимают как будто еще худшее состояние. Петр I и Екатерина II ограничивают духовенство во многих правах и привилегиях и лишают многих источников содержания. Петр I-й, 1) разграничивая область для гражданских и духовных, лишил духовенство заведывания многими делами, подлежавшими прежде суду духовенства и доставлявшими ему, как мы уже видели, значительный источник доходов¹⁵⁰; 2) обращая внимание на управление вотчинами духовными, он передал их в управление и ведение светского лица, долженствовавшего заправлять всеми делами имений церковных, и повелел из доходов с имений выдавать духовенству только нужное количество денег и других жизненных потребностей на содержание, а остальное употреблять на другие дела¹⁵¹; 3) самые права и привилегии духовенства он не оставил также без изменения; он велел духовенству жертвовать на постройку флота, а в военное время поставлять рекрут, или вместо их платить деньгами: наконец 4) самую систему управления, основывающуюся на сборе пошлин высшими должностями с низших, отменил¹⁵². Екатерина II во многих отношениях продолжала то, что начал Петр Ι-й. Имения и вотчины духовные она окончательно передала в казенное управление, обещая духовенству дать определенное денежное содержание; в занятиях делами собственно духовными, духовенство еще теснее и определеннее ограничивалось; в повинностях и общественных обязательствах, хотя она сделала некоторые уступки духовенству¹⁵³, но порядок, заведенный Петром Ι-м, в сущности оставался неизменным. После реформ этих двух царственных лиц состояние духовенства приняло такое положение. Высшее духовенство монашествующее (архиепископы и епископы) и городское белое получило денежное обеспечение от правительства (со времен Екатерины II), довольно, впрочем, скудное, с придачею небольших участков загородной земли¹⁵⁴; низшее духовенство, приходское сельское оставлено было питаться сбором с прихожан за требоисправления, и доходами с земли, отправляя при этом многие общественные повинности. Все те права и привилегии, которые были предоставлены императорами константинопольскими церковной иерархии, и которые легли в основу прав и обеспечения нашего духовенства при первых князьях, теперь потеряли свое значение и силу.

Судя по такому порядку дел, можно бы думать, что Петр I и Екатерина II, при реформах в быту и положении духовенства, не имели собственно в виду его благоустройства, а преследовали свои личные интересы или одни чисто государственные цели. Так действительно можно судить, остановив внимание на одних ограничениях и лишениях в правах и привилегиях духовенства, ими произведенных, и не принимая в расчет тех желаний и намерений, которыми они руководились при этих реформах, и тех законов, и постановлений, которые они издавали в пользу духовенства равновременно с ограничениями и лишениями прав и прежних постановлений. Вот как Петр I говорит в грамоте, приложенной к Регламенту – сборнику преобразований и постановлений относительно быта духовенства его времени: «между многими по долгу Богоданные нам власти попечениями о исправлении народа нашего, и прочих подданных нам государств, посмотря и на духовный чин, и видя в нем много нестроения, и великую в делах его скудость, не суетный на совести нашей возымели мы страх, да не явимся неблагодарни Вышнему, аще толикая получив благопоспешества, во исправлении как воинскаго так и гражданскаго чина, пренебрежнием исправления и чина духовного». Вот слова его по случаю отдачи вотчин духовных в особое управление и распоряжение – давать духовенству определенное количество денег и жизненных потребностей на содержание: «не ради разорения монастырей, но лучшего ради исполнения монастырскаго обещания»¹⁵⁵ это сделано. Распоряжение и постановления Петра I, касательно сельских приходских церквей и лиц к ним поступающих, таковы: к каждой, вновь строящейся церкви, отводить определенное количество земли из приходских дач для содержания причта¹⁵⁶; «в доношении от прихожан да будет именно написанная руга, или земля, священнику прихода онаго определенная, за руками прихожан и за рукою ставленника, что он хощет быть доволен руги оныя, или земли», «в священники и диаконы не ставить ни единаго, который в школе дому архиерейскаго не наставлен есть»¹⁵⁷. Сличая последние распоряжения, с вышеприведенными словами, нельзя думать, чтобы последние писались только для красного словца, или предпосылали благовидные цели, имеющим последовать ограничениям и переменам не в пользу духовенства. Можно думать, на основании только что высказанных намерений и сделанных распоряжений, что и в основе тех ограничений и лишений, прежде бывших прав и привилегий духовенства, которые отменило законодательство Петра I и о которых мы упоминали выше, лежала какая-нибудь светлая мысль и благородная цель, только она не могла выполниться по особым обстоятельствам. Так действительно и было. Вспомним, каково было вообще положение духовенства в допетровскую эпоху. Мы видели, что оно могло иметь всевозможные права и привилегии, и в то же время не иметь ничего, оставаться без всяких гарантий, что круг действий его мог быть слишком широк, мог вторгаться в область дел общественных и гражданских, и в то же время не иметь прочных основ для своих собственных действий. Вообще замечают, что в допетровскую эпоху строй общественный и государственный был слишком темен, и неопределен. Мы имели все сословия, были у нас представители всякой деятельности, но все это не было строго разграничено, все это не имело под собою твердой почвы для своей деятельности, «от последнего поселянина до самого первого вельможи все представляло одну сплошную и однообразную массу», замечает Карамзин¹⁵⁸. Петр I именно хотел разграничить деятельность каждого класса, дать ему твердое и определенное место в составе общества, и вместе, определить его отношение к государству. Все это сделав в отношении к «воинскому и гражданскому чину», он не мог оставить также в небрежении и «духовного чина». Преследуя такую цель, – разграничение деятельности каждого класса общества, определение и значение его места, и вместе, отношение к государству, – Петр I произвел те реформы и преобразования в быту и положении духовенства, которые мы видели выше, – разграничил деятельность духовную от гражданской в судах, подчинил вотчины духовные управлению лица светского, потребовал от духовенства повинностей общественных и гражданских, – пожертвования на постройку флота, поставки рекрут и проч. Все это вызывалось и требовалось частью реформами общественными и государственными, частью вышеописанным бытом и положением духовенства. Но подвергая права и привилегии духовенства таким ограничениям, Петр I не хотел оставить его без вознаграждения. 1) Своими реформами он думал ограничить духовенство числом людей нужных и более или менее образованных, избавить его от ненужного накопления и излишнего умножения причетников и всякого рода церковных прислужников, начавших большими массами осаждать церковь в последнее время. 2) В вознаграждении за жертвы, приносимые духовенством государству и обществу, в виде платежей и общественных повинностей, Петр I хотел устроить твердый и прочный быт духовенства, поставляющий его в независимость от необходимых пожертвований со стороны прихожан за требоисправления, и своею определенностью, заменяющий все, прежде бывшие случайные источники содержания и обеспечения. Касательно первого пункта мы видели уже его распоряжения выше насчет поступления ставленников на приходы и принятия их со стороны прихожан. Были еще и более точные и определенные распоряжения и постановления в виде следующего: «излишних священнослужителей ни под какими виды не ставить, понеже многие ставятся, и в причет принимаются бежа от службы, чего ради определится вскоре указ-не, оных быть числу»¹⁵⁹. Касательно второго пункта так говорится: «понеже намерение есть Его Императорскаго Величества так церкви распорядить, чтоб доволное во всякой число прихожан было приписано: и определить, что всякой приходской человек должен в год причту своея церкве, так чтоб от подаяния тех, весь причет тот мог иметь доводный трактамент. Того ради, по Его Императорскаго Величества указу, святейший правительствующий Синод, согласясь с мирскими честными властями, сочинит совет, и намеренное определение уставит. И когда сие станется, то священники должны будут и малейшаго за службы своя им опредленныя, награждения не искать, разве кто с доброхотства своего похощет нечто подарить»¹⁶⁰. Такие точно стремления и Екатерина II высказывает при окончании тех реформ в духовенстве, начало которым положил Петр I. По случаю передачи имений в казенное управление, она писала: «не имеем мы намерения и желания присвоить себе церковные имения, но только имеем, данную от Бога власть, предписывать законы о лучшем оных употреблении на славу Божию и пользу отечества»¹⁶¹. При других нововведениях и изменениях в быту духовенства, Екатерина II, помянув дела предшественников и их намерения при известных учреждениях, высказывает, что она руководится теми же целями к улучшению и усовершению, и взамен потерь, часто наносимых духовенству какими-нибудь переменами, предлагает тотчас вознаграждения, или приводит в лучший порядок и устройство, прежде обещанные вознаграждения, или необходимость некоторых пожертвований со стороны духовенства объясняет потребностями государственными и общественными. Вообще надобно сказать о тех реформах и преобразованиях со стороны правительства, которые клонились, по-видимому, ко вреду и унижению духовенства, что они с одной стороны вызывались и обусловливались потребностями общественными и государственными, – правительство, сосредоточивая в руках своих средства и условия быта всех классов и отдельных лиц общества, и заставляя всех жертвовать во имя развивающегося и организующегося государственного единства, не могло оставить духовенство самостоятельным и независимым в источниках своего содержания, и не могло не побудить его жертвовать своими старинными принадлежностями и правами во имя общественных интересов, – с другой – требовались положением и бытом духовенства, которое, несмотря на свои прежние права и льготы, не пользовалось благоустройством, и в конце 17 века, как мы видели, находилось в самом жалком положении, из которого правительство рядом реформ и преобразований старалось открыть исход ему. Такая, по крайней мере, мысль пробивается повсюду, в проектируемых правительством реформах и преобразованиях на счет духовенства тогдашнего времени. Слишком доверяя возможности и успеху новых средств, правительство оставило без внимания или в пренебрежении старые, уже готовые источники содержания и обеспечения, и условия быта духовенства¹⁶². Отменяя, или совершенно уничтожая, все бывшие доселе в ходу условия жизни духовенства, давая тотчас небольшие вознаграждения за потерю, и обещая большие в будущности по мере улучшения источников добывания государственных доходов, правительство не могло, однако ж, вполне достигать предполагаемых планов. Увеличивающиеся нужды государственные требовали поворота капиталов на себя, а духовенству приходилось пробиваться и жить одними ожиданиями и надеждами. В этом, собственно, заключается несостоятельность и неудовлетворительность новых начал быта духовенства, хотя в основании и учреждении их лежала цель благонамеренная.

За всем тем, несмотря на такой исход дела, духовенство много выиграло от привхода этих начал в его жизнь. 1) Постановлениями и ограничениями, чтобы одни лица, занимавшие духовные должности, считались в духовном сословии, духовенство освободилось от излишнего накопления людей совершенно ненужных и лишних. 2) Ограничиваясь одними людьми служащими, и исправляющими духовные должности, получившими более или менее удовлетворительное образование, прерывая тем самым те непосредственные отношения¹⁶³ с народом, в которых оно находилось доселе, духовенство вступало в новую роль, роль служебного сословия, посредствующего между правительством, принявшим инициативу реформ и преобразований, и народом, не слишком поддающимся этим реформам и преобразованиям. Эта новая роль открывала духовенству путь к уравнению с другими служилыми сословиями, выдвинутыми теперь правительством, и получавшими особенное место и значение в государстве. Наравне с ними оно могло получать знаки отличия гражданских заслуг. 3) Лишаясь случайных, но более или менее независимых источников, духовенство переходило теперь на попечение правительства; правительство перестало спорить с духовенством о способах содержания.

Все эти особенности новых реформ некоторые считают вредными для духовенства. Говорят, они сделали его чиновничьим, казенным, порвали его связь с народом. Не спорим, во всем этом есть своя доля правды. Но всего этого едва ли можно было избежать. Нужны были просвещенные и образованные пастыри, для этого нужно было постановить, чтобы места священнические занимали одни лица, получившие более или менее удовлетворительное образование, вышедшие из известных школ, а это уже по необходимости должно было подорвать прежнее влияние народа на пастырей. Далее, правительство приняло у нас инициативу реформ и преобразований; в массе народной не созрело желание нового порядка вещей; правительству нужны были особые классы людей, сочувствующие его стремлениям, и поддерживающие порядки, им вводимые; оно создало целые сословия, так называемых, чиновничьих людей, и других, поставило их на особую специальную службу, давало им особые права и привилегии; нужно же было и духовенство включить в ряд, вновь созидаемых и привелегируемых сословий, иначе ему грозила опасность или совершенно потеряться в массе народной, или остаться без всяких прав и привилегий по ново-созидаемому порядку, и, следовательно, остаться без всякого значения в новоустрояемом обществе. Все эти права и привилегии отразились, конечно, своеобразными последствиями и результатами в нашей жизни; но все они вытекали из особого строя нашей гражданской и общественной жизни, и без них духовенство не могло бы получить и того значения и положения, каким оно пользуется в настоящее время.

(Окончание следует).

2) Показавши в предыдущей статье практическое значение землевладения и сельскохозяйственных занятий для духовенства, мы теперь, тем сильнее и нагляднее, можем выяснить нравственное значение этих занятий для священника, отношение их к его пастырскому служению. Здесь мы прежде всего сталкиваемся с тем барским взглядом на сельскохозяйственные занятия, о котором мы уже говорили в статье: «священник как сельский хозяин». О. Л. в. ц. к. оправдывает тех людей, которые затрудняются узнать священника под простым одеянием и оказать ему в то время, когда он занят какой-нибудь хозяйственной работой, уважение, приличное его сану. Оправдывает он подобное уважение не лицу или сану, а одежде и внешней обстановке, на том основании, что параллельно с развитием общества идет усовершенствование и внешних сторон общественной жизни. Выходя из этого основания, он полагает, что неопрятность, плохая одежда и вообще бедная внешняя обстановка «составляют неотъемлемую принадлежность простого рабочего и необразованного класса людей, напротив, чистота, опрятность, представительность, и даже некоторого рода непринужденная важность, более идут к лицу священника». Между тем, при занятиях сельскохозяйственных, священнику частенько приходится – особенно летом – иметь «немытые руки, запыленное лицо», измятую и замаранную одежду, и т. п., и в этом виде представляться разным посторонним лицам из, так называемых, образованных классов, например, чиновникам земской полиции и т. п., – что, по мнению о. Л. в. ц. к., подрывает представительность, и некоторого рода, непринужденную важность, приличные лицу священника. Эту мысль он подкрепляет даже словами священного писания: прикасаяйся смоле очернится. – В этом пункте наше мнение совершенно расходится с мнением о. Л. в. ц. к. Во-первых, мы не понимаем, на каком основании о. Л. в. ц. к. делит общество на классы рабочие и нерабочие. По нашему мнению, все классы общества – рабочие, с тем только различием, что на долю одних, по воле Божией и обстоятельствам жизни, выпала работа преимущественно руками, на долю других – работа преимущественно головой. Говорим преимущественно, потому что, как для работающих руками не исключаются совершенно и умственные занятия, так и для работающих головой, не исключается совершенно телесная работа, личный труд для приобретения средств жизни. Те и другие занятия идут и, при нормальном строе общественной жизни, должны идти об руку. Такое разделение общества на классы рабочие – необразованные и образованные – нерабочие могло быть возможно только при существовании крепостного права, когда одна часть общества считала себя призванною к умственной деятельности и наслаждениям жизнью, обрекая в то же время другую часть общества на вечную безысходную работу, на вечный физический труд. Но удерживать это положение навсегда, делать его законом общественной жизни – было бы, в высшей степени несправедливо, и несообразно с христианским взглядом на общественную жизнь.

Во-вторых, мы не понимаем, каким образом о. Л. в. ц. к. пришел к заключению, что «нечистота, неопрятность, и пр. составляют неотъемлемую принадлежность простого рабочего класса людей, напротив, чистота и опрятность идут более к лицу священника». О. Л. в. ц. к. показалось, что наши крестьяне живут неопрятно и нечисто потому, что занимаются сельским хозяйством, и что, следовательно, и те священники, которые занимаются или будут заниматься сельским хозяйством, также должны жить неопрятно и нечисто. В этом именно смысле он и привел слова св. писания: прикасаяйся смоле очернится. Ясно, что о. Л. в. ц. к. понимает в буквальном смысле слова св. писания, так как под смолой здесь разумеется не сельское хозяйство и вообще не какой-либо промысл человеческий, но нравственная нечистота, нечистое общество людей, к которому действительно опасно прикасаться. А крестьяне наши живут неопрятно и нечисто вовсе не потому, что занимаются земледелием и скотоводством, но потому, что доселе труд их поставлен был в самые неблагоприятные условия, потому что доселе крестьяне должны были работать беспрерывно – до изнеможения, и работать не для себя, не для улучшения своего семейного быта, а для других. Посмотрите на работника немца; он не умнее и не лучше нашего работника, даже в некоторых отношениях ниже последнего: между тем опрятности, чистоте и аккуратности его домашнего быта могут позавидовать люди даже из высших сословий, и все это зависит от того, что весь его заработок идет в его пользу, на улучшение его собственной жизни, – от того, что, поработавши усердно, он получает средства допустить в своем домашнем быту некоторые улучшения, некоторый комфорт. И мы уверены, что со временем – и это время не так далеко, – когда уничтожатся все следы крепостного рабства, и наш крестьянин будет жить также чисто и опрятно, как живет работник в западных государствах; и даже чище и опрятнее последнего, потому что наш крестьянин, как член землевладельческой общины, поставлен в более благоприятные условия жизни, чем западный работник, потому что нашему крестьянину не грозит пролетариат, – этот социальный бич западных народов.

Итак – повторяем – сельское хозяйство никак не есть причина неопрятности и нечистоты в жизни. Это доказывает и самый опыт жизни. Те крестьяне, которые усерднее других занимаются сельским хозяйством, живут опрятнее и чище других. Далее те священники, которые усердно и разумно занимаются сельским хозяйством, живут опрятнее и чище других. То же самое нужно сказать и о помещиках. Конечно, при занятиях сельскохозяйственных священнику приходится иногда иметь запыленное лицо, замаранную одежду, и пр. Но неужели это есть унижение священного сана? Неужели это есть та смола, прикасаясь к которой – по выражению св. писания – человек очерняется? От чего же апостолы, совершавшие служение, величайшее из всех служений человеческих, содержали себя делающе своими руками и не считали этого унижением своего высокого и священного служения, – не считали физического труда, для содержания себя, смолой, оскверняющей прикасающегося к ней? Мы не желаем, впрочем, чтобы священник был поставлен в необходимость также безысходно трудиться и работать, как безысходно работает крестьянин, неся на себе самом все те тяжелые и трудные работы, которые несет на себе крестьянин-земледелец. Это было бы действительно домом работы, и тем священникам, которые живут в местностях малохлебородных, и действительно поставлены в подобное положение, очень естественно желать других средств обеспечения, помимо сельского хозяйства. Мы желаем, чтобы священникам даны были надежные средства для ведения рационального сельского хозяйства, чтобы им дана была возможность иметь выгодное хозяйство, – и при этом стараемся доказать, что если иногда при таком хозяйстве, как и при всяком другом, случится священнику иметь замаранную одежду, запыленное лицо, и пр., то это нисколько не унижает его сана. Если же некоторые люди считают это унижением священника, если иным полуобразованным господам неловким кажется оказать священнику, занятому какой-нибудь хозяйственной работой, уважение, приличное его сану, то на мнение подобных людей, по нашему понятию, не следует обращать никакого внимания. Это вовсе не представители цивилизации, как показалось о. Л. в. ц. к. Цивилизация, по мнению всякого истинно-образованного человека, тем более благочестивого христианина, состоит в усовершенствовании внутренних нравственных качеств человека, а не внешних сторон общественной жизни. Это-то и составляет нашу главную общественную язву, что европейская цивилизация привилась к нам более своею наружною стороною, чем внутреннею образовательною, – и, означенные нами господа, суть именно представители этой общественной язвы, а не цивилизации в истинном ее значении.

Кроме барского взгляда на занятия сельскохозяйственные, неосновательность которого мы – полагаем – уже достаточно выяснили, о. Л. в. ц. к. приводит еще некоторые соображения, касательно мнимого неприличия сельскохозяйственных занятий для священника. Так, например, о. Л. в. ц. к. думает, что «так называемые звания и сословия с их специальными занятиями» должны быть так резко между собою разграничены, чтобы не только занятия служебные, но даже и средства жизни у каждого сословия и звания были свои особенные – специальные. В доказательство этого он приводит всем известный пример, что воину неприлично заниматься торговлей. На это мы, во-первых, скажем, что давно уже сознано и наукою, и обществом, что такое резкое разграничение сословий, касательно даже специальных служебных занятий – не говоря о средствах жизни – не только неудобно и невыгодно, но и невозможно в благоустроенном и образованном обществе. Во-вторых, заметим, что иное дело специальные служебные занятия, иное дело средства жизни. Если бы, напр., воин, вместо того, чтобы стоять на страже или идти против неприятеля, начал заниматься торговлей, это действительно было бы неприлично и нарушало бы правильный ход общественной жизни. Точно также, если бы священник вместо того, чтобы идти напутствовать умирающего или служить литургию, отправился в поле для занятий сельскохозяйственных, это было бы неприлично и вредно для общества. Но если воин в свободное от своих служебных обязанностей время занимается торговлей или другим, доступным ему ремеслом, для улучшения своего материального состояния, в этом, по нашему крайнему разумению, не только нет ничего неприличного и вредного для общества, напротив, очень много похвального и полезного. Значит, человек имеет настолько здравого понимания общественной жизни, и настолько благородства, что не хочет продавать за деньги свои услуги обществу, но как член этого общества считает себя обязанным служить ему, а средства жизни старается приобретать личным трудом в свободное от службы время. Дай Бог поболее обществу таких слуг, которые свободное от службы время не проводили бы в праздности, на том основании, что общество должно содержать их за службу, но проводили бы его в занятии каким-нибудь полезным ремеслом, хотя это и кажется о. Л. в. ц. к. неприличным. – Точно также, по нашему понятию, нет ничего неприличного и вредного для общества, если священник в свободное от исполнения своих пастырских обязанностей время будет заниматься сельским хозяйством, как промыслом, всего более удобным для него – сельского жителя.

Наконец, о. Л. в. ц. к. полагает, что сельскохозяйственные занятия представляют священнику много, даже «чрезвычайно много» случаев ко вражде и соперничеству против ближних. «Можно с достоверностью сказать, – говорит он, – что большая половина тяжебных дел сельских священников приходится на долю сельскохозяйственных занятий, или, по крайней мере, большая часть из них имели свое начало в делах хозяйственных». Конечно, и в сельском хозяйстве могут встретиться обстоятельства, вызывающие лиц, заинтересованных в деле, обратиться за решением к суду. Но такие обстоятельства совершенно случайны, обусловлены недоразумениями, недостатком строгой законной определенности интересов, и т. п., и могут встретиться столько же в сельском хозяйстве, сколько и во всяком другом роде занятий.

Кроме мнимого влияния сельского хозяйства на неопрятность и нечистоту в жизни, о. Л. в. ц к. приписывает ему вредное влияние на образованность духовенства. Это он доказывает, «миновав все умозрения» (против которых – заметим между прочим – трудно что и сказать), фактами жизни. Касательно того, что «постоянное обращение с природой, с ее разнообразными явлениями» при занятиях сельскохозяйственных не производило доселе благоприятного влияния на развитие наших крестьян, о Л. в. ц. к. соглашается с нами, что это зависело не от земледельческих занятий, а от того, что труд, и вообще весь быт наших крестьян доселе – при господстве крепостного права – был поставлен в самые неблагоприятные условия. И с этим, конечно, нельзя не согласиться, потому что едва крестьяне начали понемногу выходить из крепостной зависимости, едва они почуяли свободу жизни, тотчас же повсюду обнаружилась потребность образования, – знаний, повсюду начали целыми тысячами возникать народные школы, хотя крестьяне как прежде были, так и теперь остались земледельцами, с тем только различием, что прежде они были крепостными, а теперь сделались вольными земледельцами. – Но о. Л. в. ц. к. никак не может овладеть тем фактом, что «отцы наши и праотцы, равно как и все причетники, всегда трудились только в свою пользу (т. е. никогда не были крепостными), будучи кроме того свободны от всех подушных окладов, и пользуясь сравнительно большим наделом земли, и, однако ж, мало чем отличались в образовании от массы чернорабочих, имели те же предрассудки и суеверия, каким и доселе подвержен простой народ». Тот же самый факт приводит в смущение и о. Кр-кого. Он с негодованием описывает прежних священников старого времени, «которые весь век свой прожили дома, которые учились не столько наукам, сколько сельскому хозяйству, развивая и упражняя телесные силы свои с самого детства в работах, составлявших, непогрешительно можно сказать, главное и единственное их занятие в течение всей жизни. Они действительно обеспечивали свой быт землепашеством; зато и быт их ничем почти не отличался от быта крестьянского». «И доселе, – говорит он далее, – имеются еще образчики таких пастырей, которых трудно отличить от крестьян и по виду, и по образованию». – Обоим священникам, писавшим против нас, факт этот, представляется неопровержимо доказывающим вредное влияние сельского хозяйства на образование человека. Оба они думают найти главную – если не единственную – причину малообразованности прежних священников в том, что они занимались сельским хозяйством, и оба они вполне уверены, что если и на будущее время удержать сельское хозяйство, как источник содержания духовенства, и даже расширить и усовершенствовать его, как мы бы желали, то все священники сделаются такими же малообразованными и малоразвитыми, какими были священники старого времени. Хоть бы то они подумали, что вот же, доселе, сельское хозяйство было главным источником содержания духовенства, и, однако ж, образование священников постоянно шло вперед, а не назад, и сельское хозяйство нисколько не мешало этому прогрессивному ходу; с чего ж бы оно стало в будущее время мешать ему?

Эти указания на малоразвитость священников старого времени, в доказательство вредного влияния на образование и развитие духовенства сельскохозяйственных занятий, и вообще, сближения с народом по внешнему быту, уже не раз высказывались и в литературе, и в обществе: о. Л. в. ц. к. только яснее и определеннее высказал их. Нам уже не раз приводилось спорить в изустных беседах против этих указаний, и мы очень рады случаю печатно высказать наш взгляд на эту мнимую неразвитость и необразованность священников старого времени.

В основании нашего взгляда лежат две главные мысли: 1., о прошедшем времени нельзя судить с точки зрения настоящего времени; чтобы верно понять и оценить состояние прошедшего времени, нужно стать на точку зрения этого (т. е. прошедшего) времени; 2., о развитости и образованности частных лиц и отдельных сословий нельзя судить изолированно, без связи с обществом; чтобы верно понять и оценить развитие и образование частных лиц и отдельных сословий, необходимо судить о них в связи с состоянием развития и образования во всем том обществе, к которому они принадлежат. Выходя из этих основных положений, мы неизбежно придем к заключению, что малоразвитость и малообразованность, в которой упрекают священников старого времени, есть мнимая. Конечно, с точки зрения современного человека они естественно могут показаться малоразвитыми и малообразованными. Но они были как раз настолько развиты и образованны, насколько это было возможно и требовалось для того общества, к которому они принадлежали, и для того времени, в которое они жили. Если бы о. Л. в. ц. к. не миновал все умозрения, то и он неизбежно пришел бы к тому же заключению, касательно мнимой малоразвитости священников старого времени. Но ему угодно было судить о деле, миновав все умозрения, из одних фактов – и он натурально пришел к ложным выводам; потому что судить о деле из одних фактов, минуя те начала и законы, которые лежали в основе этих фактов, невозможно.

(Окончание будет).

II. Простонародный праздник Ивана Купалы

По мнению нашего простого народа, в Иванов день, и в ночь, ему предшествующую, во всей видимой природе происходят необычайные чародейные явления, и все силы природы получают особенное благодетельное влияние на человека. Вода в Ивановскую ночь, по уверению рыбаков, издает на поверхности своей особенный серебристый блеск и может сообщать купающимся в ней здоровье на целый год. Огонь очищает человека от всякой заразы и немощи. Деревья переходят с места на место, ведут беседы между собою и разговаривают посредством шума листьев. Травы, особенно некоторые, приобретают особенную целебную и волшебную силу. Солнце утром в Иванов день выезжает из своего чертога на трех конях, серебряном, золотом и бриллиантовом, навстречу своему супругу, месяцу; в проезд свой оно пляшет и рассыпает по небу огненные искры¹⁶⁵. Из этих-то поверий вытекают все те обряды, с которыми наш народ встречает и празднует день рождения святого Иоанна Крестителя (24 числа июня).

К этому дню простолюдины приготовляются с особенною заботою, как к одному из самых любимых и радостных праздников в году, стараются запастись чистою одеждою, водкой, и съестными припасами. С особенным нетерпением ожидается этот праздник молодежью, парнями и девицами. Вечером, 23 июня, крестьяне, преимущественно молодежь, но в достаточном количестве и люди среднего возраста, даже старики, в чистых белых рубашках, с необходимыми запасами, выходят из домов, отправляются за селения, избирают место по возможности возвышенное, заросшее лесом или недалекое от него, и имеющее поблизости воду, – реку или озеро¹⁶⁶. На избранном месте садятся в кружок старики и начинают добывать огонь посредством трения двух старых сухих дерев, стараясь добыть его непременно к появлению вечерней зари. Между тем, парни составляют костры из хвороста, а девицы собирают травы и цветы¹⁶⁷, плетут венки и перевязывают, и украшают себя ими. В некоторых местах (в Малороссии) к этому вечеру приготовляется чучело из соломы, величиною иногда с ребенка, иногда в рост человека; чучело это, которое носит название Купалы, а иногда Мары или Марены, теперь одевают в женскую рубашку с лентами и намистами, ставят под дерево, которое также обвешивают лентами и венками. Пока старики не добыли огня, везде соблюдается тишина; те, которые совсем уже готовы к торжеству, стоят вокруг них в глубоком молчании. Но лишь только показывается первая вспышка огня, все оживает и начинается ликование. Зажигаются костры, расположенные в разных местах на значительном пространстве. Некоторые зажигают дегтярные бочонки, которые приносят с собою из домов. Старики и пожилые люди разбиваются на отдельные кружки, угощают друг друга и ведут беседы о старине и о разных предметах. Мужчины и женщины молодые стараются оживить свои беседы песнями. Парни и девицы составляют хороводы, поют и пляшут. Через несколько часов по начале ликования, когда время приближается к полночи, парни и девицы, соединившись в один огромный хоровод, окружают то дерево, под которым находится чучело Купалы, и кружатся около него в ту и другую сторону, напевая купальные песни. Потом одна которая-либо из девиц, более отважная и более уважаемая за красоту, неожиданно схватывает чучело и бежит к одному из костров; за нею устремляются все длинною вереницею. Подбежав к костру, девица, носящая чучело, перепрыгивает чрез него; ее примеру следуют прочие. Далее следуют угощения, песни и пляски. Гулянье продолжается целую ночь. На заре начинается купанье. Каждый, участвующий в гулянье, непременным долгом считает обмыться или в реке, если она бывает обильна, или в воде. Девицы при этом пускают на воду венки свои и наблюдают, какое примут они на поверхности воды положение, по которому гадают о будущей судьбе своей. Матери, имеющие больных детей, сжигают в эту ночь, снятые с них рубашки, в уверенности, что дети их от того поправятся. Большая часть гуляющих подле костров там же и засыпают.

Замечателен особенно обычай подстерегать в эту ночь расцвет травы, известной под именем папоротника. По народному поверью, эта трава, растущая в мокрых местах, около болот, по лугам, выпускает цвет однажды в год, именно накануне Иванова дня – в полночь: цвет этот тотчас же будто бы опадает и собирается знахарями и ведьмами, которые посредством его производят все чары и обаяния. Если простой человек достанет цвет папоротника, то он становится прозорливым, мудрым, и богатым. Но достать его нелегко. Желающий должен совершенно один отправиться с вечера к отдаленному болоту, или на луг, где есть папоротник; избрав какой-нибудь куст папоротника, очертиться кругом и оградить себя предохранительными заговорами, потом сесть близ папоротника и смотреть на него, не сводя глаз, в продолжении большей части ночи; при этом нужно ожидать всевозможных ухищрений и искушений со стороны ведунов и нечистой силы, которые будут стараться отвлечь внимание от папоротника в самую решительную минуту его расцветания, и похитить цветок. Нечасто, но находятся охотники на такие подвиги. И им, разумеется, никогда не удается достать цветок папоротника, никогда не цветущего; но они всегда обвиняют себя одних в недостаточной внимательности, и не раз убеждаются в истине народного поверья.

В самый Иванов день поселяне отправляются по полям, лесам и лугам собирать травы лечебные и знахарские в таком количестве, чтобы достаточно их было на целый год, потому что, по мнению народа, всякое растение, и особенно полезные травы, в этот день достигают самой высшей силы, которая мало-помалу начинает уже ослабевать. Вечером парни и девицы раздевают чучело Купалы, приносят к реке или озеру, и бросают на воду с различными припевами.

Празднество это не везде отправляется одинаково. Если мы будем иметь ввиду одну какую-нибудь определенную местность, то там в праздновании Ивана Купалы, может быть, мы и не найдем той полноты и торжественности, и всех тех подробностей, какие мы представили. С течением времени празднование это все более и более теряет торжественность и принимает значение обыкновенного гулянья. Однако, и до настоящего времени главные обряды праздника Купалы, именно: зажигание костров, купание и собирание трав, с разными видоизменениями, совершаются повсеместно нашим простым народом. Какое же историческое происхождение этого праздника, и в каком отношении он находится к убеждениям и нравственности нашего народа?

В нашем поясе плодотворное влияние солнца на природу достигает высшей степени проявления в июне месяце, потому что тогда солнце доходит до самой высшей точки на нашем небосклоне: в это время жары особенно бывают жгучи, дни самые большие, возбуждаемая солнцем теплота распространяется с особенною силою, не только в воздухе, но даже в воде; живительное влияние его на растительную силу природы особенно обнаруживается в высшей степени возбуждения и действия земной растительности.

Это важное обстоятельство в состоянии видимой природы замечено нашим народом с самой глубокой древности.

Пора летнего солнцестояния обращала на себя внимание, и получала особенную важность в глазах наших предков уже потому, что имела огромное значение в их земледельческом быту. Около этой поры открывалась успешность или безуспешность всех их занятий и трудов в течение почти целого года. В июне месяце рожь и другие озимые хлеба, составляющие основу богатства и довольства народа земледельческого, наливаются, начинают созревать, и достигают того возраста, когда ни слишком повредить им, ни исправить их не могут никакие атмосферные явлении. В это время также виден уже бывает урожай, или неурожай, и корма для скота, который составляет важнейшую и необходимую отрасль земледелия. Потому пора эта производит существенную перемену в характере земледельческих занятий. Дождь, прежде столько желанный, теперь становится менее нужным. Прежде земледелец заботился исключительно о том, чтобы сеять и способствовать успешному произрастанию посеянного; с этой поры его мысли и заботы устремляются к тому, как сжать посеянное, как собрать плоды, обилие и качество которых он начинает предвидеть. И в самом деле, с этого времени сначала собирается корм для скота, потом следует жатва озимых хлебов; затем собираются хлеба яровые и так далее.

Но этого мало. Время, в которое живительное влияние солнца и главные силы почвы достигали высшей степени проявления и действия, было для древнего славянина-язычника священнейшим временем в году. На солнце и силы природы он смотрел не так, как мы теперь смотрим, – он боготворил их.

Языческие религиозные верования народа всегда состоят в зависимости от того образа жизни или быта, который он ведет, и изменяются или развиваются соответственно умственному и нравственному развитию народа.

Образование языческих верований у древних восточных славян подчинялось общим законам развития мифологии. Сначала было у них представление об едином всемогущем и вседержащем божестве, под которым они разумели всю окружающую их природу, а преимущественно, видимое небо. Это первоначальное божество носило название Сварога, т. е. неба или небесного пути¹⁶⁸. К нему же, по всей вероятности, относятся названия: старого, великого бога, прабога. Потом, с большим развитием наблюдательности и сознания народного, возникает верование в нескольких богов, под которыми разумеются главнейшие предметы небесные и некоторые стихии земли... Великий, старший бог, по эпическому народному представлению, рождает меньших богов. Эти последние, как его дети, получают название Сварожичей. Главное место между ними занимает Дажьбог, под которым разумеется солнце, источник дневного света¹⁶⁹. Он считается родоначальником людей, в «слове о полку Игореву»; русские люди называются внуками Дажьбога; на этом основании к нему относят припев, до сих пор употребляемый в некоторых купальских песнях: Дид Ладо. Ладо означает свет, красоту, мир, любовь, радость¹⁷⁰. Другим Сварожичем – братом солнца, почитался огонь земной; это божество не имело особого названия и известно под общим названием Сварожича, как видно из следующего места в одном древнем памятнике: «и огневи молятся, зовут Сварожичем»¹⁷¹. С почитанием солнца соединялось почитание луны и звезд. Последние носили название рожениц, потому что, по вере наших предков, от влияния звезд зависели рождение и жизнь всех смертных. За обоготворением огня следовало обоготворение воздуха, воды, и земли, как главных стихий мира, которые, впрочем, не получили у наших предков особенных божественных имен. Образование всех этих верований относится к тому времени, когда восточные или русские славяне вели кочевую жизнь, питались звериною охотою, рыбною ловлею.

Когда потом они переменили свой образ жизни и, оставляя мало-помалу скотоводство и охоту, начали заниматься земледелием и садиться на определенных местах, тогда возникает новое понятие о божестве, покровительствующем земледелию, которое распоряжается дождями, оплодотворяющими землю. Это новое божество отождествляется с громом и молнией и получает название Перуна.

В состоянии язычества восточные славяне не успели развить правильной гражданской жизни. При самом начале развития гражданственности, они принимают христианскую веру. Поэтому в славянской мифологии нет периода, соответствующего быту гражданскому, того периода, который носит название героического, когда народ начинает обожать знаменитые исторические лица, видя в них представителей различных гражданских доблестей.

С возникновением понятий о новых божествах, не прекращалось чествование в народе, прежде известных. При поклонении Сварожичам продолжали покланяться и отцу их Сварогу; с началом обожания Перуна не оканчивалось обожание солнца и огня. По этому самому трудно с точностью определить, до коих пор продолжалось поклонение Сварогу и Сварожичам, и с какого времени началось чествование Перуна. Тем не менее, несомненно, что в мифологии славян русских было две главных эпохи – сначала эпоха Сварога и Сварожичей, потом Перуна. Но далее наши предки не пошли в развитии своих языческих верований и остановилась на обожании видимой природы в различных ее силах.

Из сделанного нами краткого очерка языческих верований русского народа, открывается, во-первых, какое значение в глазах его должны были иметь все важные годовые перемены в состоянии видимой природы, и в частности, указанная выше пора летнего солнцестояния; во-вторых, какой имеет смысл празднество, относящееся к этому времени, и к какому периоду истории должно относить его установление. Славянин-язычник отнюдь не сознавал своего человеческого, нравственного преимущества пред окружающею его видимою природою, далек был от той мысли, что силы ее назначены в служение ему, и что он умом своим может побеждать их и направлять деятельность их в свою пользу. Он совершенно обратно понимал свои отношения к природе. Смиренно повергаясь пред величием ее явлений и могуществом ее сил, он считал ее высшим божественным существом, которому он обязан своею жизнью, и в руках которого находится вся его судьба и благополучие. Отсюда все главные явления ежедневно периодически повторяющиеся в состоянии природы, получали в глазах его высший, священный смысл. Время особенного возбуждения и действия каких-либо сил природы казалось ему временем особенной близости к нему богов. Время ослабления благодетельных сил природы казалось ему временем немилости и гнева божеств. Отсюда, далее с годовыми переменами в состоянии природы, неразрывно соединялись все религиозные празднества наших предков. «Главная мысль, которая таилась во всех этих праздниках, может быть выражена так: смерть природы зимою, и обновление или воскресение ее весною и летом» ... Пора летнего солнцестояния, как такое время, когда жизнь природы достигает высшей степени обнаружения, считалась самым счастливым и радостным временем в году, когда боги входили в особенную близость к смертным, и когда они оказывали им особенное благоволение. Отсюда эта пора казалась язычнику таким временем, когда особенно прилично праздновать в честь богов. И действительно, к ней отнесено, кроме других, празднество, занимающее самое высшее место в языческом богослужебном кругу. Это именно, рассматриваемое нами празднество Купалы.

Особенное возбуждение в природе жизни в это время зависит от особенной близости, в этом месяце солнца к земле, и от особенного напряжения ее деятельности. Кроме того, древнее название этого месяца месяцем огня и жизни¹⁷², показывает, что по понятиям наших предков, возбуждение жизни в природе среди лета зависит от особенного напряжения деятельности огня в это время. Поэтому простонародный праздник Купалы был установлен, собственно, в честь Сварожичей – солнца и огня. Благоговение пред их божественною силою – вот что хотел выразить славянин-язычник в обрядах этого праздника. Но так как благодетельное действие этой силы выражается в возбуждении растительности земной и в нагревании вод земных, то с чествованием солнца и огня соединялось чествование различными обрядами воды и растительной силы. Чествование солнца состояло в пении песней, обращенных к нему, из которых некоторые припевы сохранилась до настоящего времени, и в заклании петуха. Птица эта избрана для жертвы солнцу, потому что она, как известно, возвещает зарю и восход солнца, и потому считается угодною солнцу. Почитание огня выражалось сжиганием множества костров и прыганием чрез них. Чествование растительной силы земли состояло в собрании трав и цветов и в благоговейном украшении себя ими. Чествование воды высказывалось купанием и плаванием в ней. Во всех этих обрядах предки наши старались, во-первых, выразить благоговейное почитание плодотворной силы солнца и свою радость, происходящую от созерцания высшего проявления этой силы в природе. Отсюда характер всех обрядов и песней этого праздника – веселый, радостный, восторгающий душу; отсюда самое название праздника – Купало, то есть, светлый, желанный¹⁷³. Во-вторых, целью купальских праздников было символическое изображение того поворота, который в это время происходит в направлении солнца. Как известно, с июня месяца солнце поворачивает с лета на зиму. Достигши высшей точки на небосклоне, оно потом постепенно начинает понижаться и удаляться от наших мест, а вместе с тем, ослабевает и действие лучей его в нашем поясе. Этот солнцеповорот народ хочет наглядно представить, когда с некоторыми заунывными песнями погружает в воду чучело Купалы, изображающее собою солнце¹⁷⁴. То же самое явление в некоторых местах изображалось, и изображается теперь, таким еще символическим знаком. В купальскую ночь откатывают от зажженного костра колесо, и на катящееся колесо смотрят, как на подобие, поворотившего в обратный путь, солнечного круга. Последние обряды, сопровождаемые заунывными припевами, сообщают купальскому празднику какой-то мрачный, грустный оттенок, весьма характеристичный и замечательный по отношению к языческим праздникам. В самом деле, там, где по-видимому сосредоточивалась вся радость язычника, он встречал и причину скорби. Во время особенной милости к нему богов начиналось уже и их нерасположение к нему. Во время полнейшего проявления добрых сил, начиналось уже торжество злой силы.

Если же рассматриваемый праздник относится преимущественно к Сварожичам, то понятно, к какому времени должно относить его установление. Он должен весть свое начало с той поры, когда предки наши стояли на степени кочевых народов, когда они еще не знали оседлости. Он должен быть установлен прежде, чем с переходом славянского народа на степень земледельческого возникло почитание Перуна. Но время высшего напряжения и действия солнечного света и главных сил земли имеет всю важность для человека и в быту земледельческом; для племен земледельческих оно даже важнее, чем для пастушеских и кочевых. Поэтому праздник, вызываемый этим временем, должен был сохранить все свое значение в глазах наших предков и по развитии у них оседлости и земледелия. Как почитание солнца, так и празднование в честь его, ведущее начало с доисторического, можно сказать, времени, продолжались и в следующие времена. С течением времени, праздник солнца получил даже большую торжественность от привнесения новых обрядов, вызванных, вновь развивающимся культом Перуна и новыми условиями быта земледельческого.

(Окончание следует).

После реформ Петра Ι-го и Екатерины II-ой, состояние и быт духовенства, в будущем представлялись в такой перспективе. В правах и привилегиях¹⁷⁵ оно должно быть уравниваемо, с вновь созданными чиновничьими и дворянскими сословиями, в обеспечении и содержании получать пособие со стороны правительства. Этот порядок, завещанный реформою Петра I и Екатерины II, в точности выполнялся их царственными преемниками. Заботясь о других сословиях и званиях, они прилагали не меньшие заботы и о духовенстве. Император Павел I-й манифестом, данным 18-го декабря 1797 года, думал было облегчить содержание духовенства, имея намерение – земли им наданные причислить к общим землям прихожан, а прихожан обязать доставлять в двор священника продукты с этой земли. Император Александр Благословенный принимал самое искреннее участие в судьбе и положении духовенства. Указом 29 ноября 1807 года он повелел составить особый комитет, на обсуждение которого он предложил следующие пункты: 1) «рассмотреть план к усовершению духовных училищ и содержанию церковного причта, при том же указе обер-прокурором святейшего синода предложенный, 2) сделать предварительное исчисление сумм, потребных на устройство училищ и церковного причта, 3) назначить способы, коими суммы сии удобнее составить можно»¹⁷⁶. «Издавна, – писал по этому поводу император Александр Благословенный, – предполагаемы были разные меры к усовершению духовных училищ, и к лучшему устройству в содержании, служащего при церквах, духовенства. Следуя сим предположениям, и желая вящше утвердить и распространить существующие по сей части установления, признали мы за благо указом, 29-го ноября 1807 г. изданным, поручить особенному комитету войти в подробное соображение способов к сему служащих, и представить нам свое о том мнение». Учрежденный комитет, признав еще более необходимым обратить внимание на бедственное материальное положение духовенства, чем на устройство и организацию училищ¹⁷⁷, думал было пособить духовенству назначением постоянного оклада денежного от 300 до 1000 руб. ассигн., смотря по классу прихода. Этим он думал прекратить, продолжавшееся до сих пор, содержание духовенства насчет одних приносов за требоисправления. По его плану, и домы для священнослужителей тоже должны были устрояться, содержаться, и исправляться на церковные доходы. Все это комитет рассчитывал сделать насчет одного независимого церковного капитала. Император Александр Благословенный утвердил все его планы и проекты. Но так как все это имело устроиться не на готовые средства, а насчет, еще в будущем имеющего составиться капитала, сбор же этого капитала составлялся совершенно не в таких размерах, как рассчитывал комитет, и собиравшиеся деньги часто употреблялись на непредвиденные и случайные расходы¹⁷⁸; то все планы и проекты комитета насчет улучшения духовенства рушились. Благодеяниями комитета пришлось воспользоваться только некоторым причтам в санкт-петербургской епархии, и в некоторых епархиальных городах. Уже покойный император Николай, видя крайнюю несостоятельность духовенства в материальном обеспечении, в некоторых губерниях положил выдавать хотя небольшие денежные оклады из государственного казначейства сперва духовенству западных губерний, а потом, по мере надобности, распространить их и на другие нуждающиеся губернии. Это распоряжение, последовавшее в 40-х годах настоящего столетия, обхватило уже большую половину наших епархий. Равномерно с материальным обеспечением, упомянутые императоры старались уравнять духовенство и в правах и привилегиях с другими сословиями. Мы замечали выше, что в основе реформ Петра I лежало уравнение духовенства в правах и привилегиях, с вновь образующимися, служилыми сословиями. Это завещание Петра I постепенно исполнялось. Уже Екатерина II освободила духовенство от многих взносов на больницы и другие общественные потребности. Императоры Павел I, Александр Благословенный и Николай I постепенно расширяли эти права и привилегии наравне с предоставлением их другим служащим, и привилегируемым сословиям. Император Павел I представил духовенство к ношению орденов, императоры Александр Благословенный и Николай I уравнивали его постепенно с высшими сословиями. Император Александр I освободил вдов духовного звания, и вообще вех лиц духовного сословия, от публичных наказаний, исключая особенные случаи. Император Николай I уволил духовенство от рекрутской повинности и детям священнослужителей и диаконов предоставил права личных дворян при определении на службу¹⁷⁹. После всех этих забот и попечений правительства о быте и положении духовенства, духовенство, в настоящем своем виде, по ныне действующим законам, сделалось действительно уравненным в правах и привилегиях с высшими привилегированными сословиями во многих отношениях; в материальном обеспечении оно в большинстве епархий получает пособие от правительства. Таков был прямой исход реформы Петра I-го, и таково настоящее положение духовенства!

Если после всего этого состояние духовенства в настоящем виде представляется в крайне неудовлетворительном положении, и даже, сравнительно с потребностями времени и выгодами жизни, едва ли лучше, чем в каком оно находилось в допетровскую эпоху¹⁸⁰, если теперь вновь требуются способы для лучшего материального обеспечения духовенства и наделения его новыми большими правами гражданскими, то вина не в том, что правительство отняло или лишило духовенство всего того, чем оно прежде владело, а в том, что вынужденное обстоятельствами, и ходом нашей исторической жизни, оно создало такую систему управления, которая теперь повсюду оказывается неудовлетворительною, и по которой, во всех им созданных учреждениях, открыты недостатки. Реформы, требуемые по другим частям прежнего управления, конечно, не могут не коснуться и духовенства. Недостаточность в содержании и положении замечена не в одном быте духовенства, но во всех классах чиновников, и лиц служащих. Какие теперь способы должны быть придуманы к расширению средств материального обеспечения духовенства, и что должно быть положено в основу новых гражданских прав его при теперешних реформах и преобразованиях, – общие соображения для этого можно вывести, из представленного нами очерка содержания и прав духовенства в церкви константинопольской и в нашем отечестве; причем, необходимо принять во внимание, что делалось в пользу духовенства, и какими соображениями руководствуются или на каких началах хотят построить современные преобразования вообще в быту государственном.

Мы видели, что в первый период нашего существования со времен Владимира до Петра I, духовенство наше не пользовалось особым благоустройством, несмотря на то, что в руках его в тогдашнее время много было средств к обеспечению, и в правах и общественных повинностях оно было совершенно ограждено. Это происходило оттого, как мы замечали в свое время, что, собственно, русские юридические определения и постановления его не были выработаны до того, чтобы твердо стояли за права и способы содержания нашего духовенства, и духовенство наше в своих правах и способах содержания обеспечивалось лишь юридическими постановлениями, выработанными в византийской империи. Но, что там могло быть прилагаемо с большою пользою и удобством, у нас, при неустановившихся юридических определениях и постановлениях, не могло иметь такого приложения. Когда государство приняло нас на свое попечение, взявши в свое заведывание почти все, доселе у нас бывшие, средства обеспечения, и стало устроять наш быт и положение по примеру быта и положения вновь организуемых привилегированных сословий и званий, – мы выиграли, по крайней мере, в том отношении, что имели возможность идти в уровень с этими, вновь созданными высшими классами, хотя и не могли достигнуть вполне обеспеченного положения. Из старого порядка устройства духовенства при церквах остались еще пахотные и усадебные земли, поля, и луга; при каждой церкви полагается дом и прочие хозяйственные постройки¹⁸¹. Нужно постараться, чтобы эти угодья, по крайней мере, не отягощали священника, чтобы вступая на приход, он не искал, где ему найти жилище, и как его устроить, и чтобы потом он не был обязан ремонтировать и поддерживать эти строения на свой счет; далее нужно позаботиться, чтобы занятие земледелием и прочими хозяйственными принадлежностями не приходилось священнику так тяжело, как это было до сих пор, чтобы, получая выручку с земли, он не жертвовал для того всеми своими интересами нравственными и пастырскими. Здесь, кажется, единственное средство – сколько возможно – заботы эти перенести на прихожан. В этом нисколько не выразится возвращение к крепостному праву. Земля и все прочие принадлежности при церкви не считаются принадлежностью и собственностью священника, – это принадлежность и собственность прихода, как и самая церковь, след., здесь ничего не будет ненормального, если и заботу о всем этом возьмут на себя прихожане. Представлять это неестественным потому, что прихожане не обязаны трудиться для лица, которое не они уполномочили и избрали, – тоже нет прочного основания. Избрание и поставление со стороны прихожан лица, священнодействующего, еще нигде не достигло полного и совершенного приложения и в западных государствах (а у нас еще и немыслимо, потому что для этого нужен высокий уровень в умственном образовании со стороны прихожан¹⁸²); а между тем, почти во всех западных государствах участие прихожан в быте и положении духовенства довольно велико¹⁸³. Жертва, в этом отношении, в пользу лица священнодействующего, со стороны прихожан весьма уместна. И нам кажется весьма естественным перенесение всех забот по устройству церковного дома и прочих принадлежностей, также по обработке земли, на занятие прихожан. При настоящем освобождении крестьян от крепостной зависимости и при распространяющемся в настоящее время развитии между ними грамотности и образования, это и для священника не будет сопряжено с большими трудностями и неприятностями. По крайней мере, более удобного облегчения в этом отношении у нас пока еще нельзя придумать¹⁸⁴. Далее, просить у правительства денежного оклада по крайней мере от 300 до 400 руб. На это духовенство имеет права, с одной стороны, потому, что государство отобрало у церкви населенные имения и земли, с другой, потому, что, лишивши духовенство этого капитального источника содержания, оно приняло его на свое попечение, ввело его в разряд сословий служащих. Да и сумма эта не составит большого расхода в общем государственном бюджете. Теперь правительство выдает причту большинства губерний от 150 до 200 руб., следовательно, прибавка потребуется весьма незначительная. Между тем – просить этой прибавки, как временного только пособия. Нельзя же думать, чтобы с течением времени у нас не мог составиться свой собственный фонд при более аккуратном сборе и употреблении капиталов. Можно надеяться, что правительство, взявшее нас на свою опеку со времен Петра I-го, не откажет нам в этом пособии. В этих источниках лежит единственный способ вспоможения при настоящем порядке вещей. Говорить о возможности других источников пособия чрез сближение с народом, чрез выборное начало – это значит попусту тратить слова при настоящем положении народа. При этом, конечно, не нужно исключать могущих представиться случайных доходов за требоисправления, о которых мы уже упоминали, и за прохождение тех должностей, которые пастырь священник может удобно соединять с своим званием, какова должность народного учителя, должность почетного члена в сельском обществе¹⁸⁵.

Что теперь должно быть положено в основу прав и привилегий духовенства? Мы видели из истории церкви константинопольской, что духовенство тамошнее освобождалось только от повинностей крестьянских, которые состояли в подушной дани, – все прочие повинности оно несло наравне с прочими сословиями; между тем, это нисколько не мешало ему занимать самое почетное место в составе общества и государства. Видели также из истории нашей отечественной, что наше духовенство до времен Петра I, хотя не получало особых прав и привилегий в гражданском смысле, а пользовалось только своим особым устройством, тем не менее, в правах в лице высшего духовенства оно имело приличное место в государстве и обществе. С введением реформы Петра I, с введением особых прав и привилегий для лиц служащих, духовенство наше, хотя наравне с ними было постепенно привилегируемо, но эти привилегии, уравнивая его с лицами, занимавшими высшие служебные места в государстве, не придавали ему особого значения в государственных и общественных отношениях¹⁸⁶. Странно было бы в настоящее время, когда привилегии теряют свое значение и обращаются даже в тягость, основывать права духовенства на исключениях от всяких общественных повинностей, и вместе с тем, на отрицании от всех интересов общественной жизни. По нашему мнению, пусть бы наше духовенство подчинялось тем повинностям, каким подчиняются все наши почетные сословия, лишь бы этим оно заслуживало место равное с ними в государстве, лишь бы оно пользовалось правом голоса в общественных совещаниях и всеми теми удобствами, которые предоставляются лицам, участвующим в пожертвованиях общественных и государственных. Нам кажутся странными рассуждения тех, которые, основываясь на некоторых канонических определениях и постановлениях, существовавших в древней церкви, хотят себя совершенно исключить от всякого участия в делах общественных. Постановления эти, как мы видели выше, не препятствовали константинопольскому клиру заниматься, и даже прямо и непосредственно участвовать, в делах общественных и государственных. Священник прежде всего должен быть пастырем, лицом духовным, но вместе с этим он не должен забывать, что он член общества, гражданин отечества¹⁸⁷. Вообще в определении прав и привилегий духовенства, должно руководиться теми основаниями, на которых правительство в настоящее время, стараясь уравнять всех пред законом, в то же время заботится каждому дать должное место в составе государства. Таковы наши общие соображения касательно улучшения материального быта духовенства и наделения его правами и привилегиями, основанные на данных, представленных нам историей, и обусловливаемые некоторыми современными требованиями.

Касательно ровности распределения окладов по приходам, и вместе, как бы, не исключения духовенства из общественных повинностей, нам случилось выслушать такое мнение одного опытного священника. Нужно, или следовало бы, говорил он, оценить содержание духовенства в 1000 или 1200 руб. при каждом приходе. Из этой суммы вычесть количество денег за те угодья, которыми он пользуется в виде сенокосной, пахотной и усадебной земли, по оценке, уплачиваемой крестьянами в известной местности, остальное додать чистыми деньгами. Выгода такого распределения, по его мнению, та, что приходы бедные получили бы большее вознаграждение деньгами, богатые – удобствами с земли и других возможных угодий, а казне этот способ стоил бы дешевле, потому что некоторым приходам, пользующимся большими угодьями (располагающими, напр., 300 десятинами земли, состоящей под огородами и лесами), не пришлось бы давать никакого денежного вознаграждения.

С. С-Кий

В нескольких №№ журнала L’union chrétienne (1863 года) печатались письма из России г. Королева о готовящихся преобразованиях в русском духовенстве. В своей корреспонденции г. Королев говорит об открытии комитета, об улучшении материального быта, и о расширении прав русского духовенства; высказывает свой взгляд и мнения общества об этом комитете; упоминает коротко о деятельности его и затем предлагает свой проект улучшения материального быта духовенства. Для нас, без сомнения, и для наших читателей эти новости и подобные проекты более или менее известны. И потому мы не сочли нужным подробно рассматривать корреспонденцию г. Королева. Нас более интересует здесь ответное письмо на эти письма, аббата Гете. В одном из своих писем г. Королев говорит: «в видах экономических, наши государственные люди, особенно министр внутренних дел М. Валуев, предлагают св. синоду – уменьшить число священников, оставить дьяконов только в приходах богатых и многолюдных, а низшие степени клира, т. е., чтецов и певцов, совершенно уничтожить. Подобный проект уже не один раз был предлагаем, и всегда встречал решительное несогласие со стороны высшего духовенства. Мы надеемся, что и теперь он не будет иметь лучшего успеха»¹⁸⁹. Предлагаемое нами здесь в переводе письмо¹⁹⁰ почтенного аббата Гете направлено против этой (довольно ходячей, впрочем, у нас) мысли об уничтожении низших степеней клира. Он показывает, каких жалких результатов достигла Франция подобным уничтожением низших клириков, и затем настаивает на оставлении в нашей церкви причетников.

«Любезный и уважаемый корреспондент.

Я обещал сообщить вам некоторые подробности в защиту вашего мнения о сохранении причетников в русской церкви. Я вполне уверен, что никто, в этой досточтимой церкви, даже не подумал бы их вытеснять, если бы всем была известна жалкая обстановка при совершении богослужения в западных церквах, с тех пор как настоящие клирики в них заменены были детьми хора (eofants de choeur) и певцами, или другими лицами из мирян.

Я не намерен говорить вам о церквах, находящихся в исключительном положении, каковы, напр., церкви парижские, в которых богослужение совершается с большим великолепием, благодаря театральным артистам – мужчинам и женщинам, которые очаровывают своих слушателей, любителей музыки, своими мелодиями и руладами. Они имеют школы, в которых дети хора научаются грациозно делать реверанс и петь пронзительно некоторые отрывки. В провинциальных кафедральных церквах воспитанники семинарий исполняют обязанности диаконов и клириков. Об этих церквах мы ничего не скажем более. Дело идет о таких церквах, в которых обязанности низшего клира исполняются не священниками, и не семинаристами, т. е., о церквах епархиальных городов, не имеющих титла кафедральных, и других больших или малых городов и сел, т. е., почти о всех церквах.

В этих церквах богослужение совершается, не скажу только не канонически, но с смешными приемами. Уверяю вас, что это выражение – не преувеличение.

Вокруг священника при алтаре вы видите несколько детей, облеченных в костюмы, более или менее годные, более или менее приличные. Красная сутана, красный пояс, красная шапочка, нечто в роде белой туники, называемой ризой (aube), которая редко блестит своей белизной – вот костюм наиболее приятный. Под этим костюмом скрывается маленький крестьянин, сын какого-нибудь бедного работника; иногда такие служители бывают и годны, но большею частью они отличаются своею негодностью. Эти мальчики (обезьяны – marmots), ознакомившись с ранних лет с священными вещами, повторяют латинские слова, которых они не понимают, шалят, смеются, играют при богослужении, которого смысл далек от их понимания. Они не больше оказывают уважения Богу, как и своему мсьё le curè (настоятелю). С малых лет привыкши приближаться к алтарю и обращаться с священными вещами, они становятся недоступными для всякого религиозного чувства и составляют категорию самых дурных детей в приходе.

Между тем как эти мармотки исполняют обязанности клириков при священнике, совершающем богослужения, – пение исполняется мирянами, которые большею частью в приходе отличаются своею леностью и пьянством, – пороками, которые более всего удерживают их в этом служении. Они приступают к пюпитру, скорее закутанные, нежели одетые в церковные одежды, которые они носят так, что нет никакой возможности представить. Счастлив настоятель, если эти певцы являются в церковь непьяными. Приступивши к пюпитру, они воют, или мяукают, смотря по свойству голосов; но вы, наверное, можете утверждать, что они не поют. Они едва знакомы с первыми началами религиозной музыки, называемой хоралом (plaint – chant), и под видом пения по-латыни, они выговаривают невероятные слова, которые никогда не принадлежали никакому человеческому языку.

В главе хора (извините за громкое слово, так неуместное в этом случае) стоит школьный учитель, облеченный титлом общинного наставника. Он вообще презирает петь своим голосом, разве уж когда он единственный певец, как это бывает в беднейших общинах; а когда церковь довольно богата и в состоянии нанять другого певца, – школьный учитель из всех легких дует в офиклеид, и это называют – исполнением музыки. Школьные учителя, певцы, дети хора получают плату от приходских старост церковных. Согласитесь, что деньги с пользою употреблены!

Представляя вам эти черты, я должен был иметь крайнюю осторожность и умеренность. Если бы я изобразил точную картину персонажей, заменяющих клириков в западных церквах, то все, не знающие лично этих вещей, не дали бы никакой веры моим словам; меня обвинили бы в преувеличении.

В самом деле, что сказать о швейцарах, сторожах, ризничих? Ничего другого, как только, что они составляют самый низкий класс общества. Вы без труда составите об них понятие, если я скажу вам, что эти лица избираются только из таких людей, которые не имеют никакого занятия для прокормления себя, которые, зная даже какое-нибудь ремесло, неспособны исполнять достаточно работ, или которые вовсе не имеют охоты к труду.

Некоторые настоятели, желая совершить богослужение с большим великолепием, заставляют мирян облачаться в дьяконские одежды и содействовать им при алтаре.

Нельзя выразить, сколько из этих обычаев произошло злоупотреблений, которых первым результатом было – преобразование церковного богослужения, в очень худо разыгрываемую комедию, и удаление от него огромнейшего большинства народа. Этот печальный результат приписывали другим причинам; но я всегда был убежден, что способ совершения церковных служб имел здесь важное значение.

Еще шестнадцать лет назад я заявил, что уничтожение клириков есть истинная язва для западной церкви. Излагая тогда дисциплинарные правила об этом предмете первенствующей церкви, я писал: «нельзя ли нам сделать положение, чтобы толпу ризничих, сторожей, швейцаров, и проч., заменить низшими клириками, как в первенствующей церкви? Сколько молодых людей, получивших христианское воспитание в семинариях, но по недостатку необходимых средств, не достигших священства, охотно согласились бы и с благоговением исполняли бы низшие должности священства! Сколько избранных и натурально благочестных душ были бы способны исполнять в совершенстве самые низшие должности в дому Божием! Связанные с миром супружеством и каким-нибудь ремеслом, но в то же время соединенные с клиром низшими должностями, они находились бы под высшим надзором епископа и под постоянным наблюдением приходского священника. И может быть, эти смиренные клирики, не неся важных обязанностей высшего духовенства, были бы не менее полезными членами клира. Соборы оставили очень мало правил о низших клириках; это показывает, что между ними не много было злоупотреблений»¹⁹¹.

Когда я писал эти строки, я был на приходе, и для содействия мне при богослужении избрал лиц самых способных и приличных. Тем не менее я хорошо понимал худые следствия введения мирского элемента в божественное служение и судил об этом по огромнейшему большинству приходов, в которых злоупотребления являлись во всем их безобразии. Семнадцать лет я совершал церковное богослужение, то в своей епархии, как настоятель прихода, то в Париже, как викарий, как настоятель, как раздаватель милостыни. Везде я видел те же злоупотребления и более и более убеждался в мнении, которое я высказал в 1847 году в первом, изданном мною сочинении. Могу вас уверить, любезный и уважаемый корреспондент, что уничтожение диаконов и низших клириков было настоящим бичом для западной церкви. Я думаю, что от этого такие же последствия были бы и в русской церкви. Нет даже никакого и экономического расчета заменять низших клириков мирянами, потому что последним придется платить очень дорого, если захотят между ними избирать хороших.

Почему бы, в вашем отечестве, которого судьбы так громадны, не употребить для первоначального обучения, детей этих дьяконов и причетников, состоящих в приходах? Если многие из них не имеют достаточного для того образования, зато другие, и притом, большая половина, по своему образованию достаточно приготовлены к тому. Впрочем, во всяком деле совершенства не достигают вдруг; прежде, нежели достигнуть совершенства, нужно положить основание и постепенно усовершать. Не думаете ли вы, что все наши наставники, во Франции, – фениксы? Увы! много производят шума о развитии первоначального образования у нас, а между тем, не только большая часть населения лишена его, но многие наставники даже должны бы сами еще сидеть в рядах школьников. Я часто размышлял о важных и полезных элементах, которыми обладает ваша церковь в лице дьяконов и причетников, а также в лице жен священно- и церковнослужителей. Этими элементами очень удобно было бы заменить все эти конгрегации – образовательные и благотворительные, мужеские и женские, которые так распложаются на западе и которые так ослепляют некоторые поверхностные умы, или добрые души, довольствующиеся сладкими словами и красивою внешностью, – но, которые, в сущности, по большей части, полны скрытых пороков, духовной бедности, корыстолюбия, и которые вносят в церковь замешательство.

Какое величественное зрелище представила бы ваша церковь, с ее учителями и учительницами, иерархически поставленными под высший надзор правительства и епископской власти, с ее истинными сестрами милосердия, рассеянными во всех приходах, и приносящими всем больным помощь и утешение! Сколько бы нашлось вдов и дочерей священников, воспитанных в благочестии, которые согласились бы служить в госпиталях! Монахини во Франции, происходя большею частью из рабочего класса, не имеют ни воспитания, ни образования, даже религиозного. У них нет ни твердости души, которая возбуждает истинно христианское чувство, ни христианской любви, которая из него вытекает. Вы, может быть, судите о наших монахинях по некоторым личностям, или на основании великолепных рассказов, которыми так богаты некоторые издания. Люди серьезные знают, чему тут верить. Что касается меня, я могу сказать, что знаю этих монахинь, так как я имел постоянные сношения с различными обществами, и я утверждаю, что церковь русская в немного лет образовала бы у себя подобные заведения, гораздо высшие всех западных обществ, если бы она воспользовалась для этой цели услугами жен и дочерей священников и причетников.

У вас не имеют такой антипатии к духовенству, какая господствует на западе. У вас знают, что духовенство есть друг своей страны, что оно не противопоставит никаких препятствий развитию и прогрессу ее учреждений, что, напротив, оно будет им содействовать. Таким образом, вы можете сделать то, что у нас совершенно невозможно, особенно с тех пор, как ультрамонтанизм, с его отсталыми и фанатическими системами, в десять раз сильнее возбудил в народе дурное расположение к духовенству. До 1789 года оно было слишком богато и имело слишком много привилегий, чтобы не возбудить ненависти в народе; а с тех пор оно очень глубоко затаило злобу против национального движения, отнявшего у него огромные богатства, и теперь, вследствие своей безбрачности, оно составляет слишком замкнутую касту, чтобы оно когда-нибудь могло приобрести доверие в массах. Ваше духовенство, напротив, вовсе не составляет касты. Оно связано с обществом брачным союзом; его дети могут избирать себе различные карьеры; другие классы общества могут давать ему своих членов. Оно живет жизнью народною; его мысли, его желания не отдельны от народа. Какое счастливое положение! И каких счастливых результатов можно бы чрез него достигнуть!

Франция истратила, и теперь еще тратит, страшные суммы, собираемые всякими способами, чтобы получить какие-нибудь хорошие плоды от своего духовенства, от его конгрегаций, – и ничего не получила, кроме религиозного индифферентизма, более и более распространяющегося. С суммами, несравненно меньшими, Россия наверно достигла бы всех тех результатов, которые напрасно преследует Франция.

Я мог бы вам, дорогой корреспондент, предложить тысячу подробностей о предмете, которого я только слегка коснулся; но это может быть не будет иметь для вас большого интереса. Я исполнил свое обещание и, оканчивая это письмо, молю Бога, чтобы церковь русская усовершала те учреждения, которые она уже имеет, но, чтобы она не изменяла их совершенно, потому что впоследствии чрез это она потерпит огромный вред. Прогресс – хорошая вещь, но нет необходимости для него изменять то, что радикально хорошо; достаточно для этого уничтожить только дурное и воспользоваться всеми хорошими элементами. Эти постепенные улучшения и составляют истинный прогресс. Я никак не согласен видеть прогресс в тех эволюциях¹⁹², совершенно уничтожающих старое, которым партии подвергают общества. Постепенные улучшения делают невозможными те страшные движения, которые всегда так опасны, и вообще, так гибельны.

Примите и проч. Аббат Гете».

(Год начинается с июля).

Вестник юго-западной и западной России приступает к началу второго года своего существования. Не нам судить о том, как он решил свою задачу. Появившись в бурную эпоху столкновения двух народностей в период великих и благодетельных реформ в нашем отечестве, в самый разгар либеральных миражей, в минуту разноголосых убеждений и проявления разнородных стремлений, в самую кипучую, говорим, эпоху нашего слова и дела, – Вестник, весьма естественно, не мог удовлетворить всем направлениям, угодить всем убеждениям, выдержать, подобно некоторым органам нашей журналистики, искусный нейтралитет между двумя неприятельскими лагерями, между прямым долгом и скрытою полу-изменою. Его совесть отвергала, и будет отвергать с презрением, девиз космополита «и нашим и вашим, ubi bene, ibi patria»; он никогда не унизится до порицания всего русского потому только, что оно не чужое, не сделает своею задачею глумления над всем добрым потому только, что инициатива его исходит от мудрого и заботливого о нуждах России правительства. Слово Вестника звучало и будет звучать с обычною ему ясностью и откровенностью, будет (как и было) проникнуто посильным стремлением к истине, неизменною любовью ко всему честному, нормальному и полезному, а особенно, безраздельною, всецелою, недалекою от обожания, преданностью интересам бесценной для нас России, ее Повелителя, ее веры и народности.

При таких отношениях Вестника к нашим реликвиям, он не мог удержаться в пределах апатичного разглагольствования, не мог прибегать к дипломатии, когда нужно было сражаться; фраза его бичевала всех посягателей на целость нашей веры и народности, громила все, что только встречала враждебного на пути к спокойствию и благополучию нашей отчизны. Понятны, после этого, нападки некоторых органов наших на тон и направление Вестника: последний пришелся слишком не по вкусу людей, пропитанных или беспричинными антипатиями, или положительным стремлением к ломкам, сепарациям, плохо понятому либерализму, безотчетному атеизму, анархии, и другим атрибутам разрушения, без планов и надежд на созидание. Большинство этих нападок, как восстаний против наглядных простых истин или личности Вестника, было так ничтожно, что Вестник считал себя вправе пройти (как и будет проходить) мимо них, молча, с достойным их презрением: он считал их недостойными своего внимания и значения, он имел довольно прямых, священных, неотложных обязанностей, чтобы не развлекать своих сил бесцельною перестрелкой, не терять времени и боевых снарядов на то, чтобы громить соломенные снопы нарезными пушками. Но там, где выстрелы, хотя часто и безвредные, направлены были в сердце наших святынь, в твердыни нашей Веры и народности, Вестник не щадил своих средств. Он преследовал тут не столько дело, сколько намерение, мстил не за вред настоящий, но предотвращал будущий. К этой последней необходимости вызвали его враги – частью свои, а особенно чужие, и Вестник, скажем без самохвальства, не остался в долгу ни пред теми, ни пред другими; он подметил кое-какие опасные сепарации, осудил по заслугам дерзкие восстания на божественность нашей религии, на целость и спокойствие нашего отечества, он разоблачил почти все уловки латино-польской пропаганды, и тем самым сделал их безопасными для нас и вредными для самих пропагандистов; он ополчился на защиту нашей народности от незаконных и неразумных к ней притязаний со стороны некоторых жалких мечтателей, и способствовал проявлению патриотических движений сынов России, забвению мелких домашних дрязг и нестроений и теснейшему сплочению их в одну семью, крепкую своим единодушием, и неодолимую для врагов ее и завистников. Вестник обличил и опроверг бездну лжей и клевет, искажений истории и современности, которые развивали насчет России ее недруги – и у нас и, особенно, за границей, он разоблачил затеи и проделки революционных комитетов и тем положил, быть может, конец той моральной битве с нами супостатов, которая, подобно опасной внутренней болезни, изнурила бы, истерзала нас, если бы не вышла наружу в вередах физического буйства, слишком ничтожных и безвредных для нашей силы и жизни, – словом, Вестник старался выбить неприятелей из всех почти позиций. Оттого первый год Вестника можно назвать годом по преимуществу полемическим. Не от Вестника зависело преобладание в нем этого направления, не от него будет зависеть и отречение от него. Чувство чести и сознание долга заставит его поднимать перчатку всякий раз, как только она где-либо, кем-либо будет брошена России или православию; битва до смерти со всем враждебным нашей вере и народности будет девизом Вестника до тех пор, пока на земле русской «останется хоть один ее неприятель», пока враги ее не положат оружия и не позволят нам перековать мечи на серпы, – перейти от военных столкновений к мирным занятиям.

Но и вне полемики Вестник потрудился на пользу России и ее истории немало: он воспроизвел довольно малоизвестных, и издал немало вовсе неизвестных исторических материалов; он решил в пользу истины много вопросов местных, исторических, этнографических, международных; он подарил кое-чем любителей легкого чтения, – вообще – сделал в небольшой промежуток времени далеко больше того, что предполагал и обещался сделать. Немалою услугою, оказанною нашей народности, Вестник смеет считать и те интимные отношения, в каких он поставил себя и наше отечество к западным славянам – венгерским и галицийским, те симпатии, которые он возбудил в них к нам и нашему языку, которые они постоянно заявляют и в письмах своих к редакции, и в печати, и которые так отрадны для нашей славянской натуры.

Оттого все истинные друзья России и всех элементов ее жизни и крепости – оказались друзьями Вестника. Оттого все благороднейшие органы нашей журналистики, отвернувшиеся, подобно Вестнику, с презрением, от модных предрассудков и парадоксов, либеральных миражей и разрушительных тенденций, – отозвались в пользу его направления, поняли исключительность его характера и, несмотря на отдаленность от поля битвы, на котором раздавались выстрелы Вестника, сумели оценить их силу и меткость, признали их уместными и даже не назвали их неумеренными. Оттого все частные лица, стоящие во главе русской интеллигенции, все друзья истины и порядка, целости нашей веры и народности, поминутно заявляли и заявляют такое лестное для Вестника сочувствие, такое полное одобрение его характера, тона, и направления, оглашение которого не мирится с правилами нашей скромности, и о котором сделан здесь намек для заявления только благодарности деятелей Вестника благородным и бесчисленным его покровителям, руководителям, друзьям, и сотрудникам.

Вестник будет издаваться по прежней программе. Он остается верен следующим 4 рубрикам.

Отдел I. Исторические акты. Здесь будут помещаться, сохранившиеся в разных архивах и библиотеках акты, относящиеся к церковной, гражданской и народно-бытовой истории западной и юго-западной России, в буквальных списках с подлинников, с переводами на русский язык тех из них, которые составлены на польском, латинском и других языках, с изъяснением непонятных слов и выражений, и приложением необходимых примечаний.

Отдел II. Очерки и рассказы из событий прошедшего быта и нравов, на основании актов, помещенных в предыдущем отделе, вообще источников, служащих для истории западной и юго-западной России, – научные исследования вопросов, относящихся к той же исторической сфере, биографии замечательных лиц, действовавших в упомянутых краях, сведения о церквах, монастырях, учреждениях, и местах, имеющих историческое значение, и описания местностей с историческими воспоминаниями. Здесь также будут иметь место всякие исследования и статьи по части отечественной археологии.

Отдел III. Критика сочинений и статей, относящихся к юго-западной и западной России, и заслуживающих внимание нападок на Вестник, – опровержение вымыслов и клевет на Россию и православие, распространяемых печатно врагами нашего отечества – и у нас, и за границею, обличение их во всяком искажении фактов, – вообще полемика со всем, что направлено к нарушению целости нашей веры и народности.

Отдел IV. Очерки, описания, и исследования разных сторон настоящего быта западной и юго-западной России, в связи с ее прошедшею историей, – статистические сведения о сих странах, археологические разыскания, – сведения о заграничных – славянских племенах вообще и в особенности о племенах, принадлежавших прежде к России, – о русской грамотности и распространении ее в областях юго-западной и западной России, – новые государственные постановления, исключительно касающиеся сих стран, – хроника важнейших происшествий в сих странах, – извлечения из русских и заграничных журналов и газет разных известий о западной и юго-западной России, – библиографические известия о вновь вышедших книгах и брошюрах, имеющих предметом эти страны, – некрологи и разные мелкие статьи (в стихах и прозе), не подходящие под рубрику первых трех отделов. Корреспонденция. Объявления и проч.

В роде прибавлений, Редакция, по временам, будет прилагать к книжкам журнала чертежи древних памятников, автографы исторических деятелей, рисунки зданий и местностей, замечательных в историческом отношении и проч.; а если будет располагать большими денежными средствами, то своим подписчикам будет высылать безвозмездно брошюры исторического содержания.

Вестник выходит с 1-го июля, ежемесячно, книжками от 13–15 листов обыкновенной печати (по настоящее время редакция давала публике от 16–20 листов, и более компактной печати).

Редактор-Издатель К. Говорский

Сотрудник-Редактор И. Эремич

Высочайше учрежденное присутствие по делам православного духовенства, рассмотрев записку г. министра внутренних дел о способах приведения в исполнение предположений об улучшении быта приходского духовенства, между прочим положило: 1) Вверить ближайшее попечение об улучшении духовенства и непосредственное заведывание относящимися к тому распоряжениями в каждой губернии особому присутствию, составленному из трех лиц: епархиального архиерея, начальника губернии, и управляющего палатою государственных имуществ. К участию в делах присутствия преосвященные, по усмотрению своему, могут приглашать губернских предводителей дворянства и городских голов губернских городов, на правах членов. В губерниях, подведомых по духовным делам митрополитам, а по гражданским генерал-губернаторам, поручить им вообще высшее наблюдение за ходом сего дела, предоставив преосвященным митрополитам назначать для замещения себя в заседаниях присутствия своих викарных епископов, имеющих пребывание в губернских городах, или же других лиц по собственному усмотрению. То же самое предоставить и архиепископу херсонскому, как имеющему местопребывание не в губернском городе, а равно и преосвященным присутствующим в святейшем синоде на время пребывания их в столице. Что же касается до епархии оренбургской, епархиальный архиерей, который имеет кафедру в г. Оренбурге, где нет ни гражданского губернатора, ни управляющего палатою государственных имуществ, то, за невозможностью учредить там предполагаемое присутствие, поручить заведывание этого дела взаимному соглашению генерал-губернатора с епархиальным преосвященным, с тем, чтобы по всем предметам, касающимся ведомства государственных имуществ входили в письменное сношение с управляющим оренбургскою палатою, находящеюся в губернском городе. 2) На сем основании открыть особые присутствия во всех губерниях, управляемых по общему губернскому учреждению и имеющих палаты государственных имуществ, и также в Бессарабской области, и преобразовать в таковые присутствия, существующие в западном крае с 1842 года губернские комитеты по обеспечению духовенства. Для образования присутствий в губерниях, где упомянутых палат не имеется, а находятся удельные конторы, просить министра Императорского двора и уделов, не признает ли он возможным назначить к участию в делах особых присутствий вместо управляющих палатами – управляющих местными удельными конторами. Что же касается до губерний и областей прибалтийских, сибирских, в кавказском и закавказском крае, и земель казачьих войск, то относительно применения к сим местностям предположения об особых присутствиях войти по принадлежности в предварительное сношение с Наместником кавказским и генерал-губернаторами западной и восточной Сибири и прибалтийских губерний, а по войсковым землям с военным министром и с епархиальными архиереями означенных местностей. 3) Просить министра финансов, от имени председателя присутствия, уведомить о том, какая могла бы быть отпускаема из казны с нынешнего же года сумма, в виде особого пособия, для духовенства западных епархий, сверх статей расхода, уже вошедших в государственную смету. Отпуску сему просить дать форму кредита, открытого министерством финансов, на известную сумму по каждой епархии, с тем, чтобы деньги отпускались, по ассигновкам епархиального начальства, непосредственно тем лицам, которым пособия будут назначены. 4) Просить министра государственных имуществ об оказании содействия к улучшению быта православного духовенства находящимися в ведении министерства способами, как то: назначением вообще пособий в виде отпуска леса строевого и дровяного, из некоторых казенных дач, бесплатно или по уменьшенным таксам; в виде отвода земельных наделов причтам, в увеличенных против 33-x десятинной нормы размерах, там, где для сего окажутся свободные земли, и наконец преимущественно в западном крае, в виде передачи в постоянное пользование приходских священников большего или менышего числа казенных арендных статей (ферм, земель, мельниц, и рыбных ловель), в тех местностях, где по размерам и доходности этих статей и по другим условиям таковая передача будет признана возможною. При сем, статьи, не состоящие ныне в арендном содержании посторонних лиц, могли бы, согласно мысли министра внутренних дел, быть передаваемы под исключительными условиями их неотчуждаемости и необременения долгами, а статьи, отданные в арендное содержание – под условием соблюдения кроме того арендных условий впредь до истечения сроков по контрактам на их содержание. Распределение денежных пособий между причтами предоставить исключительному усмотрению епархиального начальства с доведением только до сведения особого губернского присутствия по обеспечению духовенства (п. 1-й) о сделанных по сему предмету распоряжениях. Указание на пособия, могущие быть оказанными управлением государственных имуществ, предоставить управляющим палатами на основании данных им министром наставлений. Распределение этих пособий возложить на особые присутствия, оказание пособий в виде отпуска леса, отвода земельных причтовых наделов и передачи оброчных и арендных статей производить с утверждения министра государственных имуществ. – Государь Император на журнале присутствия в 14-й день Апреля 1863 года Высочайше соизволил написать собственноручно: «Исполнить».

О. Л. в. ц. к., задавши себе вопрос: «насколько оказал благотворного влияния на умственное развитие наших предков свободный (земледельческий) труд?» – отвечает на него, основываясь – помимо всех умозрений – на одних фактах: «ни более, ни менее, как плотно сравнял их по всем с массою чернорабочих, и сообщил им те же предрассудки и суеверия, каким вдоволь подвержен простой народ». – Из слов о. Л. в. ц. к. выходит, что было прежде время, когда сельские священники не были равны по образованию с массою чернорабочих, и не имели предрассудков и суеверий народных, и что они получили эти предрассудки и суеверия, и вообще сравнялись по развитию с массою народа только с тех пор, когда начали заниматься земледелием, и именно под влиянием сельскохозяйственных занятий. Но здесь уже против мысли о. Л. в. ц. к. не только все умозрения, но и все факты, даже голые факты, взятые помимо всех умозрений. И прежде всего тот факт, что сельское духовенство наше не с недавнего только времени начало заниматься сельским хозяйством, но занималось им всегда; только занятия эти в разные времена были поставлены в разные условия. Было время, когда наше духовенство находилось в положении крепостного владельца, и тогда оно действительно не отличалось образованием. Потом оно лишилось своих крепостных прав, как и следовало духовенству упредить другие сословия лишением этих, несвойственных натуре человеческой, прав, – и с тех пор оно, при стечении других благоприятных обстоятельств, быстро пошло вперед в деле образования. Таким образом, о. Л. в. ц. к. несправедливо сказал о свободном труде, будто бы он сравнял духовенство в образовании с массою чернорабочих, и сообщил ему грубые предрассудки и суеверия народные. И вообще, невозможно, чтобы свободный труд был, когда-нибудь и для кого-нибудь причиной необразованности. Напротив, история развития рода человеческого доказывает, что свободный труд во все времена и у всех народов был исходным пунктом и главным двигателем образования. И напрасно о. Л. в. ц. к. считает это историческое доказательство умозрением; это факт, и притом, самый крупный, всеобщий и, следовательно, неопровержимый факт. Невозможно, чтобы то, что всегда и везде служило источником и двигателем образования и развития, в данном случае – именно в жизни нашего духовенства – явилось источником неразвитости и необразованности. И действительно, мы видели, что особенно быстрый ход образования духовенства совпадает с тем временем, когда главным источником содержания духовенства сделался свободный сельскохозяйственный труд. И это совпадение, как мы сейчас увидим, не случайное. О. Л. в. ц. к. весь успех образования духовенства приписывает открытию и распространению школ. Но открытие и распространение школ хотя производится обыкновенно по распоряжению высшего начальства, тем не менее, всегда отвечает потребности образования, почувствованной обществом. Естественно, что как везде, так и здесь потребность эта сознана была прежде всего людьми передовыми, стоявшими во главе духовного общества, а потом уже перешла в сознание и всей массы духовенства. Но обнаружение этой потребности недаром совпадает с тем временем, когда духовенство должно было заняться свободным сельскохозяйственным трудом для содержания себя. Как ни объясняйте причины обнаружения в людях потребности образования, но главным двигателем здесь всегда служат материальные нужды. В прежнее время, когда духовенство имело крепостные права, распределение средств содержания в нем было чрезвычайно неравномерно и неблагоприятно для возбуждения потребности образования. Одна часть духовенства имела огромные поместья, следовательно, могла жить в довольствии, не трудясь лично, и потому не чувствовала нужды в образовании. Другая, напротив, не имела вовсе земли, должна была содержаться сборами с прихожан и, следовательно, не имела средств для образования. Духовное образование в России поддерживалось в то время или пришельцами с юга, где образование было вызвано и поддерживалось необходимостью борьбы против преобладающего влияния католичества, или выходцами из Греции, которые, чтобы иметь успех в России, естественно должны были отличаться образованием; иначе им незачем было и приходить в Россию. Но с того времени, когда духовенство, с лишением крепостного права, поставлено было в необходимость трудиться лично, и, вместе с тем, получило, в следствие равномерного распределения земель между приходами, возможность трудиться с пользой – с выгодою для себя, естественно тотчас же обнаружилась потребность в знаниях – в образовании. И потребность эта, постепенно усиливаясь, вызвала то быстрое распространение школ духовных, которому исключительно приписывает о. Л. в. ц. к. все успехи образования и развития духовенства. Итак, по нашему мнению – и с ним едва ли можно не согласиться – свободный сельскохозяйственный труд в жизни нашего духовенства был таким же двигателем образования, каким он является везде в истории развития рода человеческого. И странно было бы думать, что в будущее время этот труд будет препятствовать образованию духовенства. Напротив, естественно ожидать, что с течением времени, когда с предстоящим улучшением материального быта духовенства оно получит более средств для развития сельскохозяйственных знаний, когда занятия эти будут поставлены в более благоприятные, сравнительно с настоящим временем, условия, духовенство будет более и более находить в этих занятиях и побуждений, и средств для развития и образования.

О. Л. в. ц. к. в доказательство вредного влияния сельскохозяйственных занятий на образование духовенства ссылается на то, что наши отцы и праотцы были мало образованы и развиты. Но что же удивительного в том, что предки стояли на низшей степени образования, чем потомки? Это так и должно быть. И не только наши (т. е. духовные) отцы и праотцы были малообразованны, но и предки всех вообще сословий русского общества стояли на низшей степени образования, сравнительно с настоящим поколением. Разве о. Л. в. ц. к. не знаком с историей образования в России? Разве ему не известно, что только со времен Петра I, и особенно Екатерины II, русское государство начало сближаться с европой и принимать европейскую цивилизацию? Собственно говоря, образование духовенства шло тем же самым путем, как и образование других образованных сословий в России. Сельскохозяйственные занятия при этом не только не мешали, напротив – как мы это уже показали отчасти–содействовали успешному ходу развития и образования духовенства. – Было время, когда духовенство действительно мало чем отличалось от массы народа в образовании и разделяло с народом многие его предрассудки и суеверия. Но в то время и бояре и служилые люди были равны по образованию с народом, были также грубы и суеверны, как простой народ, также безграмотны, и также считали образование лишним для человека. Духовенство в то время стояло не только не ниже, напротив, выше других сословий по образованию, – и это мы говорим не о передовых людях, не о писателях духовных, а о всей массе духовенства. От приходского священника требовалось, по крайней мере, чтобы он умел читать, иначе он не мог совершать церковных служб; а большая часть бояр, занимавших, однако, высшие места в государстве, была совершенно безграмотна. Далее при Петре I и после него, конечно, духовенство с таким же плачем отдавало детей своих в школы, с каким и помещики, и все другие сословия отдавали детей своих в ученье. Но и здесь духовенство не отстало в образовании от других сословий; развитие его даже имеет некоторое преимущество перед развитием других сословий, как мы уже говорили выше, и преимущество это обусловлено именно тем, что главным источником его содержания было сельское хозяйство. В то время, когда другие сословия или жили по деревням, держа своры гончих собак и толпы лакеев, и поедая плоды чужих трудов, или поступали на государственную службу и пользовались казенным содержанием, кормясь за свою службу государству на счет народа, в то время духовенство трудилось в поте лица, добывая себе личным трудом средства жизни. Школа не шла против жизни, не отрывала его от почвы народной; молодое поколение из школы возвращалось в ту же народную среду, в которой жили его отцы, и к тем же личным трудам, которыми отцы содержали себя; тогда как в других сословиях школа резко отделяла образованных людей от народа и делала их людьми казенными – государственными. Этой близостью к народу и этой прочностью развития и образования духовенство обязано главным образом тому, что оно не поступило на казенное содержание, как поступили другие сословия, но должно было приобретать себе средства жизни личным трудом, и именно тем самым трудом, которым трудится весь народ. Этому же самому обстоятельству духовенство обязано тем, что из его среды вышло так много людей передовых и по развитию, и по образованию, и по гражданской деятельности.

В статье: «священник как сельский хозяин», – мы находили главную заслугу сельскохозяйственных занятий духовенства в том, что они «сближают священника с прихожанами, доставляют ему неисчислимое множество самых удобных случаев для благотворного исполнения обязанностей религиозно-нравственного учителя прихожан». Против этого нашего положения священники, писавшие против нас, представляют целый ряд доводов, из которых, наконец, выводят заключение, что сельскохозяйственные занятия не только не доставляют священнику никаких случаев для нравственно-образовательного влияния на народ, напротив, его самого подчиняют влиянию грубого и необразованного простонародья, и, что, след., сближение священника с прихожанами чрез сельскохозяйственные занятия нежелательно, напротив, должно быть по возможности избегаемо, как вредное для нравственной чистоты самого священника. О. Л. в. ц. к. проводит эту мысль осторожно; он не выводит прямого заключения, делает даже некоторые уступки нашему мнению, но так группирует свои доводы, что из них само собою вытекает то заключение, которое мы вывели. О. Кр-кий, напротив, проводит эту мысль до крайних последствий и прямо выводит то заключение, которое о. Л. в. ц. к. предоставляет вывести читателю. Так как его записка о сельском хозяйстве священников не напечатана, то мы приведем здесь то место, в котором он особенно рельефно высказывает свою мысль. Из этого места читатель может составить понятие о направлении всей записки. – Приведя некоторые доводы в пользу того, что чрез сельскохозяйственные занятия невозможно иметь на народ нравственно-образовательного влияния, о. Кр-кий говорит; «короткое сближение с крестьянами не всегда полезно для священника. Простой народ очень скоро забывается. – Находясь в такой близости к священнику, видя его, наряду с собою, за одними и теми же работами, крестьяне привыкают смотреть на него как на крестьянина, и обращаться с ним как с своим братом, дозволяя себе разные шутки и невежества, вовлекая его во все, свойственные им развлечения и удовольствия. И ежели священник хотя однажды допустит слабость подобного обращения прихожан с собою, то ему уже трудно будет исправить свою ошибку, поставить себя на должную ногу в отношении к ним. Тогда, пожалуй, иной крестьянин не снимет вперед и шапки пред священником, а будет ожидать, чтобы он прежде снял оную пред ним сам. С крестьянином в таком виде, в каком он еще находится, гораздо полезнее быть в почтительном отдалении, держаться в должных границах перед ним». Увлекаемый этой мыслью о необходимости священнику держаться в почтительном расстоянии от своих прихожан, о. Кр-кий проводит в своей записке ту мысль, что священник должен вести дела с прихожанами, и хозяйственные, и, отчасти, даже пастырские не непосредственно сам, а через посредство волостного правления и вообще сельских властей. – Чтобы дополнить эту картину отношения между сельскими священниками и прихожанами, приведем еще слова о. Л. в. ц. к. «Единственное, – говорит он, – средство пользоваться пособием прихожан, есть панибратство с ними и веселящее сердце человека... последнее есть самый могучий двигатель сил простого народа. Без этого возбуждающего средства наши простолюдины трудятся для священника вяло, неохотно, и по большей части, не своевременно».

Теперь спрашиваем всякого благомыслящего и беспристрастного: неужели в самом деле сближение между священниками и крестьянами невозможно помимо пьянства, разгула и т. п.? Нет, такое сближение между священником и прихожанами, какое описывает о. Кр-кий, если только оно бывает, зависит не от того или другого рода занятий, а от личного характера священника, от его нравственного состояния, сельскохозяйственные и всякие другие занятия в этом случае не имеют никакого значения. Священник, строго понимающий свои обязанности и свой нравственный долг, ни при каких занятиях, и ни при каком – хотя бы самом близком – сближении с народом не заразится его недостатками, напротив, сам будет иметь неотразимое нравственное влияние на народ и постепенно будет поднимать уровень нравственного развития народа до своего собственного. Такова уже сила нравственной чистоты, что она очищает всякую нечистоту, с которой приходит в соприкосновение, не заражаясь сама этой нечистотой. Напротив, тот священник, в котором несильно сознание своего нравственного долга по отношению к прихожанам, который сам не имеет твердых нравственных основ, который успел еще прежде сделать дурные привычки, – и без сельскохозяйственных занятий, и вообще без всяких поводов к сближению с крестьянами, сам будет отыскивать случаи для участия в их развлечениях. Такое сближение делается не за сельскохозяйственными занятиями, потому что во время этих занятий и сами крестьяне не имеют ни времени, ни охоты развлекаться, а в праздное время, в веселой кампании. Не о таком сближении мы говорили; избави Бог от него – и мы уверены, что всякий священник, верный долгу своего служения, избегает подобного сближения с крестьянами; мы говорили и говорим о том, что наш крестьянин доселе преимущественно земледелец, что все почти его интересы связаны с земледельческой жизнью, что от условий этой жизни главным образом зависит его развитие и умственное и нравственное, его понятия и чувства, равно как его суеверия и предрассудки, и что поэтому всестороннее и основательное знакомство с бытом крестьян возможно только для человека, практически знакомого с земледельческой жизнью, и стоящего в этой сфере занятий в непосредственном отношении к крестьянам. Вот почему мы полагаем, что сельскохозяйственные занятия преимущественно пред всеми другими могут сблизить священника с прихожанами и сильно содействовать его нравственному влиянию на народ.

Что сказать о том мнении, будто «с крестьянином в том виде, в каком он теперь еще находится, нужно держать себя в почтительном отдалении»? Действительно, крестьянин наш доселе еще неразвит. Но ведь образование не само собой приходит к человеку, а заимствуется им от других людей, прежде него образовавшихся. Теперь спрашивается, каким же образом крестьяне могут из настоящих грубых и неразвитых людей сделаться образованными и деликатными, если образованные люди, и особенно священники, как лица, призвание которых именно и состоит в образовании людей необразованных, и которые преимущественно пред всеми другими образованными людьми пользуются доверием крестьян, – будут держать себя «в почтительном отдалении от них»? Наш простой народ оттого и груб, и неразвит, что доселе все образованные люди держали себя вдали от него, находились в разрыве с ним, трактовали его как материальную силу, способную только к физическим работам, но неспособную к образованию и нравственному развитию. Доселе из образованных людей почти только одни священники сближались по возможности с народом и производили на него нравственно-образовательное влияние. Неужели же теперь, когда другие образованные сословия поняли наконец необходимость сближения с народом, развития и образования народа, неужели теперь священники в самом деле пришли к убеждению, что с крестьянами в том виде, в каком они теперь находятся, нужно держаться в почтительном отдалении, сноситься с ними чрез волостное правление, а непосредственное сближение с ними отложить до тех пор, пока они разовьются и образуются? Нет! мы уверены, что наши сельские пастыри не могут забыть того высокого примера, какой дал людям в этом отношении наш Божественный Учитель. Сын Божий не ожидал, пока люди сделаются достойными принять Его. Напротив, Он тогда-то и сошел на землю для спасения людей, когда язва греховная достигла в людях своего крайнего развития, и сошел именно с тем, чтобы грешных, погибавших людей сделать достойными Себя, приблизить к Себе. Он Сам сказал фарисеям, осуждавшим за близкое общение с грешниками, что Он не к праведным пришел, но грешных призвать к покаянию, что врач нужен не для здоровых, а для больных. Пусть священник, следуя этому высокому примеру, не ждет пока крестьяне образуются помимо его; тогда они и не будут нуждаться в его образовательном влиянии. Нет, пусть он теперь, когда они еще грубы и необразованны, войдет в их среду, поднимет уровень образования их до своего образования; тогда он будет ученик, достойный своего Учителя. А это он может и должен делать преимущественно пред другими образованными людьми, и одно из главных средств для этого – сельскохозяйственные занятия. Или может быть и это – идеализация, за которую обвиняли наши прежние статьи?..

О. Л. в. ц. к., высказавши наперед общее положение, что «пьянство есть самый могучий двигатель сил простого народа», описывает три единственные, по его мнению, вида отношений священника к своим прихожанам по делам сельскохозяйственным. «Священник богатый, – говорит он, – и с хорошими связями, желающей иметь порядок в своем хозяйстве, держит своих прихожан в почтительном отдалении, и действует на них больше страхом. Священник посредственного, а тем более, бедного состояния часто принужден бывает покорность и послушание внушать прихожанам чрез волостное правление, пристава, и мирового посредника. Наконец, некоторые священники принуждены бывают заискивать благосклонность у своих прихожан насчет своих прямых пастырских обязанностей, и для того должны смотреть слишком снисходительно на их худые наклонности и пороки, подделываться под склад их мыслей и чувствований, и усвоять самый строй и приемы их речи, с целью прибрести себе их расположение и любовь. Вообще, если священник сумеет подделываться под все любимые наклонности своих работников, особенно же угостить их иногда допьяна, то он приобретет от них благодарность и всегдашнюю готовность на всякие услуги». – Спрашиваем сельских священников: неужели доселе в самом деле возможны были только эти три вида отношений между священниками и прихожанами по делам сельскохозяйственным, какие описывает о. Л. в. ц. к.? Неужели невозможен был иной вид отношений, при котором священник заслуживает уважение прихожан своих к себе не страхом или влиянием земской полиции, а строгим исполнением своих пастырских обязанностей и строго нравственной жизнью, внушает им любовь к себе не излишней снисходительностью к их слабостям и недостаткам, а взаимной любовью к ним, отеческою заботливостью об их душевном спасении? Неужели доселе невозможны были эти истинно-христианские отношения пастыря к своим пасомым в наших сельских приходах? Наконец, неужели наш простой народ до того лишен всяких нравственных начал, до того груб и дик, что без внушения от земской полиции не может чувствовать никакого уважения к строю нравственной жизни и деятельности своего священника, никакой любви к нему за его отеческую любовь и заботливость о себе? Нет, в каждом уезде можно встретить нисколько священников, которые занимаясь сельским хозяйством и, следовательно, нуждаясь в помощи своих прихожан, вместе с тем, неопустительно строги в исполнении своих пастырских обязанностей, и, несмотря на это, пользуются безграничным уважением и любовью своих прихожан. И мы не понимаем, по каким образцам делал о. Л. в. ц. к. свои заключения об отношениях сельских священников к своим прихожанам, и о нравственных качествах наших крестьян. Неужели ему постоянно встречались печальные примеры ненормальных отношений священников к своим прихожанам? По крайней мере, мы в своих наблюдениях над сельскими приходами в большинстве случаев встречали правильные – истинно христианские отношения священников к прихожанам, и постоянно имели возможность видеть, как много и искренно признательны наши крестьяне к своим добрым и заботливым пастырям. Если же встречались иногда случаи таких отношений между священниками и прихожанами, какие о. Л. в. ц. к. считает всеобщими и нормальными, то это были случаи исключительные, в которых сельское хозяйство само по себе нисколько не было виновато. Случаи эти условливались прежде отчасти характером самих священников, но главным образом теми неблагоприятными условиями и обстоятельствами, в которые поставлено было сельское хозяйство, и священников, и особенно крестьян. С минованием этих неблагоприятных обстоятельств, подобные случаи стали реже повторяться. И не тщетна наша надежда, что с течением времени, когда исчезнут все следы крепостного права, когда крестьяне наши сделаются свободными собственниками и земледельцами, и не будут уже принуждены большую часть времени и трудов своих тратить на работу непроизводительную, бесплодную для них, они не откажутся по мере сил своих помогать своим пастырям в устройстве их материального быта, и будут оказывать эту помощь без всяких внушений со стороны земской полиции, без угощений допьяна, и т. п.

В заключение повторим ту мысль, которую мы постоянно проводили в наших статьях, что сельскохозяйственные занятия не только не мешают, напротив, весьма много содействуют священнику в успешном исполнении его пастырских обязанностей, разумеется – под тем только условием, если он будет иметь охоту и возможность разумно устроить свое хозяйство. А этой-то возможности мы и ждем от предполагаемого улучшения материального быта духовенства.

П. Р.

Сейчас же (по окончании литургии) будет отслужен молебен с водосвятием на том месте, где предположено поставить купленный, известною вам щедрою и неутомимою благотворительницею¹⁹⁵, и перевезенный вами, дом, устройство коего, та же благодетельница приняла на свой счет.

А потому я и хочу предрасположить и воодушевить вас на предстоящую молитву несколькими словами о назначении и цели сего дома.

Цель устроения дома, самая христианская и самая полезная для вас, братие, если Господь благословит наше начинание. По желанию благотворительницы, в одном этаже дома предполагается помещение для приходской школы, учителя, и даже учеников из отдаленных от церкви селений; а в другом – приют или богадельня для приходских бедных, престарелых, убогих и бездомных сирот, не могущих пропитать себя, или с величайшим трудом достающих себе пропитание, скитаясь по миру.

О пользе и необходимости грамоты для детей ваших, и даже для вас самих, при новом положении вашем, мною уже неоднократно было говорено вам, да притом, и сами вы, как видно из постоянных просьб ваших о принятии детей в школу, начинаете убеждаться в необходимости грамотности. Стало быть, и нет особенной надобности толковать вам об этом. Напомню, кстати, только об одном, что у нас нет настоящего помещения для школы, а это служит немаловажным препятствием при обучении детей. Волостное правление, в котором они теперь собираются, крайне неудобно для школы и по тесноте размещения учеников и необходимых принадлежностей для их обучения, и, по каждодневному почти посещению ее крестьянами, по их мирским надобностям. – Другого лучшего помещения для приходской школы вы не отводите, да и негде отвести оного. Новоприобретенный же дом будет очень пригоден для школы. В этом доме будет и просторно, и светло, и тепло, и, наконец, что всего важнее, здесь не может предстоять никаких развлечений для обучающихся детей, и они успешнее могут заниматься своим делом.

Но не менее дорог этот дом и для другого назначения, – для призрения бедных. Прежде, до объявления свободы, все крепостные люди, не могущие доставать себе пропитание своими трудами, должны были по закону находиться под призрением своих помещиков. Но под чьим надзором они будут находиться теперь, когда уже окончился и двухлетний срок перехода крестьян от крепостного к свободному состоянию, когда они совсем уже вышли из опеки и зависимости своих помещиков? Где найдут пристанище бездомные престарелые, убогие калеки и бесприютные сироты? Кто накормит и напоит их, даст им необходимую одежду и обувь? Вот вопросы, которые в настоящее время должны обратить внимание всякого благомыслящего общества. Эти вопросы должно будет решить волостное общество; оно должно будет подумать об этом. Быть не может, чтобы в приходе, состоящем более чем из тысячи душ, (в числе коих имеются и крестьяне государственных имуществ), не нашлось подобных несчастных, а они, по закону, должны быть призрены тем обществом, к которому причислены, подобно тому, как прежде были призреваемы помещиками, особенно дворовые люди. – И о призрении таких несчастных обществу будет думать немудрено, когда помещение для них будет находиться при церкви. Вам легко можно для этого употребить следующие средства. Можно завести при церкви кружку для приходских бедных, в которую, наверно, каждый из приходящих в храм Божий для молитвы не откажется опустить хотя малую лепту, подобно тому, как ее опускает в кошелек и другие кружки церковные. – Можно устроить при храме Божием, или при самой богадельне, амбар или плодовую для собрания зернового хлеба на ту же святую потребу. – При посеве хлеба, вы, обыкновенно, завещаете и приговариваете: «уроди, Господи, на нищую братию, на всякую душу крещеную». Завет добрый и приговор самый христианский! И этот приговор, и завет всего приличнее и благовременнее исполнить тотчас же по уборке хлеба и получения зерна, назначением и отделением посильной и определенной части оного – меры, полмеры, или четверти оной, именно на приходских нищих. Ведь мы не отказываем в зерне и чужим нищим; можно ли же отказать в такой жертве на содержание своей нищей и убогой братии, на поддержание богоугодного заведения при своей приходской церкви? Более всего вы расположены и привычны к подаянию милостыни печеным хлебом. Каждый христианин считает для себя священною обязанностью сотворить такую милостыню всякому, приходящему к нему в дом, нищему. – Обыкновение тоже святое и богоугодное: – от чего же не применить и этого обыкновения к приходским нищим, живущим в богадельне при церкви? – После молитвы в храме Божием всего приличнее и святее – навестить бедных и несчастных, и навестить не с пустыми руками. – Чем тратить в праздники, во дни поминовенья усопших родных, и на свадьбы целые десятки пудов хлеба и множество других съестных припасов на угощение тех, которые не имеют нужды в нем и большею частью бывают непризнательны за ваше угощение, – не лучше ли, и не полезнее ли в эти святые и важнейшие дни принести, хотя хлеб или пирог, – на угощение меньшей братии Христовой, – на пищу нищим и убогим? Эго приношение, эта милостыня, подаваемая бедным и несчастным, важна как потому, что приемлется самим Спасителем, так и потому, что бедные, получив оную, не только не останутся неблагодарными, но и с усердием помолятся о приносящих ее, помянут того, в чью память они получили подаяние. Хотя печеный хлеб и не столь пригоден для содержания богадельни, как зерновой, но и из него здесь не может быть злоупотребления, подобного тому, какое делают нередко ходящие по миру нищие, продавая собранные куски хлеба и вырученные за них деньги тратя Бог ведает куда, и на что. Здесь всякая жертва, всякое приношение должны быть общим достоянием всех бедных, и должны быть сохраняемы лицами, стоящими доверия, и употребляемы по их усмотрению и распоряжению. – Здесь всякая милостыня вполне достигнет своего назначения. Наконец, вы, в особенности женщины, уделяете от своих трудов и избытков и льна, и холста, и шерсти на храмы Божии, и на монастыри, – надеюсь, что вы не откажете в подобной жертве и на прикрытие наготы приходских нищих. Вы иногда почти ни за что продаете холст и другие хозяйственные произведения торговцам. – Чем задаром променивать их на безделицы для своих нарядов и наделять праздношатающихся торговцев, – гораздо лучше и полезнее поделиться ими, с неимущими самой необходимой одежды. – Вот сколько у вас способов обеспечения, на которое имеют особенное право наши приходские бедные – престарелые, убогие и безродные сироты, как совершенно нам известные, как вышедшие из нашего круга, как преимущественно наши ближние и свои – наши родные и кровные, наша плоть и кровь. Это также дети Божии и наследники царства небесного; всякое горе, всякая нужда их должны отдаваться в нашем сердце, как бы они были наши собственные, – и за нерадение о них мы будем виновны и пред Богом, пред своею совестью, и пред правительством. – Слово Божие говорит: аще кто о своих, паче же о присных не промышляет, веры отвергая есть и невернаго горший есть (1Тим.5:8).

Кого же из приходских нищих следует приютить в нашей богадельне? Всех, даже и тех нищих, которые могут ходить, не следует отпускать из своего общества для того, чтобы они таскались по белому свету; но и об них нужно позаботиться по-христиански, и их нужно приютить в той же богадельне. Скитание по миру не только горько, но и пагубно для нищих. Бродить без настоящей одежды и обуви, особенно в зимнее время, проводить – где день, где ночь по чужим избам, и даже под открытым небом, терпеть грубое обхождение, насмешки, и даже брань – доля действительно весьма горькая. Но, кроме сего, бродяжничество приучает к праздности и лености, бывает причиною воровства, мотовства, пьянства, распутства, и других низких пороков. К сожалению, нередко между шатающимися по миру нищими оказываются воры, пьяницы и негодяи. Значит, скитание нищих по миру опасно и для них самих, и для общества. Общество должно отвечать и пред Богом, и пред совестью, и пред законом гражданским за то горе, которое терпят такие нищие, за то унижение и падение, которому они подверглись, быть может, единственно потому, что общество не призрело их, не позаботилось об них, не приютило и не предохранило их от сих несчастий. Но от всех этих последствий нетрудно предохранить и себя и нищих, давши им готовый приют. Им можно доставить какую-нибудь работу, указать какой-либо честный способ к своему пропитанию, приучить к какому-нибудь ремеслу, заохотить к труду, расположить и направить ко всему доброму и полезному для них самих и для общества. Они даже и здесь – в богадельне, могут быть полезны и для себя, и для других, – молодые могут быть полезными для живущих с ними – престарелых и убогих, прислуживая им и приготовляя все нужное для них, а престарелые, в свою очередь, могут быть для молодых полезными если не делом, то словом и примером, наставлением и присмотром. Кроме того, не каждый же из нищих до того хвор и убог, что решительно неспособен ни к какому занятию. Иным из них можно дать и сподручное им дело. – Например, хромые и немые свободно могут заниматься шитьем, вязанием, пряжею, тканьем, мытьем и т. п. Этот труд и для таких несчастных все-таки гораздо легче, удобнее и приличнее несносного таскания по миру на ходулях, колёсках и саласках, ползания по земле, сидения и лежания при храмах Божиих, при оградах церковных и на улицах. Но что всего важнее, обеспеченные на счет временного своего существования, касательно бренного тела своего, сии несчастные могут лучше и удобнее позаботиться о приготовлении вечной будущей жизни, подумать о душе своей, помолиться Господу за себя и за других. Для возбуждения в них таких мыслей, для настроения и поддержания таких чувств Христовых, здесь – при храме Божием все может благоприятствовать. Здесь могут быть предлагаемы и объясняемы им истины веры и правила жизни христианской; здесь они могут без труда присутствовать на всех богослужениях, на которых они могут не только молиться, но и петь во славу и хвалу Бога, во благо свое и своих благодетелей. Таким образом, и в этом нравственном отношении богадельня будет весьма благодетельна для нищих.

Судите же после сего сами, братие, как должен быть дорог для общества этот дом, подаренный нашей благодетельницею! Да! он дорог и важен не только для нас, но и ценен в очах Божиих. – Попечение о христианском обучении детей, о призрении нищих и убогих, суть такие великие добродетели, которые будут достойно оценены и награждены на последнем суде Божием. Иже сотворит и научит, сей велий наречется в царствии небесном (Мф.5:17). Понеже сотвористе единому сих братий моих меньших (нищих), Мне сотвористе (Мф.25:4). Милуяй нища, взаим дает Богови, по даянию же его воздается ему (Притч.19:17). Блажени милостивии, яко тии помиловани будут (Мф.5:7). Вот как ценит сам Господь такую благотворительность, и что обещает за оную. Чем же мы, с своей стороны, можем оценить новое благодеяние благотворительницы? Своим сочувствием к нему, сознанием пользы его, довольством, радостью, признательностью, и усердною молитвою ко Господу о том, чтобы обетования Его благотворителями исполнились некогда и на нашей благодетельнице. Такая цена и плата за благодеяние необременительна для нас, а между тем, весьма полезна для ней и для нас. Видя наше искреннее сочувствие к полезным учреждениям, она, может быть, и упрочит их существование, даст средства как к поддержанию сего дома, так и к обучению в нем детей, и к призрению нищих и убогих, – обеспечит навеки эти богоугодные заведения. – Ежели мы сами, по своей бедности, не можем ничего устроить в пользу своего общества, то надобно, по крайней мере, поддерживать усердие к этому в других, располагать их на пользу общественную добрым словом, приветом, ласкою, благодарностью, и даже просьбою. За всякое благотворение надобно первее всего благодарить всеблагого Господа, а потом быть признательными к тем лицам, которых Он избирает орудиями своей благости, чрез которых благотворит нам, и которых жизнь и существование видимо поддерживает и хранит надолго, собственно, для блага ближнего, для пользы общественной.

С этими мыслями, которые теперь внушал я вам, изыдем, братие, в преднесении св. икон и хоругвей на место предполагаемой постройки, – и там от всей души помолимся Господу о том, чтобы он, Всеблагий и Всемощный, благословил начало сего доброго и нового предприятия на пользу общественную, и помог оное благополучно окончить. Присоединим там к Господу молитву и о том, чтобы Он продолжил еще надолго, и надолго много-полезную для нас жизнь нашей благодетельницы в добром здравии, душевном спокойствии и благополучии, поддержал в ней благодетельные к нам чувства, и расположил ее к упрочению и обеспечению, предполагаемых в новом доме, богоугодных и полезных для нас учреждений.

Священник Гавриил Краснянский

Неизвестно в точности, в какой именно день славянского месяца Кресника совершалось у нас в языческие времена празднество в честь Купалы; но вероятно, что оно падало на 23-е число июня. По введении христианства, в это время, по призыву церкви, должны были праздновать рождество Предтечи и Крестителя Господня Иоанна. Но народ принял христианскую религию без надлежащего понимания ее. Языческие представления, понятия, и верования у него остались почти нетронутыми. По-прежнему он продолжал смотреть да солнце как на божество, и на время усиленного действия его лучей, как на время священное. Отсюда он не думает оставлять древнего языческого праздника, а только соединяет его с тем христианским праздником, который почти в то же время предписывается ему со стороны церковной власти. Понятие о божественности солнца остается, но переносится на лице христианское, в это время прославляемое. Солнце, как божество, смешивается в представлениях народа с лицом Иоанна Крестителя; некоторые из тех чудесных действий, которые прежде приписывались солнцу под именем Сварожича, Дажьбога, Купалы, приписываются теперь тому же солнцу под другим именем – Ивана. Такое смешение древне-языческого представления наших предков о солнце с понятием об Иоанне Крестителе несомненно открывается из того, что в самом народном названии Иоанна Крестителя, употребительного до настоящего времени, употреблено древнее имя солнца; – это именно название Ивана Купалы.

Причиною этого смешения, прежде всего, было конечно то простое обстоятельство, что с христианским праздником Иоанна Крестителя совпал языческий праздник солнца. Кроме того, некоторые названия, усвояемые церковью Иоанну Крестителю, некоторые выражения в церковных песнях, и некоторые обстоятельства из его жизни, своеобразно или неправильно понятые, могли вести народ к указанному смешению. Так, Иоанн Креститель назывался в церковных песнях «предтечею света, светильником света, зарею Солнца правды, солнца проповедником». К нему относятся такие выражения: «яко предтеча светильнику свет последова превечный... Яко же солнце светло из чрева Елисаветы возсия нам Захариин сын» и пр. Все эти эпитеты и выражения народ наш, следуя внутреннему предрасположению и не привыкши к усвоению высших духовных понятий, мог принять в буквальном смысле.

В одном древнем сказании, сохранившемся в сборнике XVII столетия, есть следующее место: «множество дев и жен стеклися на бесовское зрелище, нелепое и скверное, в ночь, в которую родился Пресветлое Солнце – великий Иоанн Креститель, первый покаянию проповедник» и пр.¹⁹⁶ Замечательно это место тем, что Иоанн Предтеча называется здесь солнцем без явного намека на метафорическое значение этого эпитета. Откуда же составитель сказания, без сомнения какой-нибудь благочестивый книжник древней Руси, мог заимствовать такое выражение?.. Очевидно, что в этом случае имело на него влияние новообразовавшееся представление народное об Иоанне Предтече, по которому народ видел в нем олицетворение силы видимого солнца. Церковно-историческое повествование о крещении, которое совершал Иоанн в водах Иорданских над всеми, приходившими к нему с покаянием, и потом совершил над самим Спасителем, весьма естественно могло служить поводом к тому, чтобы благодетельное действие древних Сварожичей на воду народ отнес к Иоанну Крестителю. А некоторые церковно-книжные выражения, как, напр., «подобяся двесь Иоанну Иордан мокрыми быстрынами играше преславно»¹⁹⁷, как бы подтверждали мысль народа о чародейных явлениях в ночь Ивана Купалы. То обстоятельство, что Иоанн Креститель жил в пустыне и питался растительною пищей, согласовалось с народным поверьем о благотворности всех растений, особенно в день Купалы.

Древние пастыри наши и книжники с особенным ожесточением нападали на народное празднество Купалы. Они иначе и не называли его как безстудное беснование, бесовское сборище, нощное плещевание, безчинный говор. Они считали его обычаем самым пагубным для веры и нравственности народа, ничего не находили в нем доброго, и всячески старались ослабить и совершенно истребить его. Цели своей они думали достигнуть беспощадным осуждением и поруганием этого обычая. Не ограничиваясь обличительными поучениями, они прибегали к гражданской власти с просьбою о совершенном запрещении праздника Купалы. Чтобы видеть, как вооружались наши пастыри против празднества Купалы, и в каком виде оно совершалось некогда, приведем некоторые места из древних письменных памятников. «Егда приходит велий праздник день Рождества Предтечева, – говорит игумен Елсазарова монастыря Памфил в послании наместнику и властям псковским, – и тогда во святую ту нощь, мало не весь град взмятется и взбсится, бубны и сопели и гудением струнным, и всякими неподобными играми сатанинскими, плесканием и плясанием и того ради двинется и всяка встанет неириязненная угодия,.. женам же и девам плескание и плясание и главам их покивание, устам их неприязнен клич и вопль, всескверненныя песни, бесовския угодия свершахуся, и хребтом их вихляние и ногам их скакание и топтание»¹⁹⁸. Отцы стоглавого собора говорят: «Русами о Иоанне дне, сходятся мужи и жены и девицы, на богомерзейшия дела и бывает отроком осквернение и девам растление, и егда нощь мимо ходит, тогда отходят к реце с великим кричанием, аки беснии, умываются водою». «Схожахуся на плясание, на игрища и на вся басовская игрища и ту умыкиваху жены собе, с неюже кто севещашеся»¹⁹⁹.

Взгляд древних пастырей наших на этот праздник почти верен. Но средства, избранные нашими древними учителями, оказались малодействительными. Несмотря на беспощадное порицание со стороны учителей и преследование со стороны гражданской власти, праздник Купалы с своими странными обычаями сохранялся в народе, и сохраняется до настоящего времени.

В настоящее время празднество Купалы, как мы видели, не имеет того безнравственного и противорелигиозного вида, какой имело прежде. Теперь на этом празднике нет ничего подобного древнему умыкиванию жен. Народ вовсе не думает, что этим праздником он почитает солнце, огонь, воду, и пр. – и отнюдь не имеет намерения и желания чтить их. Однако, при этом, продолжают совершаться некоторые из тех обрядов, которыми древние язычники чествовали огонь, воду, и пр.; поются песни, которыми прославлялось солнце, а главное существуют поверья, имеющие очевидную связь с древне-языческими представлениями и верованиями; таково поверье о пляске и игре солнца в Иванов день; такова суеверная надежда очиститься от болезней прыганием чрез огонь, и купанием. Какого-нибудь особенного упорного пристрастия к этим обрядам и поверьям народ наш не оказывает, по-видимому он готов и отказаться от всяких обрядов²⁰⁰; но при этом все-таки не хочет совершенно оставить вечернего гулянья накануне Рождества Предтечи, и в этом случае оказывает упорное сопротивление всем мерам, и пастырским, и гражданским. Какая бы могла быть тому причина? Одним тем, что так исстари велось, или влиянием предков нельзя этого объяснить. Прислушиваясь к некоторым народным пословицам и поговоркам, касающимся Иванова дня, можно заметить, что народ наш относит к этому дню ту важную перемену в состоянии видимой природы, которая начинается со времени летнего солнцестояния. Таковы следующие пословицы: «до Ивана просите, детки, дождя у Бога, а после Ивана я и сам упрошу. Корми меня до Ивана, сделаю из тебя пана (говорит пчела). Коли до Ивана просо в ложку, то после Ивана будет уж и в ложке». Видя и понимая великое значение этого времени в своем земледельческом быту, народ не может остаться равнодушным; он хочет ознаменовать чем-либо это время, хочет высказать свою радость и свое сочувствие, к питающей его природе, в самый торжественный момент его годовой жизни. Вот почему, кажется, народ наш имеет такую любовь к Ивановскому гулянью и не хочет его совершенно оставить.

Как же должны смотреть на это народное празднество нынешние пастыри народа? Разумеется, все обряды, песни, и поверья языческого происхождения заслуживают полного осуждения и искоренения. Потому что в них, хотя и мимо сознания народного, хранится древнее суеверие, отзывается та темная эпоха, когда предки наши покланялись солнцу и огню с прочими стихиями, поддерживается тот ложный взгляд на природу, который был следствием боготворения ее. Вредные и опасные для нравственности обычаи, если они где существуют, также должны быть искореняемы. Но к совершенному истреблению обычая народного гулянья в Иванов день, если оно будет совершенно освобождено от всех обрядов, имеющих языческую тень, и от всех вредных обычаев, – едва ли нужно стремиться. Общественное сельское гулянье, вызываемое тем или другим временем года, само по себе не представляет ничего предосудительного. Живое сочувствие к природе человека, так близко поставленного к ней как наш поселянин, весьма естественно, даже похвально и отрадно; желание высказать это сочувствие столько же естественно и законно. Если мы будем осуждать такие чувства и стремления в народе, то мы только оттолкнем его от себя, покажем, что неспособны понимать и разделять с ним его радостей и горестей.

Каким же образом можно истребить языческие поверья и обряды, относящиеся к Иванову дню? Как народному празднику дать вид обыкновенного благопристойного гулянья? Для этого, кроме общих нравственных наставлений, необходимо сообщать народу главные и общедоступные сведения о видимой природе, об ее устройстве и силах в отношении к человеку. Сведения эти, лишь бы только они понятно изложены были народу, скорее всех возможных догматических рассуждений разрушат нелепые поверья о солнце, огне, воде, и пр. Далее необходимо объяснить народу, в чем состоит истинный смысл всех церковно-книжных названий и выражений, в которых Иоанн Креститель сравнивается с светом. Тогда народ сам без труда поймет, как нелепо смешивать лице Предтечи Господня с физическою силою солнца, и скоро оставит свое полуязыческое, полу-христианское представление об Иване Купале.

А. Громаковский

1) Образчик попечительности французских прелатов о подчиненном духовенстве

В Бельгийском журнале пишут из Парижа от 7 февраля: речь, произнесенная в сенате кардиналом Донне, архиепископом бордосским, дает повод к странному сближению в среде духовенства. В этом году его преподобие, по поводу прошения об истреблении птичьих гнезд, произнес речь, признанную верхом совершенства за ее изящность и определительность, в которой он просит, чтобы истребление выводков наказывалось как браконьерство. А в прошлом году, другой кардинал, архиепископ безансонский, отвергая великодушное предложение правительства увеличить столь скудное содержание сельских священников, в произнесенной им речи, уверял, что сельский священник ничего не просит и ни в чем не нуждается.

Эта речь произвела грустное впечатление на низшее духовенство, которое, не щадя ни одного органа в периодической прессе, должно было молча переносить страдания, и не могло протестовать пред императором против этого бесчестного отказа, выдуманного кардиналом. Надеялись, что правительство в этом году поймет, как выгодно для него привязать к себе сельское духовенство, и не станет более советоваться о жалком содержании в 900 франков, с бескорыстным епископом, получающим тридцать тысяч.

Речь о птичках, конечно, очень буколическая. Но лучше бы было, если бы кардинал Донне, человек умный и добрый для птичек, подумал немножко о маленьких птичках духовного звания, об этих пролетариях церкви, живущих в нищете. (Русск. Изв. 1863. № 36).

2) Демонстрация итальянского духовенства против светской власти папы

Седьмого июня (н. ст.) Италия совершала национальное празднество в память своего объединения под скипетром одного короля. Празднество это, сопровождавшееся радостью и одушевлением народа, есть торжественное заявление желаний всех итальянцев, чтобы вся Италия составляла одно нераздельное, целое государство, от альпийских гор до адриатического моря, чтобы и Рим, и Венеция признавали одного короля и подчинялись одним законам. Всего замечательнее в этом торжестве то, что в нем принимало горячее участие итальянское духовенство, несмотря на то, что это торжество прямо направлено против власти папы, и участие в оном было воспрещено строго духовенству римскою конгрегацией.

Везде итальянское духовенство высказало сочувствие национальному торжеству, о котором мы говорим; особенно же в Ломбардии и в неаполитанских провинциях. В Ломбардии духовенство явилось на торжество в большем числе и совершило по случаю гражданского национального праздника молебствие, с величайшею церковною пышностью, несмотря на воспрещение из Рима. В Милане весь соборный капитул, и почти все городские священники участвовали в богослужении, происходившем в соборе. Епископ Комский, не могший по причине болезни приехать в церковь, выразил гражданскому начальству, по этому случаю, свое душевное сожаление, и предписал духовенству всей своей епархии торжественно отслужить молебен, что и было совершено. Епископ Кремонский, хотя не имел мужества открыто воспротивиться приказанию из Рима, но объявил, что он сочувствует национальному празднеству, что он уступает требованиям Рима против воли, и намерен отказаться от епископского престола. Подведомственное же ему духовенство во многих местностях участвовало в празднестве. Такое же сочувствие к национальному торжеству заявило итальянское духовенство и в большей части других городов Ломбардии, где, по отзывам иностранных газет, духовенство вообще проявляет сильную оппозицию против Рима.

И в неаполитанских провинциях многие епископы воспротивились римским приказаниям, и охотно принимали участие в празднестве, совершением молебствий. Там же, где не было епископов, или, – где епископы не осмелились ослушаться папы, совершали молебствия соборные капитулы или отдельные священники сами по себе. В описываемой манифестации, для Рима особенно неприятно то, что в ней приняли участие не одно низшее духовенство, но капитулы и даже епископы. Пока папство имело дело только с низшим духовенством, ему было легко обуздывать и усмирять его церковными наказаниями, особенно запрещением исполнять священнослужительские обязанности; но ему не легко справляться с епископами, потому что, приводим слова газеты National-Zcilung, судебная власть папы над епископами весьма ограничена, и в большей части случаев даже оспаривается, пока дело не касается догматических споров; светская же власть не принадлежит к разряду римских догматов. Это в настоящее время допускают в самом Риме даже фанатические защитники светской власти римского первосвященника.

Так, мало-помалу, разрушается здание, основанное на песке, несмотря на все подставки, которыми римское иезуитство и лукавая политика усиливаются поддержать дело рук человеческих.

Внегда заключившиеся небеси а не быши дождю (на земли), и помолятся на месте сем (в храме Божием), и Господь услышит с небес и даст дождь на землю, юже дал есть людем в достояние (3Цар.8:35, 36).

Прошла неделя, православные, и мы с вами опять стоим пред Богом, находимся в храме на молитве. Нынешний воскресный день также, кажется, ясен, как и прошедший; ныне также дует ветер, как и тогда. При всем этом, тот и другой день далеко неодинаковы. Тогда солнце палило; от горячего ветра нужно было задыхаться: люди были в унынии от страха, как бы жар не попалил всего хлеба на полях; все, находящиеся в храме, усердно молились и просили у Господа дождя на землю. Ныне день ясный, но воздух благорастворенный; ветер дышит прохладой, и мы уже не просим Бога о ниспослании дождя, а благодарим Его за исполнение нашего прошения.

Прогневался было на нас Господь, и повелел, чтобы дождь не орошал наших полей. И что же? Все ли чувствовали на себе этот гнев Божий? Да не было, кажется, ни одного дома, где не говорили бы, что Господь прогневался на нас, что нужно нам дождя, – иначе останемся мы без хлеба. Все, решительно все, чувствовали на себе этот гнев Божий. Господь же, наказавший нас по грехам нашим, смотрел на нашу суету, и ждал нашего к Нему обращения. Он усиливал жар солнечный; повелевал дуть удушливым ветрам. И земля, и скоты, и люди с трудом переносили тяготу дне и вар. И вот вы, наконец, в прошлое воскресенье, пришли в храм Божий молиться о том, чтобы Господь отвратил гнев, на нас движимый. Многие из вас участвовали, в желаемом и бывшем на нынешней неделе, крестном ходе.

И слава Тебе, Боже! Благодарение Тебе, Господу нашему! Ты за молитву, усердно молящихся Тебе, исполнил желание их.

Познайте, братие, силу Божию; не забудьте милости Его к нам. Господу угодно было, чтобы мы помолились Ему, усердно попросили Его; и вот, – едва мы окончили крестный ход с иконами и хоругвями, и освятили свои колодези, как в тот же день Господь дал нам просимое, а затем и в продолжение всей недели изливал в дожде милость свою на землю. Я говорил вам, что просящему дается, призывал вас к усердной молитве и к твердой надежде на Господа, подателя благ, просящим у Него, и – слово мое оправдалось от Господа. Неужели и после сего найдутся между вами такие, которые осмелятся утверждать противное? Неужели еще скажут, как сказал пред сим один из вас: «хоть проси не проси, а не быть дождю, так уж не быть. Вздумал же поп служить целую неделю. Уж как не быть дождю, так не замолишь»? Неразумный. Он забыл, что только просящему дается, ищущий находит и толкущему отворяется. В настоящее время вы испытали это и на себе. Но, в опровержение безумных вышесказанных слов, – припомню вам одно событие, описанное в свящ. писании.

Жил некогда на земле пророк Илия, которому во время бездождия вы обыкновенно служите молебны. При жизни его, царем во Израиле был нечестивый Ахаав, решившийся поклониться языческому богу Ваалу. Пророк Илия прогневался на Ахаава за это и сказал ему: «жив Господь Бог сил, Бог Израилев, которому я служу, – что в эти годы не будет ни росы, ни дождя на земле до тех пор, пока я не скажу». Как сказал пророк Илия, так и случилось. Три года не было дождя во Израиле; настал великий голод. И только, когда Ахаав, вразумленный чрез сожжение, по молитве пророка Илии, жертвы, принесенной истинному Богу, сошедшим с неба огнем, обратился со множеством народа к истинному Богу, тогда только Бог послал дождь на землю (3Цар.7:8).

Знайте, православные, что успех всякого дела, исполнение нашего доброго желания, вся наша жизнь – в воле Божией. Ему одному надобно молиться; Его одного во всем надобно просить. Он внимает и молитве каждого из нас, но особенно Ему благоугодна молитва большого собрания людей, молитва церковная. В церкви, где собраны люди во имя Его, Он находится среди их, внемлет молитвам их, исполняет прошение их.

Поблагодарим же Создателя нашего за все Его к нам милости, и за дождь, который Он, дал жаждущей земле. Воспоем Ему, вечному благодетелю, хвалу. Аминь.

Свящ. Л. Владыкин

Священнодействия православной церкви должны приносить верующим спасительные плоды оправдания, освящения, и назидания, и иметь благотворное влияние на народ, в сообщении ему познаний веры и христианской жизни, в развитии вкуса к предметам священным, в воспитании и укреплении чувства благочестия и набожности; но для достижения этих целей необходимо соблюдение некоторых условий со стороны, совершающего богослужения. Церковь, конечно, имела ввиду эти условия, когда почла нужным в различных богослужебных книгах преподать священнослужителям правила о совершении богослужений. На основании этих правил определим и самые условия, при исполнении которых совершение богослужений непременно будет благоплодно для верующих.

1) Чтобы благолепно, богоугодно, и спасительно для себя, назидательно и благоплодно для народа совершать богослужения по чину святой православной церкви, священник должен надлежащим образом приготовлять себя к священнодействию. Это приготовление необходимо для того, чтобы возбудить в себе благоговение и внимательность к святому делу, и быть достойным орудием благодати Божией и посредником между Богом, изливающим дары, и людьми, приемлющими оные. Приготовление это состоит в следующем:

Понимая важность богослужения, которое нужно совершать, – его силу и благодатные плоды, должно теплым молением призывать помощь Божию, «во еже достойно, право же и свято, в пользу и спасение себе и присутствующим при богослужении, служение сие совершити». А для этого надобно прежде всего позаботиться об очищении ума от худых мыслей, сердца от греховных желаний и страстей, и о успокоении совести, возмущаемой каким-либо грехом особенно тяжким. Сердце, волнуемое страстями, рассеянность, и мятущаяся совесть делают священнослужителя неспособным к благоговению, недостойным совершителем священнодействия, и подвергают его суду и осуждению Того, Кому известны тайны сердца нашего. Без чистой совести не можно достойно приступать к высокому служению и совершению таин Божиих, и потому, всякое священнослужение должно отправлять со очищением совести, – говорит поучение святительское²⁰¹. Хотя грех пресвитера, по замечанию книги о должностях пресвитеров, не запинает благодати Божией излиятися на приемлющаго достойне тайну, но пресвитеру нечистому, святыни и ковчегов Духа Святаго, живущаго в тайнах, касаюшемуся, усугубится²⁰². Особенного же, так сказать, усиленного приготовления, устав церковный требует от священника пред совершением божественной литургии. Священник, хотяиибожественное совершати тайнодействие, по правилам устава, должен «сердце свое, елико силы, от лукавых блюсти помыслов, воздержатися же с вечера и трезвитися даже до времени священнодействия, хранить себе и опасно блюсти от вещей, запинающих достойному литургисанию и пречистых таин причащению»²⁰³. Он должен возбудить в душе своей «алчбу и жажду к божественному браншу и питию, утвердить в себе намерение и желание в славу Бога, в Троице славимаго, в честь всех святых, в пользу же и оставлении грехов себе и всем верным... литургию божественную, по уставу Господню и обычаю церкве святыя восточныя якоже тайну освящающую, и яко жертву, Бога умилостивляющую, совершити». Он должен «благоговеинство себе стяжати и размышляти страсти Господни»²⁰⁴. Как на положительное средство приготовиться к достойному совершению божественной литургии, – устав церковный указывает на предшествующие литургии службы и молитвословия. Службы сии – вечерня с повечерием, полунощница, и утреня – должны быть совершаемы с благоговением и вниманием. И вечернее правило, состоящее из канонов, определенных на каждый день, также молитвы ко причащению, должно читать все и сполна, «с любовию, тихо и не борзяся», дома или же в церкви, но не во время богослужения. Тот согрешает, кто не читает сих молитв и канонов, или читает не все, без внимания, усердия, и благоговения. Правда, «учительное известия» дозволяет иногда «оставлять правило» но только тем, которые не могут совершить его или потому, что заняты исправлением неотложных треб, например – напутствованием умирающего, или же слишком утомлены священнослужением; но и таких церковь обязывает «оставленное правило совершать по божественной литургии, а молитвы по причащению читать пред литургией не отложно»²⁰⁵. Такое особенное приготовление к совершению божественной литургии необходимо, потому что священнодействие таинства евхаристии выше, святее, и спасительнее всех богослужений св. нашей церкви. Да искушает себе человек, заповедует апостол, и тако от хлеба да яст и от чашы да пиет. Ядый бо и пияй недостойне, суд себе, яст и пиет, не разсуждая тела Господня (1Кор.11:28, 29). Это предостережение апостольское должны помнить все христиане, но особенно священники, потому что они не только принимают, но и совершают св. тайны.

Чтобы священнодействие имело спасительную силу и благотворно действовало на народ, нужно, при совершении оного, прилагать самое заботливое внимание ко всему, что совершается. Священник должен быть внимательным и к чину священнодействий, и к образу их совершения.

Если неизвестны или малоизвестны состав, порядок, и принадлежности богослужения, которое предстоит совершать, то необходимо предварительно узнать хорошо все, что входит в состав сего богослужения, запомнить порядок его, и правила, которые, по уставу, надлежит соблюдать при сем богослужении, приискать, если положено, чтение из евангелия, чтобы не произошло замешательства, остановки, и ошибок при самом совершении священнодействия, что всегда соблазнительно для народа.

Во время самого совершения священнодействия, священник должен действовать с священною важностью, и в своем голосе, лице, взорах, движении, и во всем положении выражать глубокое благоговение. «Служити со страхом и трепетом иерей должен есть, смиренным же зрением очес и благоговейным поднесением рук и всем действом, благочестивым же стоянием, и всею поставою внешнею изобразити имать внутреннюю свою веру»²⁰⁶, предписывает устав церковный. Отсюда понятно, что тот священник невнимателен к богослужению, который часто ошибается, или развлекается сторонними занятиями (например, чтением правила во время утрени, или разговором с кем-нибудь) и вообще, делает святое дело свое механически. Понятно и то, что важность и благоговение нарушает священник, когда совершает богослужение с торопливостью и крайнею поспешностью, обращается с священными вещами без уважения, когда, облекшись в священные одежды, обращается с знакомыми, как дома, раскланивается и разговаривает с предстоящими, смеется, если видит смешное, сердится и кричит на cocлужителей и народ. Впрочем, избегая сих недостатков, пастырь должен заботиться, чтобы не впасть в противоположные крайности; чтобы важность его не доходила до гордости и спесивой надменности; чтобы благоговение не было только личиною набожности и фарисейским лицемерием. Главное и единственное условие и верное средство к отправлению богослужения с должным вниманием, с священною важностью и благоговением, состоит в том, чтобы стяжать внутреннее, глубокое, искреннее благочестие христианское. Оно научит священнослужителя достойно совершать службы Божии; оно возбудит в сердце страх Божий и благоговение к священнодействиям, усердие и ревность к исполнению св. долга, любовь к духовным детям и искреннее желание священнослужением назидать их веру и благочестие. При таком настроении духа, священнодействие будет благоговейно и прилично.

По совершении богослужения, если есть время и, если того требует состояние прихожан, полезно раскрывать смысл, значение и важность, силу и пользу совершенного священнослужения, и предлагать наставления, как пользоваться спасительными плодами его. Это самое лучшее средство возбуждать в народе любовь к богослужению, и охоту пользоваться священнодействиями церкви во всех обстоятельствах жизни, радостных и печальных, домашних и общественных; это самый действительный способ назидать его веру и благочестие. Также должно усердно благодарить Бога за совершение богослужения и молиться о спасении тех, при которых, и для которых, совершено священнодействие.

Молитвы, пение, и священные церемонии составляют необходимую принадлежность нашего богослужения. Касательно сих предметов должно наблюдать следующее:

Молитвы не на память, но всегда по книге, – «со всяким благоговением, благочестно и велиим вниманием да чтет священник, известно ведый, яко Бог от уст его, якожо некие многоценные бисеры, сия приемлет». Доброе чтение молитв обильно назидает слушающих, а от худого – молитва делается непонятною и не производит благотворного влияния на предстоящих. Требование хорошего чтения будет исполнено, если священник будет читать молитвы все и всецело, непоспешно, внятно, раздельно, и с приличными повышениями и понижениями голоса, с благоговением, важностью священною, и глубоким вниманием; если будет давать и телу своему положения и движения, сообразно содержанию молитв, особенно при произношении возгласов и благословений.

Обязанность петь при богослужении главным образом лежит на церковнослужителях; несмотря на то, и священнику необходимо знать все церковные напевы по гласам, и самому уметь петь, чтобы, с одной стороны, наблюдать за правильностью пения, иметь возможность показать ошибки в нем и, в случае нужды, научить причетников петь правильно, стройно, и благоприлично: а с другой – и самому уметь пропеть, положенное по уставу, например – величание и проч. Народ соблазняется, торжественность богослужения уменьшается, и влияние его на присутствующих ослабевает, когда священник вместо себя, заставляет петь своих сослужителей, или, когда поет худо – неправильно, без всякого вкуса, чувства, и благоговения. Желательно, чтобы готовящиеся быть священниками приучались к правильному пению еще во время воспитания своего в училищах и семинариях, и приучались не по нотному только обиходу, а практически, на клиросе, при совершении богослужений.

К церемониям церковным и священническим действиям относится: каждение, лобызание икон и церковных облачений, поклонение и коленопреклонение, крестное знамение, входы, и пр. Должно помнить, что эти действия под простыми знаками скрывают глубокий таинственный смысл, и предписываются уставом как наилучший образ действования. Они сильнее слов возбуждают благоговение в предстоящих, особенно в простых людях. И потому, действия эти необходимо исполнять во всей точности, по уставу. Не только, например, должно кадить, когда это предписывается уставом, но и так кадить, в том именно месте, и в таком порядке, как указывается уставом. Совершая ходы и выходы, надобно совершать их со всеми, определенными уставом, принадлежностями: со свечами, с иконами, евангелием, с крестом, или только с кадилом. Для совершения священнодействий не только должно облачаться в священные одежды, но и облачаться в те именно одеяния, в какие положено, и сопровождать облачение крестным знамением и целованием креста, на ризах изображенного. Нарушающий правила устава касательно сих церковных действий, подает о себе худое мнение тем, кто знает сии правила, и лишает назидания всех. Кроме того, от нарушения правил устава касательно сего предмета, происходят многие недостатки, которые, к сожалению, случается замечать за священнослужителями. Есть, например, священники, которые, вопреки уставу, позволяют себе совершать таинство крещения в одной епитрахили, и с священными одеждами обращаются вообще крайне небрежно; есть священники, которые не кадят, когда должно, например, во время пения – «Господи воззвах» и «величит душа моя» ... и пр., или же кадят беспорядочно, суетливо, и слишком поспешно. Небрежное помавание рукою при произношении – «мир всем» и при подании благословения, чрезмерное растяжение или сокращение крестного знамения, крайняя поспешность и суетливость во время выходов и ходов, и тому подобные нарушения требований устава и благоприличия церковного – нередки. Чтобы уметь хорошо выполнять правила устава, касательно церемоний церковных и действий священнических, для этого недостаточно только знать эти правила; надобно наблюдать внимательно за собою при выполнении их и замечать, как действуют на основании тех же правил другие священнослужители, строгие блюстители церковных правил, и более нас опытные в отправлении богослужений и, по возможности, им подражать.

Вот те условия со стороны священнослужителей, указываемые нам церковными правилами, при исполнении которых, богослужения должны принести верующим несомненную пользу.

Священник М. Богданов

Я. Посмотри-ка на Варваринскую площадь! Народ так и кипит, а иные бегом бегут. А сколько экипажей – карет, колясок, дрожек? И сосчитать трудно. Пойдем-ка и мы с тобой и посмотрим.

Мол. (недоверчиво). Что ж там смотреть?

Я. Свадьбу будут венчать. И свадьба будет богатая, есть на что посмотреть.

Мол. Тебе все хочется завесть меня в вашу церковь. Хоть богатую и разбогатую там будут венчать свадьбу, я все-таки в вашу церковь не пойду, а на свадьбу отселе, от ворот погляжу.

Я. Да что ж ты отселе увидишь?

Мол. Увижу, как народ пойдет, как кареты поедут.

Я. И только?

Мол. Да чего ж больше?

Я. Нет. Мне хотелось бы, чтобы ты видел весь церковный обряд, по коему совершается у православных таинство брака.

Мол. Для чего мне знать ваши обряды? Мы знаем свои обряды и по ним совершаем свой брак.

Я. Вот бы ты и сличил наши обряды с вашими, и сам бы увидел тогда, что наши браки суть правильные браки, а ваши – и названия этого не заслуживают.

Мол. Не знаю. Кажись, и мы бракосочетание производим правильно, потому что совершаем по нашему обряду, а обряд наш исполняется в подражание бракосочетания Товии.

Я. Как же он у вас совершается?

Мол. Жених и невеста приводятся в собрание и благословляются отцом и матерью, потом они публично клянутся во взаимной любви; муж обещается не брать другой жены, а жена не выходить за другого мужа; в собрании читают над ними молитвы, избранные из Псалмов, Апостола, и Евангелия, спрашивают их, по воле и по любви ли они сходятся, это свидетельствуется в собрании, – и тем самым познается муж и жена, как показано это все в нашем обряде в пункте 11-м²⁰⁷.

Я. Все это так, но кем совершаются у вас эти браки?

Мол. Избранными на то мужами.

Я. Вот это-то и худо, что браки ваши совершаются, во-первых, не в церкви, где бы им быть надлежало, во-вторых, не теми лицами, коим бы следовало их совершать, а простыми мужиками. Апостол Павел, говоря о браке, сказал: тайна сия велика есть: аз же глаголю во Христа и церковь (Еф.5:32). Как же эту великую тайну, во образ Христа и церковь совершаемую, можно совершать в простом доме и простому человеку – мужику? В прошедших беседах я тебе ясно показывал, что совершение божественных таинств принадлежало прежде одним апостолам. Тако нас да непщует человек, яко слуг Христовых и строителей таин Божиих (1Кор.4:1). После, по преемству, это право перешло, на мужей апостольских, а ныне принадлежит только, правильно постановленным священникам. Так можно ли по всему этому, ваши браки почитать настоящими браками, – мужей настоящими мужьями, жен настоящими женами?

Мол. А как же иначе?

Я. Не хочется мне оскорблять тебя.

Мол. (угрюмо). Говори.

Я. Имеешь ты жену и детей?

Мол. Имею.

Я. Любишь ты их?

Мол. Люблю.

Я. Вот поэтому-то не хочется оскорблять тебя. Брак твой с твоею женою – брак незаконный, жена твоя – жена незаконная, дети у тебя – дети незаконные.

Мол. (с досадою). Как? что это ты говоришь? избави Бог, помилуй Бог!!!

Я. Все, что я говорю, правда, хоть правда эта и горька для тебя. Признаюсь тебе, вот мне и со стороны жаль тебя. Выбрал ты, может быть, для себя достойную подругу жизни, по чистому расположению сердца, живешь с нею в любви неукоризненной; но за то, что святая церковь не освятила вашего сожительства, что благословение Божие не сошло на ваш брак, – за то ставишь ты сам себя добровольно, наряду с любодейцами, и жену свою делаешь также любодейцею. Страшно и подумать об этом, а думать иначе нельзя.

Мол. Да что ж ты, в самом деле, неужели считаешь меня любодейцем?

Я. Сам ты видишь это.

Мол. О, нет! уж это чересчур. Ты этим меня крепко обижаешь. Никто о мне этого не скажет, кого ни спроси, хоть в нашем селе, хоть в селах окрестных.

Я. Да ты не туда разговор клонишь. Ведь я тебе сказал, что, может быть, вы оба прекрасны, и ты, и жена. Но худо в вас одно, что вы не венчаны, как следует. Потому и сердиться на меня не должен; я и сам жалею о тебе. Впрочем, строго судя, жалеть тебя и не надобно. Ты понимаешь дело, и можешь поправить его, если захочешь, – одно упорство тебя останавливает. А вот кого жаль, – это детей ваших. Они бедненькие ни с того, ни с сего сделались чадами беззакония. А участь этих детей незавидная.

Мол. От часу не легче.

Я. Да и не будет легче, если святая церковь не освятит вашего брака.

Мол. (злобно). Говори, что хочешь.

Я. Да ты не сердись; я говорю не то, что хочу, а что надобно. Вот уж первая нелегкость, что у вас дети не почитают родителей. Из этого одного видно, что на рождение их не было благословения Божия.

Мол. Неправда.

Я. Какая ж неправда, когда дети не называют родителей отцами?

Мол. Да и называть их так не следует.

Я. Вот это прекрасно!

Мол. Спаситель сам не повелел называть их таким именем: и отца не зовите себе на земли: един бо есть Отец ваш, иже на небесах. Кого ж прикажешь более слушаться, – тебя, или Спасителя?

Я. Разумеется, надобно слушаться Спасителя, да только надобно уметь хорошо и понимать Его повеления.

Мол. Тут нечего понимать; все сказано ясно.

Я. Вот это и худо, что ты и ясного не понимаешь. Слова эти нисколько не относятся к родителям; Спаситель сам употреблял названия отца и матери: чти отца твоего и матерь (Мф.15:4) а апостол Павел также называет родителей: который есть сын, егоже не наказует отец (Ев.7:7)?

Мол. К кому ж они по-твоему относятся?

Я. Они относятся к книжникам и фарисеям, о которых во всей этой главе евангелия от Матфея идет речь. Фарисеи и книжники любили называться от человек почетными названиями отцов и учителей; – потому Иисус Христос, обличая их, повелевал ученикам своим признавать Бога Отцом своим по благодатному рождению и не давать имя отца, в этом высоком значении, земным духовным руководителям. Впрочем, так как эта заповедь Христова направлена была против гордости фарисейской, и крайне нужна была при начальном созидании новой церкви христианской – для того, чтобы удобнее познать единого Отца Бога, единого Учителя и Наставника Христа, и Духа Святаго, –то та же заповедь, по создании церкви Христовой, получила уже не столь строгое приспособление. Имя учителя и отца духовного, в неначальном, по выражению Златоуста (беседа на Мф.72), значении, стали употреблять не только вообще христиане, но и богодухновенные писатели. Положи Бог в церкви первее апостолов, второе пророков, третие учителей (1Кор.12:28). Аще и многи пестуны имате о Христе, но не многи отцы. Понимаешь теперь?

Мол. Толкуй как хочешь.

Я. Толкую я правильно, да ты в толк не берешь. Но ваше непочтение к родителям еще и так, и сяк. А вот, что хочу теперь сказать тебе, это будет еще не легче, а много тяжелее. Знаешь ли ты постановления церковные и царские указы?

Мол. А на что мне знать их? Ведь я не приказный.

Я. Знать надобно: там написано и об вашей братии – молоканах.

Мол. (с любопытством). А что там написано?

Я. Да нехорошо об вас там написано.

Мол. Да что ж такое?

Я. То, что вот если б тебя отдали в солдаты, то жене твоей рекрутского паспорта не дали бы; она осталась бы свободною²⁰⁸.

Мол. Сам это ты сочиняешь?

Я. Нет, а так сказано в указе. Далее: браки ваши считаются не за брак, а сопряжение любодейное, и потому лицам, сочетавшимся по молоканскому обряду, дозволяется, по присоединении к православию, вступить в новые браки, по правилам и обрядам православной церкви. И потому, если жена твоя захочет присоединиться к православию, то она может тут же оставить тебя, и выйти за другого²⁰⁹.

Мол. Быть не может.

Я. Отчего не может, когда закон дозволяет?

Мол. (с жаром). Хоть бы сто законов дозволяли, наши жены никогда не сделают этого.

Я. А почему знаешь?

Мол. Нет примеров; я не только не видал таких жен, и не слыхал об них никогда.

Я. По силе тех же законов и дети, прижитые в молоканском сопряжении, почитаются незаконными и не имеют права ни на фамилию отца, ни на законное после него в имуществе наследство. Значит, и родители не имеют права распоряжаться своими детьми. Вот если и твои дети захотят бросить тебя, – и делать будет нечего; заставить их не можешь и суда не найдешь, потому что незаконные дети. И совестный суд, который разбирает дела отцов с детьми, не взойдет в твое дело.

Мол. Но дети этого не сделают, и никогда не делали.

Я. А если сделают?

Мол. Нет, никогда. Да где ты взял эти законы? отчего я ни от кого не слыхал об них прежде?

Я. Не знаю.

Мол. И я не могу понять. Когда для турок поганых, для жидов – распинателей Христовых, нет таких законов, зачем они придуманы для нас.

Я. Затем, что турки, жиды, и даже язычники лучше вас пред законом.

Мол. Как это возможно?

Я. Не только возможно, а на самом деле так. Послушай, что сказано об них в законе: «свобода веры присоединяется не только христианам иноверных исповеданий, но и евреям, магометанам, язычникам: да все народы, в России пребывающие, хвалят Бога всемогущего разными языки: по закону и исповеданию праотцев всех, благословляя царствование Российских Монархов, и моля Творца вселенной о умножении благоденствия и укреплении силы империи»²¹⁰. Но сила этого закона не относится к вам, молокане. Ваше лжеучение не есть какое-либо особое исповедание веры, а есть блужение, и такое блужение, яковаго же, по апостолу, ни во языцех обретается (1Кор.5:1), есть ересь²¹¹. И потому каждому племени, и народу, не выключая и язычников, дозволяется вступать в брак по правилам их закона и принятым обычаям, и закон признает эти браки, а ваши не признаются.

Молокан крепко задумался и молчал.

Я. Подумай-ка хорошенько! Стоит об этом подумать и рассудить. Да поможет тебе в этом Бог!

Павел Остроумов

Еще в 1861 году в «Руководстве для сельских пастырей» высказана была мысль о необходимости завести при сельских церквах библиотеки и сделать их доступными для простого народа. В настоящее время в нескольких уездах владимирской губернии сельские прихожане заявили желание устроить при своих церквах библиотеки, на что пожертвовали единовременно деньги и обещались делать сборы и на будущее время. В некоторых селах священники и причт первые подали пример своим прихожанам, пожертвовав на покупку книг небольшие суммы. В суздальском уезде прихожане села Рожнова изъявили согласие ежегодно жертвовать по 5 к. с души, а в двух селах: Воскресенском – юрьевского уезда, и Железном – владимирского уезда, прихожане положили делать сбор зерновым хлебом каждую осень, и на вырученные деньги приобретать книги для своих библиотек²¹². Имеем основание думать, что в приходских библиотеках, составляемых под руководством священников, предложены будут народу книги необходимые и полезные для него; но тем не менее, хотелось бы знать, какие именно книги с большею охотою берутся для чтения и какие, поэтому, по признанию самого народа, пригодны для него. Полагаем также, что при выдаче книг для чтения из церковных библиотек, не будет затруднений; но если бы опыт указал их, то желательно знать, как они устраняются. Желательно еще знать, на ком лежит отчетность по библиотеке, – на одном ли священнике с причтом, или, как и следует ожидать, в этом деле принимают участие и прихожане? Приглашаем священников, которым посчастливилось положить у себя основание церковных библиотек, заявить нам подробнейшие сведения об устройстве и успехе своих библиотек. Эти сведения могли бы послужить руководством для других священников, при составлении церковных библиотек, – по крайней мере, могли бы указать хоть первые приемы этого дела, довольно многосложного, и требующего деятельности, непривычной еще для многих из сельских пастырей. От правильного ведения дел по библиотекам много будет зависеть их успех. С своей стороны для этого считаем пригодными на первый раз следующие меры:

1) Надобно иметь приходо-расходную книгу, в которой бы в приходе записывались пожертвования прихожан на библиотеку, а в расходе – покупка и переплет книг, постройка шкафов, и пр.

2) Приобретаемые в библиотеку книги, должны быть вписываемы под номерами в особенный каталог, который после, с умножением книг, может быть приведен в порядок.

3) Нужно составить алфавитный список прихожан, желающих брать книги для чтения, и вписать имена их в книгу, отделяя для каждого лица особый лист; таким образом удобно будет и найти имя берущего книгу, и записать ее под его именем.

4) Хорошо бы не стеснять прихожан назначением определенного времени для получения книг из библиотеки, – по крайней мере на первых порах. Впоследствии можно будет определить для этого особенное время, например, вечер субботы. Для возвращения книг в библиотеку нельзя полагать короткого срока.

5) Для гарантии библиотеки надобно желать, чтобы она была в ведоме священника и церковного старосты или другого какого-либо лица из прихожан. По крайней мере необходима ежегодная поверка библиотеки лицами, доверенными от прихожан. Затем, позволительно желать, чтобы библиотека, как собственность прихожан, не подлежала более никакой другой отчетности начальству и не вошла как-нибудь в состав неприкосновенных церковных имуществ.

6) Весьма бы удобно, если бы для библиотеки нашлось особенное место, когда она примет достаточные размеры. Выгода от этого та, что в случае перемены священника не было бы затруднения в приеме от него библиотеки церковным старостою или же другим священником.

Наконец, 7, касательно книг, могущих быть затерянными, прилично войти в соглашение с прихожанами насчет уплаты за них. Само собою разумеется, что за книги, пропавшие во время какого-либо несчастного случая, например, пожара, воровства, – не должно быть изыскания.

Так или иначе будет поведено дело, – в всяком случае желаем ему полного успеха. Дай Бог, чтобы доброе начало составления приходских библиотек в владимирской епархии послужило примером для всех сельских обществ нашего отечества.

II. Чин патриарша круг города на осляти шествия (бываемого в день поставления российских патриархов²¹³).

Чин этот составляет продолжение прежнего, с которым стоит в непосредственной связи. Описываем его отдельно, собственно потому, что он в древних записях и уставах и описывается как особый чин. Где и когда получил начало этот чин, решить трудно, так как о нем нет никакого намека ни у Гоара, ни у других палеологов церковных. У нас он, как кажется, в первый раз совершен после поставления в патриарха Филарета (Др. Рос. Вив. VI, 161); впрочем, и после этого времени он производился не всегда одинаково. Так Иоасаф, поставленный в 1667 г., в бытность в Москве патриархов Паисия александрийского и Макария антиохийского, совершил шествие вокруг Кремля не на осляти, а на санях; о Питириме говорится, что «он совершал шествие вокруг Кремля в корете, а за ним были власти белыя и черныя». – Опишем этот чин так, как он совершен был в 1642 г. новопоставленным патриархом Иосифом, потому что, описавший со всеми подробностями этот чин, замечает, что он «совершался по преданию св. отец и по чину св. кафолическия церкви».

По окончании литургии, на которой совершалось поставление патриарха, царь с своим синклитом уходил к себе «на верх», а патриарх парадно, со всем духовенством, своими боярами и дьяками отправлялся в патриаршую палату, где после обычного отпуста все садились в Крестовой на лавках по чину. Сюда, спустя несколько времени, являлось почетное посольство звать патриарха к столу Государеву. Совершался один из, так называемых, патриарших выходов к Государю на верх, со всеми церемониальными обрядами, т. е., с встречами, благословениями, приветствиями по чину и проч.²¹⁴ Местом парадного стола назначалась иногда золотая палата, иногда крестовая. После отпуста, действа над Богородичною просфорою, и благословения трапезы, которые в подобных случаях совершались «опасно по чину», т. е. со всеми малейшими принятыми обрядами, садилась за стол Государев. Государь и патриарх садились за особый стол, впрочем, так, что патриарх (кроме Филарета, который садился «близ Государя, яко отец по двояку естеству, сиречь по духовному и плотскому») садился «по лево от Государя, яко сажень или мало больши». Духовенство и бояре помещались в таких случаях за одним столом. Если был кто-либо из восточных патриархов, то и для него готовился особый стол. После закуски, состоявшей обыкновенно в подобных случаях из пирогов, икры, и ухи, по приказу Государеву, патриарх вставал, бил челом царю, и отправлялся «к действу шествия на осляти круг Кремля города».

Шествие это происходило так: из палаты царской патриарх в сопровождении духовных и светских чиновников, назначенных участвовать в церемонии, отправлялся чрез красное крыльцо на подворье, где ожидали его царские и патриаршие певцы, огненники, и множество народа. Предшествуемый певцами и огненниками, сопровождаемый духовенством, боярами, и стрельцами, патриарх шествовал по красному сукну, охраняемому с одной и другой стороны батожниками, к Успенскому собору, где стояло осля. Отсюда-то и начиналось шествие на осляти новопоставленного патриарха. Шествие это было одною из необходимых и торжественнейших церемоний церковных старой столицы. Осля, покрытое драгоценною парчой в серебряных бляхах и дорогих каменьях, вели несколько человек: один из знатнейших бояр вел осля за конец повода, за средину повода держал заслуженный окольничий, у самой губы вел осля патриарший боярин с правой стороны, и стремянный конюх с левой; здесь же, возле них, шли царский конюший и ясельничий, и дети боярские дворовые. Пред вожатыми, в незначительном расстоянии, шли 12-ть пламенников; пред ними 12 человек несли род амвона, в котором становился патриарх, когда вставал с осля. Еще дальше, вперед шло множество певцов, которые пели известные церковные стихи, вроде, например, «Днесь благодать» и проч. Рядом с патриархом шли градский голова и полуголова, несколько знатных бояр, и множество стрельцов в богатейших, блиставших золотом и жемчугами, одеждах. Всю процессию окружало большое число батожников, удерживавших натиск народа, и бесцеремонно хлеставших любопытных батогами «чина ради». За патриархом ехал в санях протодиакон и протопоп с св. водою, которою беспрестанно кропил во все стороны. Далее ехали попарно митрополиты, архиепископы, епископы – иногда в полном облачении, также знатные бояре, и люди приказные патриаршего двора. Патриарх был в своей мантии и белом клобуке, с крестом в руке. Поезд, при колокольном звоне всей «колокольной фамилии Ивана великого», отправлялся к флоровским, ныне спасским, воротам. Во время шествия патриарх осенял крестом народ, который при этом волновался как море: иные падали на землю, другие на колени и криками – исполла эти деспота – заглушали страшный звук колоколов. Когда подъезжали к флоровским воротам, патриарх сходил с осляти, становился на амвон, который поставляем был пред образом Спаса, висящим над воротами под башнею, говорил литию и «молитву граду», и кропил образ и город трижды. От этих ворот начиналось шествие вокруг Кремля. Кремль, – средина столицы, средоточие власти, управления, церковного устройства, и убеждений русского народа времен патриаршества, – окружен, как известно, кроме реки, канав и рвов, кирпичною стеною с башнями, под которыми были ворота. Каждая из башен носила особенное название: одни назывались по иконам, которые в них висели, другие по местностям. В 16-м веке было всех 16 или 17 башен. Они разделялись на проезжие, в которых были ворота, и глухие без ворот. Первые были громаднее последних. Под каждою проезжею башнею висел какой-нибудь образ с лампадою. Всех башен с воротами в кремлевской стене было семь, но и в числе этих последних проезжих было только пять, именно: флоровские (спасские) главные, никольские, константиновские, боровицкие, неглинные, тайницкие. Пред каждыми из этих ворот останавливался патриарх со всем народом, сходил с осла, совершал литию, читал молитву городу и кропил ворота, образ, и город св. водою. По обходе Кремля, патриарх входил в него чрез те же самые ворота, чрез которые выезжал, т. е. флоровские, и отправлялся к столу Государеву. Впрочем, объездом Кремля не оканчивалась церемония шествия патриарха на осляти. Москва, как известно, состоит, кроме Кремля, из Китая города, города Белого, и Земляного. Все эти части, составляющие древнюю нашу столицу, нужно было объехать патриарху, что он и делал на другой, третий, а иногда и четвертый день после поставления своего. На другой день обыкновенно объезжался Китай город, на третий – Белый, Земляной, а иногда и Замоскворечье. После литургии, в урочный час, духовные и светские власти, участвовавшие в церемонии, собирались к патриарху в крестовую палату и, в описанном уже порядке, начинали шествие возле стен известной части города, останавливаясь в каждых воротах для совершения литии и проч. Для той части города, где совершался поезд патриарха, событие это было сущим праздником; в день тот прекращались все торговые и все домашние занятия. – Торжественное шествие на осляти для дня, в который происходило поставление патриарха, заканчивалось, как уже замечено, объездом Кремля, после чего патриарх обыкновенно возвращался в палаты Государевы «стол довершати». Обеды Государевы при подобных торжествах были богатейшие. Столы были уставлены хлебами, калачами и караваями. Одно за другим подавались целые десятки кушаньев, состоявших из разного рода студеней, супов, щей, из кушаньев жареных, вареных, печеных, кислых, разсолочных, сладких, из плодов свежих, и приготовленных с патокой и сахаром. Квас медвяный и ягодный, царские пива и меды, ренские и другие заморские вина лились, что называется, рекой; заздравные чаши, род наших тостов, переходили из рук в руки: «Государь пил здоровье патриарха, патриарх пил здоровье Государя». Государь, кроме того, жаловал чашею всех сановников духовных и светских, что почиталось необыкновенною милостью и честью для того, кого он жаловал. Пред окончанием стола, который, в подобных случаях, продолжался от 4-х до 6-ти часов, Государь чрез думного дьяка «жаловал патриарха своим царским жалованьем», состоявшим большею частью из дорогих кубков, чаш, материй, и мехов. Об этих подарках, их качестве и ценности торжественно объявлял дьяк в официальной для таких случаев речи. Кроме патриарха Государь одарял более или менее щедро и других важнейших духовных. «По окончании стола, патриарх совершал хлеб Богородичен и подносил Государю, потом и властем, и посем Государь подавал патриарху и властем, и боярем чашу Пресвятыя Богородицы, патриарх действовал над государевою, и царицыною, и царевичевою, и царевен чашею, по его государеву указу поотшед, и подносил патриарх Государю, а после того подавал властем, митрополитом, и архиепископом, и бояром, и окольничим и всяких чинов людем. А потом старейший митрополит действовал чашу новопоставленнаго патриарха»²¹⁵. Как видно, это было ничто иное, как наше последование возвышения панагии, совершавшееся при торжественных столах у царей и патриархов; только чин этот отправлялся тогда сложнее и с некоторыми особенностями. Этим, собственно, и заканчивалось торжество дня. – На другой день государи иногда ходили здравствовать патриарха на его двор, и здесь-то после обеда, который был не менее торжествен, как и у царей, патриарх должен был с своей стороны поднесть дары Государю. В этот же день, а иногда и после, Государь представлял новопоставленного патриарха царице и своим взрослым сыновьям, и дочерям; патриарх каждому лицу должен был поднесть дары, состоявшие из серебряных или золотых кубков, из атласов, бархатов, соболей, денег и проч. Впрочем, дары эти подносились больше для одного вида и по приличию, потому что подарки брались из государевой казны и возвращались туда же (Др. Р. В. VI, стр. 260). Патриарха дарили подобными же вещами царица, царевичи, царевны, с тем различием, что подарков, патриарху подносимых, не брали назад в казну государеву.

III. Чин погребения патриархов²¹⁶

О смерти патриарха возвещали троекратным ударом в большой успенский колокол. Давалось тотчас же «ведать о толиком горестном событии, сиречь вдовстве церкви и осиротении духовных чад, великому Государю», а между тем, по распоряжению бывших в Москве чередных митрополитов и архиепископов, немедленно совершалось омовение и облачение покойника по чину. Для этого обыкновенно избирались честнейший из игуменов, патриарший ризничий, и диаконы из монашествующих. Тело покойника омывали теплою водою, которая знаменована была освященным елеем, одевали в власяницу, затем в иноческие одежды и поверх них уже в святительские, причем, каждая из одежд благословляема была предварительно старейшим епископом, облаченным в святительские одежды. Тело, по облачении, полагали в гробе в деревянном, большею частью приготовленном самим покойником, а гроб, по обычаю того времени, поставляли в той самой келье, где жил и преставился патриарх. Если кончина его последовала ночью или утром, то Крутицкий митрополит с чередными епископами отправлялся совершать заупокойную литургию по патриархе, на которой обыкновенно поминались все, прежде умершие, архиереи и патриархи, жившие в Москве. Если же патриарх умирал после обедни, то все духовные власти оставались до выноса в патриарших хоромах. Во всяком случае, вынос всегда был в день смерти.

К выносу всегда являлся Государь со всем синклитом прощаться с покойником. Он целовал руки усопшего, с тремя предшествующими и последующими поклонами; это же делали все сановники и все служилые люди. Между тем, два митрополита раздавали свечи: старейший митрополит – Государю и светским людям, митрополит Крутицкий духовным чинам. После обычной краткой литии заупокойной, гроб патриарха, совершенно покрытый бархатною материей черного цвета, брали протопопы и белые священники; пред самым гробом диаконы белого же духовенства несли крышку гроба, покрытую таким же бархатом; пред крышкою два священника несли в киоте иконы, устоявшиеся при жизни самими патриархами для поставления их над гробом на вечные времена. Пред самым киотом низшие клирики несли обыкновенно патриарший посох и лампаду; еще дальше вперед шли служилые люди двора патриархова духовного чина. Старейший митрополит с другими митрополитами, архиепископами, епископами, и другими «черными чинами» шли за гробом патриарха²¹⁷. Шествие замыкалось боярами и царским синклитом. Тело патриарха полагали в церкви московских чудотворцев, «что на сенях», и после прощания с покойником и раздачи царем «милостыни» духовным чинам, учувствовавшим в выносе, протопопы разных сороков начинали читать евангелие над гробом покойника по чредам. По существовавшему обычаю, при гробе патриарха попеременно находились всегда архимандрит и игумен до утра следующего дня, когда тело из трехсвятительской церкви переносилось в Успенский собор совершенно с тем же парадом, как и прежде, только при более многочисленном стечении народа и всего московского духовенства, и при звоне всей колокольной фамилии, как при великих выходах патриархов. Гроб поставляли среди церкви за амвоном к западным церковным дверям.

Погребение, по обычаю русских предавать тело земле как можно скорее, не откладывалось надолго. Патриархов, как обыкновенных людей, погребали большею частью на другой день после смерти. – У предков наших с древнейших времен, равно как и в Византии, откуда пришла к нам вера христианская, было в обычае погребать умерших не только во всех одеждах, обозначающих звание и заслуги умершего, но и со всеми почестями, знаками отличия и церемониями, какие воздавались умершему при жизни. Обычай этот простирался на внешнюю сторону погребения и мирян, и всех духовных властей, и самого патриарха. Применение такого обычая к погребению умершего патриарха и составляло особенность как литургии, отпевавшейся пред погребением, так и самого чина погребения. Укажем в общих чертах на эти любопытные особенности. При гробе патриарха держали обыкновенно с одной стороны патриаршескую лампаду, с другой – крест, притом, держащие должны были стоять лицом на запад, как будто бы они стоят пред лицом патриарха «по чину». Позади гроба к западным дверям поставляли патриаршее седалище с подушкою, по левую сторону седалища обыкновенно стоял посох патриарший, так как и патриарх при богослужении всегда держал его в левой руке. По правую сторону от кресла патриаршего поставлялся стул первенствующего митрополита, который служил без посоха и лампады; кресла другим епископам поставлялись тоже по чину. Часы читались между гробом и креслом патриаршим, и чтец кланялся, где положено по чину, или к гробу или к седалищу патриаршему. Благословение царства пресвятыя Троицы пред началом литургии совершал старейший митрополит после обычного поклона пред гробом, или седалищем патриарха, где предстояли все, участвовавшие в богослужении, до определенного уставом времени. – Во время выхода с евангелием, после целования евангелия первенствующим митрополитом, и после возгласа протодиакона: «премудрость! прости!» – архимандриты, игумены, протопопы, и священники, участвовавшие в служении, подымали гроб умершего и, предшествуемые протодиаконом, предносящим евангелие, относили гроб в алтарь чрез царские врата, и поставляли оный по правую сторону престола лицом к востоку, а служащие архиереи шли за телом. Первенствующий в служении, по чину осенял народ трикирием и дикирием; ему предшествовали с преднесением посоха и лампады патриаршей, и носящие оставались с оными у царских врат до отпуска литургии, как будто бы совершал ее сам патриарх.

По прочтении входных тропаря и кондака, протодиакон, помянув «здравие Государя» и членов его семейства, которым певцы пели многая лета, провозглашал потом «во блаженном успении вечный покой» и пр. усопшему, после чего оба хора и все присутствующие в алтаре пели «вечная память». Затем возглашалось многолетие митрополитам, архиепископам, епископам, князьям и боярам. В то время, когда обыкновенно патриарх восседал на горнее место, архимандриты, игумены, протопопы, и священники брали гроб с телом патриарха и ставили за престолом на горнем месте, где обыкновенно восседал при богослужении патриарх. По прочтении евангелия, все служащие целовали престол, кланялись к гробу усопшего, прося у него обычного прощения, и отходили к жертвеннику, к которому архимандриты и игумены приносили и самый гроб. Здесь он оставался во время совершения большего входа, после чего его опять ставили близ правой стороны престола. Пред чтением символа веры все служащие подходили к почившему и, произнеся обычное: «Христос среди нас есть и будет», целовали его в руку и митру, и затем совершалось обычное взаимное целование. Пред причащением все служащие творили прощение у св. престола, потом у гроба почившего патриарха и между собою; затем богослужение совершалось обыкновенно. После же заамвонной молитвы, архимандриты, игумены, протопопы, и священники снова брали гроб патриарха, выносили его чрез царские врата и поставляли на амвон лицом к западу, как будто бы почивший стоял пред народом, и затем, когда читали на клиросе псалом: Благословлю Господа, и когда нужно было первенствующему в служении произносить «отпуст» и преподавать благословение предстоящим, все выходили из алтаря и становилась по одну и другую сторону гроба, первенствующий же митрополит становился пред гробом почившего для прочтения прощальной духовной грамоты его. Водворялась глубокая тишина; царь сходил с своего места и приближался к гробу, чтобы удобнее и «яко из самых уст почившего святейшего патриарха, крайнего архипастыря и отца» слушать его прощальную духовную грамоту, которую обыкновенно читал кто-либо из митрополитов по приказу Государя²¹⁸; читающий становился на самом амвоне, близ гроба почившего.

Не излишне познакомиться ближе с содержанием и тоном патриарших прощальных грамот, так как они немало проливают света, как на религиозные убеждения наших первоиерархов, так равно на их отношения к пастве, вере, и церкви. По содержанию своему, духовные прощальные грамоты наших первосвятителей большею частью совершенно похожи одна на другую. После краткого, проникнутого глубоким чувством, исповедания пред всеми своего окаянства и своей греховности, прощавшийся с паствою изображал свой «житейский путь», с обозначением времени и места рождения и производств в разные иерархические степени, с показанием, где и сколько служил церкви, и в каком сане. Это ни больше ни меньше, как послужной список или формуляр патриарха, с тем различием, что все повышения, и все случившееся, представлялось как великие дары Господа Промыслителя, равно милостивого и в дарах любви, и в испытаниях, посылаемых человеку. В некоторых грамотах, напр., в грамоте п. Иова, подобные перечисления составляют целую половину их содержания (См. Др. Р. В. VI, 107–125). Потом в прощальной грамоте патриарха развивалась мысль о суетности благ и почестей мира и бренности человеческой жизни, естественно приводившая прощавшегося к мысли о смерти, и сознанию необходимости составления прощальной или духовной. Вслед за этим первосвятитель торжественно исповедовал, как и пред поставлением в патриарха, свою веру и свои убеждения, свидетельствуясь Богом, что принимал свято и хранил нерушимо все догматы православной веры, постановления соборов и св. отец; завещал всем свято хранить св. веру православную и заклинал именем Божиим Государя быть первым блюстителем, хранителем православия, попечителем церкви и ее служителей; изъявлял свое благословение и прощение патриархам восточным, царям, князьям, боярам, духовным лицам, и простым мирянам, живым и умершим, и, в свою очередь, у них просил благословения и прощения. В некоторых грамотах изрекалось прощение всем находившимся под судом и епитимией церковною, и трогательное прошение прощения у тех, которые осуждены им и были под опалою невинно, по его неведению. Прощения не удостаивались только еретики и отступники от веры, которые предавались проклятию «и в сей век и в грядущий». Патриархи, жившие после появления раскола, в своих прощальных грамотах обращали на раскол особенное внимание. Умерший, из могилы, как бы из другого мира, произносил на раскольников грозное проклятие, входил с непокорными в состязание, грозил несомненною погибелью нераскаянным, предостерегал от сей погибели неопытных и, в случае раскаяния, обещал им несомненное прощение²¹⁹.

Вообще, прощальные патриаршие грамоты, при простоте и безыскусственности изложения, запечатлены глубоким чувством смирения, искреннею, задушевною любовью почившего отца к детям, неподкупной прямотой истины, поражавшей, и до глубины духа потрясавшей слушателей, так как она говорила устами первосвятителя, покоящегося сном смерти и готового предстать пред суд Божий. Не удивительно, поэтому, если чтение прощальных грамот производило, по свидетельству современников-очевидцев, необыкновенное впечатление; если при чтении оных всеобщее рыдание, переходившее в вопль, оглушало голос читающего, прерывало чтение по нескольку раз и требовало иногда довольно продолжительного времени. По прочтении прощальной духовной грамоты, гроб опять ставили на том месте, где он стоял пред обеднею, у гроба ставили два подсвечника запрестольных, образ пресвятой Богородицы, вынесенный тоже из алтаря, и рипиды, державшие эти священные вещи, стояли лицом к западу, как бы пред лицом патриарха, представляя его сидящим на патриаршем кресле. Духовенство становилось вокруг гроба «по чину», и начиналось отпевание усопшего. Патриархов отпевали иногда чином погребения священнического, иногда – иноческого, смотря по воле умершего. Если относительно этого не было формального завещания, в таком разе монашеским чином отпевали только тех, которые приняли пред смертью схиму. Отпевание патриарха, по какому бы чину оно не совершалось, отличалось от всякого другого тем, что около половины совершения обряда полагалось на грудь патриарха евангелие, что по этому евангелию старейший митрополит читал, положенные на ряду зачала евангелия, и не иначе, как на груди умершего. Кроме того, после ектении, следующей за евангелием: Помилуй нас, Боже, и пр., читалось над гробом патриарха, тоже старейшим митрополитом, так называемое «Умирение наше». Под этим названием известна была примирительная или, что то же, разрешительная грамота, или свиток восточных патриархов, собратов, данный умершему. Патриархи наши заботились при жизни приобресть такую разрешительную грамоту от восточных патриархов, часто посещавших в те времена древнюю столицу нашу для испрошения милостыни и по другим обстоятельствам. Грамоты эти, как и нынешние разрешительные грамоты, читаемые при погребении «мирских человек и священников», влагаемы были усопшему в правую руку. Затем один из архимандритов брал с груди усопшего св. евангелие, становился по правую сторону гроба и начиналось прощание с усопшим Государя, бояр, духовенства, служилых людей и всего народа; оно состояло в троекратном поклонении усопшему и целовании евангелия и руки почившего. По совершении прощального обряда, брали гроб и, с преднесением запрестольных крестов, хоругвей, и икон, относили, при звоне во все колокола «с большим успенским без валовых», к месту, приготовленному в Успенском соборе, где почивают, как известно, все русские (за исключением Никона) патриархи – на южной и юго-западной стороне собора. Так, в южном приделе за царским местом почивают останки патриархов: Иова, Филарета, Иоасафа, Иосифа, у западной же стороны при входе западными дверями – останки Ермогена, Иоасафа 2-го, Питирима, Иоакима и Адриана (Др. Рос. В. XI, 335) После погребения, старейший митрополит поставлял посох Петра Чудотворца у раки угодника. После обряда погребения раздавалась всем духовным лицам царская милостыня. Заупокойный обед был в палатах патриарших и оканчивался литиею и заздравною государевою чашею.

(Продолжение будет).

Не раз высказывалась общая мысль, что все зло, все недостатки в белом духовенстве происходят от его замкнутости в сословные кастические формы. В светской литературе повторялись, и теперь повторяются, упреки духовенству в том, что оно – темная каста, в которую не проникает свет общественной жизни, общественных стремлений и деятельности, – и с другой стороны, сама эта каста неспособна привнесть в общественную жизнь ничего своего – сколько-нибудь полезного и пригодного для общества. Многие духовные журналы основательно опровергали подобные обвинения; особенно замечательна в этом отношении статья, напечатанная в прошлом году в Христианском Чтении – «Русское православное духовенство, обвинения против него, и его цивилизаторская деятельность». Подобные статьи несомненно должны были (если только люди, пишущие о духовенстве, удостоили своим вниманием те статьи, прочитали их) выяснить истинный и прямой взгляд на духовенство. Нам, однако, кажется, что для безошибочного понимания того, насколько в самом деле недостатки духовенства зависят от его сословного – исключительного положения в обществе, насколько уместны упреки ему в том, что оно темная каста, и насколько верна та мысль некоторых, что белое духовенство русское недоступная каста, – не лишним будет историческое²²⁰ знакомство с следующими вопросами: 1) когда и как положено начало выделению белого духовенства, как сословия; 2) как продолжалось это сословное выделение и устройство его и 3) когда окончательно выступает оно, как исключительное, в ряду других сословий общественных, с своими правами и преимуществами, сословие²²¹. Итак, прежде всего займемся вопросом, когда и как положено начало выделению белого духовенства, как сословия.

I.

То несомненно, что в древней России духовное звание, как звание само по себе, было исключительным, имело свои обязанности, ему одному присвоенные, свои права, свою житейскую обстановку; но того, чтоб это звание давалось исключительно одному известному классу народа, определенному сословию, – не было. Кто мог, домогался его; кто чувствовал неспособность к полевой, сельской крестьянской работе, а находил более легким и выгодным нести священно- или церковно-служительские обязанности, или кто имел особенное религиозное к тому побуждение, тот и поступал в духовное звание. Конечно, был и такой порядок, что, праздные приходские при церквах места занимали люди, более или менее близкие к прежде бывшим священно- и церковнослужителям, – по родству, знакомству, и, следовательно, знакомые с делом служения при церкви ближе и короче других, так что сословная наследственность имела место и в древнерусской церкви. Но чаще и обыкновеннее бывало так, как и прежде заметили мы, что человек «к земледелию был ленив, за соху взяться не умел, просить милостыню стыдился, рубить дрова не имел силы, – и, по такой неспособности и крайней грубости, поступал в духовное звание, принимал диаконский, иногда даже священнический сан и принимал его, как сознается сам один священник XVII ст., не за тем, чтобы служить Богу, а для своего чрева и тунеядства, для прокормления жены и детей»²²². «Пастыри народа, – говорит г. Щапов, – избирались из людей всех состояний, и всего чаще из крестьян, а нередко из холопов»²²³. В XV, XVI и XVII веках не более достойные, не более готовые к пастырскому служению искали духовного звания и, по просьбе прихожан, за неимением лучших, получали священнослужительские степени. Около 1500 г. новгородский архиепископ Геннадий, проводя мысль о необходимости училищ для духовных, знакомит нас с способностью и подготовкой лиц, занимавших в его время священнослужительские места. «Вот приводят ко мне мужика: я велю ему апостол дать читать, а он и ступить не умеет; велю дать псалтирь – он и по тому едва бредет; я ему откажу; а они кричат: земля, господин, такая, не можем добыть человека кто бы грамоте умел. Вог теперь у меня побежали, – продолжаем читать в жалобе того же Геннадия митрополиту, – четверо ставленников – Максимка, да Куземка, да Афанаська, да Емельянка мясник, этот и с неделю не поучился – побежал»²²⁴. Ясно, что и для мясника была возможность определиться во священники. Точно также было в дни Стоглавого собора, как видно из XXV главы Стоглава. Самое решительное свидетельство о наполнении духовного сословия крепостными и холопами частных владельцев дают нам статьи собора 1667 года. Этот собор, желая положить конец стремлению в духовное звание искателей льготной жизни из низших классов, по-видимому, обнаружил мысль о развитии сословной наследственности духовного звания²²⁵. Несмотря на то, такие же малообразованные и невежды из всякого сословия поставлялись в священники и диаконы в продолжении всего XVII столетия, особенно до патриарха Никона²²⁶. В конце XVII ст. в духовное звание поступали многие из беглых холопей²²⁷.

Петр I-й, начавший государственное преобразование, в виду сознанной потребности – политического и государственного самосохранения, с целью усилить государство, – и полагая силу государства в единстве направления народной жизни, в единстве стремлений и деятельности той или другой сословной силы, – не мог не заметить, что духовенство, как сила общественная, может быть полезно ему для достижения предначертанной цели в том случае, когда оно выделится из ряда других сословий, получит определенный характер и в жизни, и в образовании, когда оно получит определенное место в государственном быту, будет состоять из людей, – приставленных к тому, а не другому делу. Вообще, в видах порядка и централизации, великий преобразователь не мог не желать того, чтоб духовное звание было заключено в известном круге людей, по наследству и преемству носящих его. В последнем случае, государству удобнее было взять духовенство под свой контроль и употреблять для своих целей. Одним словом, Петру Великому необходимо было, для более успешного выполнения начатого преобразования, – деятельность, какая должна лежать на духовенстве как полезной общественной силе, предоставить избранному, определенному классу народа, – необходимо было духовное звание сделать сословным. И с другой стороны, помимо выше показанных соображений – выделение духовенства как сословия, – сословная замкнутость его, были необходимы в эту пору и по той причине, что нужно было оградить белое духовенство от наплыва людей из низших сословий, для освобождения его от массы людей грубых, негожих, какими оно наполнялось в старину. Такая временная мера к общественному и нравственному возвышению духовенства, облагорожению его, оказалась пригодной, приложимой к делу – и в последующее время, как увидим после, потому что уровень общественного образования и развития, особенно в низших классах, далеко был ниже той степени развития и образования, какой хотелось правительству от отечественного духовенства. В 1714 г. уже в последний раз именным указом разрешено кадетам дворянских фамилий поступать в белое духовенство²²⁸. Но и в этом позволении проглядывает уже то, что правительство думает несколько возвысить духовное звание, позволяя поступать в него не крестьянам, не холопам, а кадетам дворянских фамилий. А в 1722 г. сенат сообща с синодом представил Петру Великому доклад о том, чтобы людей, состоящих в духовном звании, выделить из ряда государственных сословий, при этом дать некоторые преимущества, сделать это звание обязанностью и службой известного, определенного класса людей, составляющего отдельное сословие. Император утвердил этот доклад. Так как он имеет для нас, при разборе вопроса о сословном состоянии белого духовенства, большое значение, – из всего вытекают и на нем основываются все последующие распоряжения и правительственные постановления о духовенстве, то мы приведем его здесь сполна, делая, где нужно, свои замечания. «Его Императорское Величество указал: по доношению и мнению сенатскому, протопопов, попов, и дьяконов тех, которые ныне у церквей действительно служат, самих и их детей, при переписи, в подушный оклад не класть для того, чтобы им (детям) быть при тех церквах во дьяках и пономарях; и из них же учить в школе, и производить на убылыя места в попы и во дьяконы. А при которых церквах из оных достойных не будет: то производить от других церквей; а у которых церквей из протопоповых, и поповых, и дьяковых детей во дьяки и пономари взять будет некого, то из прочих поповых и дьяконовых детей по два человека написать в дьячки и пономари, и тех, и детей их в подушной оклад не класть же, а кроме вышеписанных, которых прежде бывших, и ныне при церквах не служащих попов, и дьяконов, и дьячков, и пономарей дети и внучата живут при церквах: и тех писать в подушной сбор на вотчинниковых землях того села, и тому вотчиннику ими владеть; а которые погосты особь стоят, и от тех погостов вышеозначенных людей приписывать того погоста к прихожанам, к кому они похотят»²²⁹.

Понятно, что этим указом, действительно состоящие на служении церкви протопопы, попы, и дьяконы отделяются от всех прочих – безместных, находящихся в отставке, получают особые права – исключаются из подушного оклада; это право простирается и на детей их, – должность дьячков и пономарей должны занимать только дети вышеозначенных священнослужителей, а равно на будущее время должности попов и дьяконов могут занимать только дети тех же священнослужителей, получившие образование. А безместных, находящихся в отставке, священно- и церковнослужителей дети, и все родственники, устраняются от служения церкви, обращаются в податное состояние, подлежат подушному сбору наравне с крестьянами. Таким образом, указом и переписью 1722 года определяется исключительное, сословное, наследственное, и преемственное право на получение звания священно- и церковнослужителя. Право это остается за теми, кого застал этот указ в месте действительного служения церкви. А так как в то время священно- и церковнослужителями были люди всех возможных государственных состояний народа русского, то неудивительно, если долго не могли они сгруппироваться в одно целое, имеющее свой отличительный характер, сословие; тем более, что белое духовенство, взятое в руки централизующей правительственной власти было сдавлено, ограничено в своих действиях – и никак не могло понять, чего хотят от него. И так как в духовном звании находились люди большею частью из низших классов, грубых и невежественных, то неудивительно, если нескоро вновь составлявшееся духовное сословие могло приняться за дело своего развития, нескоро заявило свое сочувствие благоразумным распоряжениям правительства, – а особенно нескоро захотело и собралось учиться и детей отдавать в школу.

При чтении вышеприведенного указа, сразу представляется, что им освобождаются от подушного оклада одни действительно служащие протопопы, попы, и дьяконы; один их род, их потомство имеет право оставаться в духовном звании. Что касается причетников, то из них освобождаются от подушной подати только те, которые происходили из духовного звания, – были детьми священнослужителей. Но между тем, в это время оставались еще и наемные причетники, не из духовного звания. Случалось так, что священник, поступивши на приход, и имея ввиду доходы с него, сам от себя нанимал причетников, или же делали это сами прихожане. Так, из обзора деятельности одного архипастыря белгородского XVIII в. Иоасафа Горленко видим, что должность причетников исправляли большею частью не посвященные на служение храму, и даже не определенные духовным начальством, а служившие временно по найму прихожане. На этот же обычай жаловался в 1742 г. один харьковский протоиерей. Указом из синода в 1725 г. предписано было не посвящать в священники и диаконы тех причетников, кои уволены из духовного звания²³⁰. Такие причетники, без сомнения, не освобождались от подушного оклада. Впрочем, они удерживались при местах только на основании давнего обычая; Указ прямо предписывает на причетнические места определять детей священнослужителей. Таким образом, со времени этого указа, и причетники, и дети их наравне с священнослужителями причисляются к духовному сословию.

Вслед за указом, определяющим исключительное положение духовного сословия, предписано было, чтоб дети, которые по рождению своему имеют право священнодействовать, служить при церкви, и воспитание свое получали в школах при домах архиерейских, сообразно с делом и целью своего будущего служения. «Дети будут учиться в архиерейских школах, – читаем в указе 1722 г., – откуда лучшее и исправное священство ожидается, чего ради учению в тех школах и прилежать они должны»²³¹.

Чтоб упрочить свои положения, свои правила об отделении духовного звания, синод в этом же году определил штат священно- и церковнослужителей при соборах и приходских церквах, для того, чтобы не было лишних, недостойных священнослужительского звания, чтоб не было беспорядков. И здесь снова подтверждается правило, чтоб действительно служащих попов и причетников, хотя бы они оказались лишними, сверх штата, не отрешать от тех церквей до приискания ими праздных мест, и детей их в подушный оклад не класть²³². Через год синод увидел, что лишних, сверх определенного штатом числа священно- и церковнослужителей оказывается много, – за год они не могли разместиться; поэтому, чтобы осуществить свое определение о штатах, но вместе с тем, чтобы не подвергнуть крайнему бедствию этих лишних священно- и церковнослужителей, он повелел священно- и церковнослужителей действительно служащих, но лишних сверх определенного числа, и мест праздных в скором времени получить не могущих, не отрешать и в подушный оклад не класть; – а детей их поповских и дьяконовских и причетников самих с детьми писать в подушной оклад²³³. Записью же в подушный оклад они уже лишаются права быть в духовном звании.

Из всего, сказанного нами, видим, что правительство хотело выделить духовенство, как сословие, освободив его от подушного оклада и определив штат священно- и церковнослужителей. Кажется, после всех этих постановлений и распоряжений правительства, дела духовенства должны бы идти хорошо, – в порядке; будет себе отдельное сословие, лишних не будет, со стороны, из других сословий никто не имеет права поступать в духовное звание, – но не так вышло: чем далее, чем ближе к средине XVIII столетия, тем более беспорядка, тем более недоразумений, так что решительно нельзя понять – что, и как, и отчего; – иной раз можно подумать, что духовное звание и не начинало выделяться из среды других званий, как сословие. Так, напр., в 1723 г, был указ, чтобы лишних, сверх определенного числа, священно- и церковнослужителей не отрешать от церквей, а детей их, причетников самих с детьми писать в подушный оклад, потому что много было лишних. А в 1724 г. читаешь именной указ, которым разрешается «в священники и дьяконы принимать и постригать в указное число на убылые места, ежели не будет годных из пашенных»²³⁴. Неужели за один год все, оказавшиеся лишними, могли разместиться и будто бы не доставало детей священно- и церковнослужительских, что позволяют поступать в духовное звание крестьянам? И к чему это условие, «ежели не будет годных»? Неужели из крестьян, прямо от сохи и с поля, могли найтись более годные, чем учившиеся в школах архиерейских? Или еще, напр., правительствующий сенат приказали: «церковников, кои остались за определением и приписаны, по их желанию, к помещикам и к деревням и положены в подушной оклад, а потом посвящены в попы и дьяконы, – тех из подушного оклада не выключать, а брать с них подушные деньги наряду; а ежели у них есть дети, которые с ними обще приписаны к подушному окладу, тем быть за помещики, к кому приписаны²³⁵, а чтоб впредь архиереи таковых положенных в оклад в попы и дьяконы не посвящали, и тем в сборе подушном помешательства не чинили»²³⁶. Подобное распоряжение показывает, что правительство, утверждая сословные права и отличия духовенства, в то же время требует, чтобы и духовенство, в свою очередь, не делало ущерба государственным интересам. Поэтому оно не хочет уступить церковников, попавших в подушный оклад, а впоследствии сделавшихся священниками и дьяконами, и, следовательно, по указу 1722 г. как бы имевшими право на исключение из подушного оклада; – оно требует, чтоб не только дети их, и они сами платили подушные деньги.

Такой характер именных и сенатских указов о духовенстве, именно преобладание интереса, забота о правильном и аккуратном сборе подушных денег – иногда в ущерб сословным интересам духовенства, – такие сбивчивые распоряжения и постановления правительства – затемняют дело, не позволяют высказать определенную мысль, что духовенство выделяется как сословие. Действительно, интерес собственно в подушном сборе часто приводит к недоразумениям – при разборе дела. Так, когда синод просил, чтобы сенат позволил приписных к помещикам церковнослужителей посвящать в попы и дьяконы, и в прочие церковные причетники, по прошению самих помещиков, – то он согласился уволить их с таким обязательством, чтобы за них подушные деньги от них помещиков плачены были сполна, вечно²³⁷. Или: – синод, по случаю смерти многих священно- и церковнослужителей от морового поветрия в Астрахани, следовательно, по недостатку таковых, отнесся к сенату, просил позволения, чтобы в соборные и приходские церкви в священнослужители и причетники допущать из астраханских купцов и прочих жителей, к тому достойных; – высокий сенат приказали: «из астраханских купецких людей, которые пожелают быть в священнослужители и церковники, и таких достойных, буде обяжутся за них платить купечеством подушныя деньги, допущать»²³⁸. Подобное явление объясняется тем, что, начиная с великого преобразователя до Екатерины II-й, правительство преследует интерес исключительно государственный, а не общественный – сословный. Все, что ни делалось в эту пору, делалось в видах усиления государства; поэтому нисколько неудивительно, что правительство, в видах правильного и большого сбора денег, жертвует тем порядком, какой само постановило, относительно белого духовенства, прежде. И в древние времена, в правление князей в земле русской, – причина того явления, почему в духовное звание поступали большею частью люди того же звания, заключается в следующем правиле: «слуг великокняжеских и людей тяглых, платящих дань в великокняжескую казну, митрополит не имел права ставить в священники или дьяконы, ибо этим наносился ущерб службе и казне великокняжеской»²³⁹.

Замечаем, что такие распоряжения о белом духовенстве, о сборе подушных денег с некоторых из священно- и церковнослужителей, по-видимому, уничтожающие все прежние постановления о духовенстве, как об отдельном сословии, выходят от царя и сената; но синод был верен, однажды принятым намерениям – выделить и отличить духовенство от других званий. Так он сильно желал, чтобы служение Церкви исключительно было делом лиц духовного происхождения, а вследствие того строго запрещал увольняться из духовного звания и строго предписывал – без всякого отлагательства и отговорок отдавать для научения в надежду священства, священно- и церковнослужительских детей в школу²⁴⁰, под лишением чинов своих и под беспощадным наказанием, в случае неисполнения, – и вследствие того, со всех попов, дьяконов, и причетников взята подписка в том, что они исполнят предписание синода. Такая мера была необходима, потому что некого было посвящать в попы и дьяконы, как видно из доношений ректоров московской славяно-греко-латинской академии и спасского училища монастырского, где читаем, «что священники, диаконы, и причетники детей своих не отдают, а солдатских-де, помещиковых и вотчинниковых и крестьянских детей, по указу из синода, принимать запрещено, – отчего-де число учеников во всей академии зело умалилось, и учение распространением пресекается»²⁴¹. Заботясь об отделении духовного сословия, синод во всем преследовал свою мысль; даже в школах духовных он старался поддержать эту исключительность. Так, в 1725 г. из геролдмейстерской конторы прислано было значительное число недорослей в славяно-русскую школу при московской академии. Ректор Гедеон отказал им и отвечал конторе: «что в той школе происходят в учении токмо духовных персон дети, которые б могли в духовный чин происходить»²⁴². А если и позволяли принимать в эту школу иногда солдатских детей, то с тем только условием, чтоб они уже после в полки не поступали, а оставались на службе церковной, сообразно с тем, к чему приготовила их школа²⁴³. Но вообще синод настаивал на своем, чтобы священно- и церковнослужителями были исключительно одни духовные по происхождению, да к тому же и получившие образование в духовных школах. Так, из желания, чтоб места священно- и церковнослужителей занимали люди духовные по происхождению и образованию, он обращается к сенату, чтобы там сделано было определение о принятии поповских, дьяконских, и причетнических детей в коллегии и канцелярии, в подьячие, и другие светские чины. Что сенат и исполнил²⁴⁴. В этом же году синод снова обратился к сенату, чтоб он сделал распоряжение о не принимании священно- и церковнослужительских детей ни в какие чины, кроме солдатства, в полной уверенности, что в солдаты не пойдут, и просил сенат о непременном и ревностном собрании тех к школьному учению²⁴⁵.

С другой стороны, синод, как высшее духовное правительственное место, взявши духовенство под свое непосредственное распоряжение и управление, выделяет его как сословие, – точно также, как магистрат заведует купечеством; в делах, требующих суда и расправы, духовных уже не берут и не зовут в канцелярии и приказы, как прежде бывало²⁴⁶.

В 1728 г. снова встречаем и со стороны светского правительства подтверждение о том, чтобы выключить из подушного оклада детей священно- и церковнослужителей, действительно служащих при церквах²⁴⁷.

Но доселе мы видели, что синод употреблял все усилия для того, чтоб сделать духовное звание сословным, и во всех своих распоряжениях проводил эту мысль, видели, что и царь, и сенат тоже содействовали этому. Посмотрим же, как все эти распоряжения и указы прилагались к делу, выполнялись; понимало ли белое духовенство то, что делает для него правительство, чего от него хочет; стремилось ли оно само к тому, чтоб отделиться от других сословий и стараться самим занимать священно- и церковнослужительские места, не допускать к тому людей других званий.

Нет источников, из которых бы можно видеть, как это делалось между великорусским белым духовенством, поняло ли оно желание синода; только из настольной книги переяславского Данилова монастыря (с 1703 по 1717 г.) видим между актами, записанными в ней, полюбовный договор крестьянских детей с вдовым попом в том, чтобы быть им в известном месте во дьячках. Ясно, что крестьянские дети допускались к церковным должностям²⁴⁸. А в Малороссии, положительно известно, до 1734 г. в духовное звание поступали и дворяне, и казаки, как видно из указов в царствование Анны Иоанновны²⁴⁹. Многие поступали в духовное звание, укрываясь от военной полковой службы; был даже такой случай, что один и тот же человек в одно и то же время был вместе и попом, и казаком. Подобный случай мы встречаем в переписях сумской полковой канцелярии с харьковской консисторией²⁵⁰. По всему видно, что распоряжения и постановления правительства и духовного, и светского, относительно сословного устройства белого духовенства – не исполнялись в точности.

Обычай укрываться от военной службы поступлением в духовное звание был общеупотребителен и во времена Петра I, потому что, действительно состоящих в духовном звании служащих церкви, не брали в солдаты; поступить в попы и дьяконы – было самым верным средством избавиться от тяжелой солдатской службы²⁵¹.

Впрочем, большая часть белого духовенства во всей России поняла то, что хотел синод, – по крайней мере, поняла одну его сторону, хорошо поняла одно то его желание, чтоб приходы переходили преемственно и по наследству от родителей к детям и родственникам. Автор «Описания харьковской епархии» приводит много случаев таких, что дворяне делались священниками и – так, что уже известная дворянская фамилия потом служила в продолжение целого столетия в духовном звании²⁵². Повторяем, что одно желание синода было понято и принято к сведению, и прилагалось к делу²⁵³, а другое духовенству очень не нравилось, – только немногие лучшие передовые люди того времени поняли другое желание синода, нашли его действительным средством и достаточным для того, чтоб выделить, отличить, улучшить белое духовенство, – именно – образование его. И это синодальное желание так понравилось им, что они проводили его до крайности, отвергая первое желание, первую мысль синода. Они находили образование единственным условием, необходимым для того, чтоб быть в духовном звании, помимо наследственного и преемственного права, – права рождения от духовного лица. По их понятиям, отличительной чертой духовенства, как сословия отдельного, имеющего свое особенное назначение и служение, должно быть – не происхождение, не богатство, а умственное и нравственное образование. Так, в первой половине XVIII в., Посошков, передовой человек времен Петра Ι-го, не смотрит на духовенство, как на отдельный класс, по праву рождения, носящий звание священно- и церковнослужителей; по его понятию, священником, дьяконом должны быть не только дети духовных лиц, но и всякий, кто захочет, лишь бы достаточно был к тому приготовлен, сообразно с родом служения, которое избирает. На его взгляд звание пастыря требует многих хороших качеств души от того, кто хочет быть им, – и ума развитого, образованного, и сердца доброго; а от дьячка и пономаря он не требует образования, а лишь бы «добрую нравственность, да страх Божий имел», и главным образом настаивает на том, чтоб «достойных священства, аще и пономарские дети или крестьянские, отсылать в пресвитерство к церквам, а не по отечеству, ни по заступе»²⁵⁴. Также по понятию одного архипастыря первой половины XIII столетия, именно черниговского архиерея Иродиона Жураковского, на получение священнических мест имеет право всякий, кто достаточно образован, не обращая внимания на то, как прежде смотрели, наследник ли избираемый и имеет ли свидетельство от прихожан²⁵⁵. Такие средства и меры вернее и надежнее могли бы привести к тому, чтоб белое духовенство – по своему превосходству умственному и нравственному – само собой выделилось как сословие, как полезный, лучший, передовой деятель в общественной жизни. Здраво и разумно люди того времени смотрели на это дело. В последующее время – в продолжении двух-трех десятков лет – эту мысль, эту цель относительно устройства белого духовенства опустили из виду до времен Екатерины II-й.

Такое разумное и целесообразное желание синода, чтоб белое духовенство было образовано, и равно – такие, хоть односторонние, но верно и метко определяющие дело понятия и мысли лиц, указанных нами, всего более не по душе приходились тогдашнему белому духовенству, так не любившему учиться и, сказать правду, не имевшему к тому средств. Между предполагаемыми преобразованиями, на которые, по мысли Вас. Никит. Татищева и его единомышленников, должно было обратить внимание в случае учреждения особенного правительства в помощь императрице Анне Иоанновне, –было и такое: «рассмотреть доходы духовенства и деревенскому духовенству дать возможность содержать детей своих в училищах и самим не пахать»²⁵⁶. Как видим, – дело коснулось преобразований духовенства и на первом плане мысль – дать средства к содержанию детей духовного рода в училищах – и чтоб само духовенство не пахало. Духовенство не обвиняется в безусловном нежелании учиться, а является бедным, не имеющим средств к обучению детей, и по мысли современных ученых мужей – заслуживает внимания настолько, чтоб ему самому не пахать.

Итак, в общем выводе всего сказанного нами, по поводу вопроса о том, когда и как положено начало выделению белого духовенства, как сословия, имеем ту мысль, что начало этому положено указом и переписью 1722 г., – что далее, почти до половины XVIII столетия, это сословное выделение и устройство идет слишком медленно, имеет характер неопределенности, запутанности. Причина этого явления заключается в том, что с одной стороны правительство, от которого выходили на этот раз постановления и распоряжения, не хотело пожертвовать своим интересом в сборе подушных денег, а с другой – само духовенство односторонне понимало требования и желание синода, – именно преследовало только наследственное право при занятии приходов, а не хотело (и отчасти не могло) учиться, тогда как общественное мнение – относительно духовенства – требовало его образования. За это оно жестоко и поплатилось, выстрадало во все последующее время даже до конца ΧVIII столетия.

(Продолжение впредь).

И. Экз-ский

По указу Его Императорского Величества, святейший правительствующий синод слушали предложение господина синодального обер-прокурора, от 3-го сего июня за № 3364-м, о доставленной преосвященным митрополитом московским сумме, в количестве тысячи трехсот рублей, пожертвованной московским монашествующим духовенством, в пособие духовным лицам юго-западных епархий, потерпевшим разорение от польских мятежников, и о последовавшей, по всеподданнейшему докладу о сем господина обер-прокурора, Монаршей признательности.

Приказали: О таковой архипастырской попечительности преосвященного митрополита московского и о похвальном примере братолюбия московского монашествующего духовенства, удостоившегося Всемилостивейшего внимания Его Императорского Величества, объявить по духовному ведомству циркулярным указом, с присовокуплением, что в виду совершающихся в западном крае Империи событий, отразившихся прискорбными последствиями и на судьбе православных священно- и церковнослужителей, из коих, как видно по доходящим до святейшего синода сведениям, одни лишились достояния, разграбленного польскими мятежниками, иные подвергались от них истязаниям, а некоторые прияли от рук их и насильственную смерть, оставив вдов и сирот, – доброхотные приношения на облегчение их положения будут принимаемы в хозяйственном управлении при святейшем синоде с признательностью и распределяемы по назначению святейшего синода. Июня 15 дня 1863 года,

Не возмеши имене Господа Бога твоего всуе

Из первых двух заповедей Господних мы узнали²⁵⁷, кто истинный Господь Бог наш и кого мы должны почитать истинно, как Бога; из них мы узнали, что божеская честь, помимо всяких кумиров и подобий, помимо всяких иных богов, принадлежит только единому Владыке небесному, Творцу неба и земли и нашему Спасителю Иисусу Христу, и что Его только следует почитать, как истинного Бога. Теперь, в третьей заповеди, Господь заповедует уже, как именно должны мы почитать истинного Бога, т. е., что мы должны делать, чтобы воздать Ему подобающую честь.

Не возмеши имене Господа Бога твоего всуе, –так читается на славянском языке третья заповедь Господня! На нашем языке это значит: «не бери, не употребляй, не произноси божеского имени понапрасну». Итак, вот в чем прежде всего должно выражаться, по заповеди Господней, наше богопочтение, и вот о чем мы должны стараться прежде всего, чтобы достойно почитать Господа Бога! «Благоговей пред самым именем Господним, уважай его так, чтобы оно никогда понапрасну не сходило с языка твоего, – и тогда ты угодишь Богу», говорит третья заповедь.

Когда же именно употребляется святое и страшное имя Божие всуе – понапрасну? – Вот что мы должны наперед понять и разъяснить, чтобы не грешить против третьей заповеди Господней.

Понапрасну употребляется имя Божие тогда, когда, во-первых, его произносят совсем без нужды, а еще больше, во-вторых, тогда, когда призывают его не за правду, с обманом.

Не произноси имени Господнего без нужды, учит третья заповедь. – А известно всякому, что значит произносить имя Господне без нужды. Это значит употреблять его там, где оно совсем и неприлично, и не нужно, – значит призывать Бога в свидетели тогда, когда этого совсем и не требуется, – значит божиться за такие вещи, которые совсем и не стоят божбы. Положим, напр., сходятся несколько знакомых друг другу человек и заводят речь о самых обыденных, как говорится, житейских делах; – хорошо, – вещь обыкновенная. – от чего и не потолковать на досуге с знакомым, хорошим человеком, – но кто же не поймет, что божиться в таких разговорах нет никакой нужды – какой смышленый человек не рассудит, что божба здесь – дело не только лишнее, но и грешное, что призывать святое имя Божие для таких речей, значит прямо не уважать этого великого и страшного имени? – А между тем, у нас случается это очень часто и без всякого разбора; прислушайтесь к обыденным беседам любого кружка, и вы непременно услышите здесь божбу и разного рода клятвы, как будто без них никто и не поверит ни одному слову того, кто говорит; у нас часто призывается имя Божие даже среди смеха и шуток, и великие слова: «Бог Господь, Иисус Христос» произносятся также просто и равнодушно, как и самое простое, обычное слово. Вот это и значит употреблять имя Божие без нужды, и такие люди, разумеется, прямо грешат против третьей заповеди Господней. – Но еще больше без нужды призывают имя Божие и, стало быть, еще больше грешат против этой заповеди те люди, которые божатся и клянутся в пустых и грешных речах. Представьте себе, напр., кружок дурных людей, которые сошлись для того только, чтобы порассказать друг другу о своих грешных п богопротивных делах, – а известно, что как ни противны Господу Богу такие рассказы, но и без них у нас дело не обходится, особенно в кружках молодых людей, – которые еще стараются похвастаться ими, нисколько не думая о том, что на том свете их за это ждет суд Божий; – но пусть бы эти люди только рассказывали о своих грешных похождениях, – тогда они грешили бы только в этом, – а то прислушайтесь-ка к этим рассказам – и вы редко-редко не услышите, чтобы к ним не присоединяли еще клятв и божбы, которыми заверяют в их правде. А между тем – кто не видит, что св. имя Божие также нейдет к этим рассказам, как нейдут, например, к молитве, бранные, ругательные слова? Кто не поймет, что призывать Господа Бога в таких грешных разговорах, значит в высшей степени оскорблять святость и величие Бога и, стало быть, к одному греху прибавлять еще новый тяжкий грех?

Но вы скажете: «как же быть, когда наш рассказ, хоть он и самый пустой, есть чистая правда, а между тем, другие ему не верят, – чем же уверить их в справедливости его, кроме божбы»? – Но стоит ли и хлопотать о том, чтобы другие верили каждой вашей речи, я разумею – не важной, а особенно грешной и пустой? Если же вам уж непременно хочется, чтобы другие поверили вашей даже пустой речи, то ищите для этого других средств, а к святому имени Господа Бога прибегать для этого и стыдно, и грешно; если вы хотите, чтобы вам всегда верили, то и без божбы есть для этого хорошее средство: говори всегда правду, и тебе всегда поверят без всякой божбы, – никогда не обманывай – и каждое слово твое, без всякой клятвы, будут принимать за чистую правду. Вот одно верное средство – заставить других верить всяким, самым обыденным словам своим, а призывать для этого святое имя Божие совсем нет нужды, и кто делает это, тот призывает его всуе – понапрасну, и, стало быть, прямо идет насупротив третьей заповеди Господней.

Теперь мы знаем, что значит произносить имя Божие без нужды; мы знаем, что кто призывает Господа Бога в поруку в таких речах, которые хоть и говорятся без обмана, но касаются вещей слишком обыденных или даже совсем пустых, тот призывает Его без нужды и, стало быть, понапрасну. Но с самого начала мы сказали, что еще больше понапрасну произносит имя Божие тот, кто произносит его не за правду, с обманом. Когда же это бывает? Т. е., когда же именно произносится имя Божие не за правду и с обманом?

Не за правду произносится имя Господне – прежде всего – тогда, когда призывают его на поруку таких слов, в которых совсем нет и правды, и таких дел, каких никогда и не было и которые выдуманы только для того, чтобы обмануть другого. Объясним это примерами. Положим, ты пришел к кому-нибудь испросить взаймы денег; человек, к которому ты пришел, говорит тебе, что он, пожалуй, даст тебе нужную сумму, но только с тем, чтобы чрез столько-то времени ты непременно заплатил их. И вот ты начинаешь Господом Богом клясться, что в назначенный срок ты непременно принесешь деньги назад, а между тем, в уме своем ты держишь совсем другое, т. е., или вовсе не отдавать занятых денег, или и отдать, но гораздо позже, чем следует; – вот это и значит, что ты произносишь имя Божие не за правду. Или вот еще – ты сделал какое-нибудь нехорошее дело, например, ни за что обидел кого-нибудь, или своровал какую-нибудь чужую вещь, и вот другие как-нибудь проведали про это, и стали спрашивать тебя, зачем ты сделал дурное дело, – а ты, вместо того, чтобы тотчас же признаться в своем грехе и попросить за него прощения, всеми клятвами стараешься уверить своих обвинителей, что ты ни в чем не виноват, что ничего дурного за тобой никогда не было и не будет, что ты никогда никого не обижал и ничего чужого от роду не брал – и порукой за правду своих слов поставляешь Господа Бога, идешь для своего оправдания к присяге, целуешь крест Христов и св. евангелие, а между тем, сам ты знаешь, что виноват не кто иной, а именно ты; – значит, делая все это, ты прямо призываешь Бога в свидетели того, чего на самом деле нет, и, стало быть, призываешь Его ложно, на обман. – Во всех этих и подобных случаях имя Божие произносится прямо без всякого уважения к Его святости и величию, – и горько будет на том свете человеку, который не обращает на это дело своего внимания, который божится за неправду, и особенно горе будет тому, кто, будучи виноват в каком-нибудь дурном деле, торжественно пред крестом и евангелием клянется в своей безвинности. На таком человеке вполне исполнится то, что говорится в слове Божием: не очистит Господь приемлющаго имя Его всуе (Исх.20:7), т. е., никогда не простит ему греха его.

Во-вторых – не по правде произносит имя Божие не только тот, кто прямо смеется над Господом Богом и поносит Его разными не идущими к Богу именами (страшно и подумать, какой это тяжкий грех): но и тот, кто – будучи постигнут каким-нибудь горем и несчастьем, или даже и без этого, жалуется на Его неправоту и упрекает Его в немилости и жестокости к нему. Это называется ропотом на волю Господню, – и у нас, к несчастью, можно встретить его очень часто. Случись у нас какая-нибудь беда, например, пожар, или падеж скота, или покража, или голод, или что другое, – мы сейчас поднимаем вопль, и вместо того, чтобы просить Господа Бога о милости и надеяться на Его всесильную помощь, часто только досадуем на Него и не только в душе, но и вслух говорим разные богохульные слова, обидные для милостивого и правосудного Владыки нашего и Творца. Пошлет Господь Бог на кого-нибудь из нас то или другое несчастье, – и мы, вместо того, чтобы смиренно покориться св. воле Божией, начинаем рассуждать: «да за что же Бог наказывает нас, – да чем же мы согрешили пред Ним, – да чем же мы хуже других» ?.. А между тем, и не думаем, что грехов у нас бесчисленное множество, и что почти каждый шаг наш сопровождается грехом. Так жаловаться на Господа Бога и так роптать на Него значит прямо употреблять Его св. имя ложно, потому что Бог никогда не делает неправды и милость Его никогда не покидает человека, а особенно тогда, когда постигает его какая-нибудь беда. Потому-то истинные праведники, какие бы несчастия ни послал на них Господь Бог, никогда ни мыслью, ни словом не ропщут на Него. В слове Божием описан один такой праведник, по имени Иов. За праведность Господь наделил его очень большим богатством. У него было семь тысяч овец, три тысячи верблюдов, пятьсот пар волов и пятьсот ослиц. Дом его был полон всего, и дети его – а их было у него семь сыновей и три дочери – каждый день собирались и веселились. Но вот, по навету дьявола, он в один день лишился всего: овец его спалило молнией, верблюдов, волов и ослиц запленили неверные, а детей всех задавило домом, – да мало этого, и самого-то его постигла страшная болезнь: все тело его покрылось струпьями, и он принужден был сидеть в навозной куче и черепком согребать с себя гной. И что же? Он не только не жаловался на неправоту Божию, но еще благословлял Господа Бога: Господь дал, говорил он, Господь и взял: как угодно Господу, так и сделалось; пусть имя Его будет благословенно во веки (Иов.1:21).

Дальше – не по правде и с обманом произносит имя Божие тот, кто молится лицемерно. А лицемерно молиться значить молиться не искренно, без всякого внимания и благоговения, – или еще проще, – молиться только одним телом, т. е., читать молитвы, делать кресты и поклоны, а душою совсем и не думать о молитве. Молитва наша бывает полною, истинною молитвой только тогда, когда мы отдаемся ей вполне, всем существом нашим, когда вместе с молитвенными словами, которые произносит наш язык, исповедуется пред Господом и наше сердце, когда вслед за коленопреклонением мысленно преклоняется пред престолом Божиим и наш ум, когда вообще вместе с телом молится Богу и душа наша. Только такая молитва может быть угодна Господу Богу и достойна Его милостей. А что это за молитва, когда человек молится одним только телом, когда язык его выговаривает святые имена Божии, а душа занята делами житейскими, – когда глаза его подымаются к небу, а в сердце кипит гнев на кого-нибудь, – когда руки его изображают св. крест и колена преклоняются к земле, а ум и мысль его думают совсем о другом и, пожалуй, еще о дурном! Такая молитва не только не угодна Господу Богу, но и противна Ему, и не только не умилостивляет, но еще раздражает Его. Вот что говорит Господь о людях, которые молятся такою молитвой: эти люди приближаются ко Мне устами своими и только устами своими почитают Меня, а сердце их далеко отстоит от Меня: они тщетно чтут Меня (Мф.7:6). Да и может ли быть иначе? Ведь такие люди прямо обманывают Господа Бога, когда устами призывают Его, а в душе своей и не думают о Нем, – ведь они прямо произносят Его святые имена ложно, с обманом.

Наконец – не за правду произносится имя Господне тогда, когда мы даем какие-нибудь благочестивые обещания Господу Богу, и не исполняем их. Например, подходит к человеку та или другая беда, и вот он молит Господа Бога: «Господи, избавь меня от этой беды, – я даю зарок сделать то-то, и то-то», – а прошла беда мимо его, и он забыл про свое обещание; – вот это и значит, что он обманул Господа Бога и произносил св. имя Его не в правду. Или, положим, хочется человеку получить какую-нибудь милость от Бога, хоть, например, чтобы уродился у него хлеб, или чтоб помог Господь развестись у него скоту, – и вот он опять молится Господу Богу и дает обещание сделать какое-нибудь богоугодное дело, напр., пожертвовать что-нибудь в храм Божий, или раздать нищим милостыню, или что другое; – но вот получает он божескую милость, родится у него хороший хлеб, разводится у него скот, – и он забывает не только про свое обещание, но даже иногда и про самого Бога: значит, когда он просил Господа Бога о милости, он произносил Его святое имя не по правде, с обманом. И такие обманы – самое грешное и противное Господу Богу дело. Уж если мы обманываем самого Бога, кого же после этого мы не станем обманывать? – Слово Божие прямо говорит, что лучше вовсе не давать никаких обещаний, чем давать – и не исполнять их. Если ты, говорит слово Божие, дашь обещание Господу Богу твоему, то не медли исполнить его, иначе Господь Бог твой непременно взыщет с тебя за него и будет на тебе грех. Если же ты не захочешь обещать, то греха на тебе не будет (Втор.23:21, 22). Так строго судит Господь за неисполнение обещаний, которые даются Ему. А между тем, многие ли из нас не грешат по этому случаю? Многие ли из нас неповинны в этом грехе? – Редкие; потому что если многие из нас и не давали Господу Богу никаких особенных обещаний, то все мы – христиане – даем Ему одни и те же обещания при крещении и на исповеди пред отцом духовным. При крещении каждый из нас отрекается от диавола, и дает клятвенное общение Иисусу Христу принадлежать Ему одному, быть Ему всегда верным и не отказываться от Его воли, несмотря ни на какие соблазны; – на исповеди мы опять повторяем те же обещания, а между тем, всегда ли и все ли мы исполняем эти обещания? – А ведь это тоже значит обманывать Господа Бога, за что Господь не преминет взыскать с каждого из нас.

Итак – вот в каких случаях произносится имя Божие не за правду и с обманом: именно, когда мы божимся за то, чего на самом деле нет, – потом, когда жалуемся и ропщем на Бога, дальше – когда рассеянно и лицемерно молимся, и, наконец – когда не исполняем обещаний, которые мы дали Господу Богу.

Мы знаем теперь, когда приемлется, или употребляется имя Божие всуе – понапрасну, т. е., против третьей заповеди Господней. Но когда же мы можем призывать имя Господне без греха, согласно с волей самого Господа? Когда, то есть, употребляется оно не всуе – не понапрасну? – Вот что нам нужно знать еще, чтобы лучше исполнить третью заповедь Божию. – Из того, что мы сказали выше, можно понять уже, в каких случаях имя Божие призывается не понапрасну, именно:

Не понапрасну произносится имя Господне, во-первых, тогда, когда мы с благоговением беседуем о Боге и великих делах Его, когда мы со страхом и любовью разговариваем о Единородном Сыне Божием Иисусе Христе, – о том, как Он сходил на землю для нашего спасения, как страдал за нас, и как воскрес и вознесся на небо, – когда рассуждаем о Святом Духе Божием, как Он сошел на св. учеников Христовых и как сходит Он и на нас в св. таинствах, – одним словом – когда мы ведем благочестивые беседы о пресвятой Троице, и о тех неисчетных милостях, которые Господь Бог сделал и постоянно делает для нас. А так как эти милости и вообще дела Божии описаны в свящ. книгах нашей православной церкви, то само собою следует, что не напрасно произносится имя Божие и тогда, когда мы произносим его при чтении слова Божия и других благочестивых книг. Само же слово Божие говорит, что блажен тот человек, который день и ночь поучается в законе Господнем (Пс.1:2, 3).

Не напрасно также произносится имя Божие и в молитве ко Господу Богу. Слово Божие говорит нам: непрестанно молитесь (Кол.5:17). Нужно только, чтобы молитва наша была искренняя и нелицемерная. А что такое искренняя молитва, мы уже видели; это именно такая молитва, в которой принимает участие не одно только тело, но и душа – и больше всего – душа наша. Если ты, когда читаешь молитву, кладешь на себе крестное знамение и делаешь поклоны, в то же время умом и сердцем своим переносишься к престолу Божию и духовно преклоняешься к подножию его, то ты молишься нелицемерно и имя Божие произносишь не напрасно. Также – когда ты взываешь к Господу Богу: «Господи, помилуй меня грешного! Господи, спаси меня!» и вместе с тем, в душе своей на самом деле каешься в грехах своих и просишь небесного милосердия, то опять ты молишься истинною молитвой и призываешь Господа Бога не понапрасну. Словом сказать, всякий, кто молится Богу с частым сердцем и с чистою душой, произносит имя Господне согласно с волею Божией.

Дальше – не напрасно имя Божие и в клятве, если только она дается по настоятельной нужде. Слово Божие говорит, что клятва полагает конец всякому прекословию (Ев.6:13). Стало быть, когда настоит важная нужда в клятве, когда от нее будет зависеть такое или другое решение дела, тогда мы не должны отказываться от нее – не должны думать, что если поклянемся, то согрешим против третьей заповеди Господней. Когда, напр., начальство позовет тебя в свидетели какого-нибудь дела и потребует от тебя присяги пред св. евангелием и честным крестом Христовым, – ты должен с охотою исполнить волю начальства, и будь уверен, что твоя клятва не будет напрасным, противным заповеди Божией, призыванием имени Господня; нужно только, чтобы ты шел под присягу со страхом и благоговением, как пред лице самого Господа, и говорил чистую правду, ничего не скрывая, и не делая никакой утайки. Точно то же следует сказать и о той присяге, которую даем мы Государю Императору нашему, как его верноподданные. Царь дан нам от Бога для нашего же счастья и безопасности, – и потому мы должны во всем его слушаться и всегда служить ему верой и правдою. А чем же мы можем уверить Государя нашего в своей верности к нему, кроме присяги? Когда мы клянемся пред св. евангелием и честным крестом – во всем повиноваться ему, то этим самым мы призываем самого Господа на поруку за себя, и, стало быть, как скоро мы изменим своему Царю, то изменим и самому Господу Богу, а правосудный Господь этого не потерпит.

Наконец, не понапрасну призывает имя Божие и тот, кто дает Господу Богу благочестивые обеты и исполняет их. Что такие обеты вообще приятны Господу Богу и на того, кто дает их, привлекают особенную милость Божию, об этом нечего и говорить: может ли быть неприятно Господу Богу то, что человек наставляет себе в особый закон то или другое богоугодное дело, которое не заповедано прямо в законе христианском, а оставлено на добрую волю каждого правоверного христианина?.. Но при этом нужно помнить, что и благочестивые обеты могут быть угодны Богу только тогда, когда они даются с толком и с рассуждением. Когда ты хочешь дать какое-нибудь обещание Господу Богу, то хорошенько размысли наперед, можешь ли ты его исполнить и не поведет ли оно за собою нарушения других твоих обязанностей, которые прямо указаны тебе законом христианским. Если бы, напр., какой-нибудь бедняк, чтобы выздороветь от тяжелой болезни, обещал раздать большую милостыню или сделать богатый приклад в церковь, то – само собою – при этом обещании он призывал бы имя Божие напрасно, потому что он знал, что не может исполнить своего обещания честным путем. Также – если бы, напр., отец большого семейства, которое живет только его работой, дал обещание – сходить к дальним святым местам, напр., в Иерусалим, а свое семейство оставил бы без хлеба и одежи, то – в этом случае – он пошел бы не только против человеческой природы, по которой каждый отец любит своих детей, но и против прямой заповеди Господней, которая велит родителям воспитывать детей своих и всячески заботиться о них: кто не промышляет о своих и особенно о родных, говорит слово Божие, тот отказался от веры и есть хуже неверного (1Тим.5:8). Но когда человек наперед размыслит об обете, который он хочет дать Господу Богу, и увидит, что он может исполнить его, не нарушая других своих обязанностей, – и потом уже поклянется именем Божиим исполнить его, то он призовет имя Божие не напрасно, а согласно с волею Господней.

Вот в каких только случаях св. имя Божие произносится согласно с волею Божией!

Мы разъяснили теперь все, что прямо заповедует нам третья заповедь Господня. Но остается еще один вопрос, который тоже легко может прийти на ум при размышлении об этой заповеди. Для всякого понятно из третьей заповеди, что призывать имя Божие понапрасну – грешно; но нельзя ли в этом случае без греха призывать другие какие-нибудь св. имена, – нельзя ли, напр., божиться без греха – пресвятою Богородицею, Николаем чудотворцем и проч., – нельзя ли – наконец – клясться просто обыкновенными вещами, напр., землею, солнцем, и другими подобными клятвами, которые часто у нас употребляются? – Нет и нет. Слово Божие не позволяет никакой божбы или клятвы, если нет в ней особой нужды. Вот что говорит один из учеников Христовых, св. апостол Иаков: прежде всего, братья мои, не клянитесь ни небом, ни землей, ни другою какою клятвой (Иак.5:12). Да и сам Господь наш Иисус Христос прямо запрещает всякую клятву. Вы слышали, говорит Он, что сказано древним (т. е. ветхозаветным евреям): не преступай клятвы, но исполняй пред Господом клятвы твои. А Я говорю вам: не клянитесь вовсе: ни небом, потому что оно – престол Божий, – ни землею, потому что она – подножие ног Его, – ни Иерусалимом, потому что он – город великого Царя, – ни головою своею не клянись, потому что не можешь ни одного волоса сделать белым, или черным. Но да будет слово ваше: да, да, – нет, нет, а что сверх этого, то от лукавого (Мф.5:33–37), т. е., на словах и на деле всегда будь так правдив и честен, и добросовестен, чтобы одному слову твоему: «да, истинно так», или: «нет, не так» – вполне верили, – ибо, что сверх сего, т. е., если в подтверждение своих слов будешь чем-либо без нужды божиться, то от лукавого, т. е., происходит от внушения дьявола и есть грех, за который подпадешь под суд Божий.

Н. В.

Десять лет уже я священником, – рассказывал о. М-л, – и только теперь начинаю верно понимать свои обязанности. Я не останавливаюсь теперь на общих их требованиях, выражаемых в тех или в других правилах, а проникаю, так сказать, в самую их душу, в их внутреннейшее содержание, я нахожу в себе и силы, и уменье с заметным успехом прилагать, давно сознанные умом моим, обязанности пастырского долга к разнообразным частным случаям моей священнической деятельности.

Скажу вам сначала о том, что меня особенно сильно затрудняло в приходе на первых порах, когда, только что кончивши семинарский курс, я сделался сельским священником. Не успел я хорошенько ознакомиться с приходом, как открылось, что в нем – больше половины раскольников. Потом, принявшись за обращение их слишком круто, слишком неопытно и неблагоразумно, как оказалось после, и вступивши по этому предмету в столкновение с гражданскими чиновниками и с местными помещиками, я печально был поражен тем пренебрежением, которым наделили меня почти все эти господа. Особенно горько было мне то, что ошибки и промахи, происходившие от искреннего усердия – привлечь заблуждающих в православие, вызывали против меня неудовольствие чиновников, а мое рвение, моя горячность, не выступавшие, впрочем, из пределов пастырского долга, подвергались часто насмешкам и навлекали на меня обвинения в неблагоразумии. Довольно было и таких случаев, когда земские чиновники, вызванные в мой приход моими крутыми мерами против раскольников или жалобами последних, или другими какими-нибудь обстоятельствами, – обходились со мною не только неуважительно, но даже без церемонии оскорбляли меня жесткими замечаниями, выговорами, насмешками, и даже угрозами. В то время это сильно огорчало меня и охлаждало мою ревность и пастырскую заботливость. Но теперь, когда хладнокровно посмотрю на это, то вижу, что я не совсем был прав в этих ненужных и бесполезных столкновениях с чиновниками.

Да, и теперь я не могу спокойно вспомнить о тех промахах, о той горячности, о той, плохо направленной ревности, с какими я приступил к обращению своих раскольников: лет пять своими приемами я только отдалял раскольников от себя и от церкви; лет пять от моих приемов раскол только укреплялся и на моих глазах приобретал все больше и больше последователей из среды моих православных прихожан.

Священник, мой предшественник, был человек старый, и с раскольниками жил мирно. Все они значились в метриках православными, а между тем, крестили младенцев, хоронили усопших, исправляли всякие требы сами, или чрез своих людей, а священнику только платили очень порядочные деньги (богатые – до 50 рублей за право самим венчать, крестить, хоронить и пр.), в церковь никогда не ходили, причта с иконами и крестом во время ходов не принимали. Все это имело, без сомнения, не совсем хорошие последствия и показалось мне возмутительным; и потому я решился вдруг вырвать с корнем зло, посеянное моим предшественником. Я настоятельно потребовал, чтобы раскольники ходили в церковь, не соглашался продавать им право самовольного совершения треб ни за какие деньги, во время ходов насильно входил в их домы, и вооружил против себя раскольников так, что они не один раз собирались меня убить, о чем предварительно распускали молву между православными. Поступая так, я, как сознал после, ничего не делал для прямого сближения с раскольниками. При встречах с их начетчиками, я пускался в жаркие, крикливые и неравнодушные прения, преимущественно о сложении перстов, о хождении посолонь, и об имени Иисус, как о таких предметах, о которых мог кое-что сказать; но спокойные замечания и рассуждения, нередко начитанных по-своему, противников только вредили моей репутации в глазах православных прихожан: понятные и простые речи начетчиков им нравились, а мои риторические и общие бездоказательные, хотя и воодушевленные, восклицания не имели никакого доступа к их душе, и потому не могли заверить их в истинности моих убеждений. Каждое столкновение с раскольниками для прения было для меня поражением: по приходу распространялся слух, что такой-то, тогда-то забил попа там-то, заспорил попа так, что он и пикнуть не мог. Раздосадованный неуспехом и непростительным коснением раскольников в заблуждении (мне казалось, что мои речи должны были тотчас же всех их убедить в истине, и только после я узнал, что в них для убедительности недоставало очень многого, и притом существенного, именно недоставало фактической доказательности, спокойной простоты, и искренней дружественности), я начал беспокоить свое начальство жалобами. Но, встречаясь на пути расследований по делам с гражданскими чиновниками, и живя далеко от губернского города, я только запутывался в жалобах, и навлекал на себя лишь неудовольствие начальства. Обыкновенно чиновники брали с раскольников деньги, улаживали причиненные мной им неприятности, распекали меня и уезжали, оставляя раскольников торжествующими, а меня сконфуженным и опозоренным. Но это меня не унимало. Оставив официальные жалобы, я старался обличать и унижать раскольников в своих поучениях. С сожалением воспоминаю об этих публичных моих обвинениях против раскольников, потому что большая часть этих обвинений основывались на слухах, часто ложных, и нисколько не проверенных, и преувеличенных. Не зная за своими раскольниками-односельцами тех вин, которые я взводил на них, православные видели в них клевету, и теряли ко мне доверие. Я, например, толковал в своих проповедях, что поморцы не почитают Царя и не признают Богом данной ему власти, а наши сельские поморцы, как оказалось после, и в голове этой мысли не имели; я жаловался, что хлысты на своих собраниях предаются безстудному разврату, а у наших хлыстов, к которым, как после стало мне известно, ходили и православные на молитву, этого обычая вовсе не было. Лет в пять приход совершенно расстроился, православных не осталось и четверти, да и те смотрели на меня косо; пришлось ссориться с ними и прибегать к вымогательствам при сборах; наконец, дошло до того, что я стал нуждаться в куске хлеба, а тут трое детей пищат. Что делать? Я часто задумывался, и, не скрою грешной мысли, приходил к искушению – стать на дорогу предшественника. От неудач я потерял прежние одушевление и энергию, и начал жить и действовать, опустя руки, как придется. Пробовал было проситься в другой приход, но не был удовлетворен; да у нас, сказать по правде, таких просителей пол-епархии, и удовлетворить просьбе их, касательно перевода, начальство не имеет никакой возможности, при всей готовности своей облегчать нужды и помогать недостаткам своего духовенства.

Так как у меня, после развязки с хлопотливыми отношениями с раскольниками, стало оставаться много свободного времени, которого некуда было девать, то я принялся доставать и читать для развлечения книги, особенно периодические, духовные, и некоторые светские издания. Но то, к чему я обратился за развлечением, послужило для меня учением. В журналах я встретил статьи, выясняющие положение современного сельского пастыря и отношение его к раскольникам. Многое, чего я прежде не видел в своей деятельности в отношении к ним, все мои промахи – начали для меня раскрываться и уясняться. Размышление довершило мое умственное пробуждение, и я, с одной стороны, решил в уме читать и читать, учиться и учиться, потому что нашел себя непонимающим многих простых вещей, а с другой – задумал иначе вести дела по приходу.

В самом деле, каких простых вещей я не понимал практически, хоть и сознавал их умом, в продолжении пяти лет своего служения! Не понимал я; что своими резкими придирками я только раздражаю раскольников и вооружаю против себя и православных, порицаниями заблуждающих, часто запальчивыми, а иногда ложными, которые, потому, естественно, в слушателях возбуждали подозрение к моей искренности, и сочувствие к оклеветываемой преувеличениями, и скромной, строгой по жизни, части прихода (раскольники моего прихода, несмотря на сектаторское уклонение от церкви, вели жизнь внешне христиански-образцовую). Не понимал я, что своими крикливыми, скорее словопрениями, чем собеседованиями с раскольниками, без основательного и подробного знакомства с их образом мыслей, даже без усердного и добросовестного изучения и того, что было у меня в руках по предмету раскола («Известие о старообрядцах» Андрея Иоаннова и «Пращица» Питирима), я должен был казаться для них восторженным, но жалким крикуном, не заслуживающим никакого уважения. Не понимал я, что у меня не было в душе самого главного, без чего и приняться нельзя за миссионерство, – не было любви к раскольникам: я воображал себя властью, посланною одним словом и одною неподкупностью тотчас же присоединить раскольников к православию, и не подозревал, что если они не обращаются к церкви, так вины следовало искать прежде всего во мне, в моих приемах; я винил без снисхождения раскольников в упорстве и злонамеренном коснении, и опускал из виду, что ведь они заблуждаются по стремлению к истине, и по превратно направленному исканию спасения, которым дорожат не меньше моего.

Да, в недостатке любви к раскольникам скрывается важнейшая причина того, почему в настоящее время раскол все более и более распространяется по приходам, и священники как будто все менее и менее имеют православно-просветительного влияния на заблуждающих. Все мы, сельские священники, очень хорошо знаем, что надобно любить заблуждающих, но не умеем приложить этого знания к делу. Мало того, при теоретической любви к раскольникам, мы на практике действуем в отношении к ним чистыми врагами не только с их пристрастной, но и с евангельски- миссионерской точки зрения на дело.

Первое дело: каждый из нас выносит из воспитания на пастырство неприязнь к раскольникам, как к злым отщепенцам. Эта неприязнь внушена нам родителями, не искоренена в семинарии, и полагается скрытною печальною основою всех наших миссионерских действий. А ведь Иисус Христос, еще сущим нам грешным, возлюбил нас.

Второе дело: все мы вступаем в сношение с раскольниками с надменным сознанием своего превосходства над ними, хотя, по отношению к ним, не обладаем никакими знаниями касательно спорных пунктов, знаниями, которыми бы мы могли засвидетельствовать свое превосходство над ними. Это – гордость, часто не сознаваемая, но естественная при скрытной неприязни к раскольникам.

Третье дело: все мы, не делая благоразумных уступок и снисхождений, настоятельно требуем, чтобы раскольники вдруг оставили свои задушевные заблуждения, иногда совершенно невинные, но в то же время не заботимся войти в дух этих заблуждений и понять чего стоит раскольникам оторваться от них, и не лучше ли до поры позволить им держаться их, – например, произносить «Исус», если они любят такое сокращенное произношение, делать для них ходы посолонь, если они просят, даже, если нужно, молиться для них двуперстным крестом, лишь бы только не продавать этих, снисходительных и направленных к привлечению заблуждающих в единение с церковью, уступок. Так, св. апостол Павел, учитель языков и проповедник благодатной свободы от закона обрядового, почел нужным для христиан-евреев совершить обряд назорейского очищения.

II я, в продолжении первых пяти лет, воображал, что люблю раскольников, и что делаю для них все, что может сделать самая пламенная любовь; а как поразобрал после, при большем понимании и уяснении себе дела, – нашел, что и любовь-то моя была затемнена раздражительностью постоянной и случайной, одним словом – скрытою неприязнью, да и поступал-то я с раскольниками в духе мнимой, а не истинной любви, в духе самолюбивого стремления – скорее сделать их православными, а не в духе отеческой готовности – терпеливыми, бескорыстными и искренними усилиями довести их до того, еда како даст им Бог покаяние в разум истины: и возникнут от диавольския сети, живи уловлени от него, в свою его волю (2Тим.2:25, 26).

(Продолжение будет).

Таганрог, 1862 г., мая. – Брату моему

Вчера день Вознесения Господня я праздновал в г. Ростове на Дону. Путь наш по этой реке был так быстр, что я не мог обратить должного внимания на роскошные станицы, разбросанные, впрочем, довольно редко по обоим берегам Дона. При взгляде на эти тихие и мирные жилища воинственных донцев, трудно представить себе те кровавые сцены, которых свидетелями были воды донские. А ведь здесь действовали или по крайней мере отсюда вышли удалой Ермак Тимофеевич, смелый Булавин, отчаянный Разин, страшный Пугачев и др. Что ж теперь Дон? Мирный, благодатный он. – По обоим берегам его – станицы – одна лучше другой – красуются; повсюду видна жизнь и заметно образование; здесь нет и подобия наших русских селений, отличающихся своею невзрачностью и бедностью. Храмы Божии, на радость всякому православному, у казаков составляют, кажется, предмет особенной заботливости. Почти в каждой станице мы встречали богатые каменные храмы, которые могли бы служить украшением не только станиц, но и порядочных городов. За то, по милости Божией, и сами казаки живут добрыми и достаточными хозяевами, – на мой взгляд – счастливее, нежели наш казенный крестьянин, может быть оттого, что казак умнее мужика умеет пользоваться тем, что у него есть. Правда и они жалуются на трудность службы своей, особенно для некоторых семейств. Но ведь и выгоды свои есть в казачьем быту; нельзя же доброму сыну отечества пользоваться всеми его благами, а для него ничего не делать; отечество ведь общий дом, общее хозяйство наше, и заслуга для него должна быть у каждого из нас на первом плане.

Правый берег Дона постоянно возвышен и по местам довольно крут; на левом же берегу, параллельно реке, извивается в разной широте зеленая долина лугов, которая дает казакам в изобилии сено по вскрытии ее от полой воды. Этот берег местами покрыт леском; но он – чем ниже, тем становится реже и скуднее. – Из станиц на пути от Калача до Ростова, особенно привлекают внимание– Нижнечирская, Цимлянская, Раздорская и Старочеркасская, также Аксай с подвижным богатым мостом. По правому берегу в очень многих станицах тянутся богатые виноградные сады, – что с лесистым берегом представляет картинный вид на обе стороны. Жаль, – природе богатой заметно недостает хозяйских трудовых рук.

16 мая в 7 часов вечера пароход наш «Казак» прибыл в Ростов. Вообще сказать, город богат Божиими церквами, и видно как дружно они строились вместо старых деревянных, и как число их увеличивалось с распространением города. По ближайшему сообщению с Азовским морем, он одушевлен заграничною торговлею, многолюден, особенно в летнее время; в нем есть заводы – литейный, земледельческих машин, и другие, но жаль, что все почти нерусские, – Счастлив я был, что мог воспользоваться праздничным днем, как мне хотелось. Раннюю литургию стоял в Казанской церкви, а позднюю в соборной – Успенской. Там и здесь имел я удовольствие слышать городских певчих, которые исполняли свое дело довольно стройно и приятно, – по крайней мере для моего уха, которое привыкло слышать только своих бедных сельских причетников. После них и порядочное пение пойдет за хорошее, а мелкие недостатки как-то не бросаются в глаза. В городе есть, говорят, не один хор, но самый лучший из них соборный, которым управляет регент из воспитанников капеллы. Когда-то мы, сельские жители, дождемся благодатного времени, будем слышать у себя в церкви приятное стройное пение! Если когда, то именно теперь – сознаю этот недостаток наших церквей; чувствую, как неприятно непривыкшему уху слышать нестройное и неискусное пение сельского причта, подкрепляемого иногда еще менее искусными охотниками. – От кого же зависит этот недостаток? Мы священники можем заставлять причетников учиться петь и особо готовиться к службе, приучать с собою и прихожан способных, у кого есть охота петь на клиросе; но это очень немного пособит делу. Если дьячкам нужно учиться петь, – кто же будет их учить? Хорошо, если наставник сельского училища или кто-либо из причта смыслит в этом деле; но ведь это редкость не только в селах, даже в городах. И епархиальное начальство винят в этом грехе; оно радо бы всюду определять людей искусных в пении, способных заводить кружки певчих, но где таких взять для сельских церквей, когда и в городах их немного и там дорожат хорошим певцом, так что нередко и при некоторых слабостях его терпят на должности, как ни горько это бывает. Общество имеет право справедливее – винить в этом наши духовные училища. Они могли бы подготовлять для церквей певчих, способных обучать и других правильному и стройному пению. Но, кажется, в наших училищах доселе не обращено должного внимания на этот важный предмет. Обязанность обучать нотному пению возлагают там на одного из учителей, без разбора – способен ли он к тому или нет, и обучение, большею частью, бывает без всякого приложения к практике, к церковному богослужению. Будь в училище этот предмет в должном внимании, – тогда, быть может, мы были бы богаче знатоками церковного пения, и епархиальному начальству можно бы построже делать выбор при определении на причетнические места. Да, теперь очень кстати обратить внимание на этот предмет. Не говоря о том, что повсюду и в селениях теперь более, нежели когда-либо, ощущается нужда в хорошем церковном пении, – есть и возможность к тому: отцы-крестьяне с радостью готовы послушать в церкви пение своих детей, а сельское училище дает удобнейший способ набирать и обучать их тому. – В Ростове ближе всего я успел посмотреть новый собор Успенский. Он довольно обширен, с тремя престолами в ряд; иконостас отделан довольно богато; в нем иконы все почти писаны в Москве, и – что особенно эффектно – фон их голубого, ярче небесного, цвета. По моему мнению, нашим церквам, не имеющим под рукою хороших и добросовестных мастеров, лучше всего выписывать иконы (если нужно и – в ризах), резьбу, отделанную золотом, и подобные вещи из Москвы или другого подобного центра иконописного искусства. И при настоящих, не везде удобных путях сообщения, многие находят это лучшим и выгоднейшим, а при больших улучшениях путей, видимых теперь и ожидаемых впереди, это будет еще лучше и удобнее. – Сегодня, в 11 часов утра; мы выехали из Ростова на пароходе «Волга». Этот пароход имеет назначение плавать в море, потому обширнее речного и с глухим бортом. – В час пополудни, после непрерывных поселков на обоих берегах Дона, показался на левом берегу г. Азов с двумя церквами. Там есть крепость, построенная еще турками, но ее с берега не видно. За Азовом недалеко малороссийская слобода – Каганлик, тоже с двумя церквами. – В 2 часа мы вступили в мели гирл, которые еще более мелеют от восточного и северо-восточного ветра, что много препятствует судоходству. Задержка здесь угрожала и нам, но Господь дал, мы проехали с осторожностью благополучно. Гирла открыли вход в море. Не забыть мне момента, когда я впервые увидел необъятное море и на лоне его мелькавшие морские суда! – Скоро и Таганрог показался вдали будто на роге материка. В 5 часов вечера мы входили в превосходную гавань его. Не терял я тех сладких минут, когда картины берега изменялись с приближением к нему нашего парохода. Вот мы на берегу. Полукруг его обложен, будто пестрою бахромой, морскими судами и баркасами разных форм и цветов. Многочисленные мачты их, увешанные парусами и переплетенные снастями, издали походившие на ткань паутины, матросы, которые малыми точками сновали по веревкам, – все это представляло для меня редкую и поразительную картину. Эта картина невольно нарисовала в моем воображении жизнь моряка с ее особенностями. Если где, то здесь можно заметить что-то общее, близкое между греком, итальянцем, англичанином, турком, и др. нациями. Когда бы Господь соединил все языки так, в одно стадо верующих! – Сейчас мы с гавани пришли в город и расположились на первой попавшейся квартирке провести ночь, пооглядеться. – Пока прощаюсь с тобою.

1862 года, мая, г. Мариуполь

Первый шаг на пристань Таганрога дает уже понятие о характере города: на первых же порах чувствуешь себя в какой-то особой сфере, совсем отличной от той, в какой живут многие русские города, обыкновенно богатые своею грязью и пылью, и особенно своею бездеятельностью, наводящей скуку.

Когда я шел с берега, то прежде всего поразил мое внимание монумент императора Александра I; и я с особенным усердием спешил видеть его и почтить память Благословенного Императора достойным поклонением праху Его в греческом Троицком монастыре, именуемом по храмоздателе Варварциевым. Но на пути, на самой пристани, под горою, разрушенные большие каменные здания напомнили мне бомбардирование этого города в минувшую войну, и это воспоминание наполнило мое сердце горечью. Всякая обезображенная стена, всякий обрушившийся камень теперь говорил мне о бывшей несчастной године нагляднее и выразительнее, нежели все вести, читанные мною в печати. Здесь я мог представить, что потерпел тогда город, привыкший к мирной, приятной и счастливой жизни. – С этой тяжелою думой всходил я на гору ближайшим крутым всходом; когда же явился предо мною город с видом счастливца, богатого до роскоши, и веселого, то и я переменился в своих чувствах. Опять первым моим желанием на квартире было узнать, где идти к монументу. Оправившись от морского пути, мы поторопились в греческий монастырь к вечерней службе с тем, чтобы там остаток дня уделить памяти Благословенного. – Путь нам лежал мимо соборной Успенской церкви; величественный вид ее невольно остановил на себе наше внимание. – Сторож в это время отпирал двери церкви в ожидании, должно быть, вечерней службы, и мы воспользовались этим случаем, взошли во храм. Кроме великолепия святыни, что особенно мне понравилось, –это круглая форма главного храма; эффект, какой производит эта форма с своею обстановкой, думаю, достойно вознаграждает идею художника. Здесь видели мы с внешней стороны, в южной стене храма, неприятельское ядро, попавшее сюда во время бомбардирования Таганрога в последнюю войну и вправленное на память потомству. – Опять идем к монументу. Найти его в городе очень легко: достаточно кому-нибудь рукой махнуть в ту сторону, где он стоит, и вы непременно пройдете к нему. Мы, поверя одному такому мановению, шли улицею... вдруг из-за угла закрасовался величественный монумент, издали – будто сам живой Александр Благословенный на высоком пьедестале. Радостное – ах! невольно вылетело из груди у меня, не видавшего еще произведений искусства этого рода. Вечная память Александру Благословенному, радости России, освободителю Европы! Вот дом, где он жив был, как мы теперь живы, а смерть как будто сторожила здесь его, и похитила. Вот место, где он проходил пред народом. Он посещал ближайший к квартире св. храм в греческом монастыре: идем и мы по дорогим стопам его, и молимся пред той святыней, пред которою он преклонялся и молился в последние дни своей жизни. От монумента образ его, будто живой, сопровождает нас во храм. Здесь, во-первых, бросается взору памятник, пред которым под мраморной плитой положен прах (внутренности почившего) Александра I. Во блаженном успении вечный покой подаждь ему Господи! – Вечерняя служба была на греческом языке. Греческое пение понравилось мне, как – священное; оно как будто переселяет душу на почву той Греции, которая даровала России св. христианскую веру; с другой стороны, в этом пении нет того, что трогает до глубины сердца, и переселяет нас в селения ангелов, славящих Бога. Греки, по-видимому, строже нас наблюдают, чтобы клирики их образовали лики ангелов, – даже Κύριε ἐλέησον поют попеременно оба лика по разу; но такому усердию невольно изменяет голос грека, как вообще не музыкальный голос aзиатца, – дребезжалый, с полудикою интонацией. – Отсюда мы прошли в Константиновскую греческую церковь, где познакомились с добрым о. протоиреем Н. Б., в семействе которого как у родных нашли мы приют и с удовольствием провели вечер. – Следующий день проливной дождь помешал мне ближе познакомиться с городом. Только крайняя нужда – осведомиться о дальнейшем пути, обеспечить его – не давала мне засиживаться в квартире. – При дожде и ветре море не привлекало уже к себе. К тому же цены на пароход до Мариуполя оказались непомерно высоки; потому я нашел более выгодным нанять здесь лошадей в Екатеринославль (27 р. с. за фургон), нежели в Мариуполе. Фургонщик мой был еврей; потому необходимо было ждать его субботний день (шабаш); за то и я с своей стороны заставил его ждать себя, в воскресенье, пока я отслужил раннюю литургию в греческом монастыре. – Думаю, для тебя небезынтересно знать особенности в греческой службе: служил я без диакона; евангелие читал по их обычаю, к народу, для того и аналогий ставился на амвон так, как для обыкновенной проповеди; антидор раздается народу непременно рукою священника во время внятного, протяжного чтения псалма: Благословлю Господа, как и устав предписывает, но чего в русских церквах мне не приходилось видеть²⁵⁹. Признаюсь, мне то и другое весьма нравится, – При всех хлопотах, при дурной погоде, нельзя было не заметить, что город богат и очень опрятен. В нем нельзя почти различить улицы, какая из них лучше, какая хуже. Кажется, весь он построен на камне, из камня и железа, и – так дружно, как будто строил его один хозяин: нет той неурядицы, чтобы богатые каменные здания мешались с полусгнившими деревянными лачужками. Не знаю, есть ли там улица или двор, который бы не был вымощен диким камнем. В 9 часов утра, под дождем почти постоянным и при значительном ветре, мы оставили Таганрог. Дорога шла все берегом, в виду моря, чрез помещичьи поселки. В них часто красуются дома богатые до роскоши, с богатыми помещениями для хлеба, рогатого скота, и даже для свиней, но с беднейшими избами для рабочих людей: там известь и кирпич, а здесь глина и камыш, или солома. В 5 часов вечера мы, по причине сильного ветра, с трудом переехали на пароме речку Кал-Миус при впадении ее в море. – Как коренные русские, почти никогда не видавшие евреев, и знакомые с ними только по книжкам, мы больше всего не хотели ночевать на еврейском постоялом дворе, и потому нас очень обрадовало, когда в содержателе постоялого двора мы узнали казака, как ни груб он был. – На другой день, в 2 часа пополудни, мы въехали в г. Мариуполь. С северной стороны его течет еще речка Кал-Миус, которую мы переехали на пароме, а с южной – город омывается морем. Пристани устроенной здесь нет, потому пароходы и суда за мелями далеко не подходят к берегу. – В Таганроге все кругом нам говорило, что мы вне своей родной Руси: там редко встречали великоросса, а здесь их кажется уже вовсе нет. Главные жители города – греки; между ними довольно евреев, часто встречаются приезжие из окрестных колоний немцы, попадаются и малороссияне. Признаюсь, в первый раз попасть в такую чуждую среду, не видеть и не слышать ничего родного – как-то непросто и даже грустно. Но человек скоро привыкает к своему положению, а христианину – где есть Божий храм, там есть и утешение. – Тот же день мы узнали, где Успенская церковь, славная чудотворною иконою Божией Матери, о которой мы слышали еще в Ростове. Обстоятельства как нарочно нас задержали в этом городе на весь следующий день, и – мы с утра определили идти на поклонение св. икон. Церковь Успенская находится в предместье, называемом Марианским, верстах в 2-х собственно от города. Храм выстроен в виде креста, со многими главами; нижняя часть его – каменная, а верхняя деревянная. Вообще сказать, храм не отличается ни изяществом архитектуры, ни своим богатством; и, хотя все в нем недавно забелено, закрашено, однако следы ветхости и разрушения проглядывают во всем, даже ограды порядочной нет. При церкви два священника; оба кажется живут в довольстве и с комфортом, далеко лучше нас – великороссов. Один из них, по просьбе моей, проводил нас во храм. Чудотворная икона вышиной не более аршина; на ней Божия Матерь изображена с предвечным младенцем на левой руке. Писание очень древнее, потускнелое, но целое, – по крайней мере, сколько это видно на лицах и руках, не покрытых ризою. Вся икона покрыта жемчугом, убрана драгоценными камнями и увешана золотом и серебром – по усердию православных поклонников. Мы слышали, что еще много драгоценностей ее хранится в ризнице. Такое богатство жертв достаточно свидетельствует о богатстве милостей, излиянных пресвятою Богородицею на почитателей ее пречистого образа. – Сколько я мог узнать в минутное свидание с местным священником, – икона эта, по преданию, одна из тех, какие написал св. евангелист Лука; явилась она в Крыму, в Евпатории, чудным образом. Вот какие сказания об этом сохранились: когда-то, на долю живших в Евпатории греков, кроме ига татарского, выпало еще много смертей терпеть от страшного чудовища наподобие змия, сходившего с одной из неприступных скал близ города. Страшная была это година для местных жителей: человек, скотина или другое домашнее животное, какое попадалось ему на пути, пожиралось им или умерщвлялось. Много было жертв, много и молитв слезных принесли христиане-греки Господу Богу; наконец, несчастные случаи более не повторялись и чудовища никто уже не стал видеть. Вместе с тем, многие в ночное время на скале, где предполагалось жилище страшного врага, начали видеть огненное сияние. Не вдруг, конечно, нашлись исследователи этого явления. Однако, по милости Божией, чрез несколько дней греки, к несказанной радости, нашли на этом месте св. икону Богоматери, и пред нею то грозное чудовище, уже издохшим. Из Евпатории святыня перенесена греками в Мариуполь, во время переселения их на русские земли, и до сих пор считается их богоданною собственностью. – В городе всего семь церквей. Из них особенно замечательна по архитектуре и изяществу – церковь итальянская. Есть духовное уездное училище. Постройка в главном городе почти вся каменная, но улицы не вымощены, очень неровны и, заметно, в мокрое время грязны. Вообще характер города более азиатский, нежели европейский. – При всем том, нельзя не заметить, что в городе промышленность (рыбная и хлебная) довольно развита, от чего он богат и, заметно, благоденствует. – Извини, брат, за бедность моей статистики; трудно на пути более подробно проследить этот предмет. Теперь предстоит нам переехать сухопутьем около 250 верст до вод днепровских. Помолись Богу о нашем благополучном путешествии.

С. П. Б.

2

Несколько менее, чем от священника, впрочем, довольно важных условий, требуется и от причетников при совершении богослужений, чтобы они имели благодетельное влияние на верующих.

Церковнослужители, как сотрудники и помощники священника в совершении служб церковных, не должны уклоняться от участия в богослужениях, не только совершаемых во храме, но и тех, которые отправляются в домах прихожан, по их желанию. Есть требы, которые удобно может совершить и один священник, напр., наречение имени новорожденному, напутствие больного и подобные; при совершении таких треб могут и не быть причетники. Но много и таких священнодействий в нашей церкви, отправление которых невозможно, или весьма неудобно одному священнику, напр., крещение, молебное пение, водоосвящение и т. п. К совершению таких священнослужений, особенно же богослужений общественных, совершаемых во храме, причетники должны являться непременно, с одной стороны потому, что это необходимо и составляет прямую обязанность причетнической службы; с другой – потому, что их усердие в исполнении этой обязанности может возвышать в глазах народа важность богослужения и придавать назидательную торжественность совершаемому священнодействию. Отсутствие церковников могут извинять только самые уважительные причины, каковы: болезнь, какая-либо порученность от начальства, и пр.; но никогда не могут извинять хозяйственные занятия, по той простой и всем известной причине, что обязанности к Богу и ближним выше тех, которые удовлетворяют нашим личным нуждам и относятся к нашей пользе, и предпочитать последние первым – преступление пред законом божественным и человеческим.

Как «прислужники» священнодействующего при богослужении, причетники обязаны являться к богослужению благовременно, всегда прежде священника, дабы могли приготовить и привесть в порядок все, что нужно при совершении оного, напр., облачения, воду для крещения, огонь для кадила и многое другое.

К богослужению, делу великому и святому, церковнослужители должны приходить в благоприличном виде и благопристойной одежде. Если причетник является к богослужению, особенно совершаемому во храме, в худой и замаранной одежде, неумытый, не причесанный, особенно же, нетрезвый, словом – в таком виде, в каком он постыдился бы показаться человеку, сколько-нибудь им уважаемому, и не смел бы явиться к своему начальнику, – напр., благочинному, – то он оскорбляет священнодействия церкви, соблазняет присутствующих и унижает себя самого и свое звание, положим, не слишком высокое, но почтенное по обязанностям и необходимое в христианском обществе.

При богослужениях причетники должны вести себя чинно, с священными предметами обращаться благоговейно, и исполнять свои обязанности с усердием, не суетясь, но и не леностно. «Стоящим в лицех церковных, устав повелевает, не творити бесед; всяко бо сие возбранено есть от св. отец; ниже исходити кому, или входити, доидеже поставлено будете чтение»²⁶⁰. Требование это нарушается, когда причетники, во время богослужения, разговаривают без надобности с предстоящим народом, или ведут беседу и спор между собою, или же смеются; когда без нужды переходят с места на место, и без цели бродят по церкви, и заходят иногда даже в св. алтарь; когда небрежно переставляют св. иконы, берут и перелистывают без цели церковные книги, и потом бросают их куда ни-попало; когда, по рассеянности и невнимательности, прежде времени подают священнодействующему нужные ему вещи, или заставляют ожидать, когда в них настоит необходимость и т. под. – Но особенное внимание церковнослужители должны обращать на чтение и пение, составляющие необходимую принадлежность церковных богослужений, и прямую их обязанность. В приходских церквах наших, особенно в сельских, причетники, по малообразованности, небрежности, и нерадению, а также и потому, что читать и петь, особенно при службах продолжительных, напр., в великий пост, дело весьма трудное для одного или двух причетников – часто допускают в чтении и пении непростительные злоупотребления. Большею частью они читают неправильно, изменяют слова, делают ударения и остановки не по указанию знаков ударения и препинания, а по собственному произволу, – чтобы перевесть дух, иногда же, чтобы сказать кому-нибудь два, три слова; и таким образом совершенно искажают смысл написанного. Еще чаще, или почти всегда, читают без всякого участия ума и сердца, без внимания и благоговения, монотонно, с чрезвычайною поспешностью и беглостью, не произнося, можно сказать, слов, а испуская одни только непонятные и бессмысленные звуки, в которых и самый внимательный слушатель ничего понять не в состоянии. Иногда же, произвольно сокращают чтение и опускают многое, или, для ускорения богослужения, тихо вычитывают, положенное по уставу чтение, прежде времени, когда только есть на это возможность, напр., кафизмы – во время чтения шестопсалмия, канон святому, когда вслух читается другой канон, напр., воскресный и проч. – И пение сельских причетников большею частью сопровождается своего рода предосудительными недостатками. То бывает неправильное, так что трудно уразуметь напев оного; то вялое, неохотное и безжизненное, то слишком поспешное, сливающее слова, то до крайности растянутое, несколько раз повторяющее одни и те же слоги и слова, и крикливое. – Последнее преимущественно бывает тогда, когда соберутся несколько причетников, напр., в храмовый праздник.

Для славы Божией и назидания присутствующих при богослужении, церковнослужители должны читать правильно во всех отношениях, ясно, внятно и с любовью к св. делу, без опущений и сокращений, не отступая ни в чем от устава, но сообразуясь с ним даже и в изменении голоса, читая то «низким и тихим гласом, то гласом высшим²⁶¹, особенно же со всяким вниманием и страхом Божиим, яко самому собеседующе Христу Богу нашему невидимо и моляще о грехах наших»²⁶². «Сим образом провозглашаемое чтение слушающим имеет быть наставлением и утешением, – говорит книга о должностях пресвитеров приходских, – и при таком порядке вместе с слушанием может воспоследовать умиление духа»²⁶³. И пение должно быть правильное по гласам, тихое, назидательное, благочестивое, выразительное, стройное и умилительное. «Недостоин бо пети велегласно, и естество на вопль понуждати, но тихо и со умилением», повелевает соборное правило²⁶⁴. «Безчинный же вопль поющих в церкви, – говорит устав, – не прияти того к церковному пению, такожде и прилагаяй к церковному пению не приятен есть, да извергутся своего сана, и паки в церкви да не поют. Подобает бо пети благочинно и согласно возсылати Владыце всех и Господу славу, яко едиными усты от сердец своих; преступающие же сия, вечный муце повинни суть, яко не повинуются святых отец преданию и правилам»²⁶⁵.

Заботиться о возможном совершенстве церковнослужителей в чтении и пении, конечно, дело священника. Он может, более или менее, доводить своих помощников до такого совершенства, если неопустительно будет наблюдать за их чтением и пением, замечать и исправлять их недостатки и отступления от устава увещаниями, убеждениями, а в случае нужды, и строгими внушениями, – если малоискусных в чтении и пении своих причетников священник будет заставлять чаще упражняться в этом дома и, хотя иногда, пред богослужением выслушивать, что придется им петь и читать при совершении священнослужения, до тех пор, пока не достигнет своей цели. Он доставит большое облегчение причетникам, благолепие и торжественность богослужению, и большее назидание прихожанам, если убедит грамотных из них, умеющих хорошо читать и способных к пению, ходить на клирос и помогать церковнослужителям в чтении и пении. Сделать это нетрудно, особенно там, где есть приходские школы; учащихся в них детей легко приучить к пению и чтению церковному, как показывают многие опыты. Жители городские, особенно те, которые считают себя, неизвестно за что, людьми важными и почетными, считают унижением своего достоинства стоять на клиросе и петь вместе с дьячками; но в селах люди простые и добрые с любовью и охотою готовы читать и петь в церкви, особенно если священник готовность их к сему святому делу и усердие поддерживает, и поощряет то добрым словом благодарности и одобрения, то каким-либо отличием пред другими прихожанами, напр., дает им просфору и пр.

Заметка редакции. Право наблюдения за исправностью чтения и пения причетников неоспоримо принадлежит священникам. Мы согласны с тем, что священники, замечая и исправляя недостатки причетнического чтения и пения, могут быть в этом случае их ближайшими руководителями. Но сделать для священников обязательным обучение причетников церковному чтению и пению, во многих отношениях неудобно. Если бы даже предположить, что всякий священник способен и имеет охоту обучать причетников, то и при этом он встретит немалые затруднения. Не имея прямого полномочия от начальства обучать причетников, он может встретить препятствия со стороны самих причетников, да и занятия его по приходу, в школе, и необходимость собственного приготовления к богослужению не оставляют ему времени для обучения причетников, особенно пред литургией. Во всяком случае, нельзя ожидать полного успеха в усовершенствовании причетников, если бы забота о нем возложена была на одних священников. Лучше было бы, если бы на дьячковские места поступали люди, совершенно приготовленные к дьячковской должности. Где же и кем они могут быть приготовлены? Наши духовные училища не имеют этой цели, а причетнические классы, где они есть, не достигают ее, как показывает опыт. Можно бы желать, чтобы приготовление в дьячки предоставлено было кафедральным соборам и монастырям. Если бы имеющие в виду занять дьячковскую должность были обязываемы петь и читать на клиросе не менее года при архиерейских кафедрах и при монастырях, где ежедневно совершается богослужение; то они практически изучили бы, весь круг церковных служб, и тогда мы имели бы причетников хорошо обученных и знающих свое дело. Мера, предлагаемая нами, не нова: она употреблялась у нас прежде, употребляется и теперь, но не в такой обширности, как этого нужно желать. Само собою разумеется, что содержание при кафедрах и монастырях, готовящихся в причетники должно быть предоставлено распоряжению епархиального начальства. Достаточные могут содержаться на свой счет, а бедным не грех дать содержание и от кафедр или монастырей, тем более, что оно будет служить, как бы заработною платою, за причетнические труды при церкви. Что же касается участия прихожан в чтении и пении на клиросе, то пособие их дьячку, конечно, пригодно и желательно; но прихожане у дьячка же только и могут учиться церковному пению, – значит и в этом случае требуется, чтобы дьячок сам наперед был обучен церковному пению в такой мере, чтобы мог быть в этом деле учителем и руководителем прихожан.

Как ни мало известно нам состояние финансовых средств, находящихся в распоряжении духовного начальства, но по некоторым соображениям нельзя не заключить, что церковные капиталы в нынешнем их состоянии далеко недостаточны для удовлетворения всех духовно-учебных и церковно-приходских нужд. Известно, что теперь стоит на первом плане проект о коренном преобразовании порядка приготовления и приобретения восковых свеч для церквей, и об изменении правил, касательно свечной операции. Проект этот конечно имеет целью увеличение свечной прибыльной суммы. Эта предпринимаемая правительством мера показывает частью, что свечно-прибыльной капитал не в таком состоянии и размере, чтобы его достало на все. В видах предпринимаемого изыскания способов к увеличению духовных капиталов, мы предлагаем общему вниманию и обсуждению одну меру, которая нам представляется, как мера простая и удобоисполнимая, и притом, в некоторых случаях, даже полезная и нужная для прихожан. В настоящую пору заявление предположений по финансовому вопросу путем печатного слова будет, кажется, очень кстати.

Известно, что при церквах производится продажа венчиков и листов разрешительной молитвы, возлагаемых на умерших. Суммы, выручаемые за них, хотя не огромны, но все-таки служат порядочною подмогою духовным капиталам; суммы эти идут, сколько нам известно, на содержание сверхштатных бурсаков. Таким образом, из копеек, выручаемых за венчики, составляются сотни и тысячи рублей, а на эти тысячи содержатся сотни бедных училищных учеников. Если от умерших получаются лепты и идут на благотворительное дело, то отчего же не предпринять какой-либо подобной меры, чтобы и от рождающихся и вступающих в брак был какой-нибудь доход в церковный капитал? Подобную меру можно предпринять и сделать удобною и благовидною в практическом исполнении; следует только применить ее к нуждам прихожан.

Нам кажется, лучше и удобнее сделать вот как. Установить, по совершении крещения или бракосочетания, выдавать прихожанам свидетельства об этих событиях на печатных бланках. Эти бланки должны быть с пробелами в соответствующих местах, различного формата, на бумаге различного достоинства, и потому, различной ценности, в форме свидетельства или выписки из метрической книги, либо в форме точной копии с метрической записи. За эти-то печатные бланки и взимать несколько копеек. Тогда плата эта не будет представляться каким-то оброком или данью неизвестно за что. Каждому будет понятно, за что он платит деньги. Тома IX свод. зак. о состоян. (изд. 1857 г.) статьей 1579 предоставляется прихожанам получать от священников с причтом, немедленно по учинении записи, метрические свидетельства, о касающихся их и членов их семейств случаях рождения, брака или погребения; но этим правом пользуются в свое время весьма редко: большею частью просят такие свидетельства не тотчас по исполнении требы, а в последствии, чрез несколько лет, когда встретится надобность в свидетельстве²⁶⁶. Отчего же выдачу этих свидетельств тотчас по исполнении требы не ввести в обычай и не поставить неизменным правилом? Почтовое ведомство обратило же в статью дохода расписки в принятии на почту частных страховых писем и посылок; нужна ли расписка подавателю, или не нужна, почтовая контора все-таки выдает расписку и берет 5 коп. В некоторых других ведомствах и в компаниях обращены в статью дохода выдаваемые квитанции. Ничто не мешает и по духовному ведомству принять подобную меру.

Мера эта, в некоторых отношениях, представляется нужною и полезною. Во-первых, эти метрические священнические свидетельства будут полезны для правительства при составлении и поверке новых ревизских сказок, и во время производства следствий, на случай получения сведения о годах преступника, и других, соприкосновенных к нему лиц. При составлении новых ревизских сказок и при внесении в них вновь родившихся после предыдущей ревизии, возраст их показывается обыкновенно со слов родителей или родственников. Но крестьяне при этом имеют обыкновение у детей мужеского пола убавлять годы и показывать их одним, либо двумя-тремя годами моложе против надлежащего возраста. Это они делают с тою целью, чтобы для их детей попозже наступила пора рекрутской очереди, чтобы на два, на три года оттянуть наложение подати и других повинностей, прибавляемых на семейство, когда в нем достигнет известных лет кто-либо из сыновей. А что крестьяне убавляют годы у своих детей, записываемых в новую ревизию, мы можем доказать это чуть не с математическою точностью. У нас есть данные о числе и составе народонаселения в оханском уезде по ревизским сказкам 1858 года; сумма народонаселения сгруппирована у нас по годам и возрастам: цифры эти наглядно и осязательно подтверждают это. Хотя, назначаемые правительством чиновники, поверяют вновь составленные ревизские сказки, и для этого имеют доступ к метрическим книгам, но главное их внимание обращено на то, чтобы не было прописных, а поверить правильность показания лет, и для этого приискивать в метриках время рождения каждого, вновь вписанного в ревизию лица, ни у одного чиновника не достанет ни времени, ни терпения: для этого потребуется много кропотливого труда. Но если бы у каждого семейства были свидетельства о рождении и крещении детей, такой фальши в показании лет не могло бы быть. Составителю ревизской сказки и чиновнику, поверяющему эти сказки, стоило бы только потребовать от домохозяина эти домашние акты и на основании их показать годы того или другого лица. Точно также могли бы поступать и чиновники при производстве следствий. К следственным делам обыкновенно требуются сведения о летах подсудимого из духовной консистории. Но чтобы получить это сведение, следователю нужно указать год и месяц рождения его, и церковь, в которой он крещен. Разумеется, простолюдин сам не в состоянии определенно указать год своего рождения, а указывает приблизительно. В таких случаях следователь обыкновенно сносится с духовенством той церкви, в которой подсудимый крещен, и просит учинить соответствующую справку, и уже по получении ответа от духовенства, относится в консисторию. От таких сношений с духовенством дело иногда затягивается на некоторое время. Если бы у каждого семейства были эти домашние документы о рождении, то следователю стоило бы только спросить этот семейный документ: из него он скорее получил бы точное указание, ему нужное.

Во-вторых, свидетельства эти были бы полезны для прихожан-простолюдинов. Простолюдины обыкновенно не знают, когда кто сам родился, когда родились его дети, и поэтому большая часть из них не могут определенно сказать о себе, или о своих детях, сколько им лет от роду. Спросите крестьянина старика, сколько ему лет, – он скажет: «да никак уж на седьмы десятки которой-то; отец мой родился в пугачевской год, а женился 16 лет, а я был у него уж десятой ребенок», – вот тебе и все! Спросите даже не старика, а только пожилого о его годах, – и тот ответит в том же роде: «да надо быть лет сорок есть, чуть ли не с пятком: родился я в проносный год (ву пруда когда-то плотину пронесло)», либо при этом приведет другой какой-либо местный памятный случай, близкий ко времени его рождения. Иные забывают, кто у них или у детей их были восприемники. Особенно забывчивы в этом отношении те, у которых много детей, и у которых восприемниками были разные лица. Оттого не в редкость случается, что простолюдины для каких-либо своих домашних соображений просят справиться о времени своего рождения, о восприемниках. Сверх того, простолюдины смешивают созвучные имена, либо нареченное младенцу имя нередко переиначивают, напр., Савватия называют Саввой, Савву – Савином, Савина – Савелием, Луку – Лукианом, Лавра – Лаврентием, Льва – Лионтием, Агапию – Агафией, Марину – Марией, и проч., и наоборот, а имена малоупотребительные страшно коверкают. С этими переиначенными или искаженными именами члены семейства записываются в гражданские акты, напр., ревизские сказки, семейные списки, и пр., а от этого нередко выходят недоразумения и затруднения. Во всех таких случаях священнические свидетельства были бы для простолюдинов домашним справочным документом.

В-третьих, свидетельства эти были бы полезны для сословий, платящих подати и отбывающих рекрутскую повинность. В тех ведомствах, где рекрутская очередь отбывается по жеребьевому порядку, справки о годах молодых людей, подлежащих к сдаче в рекруты, заимствуются непосредственно из метрик, нарочно для сего командируемыми лицами сельского управления; но при очередной системе данные о возрасте этих лиц берутся из ревизских сказок. Выше мы сказали, что в ревизских сказках возраст людей весьма часто показывается неверно. Неверность эта иногда увеличивается в последствии от ошибок писцов, причем, возраст того или другого лица показывается или больше, или меньше надлежащего. Оттого, при рекрутском наборе, а также при раскладке податей и других общественных повинностей, жители нередко обращаются к духовенству за справками. Одному нужно доказать, что он старше 60 лет; потому что люди старше 60 лет, кажется, не берутся в счет числа душ при назначении рекрутской очереди и при раскладках податей. Другому нужно доказать, что он старше того возраста, который назначен для рекрутов. Иному нужно доказать, что он моложе тех лет, с которых налагаются подати, или начинается возраст, требующийся для рекрута. Если бы введено было выдавать упомянутые свидетельства при крещении, документ этот у крестьянина или мещанина был бы всегда под рукою.

Далее свидетельства эти нужны для прихожан, которые перечисляются из одного прихода в другой, или образуют новый приход, отделяющийся от прежнего. За каждой справкой, в случае какой-либо семейной или общественной надобности, им приходится ездить в свою прежнюю приходскую церковь, которая находится иногда не в близком расстоянии, причем, дело не обходится без расходов более или менее значительных: о потере времени уже не говорим. – Еще свидетельства эти составляют необходимость для прихожан всех сословий, перемещающихся на жительство из одного уезда в другой, из одной губернии в другую. Для податных сословий они нужны на новом месте жительства для верного показания возраста детей при записи в новую ревизию, на случай отбывания рекрутской очереди, и при раскладке податей, а также в случае вступления в брак. Для других сословий, особенно для служащих по военному и гражданскому ведомствам, часто переменяющих место службы, они нужны на случай вступления в брак, как доказательства совершеннолетия, первобрачия или второбрачия, а при крещении детей как доказательства брачного союза родителей и рождения от законного супружества²⁶⁷. Не всегда удобно достать из дальнего места потребное сведение, а иногда и вовсе невозможно в той поспешности, какая требуется в данном случае. Оттого, при вступлении в брак встречаются немалые затруднения для прихожан и для духовенства. На тот же предмет свидетельства эти нужны для людей, занимающихся на чужой стороне, вдали от своей родины, торговлею, промыслами и ремеслами, и временно проживающих в чужих приходах по другим каким-либо причинам. Во временном месте жительства они крестят рождающихся детей, вступают в брак и после, возвратившись на родину, могут встретить надобность в священническом свидетельстве, а достать его не всегда удобно и возможно.

Случается, что во время пожара вместе с церковью истребляются и все церковные документы, в том числе и метрические книги; иногда бывает, что метрики за некоторые годы подвергаются истреблению пожаром в домах и квартирах священно-церковнослужителей, куда они были взяты для справок. На этот раз священнические свидетельства, выдаваемые на печатных бланках, тотчас после совершения таинства, были бы предохранительными документами и пригодились бы прихожанам, во всех вышеозначенных случаях, когда требуются таковые свидетельства или простые метрические справки. Невозможно же каждому прихожанину, которому понадобится священническое свидетельство, доставать его из консистории. Иной бы и подумал, по крайней надобности в свидетельстве, достать его из консистории, но он не знает, как и к делу приступить; иного пугает отдаленность губернского города, поездка дальняя и продолжительная, потеря времени; другого пугают хлопоты и расходы, канцелярская продолжительная процедура; иному нужно, в экстренном случае, свидетельство тотчас, а из консистории нельзя получить его тотчас: в консистории существует известный канцелярский порядок и очередной доклад дел. В несчастном случае сгорения церкви и документов, эти предохранительные свидетельства пригодились бы и для самих священников при венчании браков. Если метрики сгорели, то чем тогда священник удостоверится в совершеннолетии жениха и невесты, или о вдовстве после первого или второго брака? Правда, что по неимению метрики можно основываться в показании лет жениха и невесты на духовных росписях за все, особенно за первые годы от рождения лиц, желающих брачиться²⁶⁸; но большею частью бывает, что и духовные росписи истребляются пожаром вместе с метриками. Положим, сохранились росписи за один последней год, так как они большею частью для постоянных справок находятся на дому у кого-либо из причта; но росписи за один последний год, без сличения их с росписями за прежние годы, составляют основание неопределенное и документ далеко не надежный, особенно в показании лет 18-летних женихов и 16-летних невест, а для удостоверения во вдовстве после первого или второго брака в них вовсе нет никаких данных. В показании лет в исповедных росписях могут быть ошибки, описки, а иногда и совершенные пропуски лиц, желающих брачиться. Священник, основавшись на одном этом документе, рискует показать в метрике третьебрачного второбрачным или обвенчать четвертым браком, либо несовершеннолетнего, а с другой стороны может ввести прихожанина в затруднение, отказав в венчании совершеннолетнего или вдового только после первого или второго брака. Сверх того, у нас не определено правилами, к которому именно времени должно приурочивать показание возраста прихожан в исповедных росписях, – ко времени ли великого поста, когда они исполняют христианский долг исповеди и св. причащения, что и составляет главный предмет росписей, или к 1 сентября, когда приготовляются и отмечаются росписи и сдаются в консисторию, или к концу того года, за который они составлены. Потому показание возраста в росписях зависит или от произвола, или от случайности, именно или от того, к какой поре принято причтом приноровлять показание лет, или от того, в какое время случилось спросить домохозяина о возрасте, записываемого в первый раз в росписи, лица, в великий ли пост, или при поверке росписей в августе месяце или в другое какое время. Такая неопределенность дает большой простор личным взглядам и толкованиям, – и священник в этом случае тоже или рискует обвенчать несовершеннолетнего, или отказать в повенчании совершеннолетнего. Например, жениху по росписям за 1862 год показано 19 лет. Один священник, толкуя, что ему 17 лет минуло к великому посту 1862 г, или к Пасхе того года, и подразумевая, что не аккуратно же 17 лет ему было к этой поре, а вероятно несколькими месяцами больше, может решиться повенчать его в мясоед пред великим постом 1863 года, по крайней мере, в конце мясоеда, или после Пасхи – и обвенчает несовершеннолетнего. Другой священник станет понимать время показания возраста в росписях по-своему, и полагая, что тому же жениху минуло 17 лет к сентябрю 1862 года, согласится повенчать его только в сентябре или октябре 1863 года, а третий, считая сроком показания возраста в росписях конец года, откажется повенчать того же самого жениха и в ноябре, а признает его совершеннолетним уже в начале 1864 года. Свидетельства, выдаваемые тотчас после крещения, служа предохранительным актом в случае истребления метрик пожаром, с тем вместе предотвратили бы риск со стороны священников и препоны, и затруднения для прихожан.

Мы здесь привели только те общие и более частные случаи, которые пришли нам на память с первого раза без дальнего размышления и соображения. Немало может быть других частнейших и более редких случаев и обстоятельств, когда может встретиться надобность в этих документах. Все эти случаи предвидеть и указать невозможно.

По духовному ведомству нередко возникают следственные дела о действительности события браков и о рождении от законного супружества. Дела эти начинаются тогда, когда событие бракосочетания и рождения не записано в метрике, либо записано неправильно с разноречием в звании, имени, и фамилии сочетавшихся браком, или родителей, или в имени рожденного, или с почистками и т. п. Хотя 1573-ею ст. IX Том. Свод. зак. о сост. каждому прихожанину предоставлено право просить священника показать ему, как событие, касающееся его или его семейства, записано в метрику, и если бы оказались ошибки, просить об исправлении, а о верности показания свидетельствовать письменно в особой графе, а священно-церковнослужителям в отвращение ошибок тою же статьей предлагается по совершении какой-либо требы и после записания в метрику приглашать участвовавших и присутствовавших обозреть верность показания; но правом этим почти никто из прихожан не пользуется и правило это остается почти без действия. От этого, между прочим, и бывают пропуски и ошибки в метриках. Между тем, если бы выдаваемы были свидетельства тотчас по исправлении требы, ошибки могли бы быть прихожанином замечены из выданного свидетельства, которое составляет копию или точную выписку метрической статьи, и своевременно исправлены. Пропусков не могло бы быть, или они были бы очень редки; потому что в выдаваемом свидетельстве нужно показать №, под которым событие крещения или бракосочетания записано, а это побудило бы причты вести запись метрики своевременно, не запускать, не откладывать внесение события в метрическую книгу. А если бы по чему-нибудь и случился пропуск, выданное свидетельство будет служить доказательством при следствии и предохранительным документом. Таким образом, свидетельства эти были бы полезны в видах своевременной и верной записи событий в метрических книгах, как предохранительные акты против пропусков и ошибок; следственные дела о браках и рождении, так обременительные и тяжелые как для духовного ведомства, так и для лиц, которых они касаются, были бы гораздо реже.

Само собою разумеется, что свидетельства, выдаваемые духовенством, не могут заменить консисторских свидетельств в тех случаях, когда по закону требуется свидетельство от консистории, как и ныне свидетельства, выдаваемые духовенством, не только на простой, но и на гербовой бумаге, не могут в известных случаях иметь того же значения, как свидетельства, выдаваемые консисториями. Свидетельства духовенства на печатных бланках должны иметь значение домашнего семейного документа или предохранительного акта, и могут иметь силу в общественной жизни народа в тех случаях, когда по закону требуется, или допускается, свидетельство причта на простой бумаге. На первых порах нельзя сделать обязательным, чтобы непременно каждый брал подобное свидетельство, а нужно предоставить это доброй воле прихожан; только духовенству поставить в обязанность располагать к тому прихожан. Это потому, во-первых, чтобы не возбудить толков, ропота, нареканий, – а это случится, если будут принуждать прихожан брать эти свидетельства; – во-вторых, потому, что всякая принудительная мера плохо достигает, а чаще вовсе не достигает своей цели. В последствии, когда прихожане привыкнут к этому учреждению, и увидят пользу этих свидетельств в некоторых случаях жизни, может быть, окажется удобным сделать это и обязательным, по крайней мере, получение свидетельств о бракосочетании. На тех же печатных бланках следует выдавать справки или свидетельства о крещении и бракосочетании за прежние годы тем прихожанам, которые, по встретившейся им надобности, будут просить о том. Если прихожанин, лишь только совершивший требу, берет свидетельство и платит за печатную бланку, еще не зная, встретится ли ему в таком свидетельстве надобность, то тем более должен заплатить в доход церкви тот, кто берет такое свидетельство по очевидной и сознанной надобности. Нам кажется, что таким лицам следовало бы выдавать свидетельства на бланках высшего разбора. С другой стороны, это увеличило бы расход бланок и доход в пользу духовных капиталов.

Еще источником дохода, хотя и не так значительным, как предыдущий, могут быть подобные же печатные бланки свидетельств о женихах и невестах, венчающихся в чужих приходах. Если жених хочет венчаться не в своей приходской церкви, а невеста выходит за жениха другого прихода, то обыкновенно приходский их священник дает о них сведения к брачному обыску в форме свидетельства или сообщения. Свидетельства эти письменные. Законом эти свидетельства требуются (Прилож. к 26 ст. X том. Свод. закон. граж. изд. 1857 г.); но форма и содержание этих свидетельств в законе не определены. Поэтому они весьма различны по редакции в отношении к полноте и форме изложения. Само собою понятно, что свидетельства эти должны заключать те сведения о женихе или невесте, которые требуются известными пунктами обыска. А в обыске нужны следующие сведения: а) о звании или чине, месте служения, имени, отчестве, и фамилии жениха или невесты; б) месте жительства (город, село, деревня и пр.); в) вероисповедание (православного или раскольн.), г) скольких лет и в здравом ли уме находятся, д) холост ли жених или вдов, и если вдов, то после которого брака; то же о невесте: девица или вдова, и по котором браке вдова; е) с согласия ли родителей, опекунов, и попечителей жених или невеста вступают в брак, причем, должно прописывать звание или чин, имя, отчество, и фамилию родителей, опекунов, и попечителей, а если родителей в живых нет, то оговаривать это. Относительно некоторых пунктов этих сведений конечно могут заверить и поручители, удостоверяющие своею подписью справедливость всего, показанного в обыске, напр., о том, что жених и невеста вступают в брак с согласия своих родителей, что они находятся в здравом уме, и проч. Но на поручителей не всегда можно полагаться. Поручители, – обыкновенно родственники жениха и невесты, – готовы заверить, в чем угодно: они, пожалуй, поручатся, что невеста 17 лет, тогда как она только 15 лет, что привезена для венчания Meланья, тогда как это несовершеннолетняя сестра ее Матрона, что невеста выходит в замужество с согласия родителей, тогда как родители ничего не знают и думают, что дочь их ушла в соседи с рукодельем (это водится еще в некоторых местах); бывали примеры такого поручительства. Возникает дело; священник подлежал суду, а поручителям ничто не делается: «мы, – говорят, – не знали, что подписывали»; или: «мы вовсе не подписывали обыска, а кто там за нас приложил руку, мы знать не знаем; рук мы не давали». Поэтому необходимо оградить от ответственности священника, который будет венчать брак, и намеренным или ненамеренным умолчанием некоторых пунктов, не ставить его в неловкое положение. Священник, в приходе которого жила невеста, может иметь все сведения, требующиеся к обыску по всем его пунктам, за исключением разумеется того, нет ли между женихом и невестою родства, и по собственному ли желанию невеста идет в замужество, а если не имеет, то должен забрать их и уверить священника, венчающего брак, документом о беспрепятственности к браку со стороны невесты. Между тем, нередко свидетельства эти пишутся неудовлетворительно в отношении к их полноте. В иных свидетельствах о невесте сказано: вдова, а по котором браке, не объяснено, – в других, о женихе не упомянуто, что он холост; написано: законных лет, а каких именно, не определено. Иные священники пишут: у исповеди и св. причастия не была, а сколько лет не была и почему, по нерадению ли, или склонности к расколу, не означают, а притом опускают пункт: православного ли исповедания, или состоят в расколе; другие не означают места жительства и того, с согласия ли родителей невеста выходит в замужество. А сделано ли было оглашение в приходской церкви невесты, требуемое 26 ст. X том. Свод. зак. гражд. (изд. 1857 г.)²⁶⁹, почти всегда умалчивается. Не мешало бы также в конце свидетельства означать, что оно дано на случай вступления в брак. Иногда означают в этих свидетельствах то, что в обыске вовсе не требуется, напр., под судом и следствием не состоят. Знать, состоит или не состоит какое-нибудь лицо под судом и следствием, не лежит на обязанности священника, да и знать этого он не может; к тому же состояние под следствием и судом по законам не считается препятствием к браку. Другие сведения, хотя не нужные к обыску, но обыкновенно помещаемые в таких свидетельствах, не лишни и даже необходимы, напр., была ли невеста у исповеди и святого причастия, и если не была, то сколько лет, и почему, не состояла ли прежде в расколе, не состоит ли на епитимии; потому что священник, в приход которого поступает невеста, должен все это знать для соответственного с его стороны действования. Не исполнившим христианского долга, он обязан сделать надлежащее внушение, а в исповедных росписях отмечать, кто сколько лет не исполнял долга исповеди; за состоявшими в расколе иметь духовный надзор, и утверждать их в православной вере; состоящим на публичном покаянии, дать епитимью и наблюдать за исполнением ее. Иногда случается, что свидетельство о чуже-приходной невесте доставляют священнику не заблаговременно, а уже тогда, когда прибудут в церковь для венчания брака. Между тем, свидетельство неудовлетворительно в отношении к полноте сведений: некоторые весьма важные пункты опущены. В таком случае священник, который должен венчать брак, поставляется в большое затруднение. Известно, как строги наказания за повенчание незаконных браков. Что делать священнику? Или он должен потребовать более удовлетворительного сведения о невесте от приходского священника, отложить венчание брака, и чрез то ввести прихожан в протори и убытки, а на себя навлечь неудовольствие и ропот; или ему остается повенчать брак, несмотря на неполноту сведений, и неблагоприятные случайности, какие могут из того возникнуть, взять на свой риск. Почему даже в этих видах полезно было бы установить для таковых свидетельств печатные бланки с соответственными, где следует, пробелами. Тогда опущения важных пунктов в свидетельствах этих не было бы, потому что бланки эти были бы рамкой тех сведений, какие нужны к обыску, и формою в отношении редакции этих свидетельств.

В некоторых епархиях уже созвана польза и нужда таких бланок, напр., в вятской епархии свидетельства эти пишутся на печатных бланках. Теперь эти бланки составляют, вероятно, доход только частных типографий или духовных консисторий; а если бы ввести их повсеместно и печатать в синодальных типографиях, то доход от этих бланок обращался бы в пользу духовных капиталов. Бланки эти по форме и содержанию могли бы быть двух редакций, – одни для холостых и девиц, другие для вдовцов и вдов, и точно также, как бланки свидетельств о рождении и бракосочетании, на бумаге различного формата и достоинства, и различной ценности.

Касательно формы, порядка выдачи, отчетности, и ценности, предполагаемых печатных бланков, мы не входим в рассуждение, потому что это дело принадлежит администрации, а не литературе. Впрочем, о ценности печатных бланков считаем не лишним заметить, что она не должна быть выше 15 к., потому что в 20 к. есть уже гербовая бумага для свидетельств.

Как велик будет доход от этих бланков, в настоящее время определить трудно. Во всяком случае (полагая примерно цену бланка от 2-х до 15 к.), доход этот будет значительнее дохода от венчиков и листов разрешительной молитвы, потому что родившихся в течении года бывает больше, чем умерших, а сверх того, будет расход бланков для свидетельств о рождении и браке за прежние годы.

Доход от свидетельств о женихах и невестах на первый взгляд предвидится небольшой, – потому что большею частью берут невест в своем приходе – особенно в местностях малонаселенных, где приходы находятся один от другого в дальнем расстоянии, а женихи еще реже венчаются в чужих приходах. Но при этом надобно взять в соображение следующие два обстоятельства. В некоторых епархиях, особенно во внутренней России, приходы расположены в весьма близком расстоянии один от другого; приходы эти не многолюдны по числу душ; большая часть жителей в таких малолюдных приходах между собою в родстве, более или менее близком. В таких местностях весьма часто могут быть случаи выхода невест в чужие приходы. Даже в нашей пермской епархии, при всей разбросанности и многолюдности приходов, есть местности, в которых чуть не половина невест в иной год берутся из чужих приходов. Другое обстоятельство то, что освобождение крестьян из крепостной зависимости дает большой простор крестьянам брать невест, где угодно. Прежде, чтобы взять невесту у другого помещика, нередко приводилось платить, так называемые, выводные деньги, – а заплатить не всякий был в состоянии. С другой стороны, некоторые помещики имели свои виды не отдавать своих крепостных людей в имение другого помещика, даже с уплатою денег. От того крестьяне и дворовые женились большею частью на невестах своей деревни, своего помещика. Ныне, при отмене крепостного права и влияния помещиков на браки крестьян, вероятно, гораздо чаще будут супружества между лицами разных приходов.

Считаем нелишним заметить, что в отклонение подделки бланков в частных типографиях в подрыв церковного дохода, не мешало бы печатать их на штемпельной бумаге.

Вероятно, в нынешнее время реформ и проектов, предполагаемая нами мера к увеличению духовных капиталов, представлялась кому-нибудь в той или другой форме, а может быть и подвергалась обсуждению административным путем или в тиши кабинета. Как бы то ни было, но в духовных журналах вопрос этот не был поднят; по крайней мере, нам не случалось встречать не только обстоятельного развития, предлагаемого нами проекта, но и намека на него. Поэтому мы решились заявить свои предположения путем печатного слова и предложить их, как вниманию духовного правительства, так и обсуждению приходских священников. Мы не сомневаемся, что приходские священники, поставленные лицом к лицу с народом, и опытно знающие, как часто приводится делать справки в метриках и давать метрические свидетельства и брачные сведения о женихах и невестах, признают изъясненную нами меру возможною, удобоисполнительною и полезною. Конечно могут быть разности во взглядах на частности, по различию местных обстоятельств и условий, но в принципе, в общих чертах, мы думаем, всякий, по зрелому обсуждению, с нами согласится.

Протоиерей Александр Луканин

Друзья мои! Вы, конечно, знаете, – зачем я пригласил вас к себе в дом?.. Согласно с обязанностью моею, я желаю побеседовать с вами о том, что всего ближе к нам, – о нашей обязанности, к которой мы с вами призваны как служители церкви. Грустно, истинно скажу вам, больно грустно, что мы редко бываем вместе по своему, так сказать, родному делу, а дружелюбно – то почти никогда не беседовали о том, как бы устроить свое дело лучше: – чтоб, например, чистоту поддержать в церквах, хорошенько пропеть, прочитать и проч.… – да и подумали ли когда-нибудь вы об этом? Я хотел, господа, почаще видаться с вами и беседовать обо всем, что относится к благоустройству церкви... Я слышал, что предложенное мною собрание и предполагаемые беседы, не всем вам нравятся, и особенно тем, кто постарше. Им представляется, что напрасно тревожат их, что, давно не беседовав, они уж все позабыли. Если в самом деле кому приходит такая мысль, то я должен сказать вам, что мысль эта – неверная. Недаром говорится – «век живи, век учись». Мне кажется, что к старости мы должны стать ближе к своему делу – к делу спасения, а суеты бегать дальше. Беседа же, к которой вы приглашены теперь, и подобные, которые я намерен участить, – напоминать будут каждому из нас наше дело – дело Божие – служение в церкви, – служение, чрез которое лежит наша дорога к вечному. – Давно известно, что «конец красит дело». Что же, если вы, бывши хорошими слугами церкви в молодости, теперь охладеете к церкви, – не будете стараться ни о пении, ни о чтении? – Так и пропал весь ваш труд первый? Да посмотрите, так ли ведут свои дела пожилые люди другого звания? Земледелец под старость еще более имеет охоты заниматься обработкой земли, и только крайнее изнеможение сил заставляет его сидеть дома; и тут, весна приходит, – он непокоен. То же самое видно и в купеческом, и других званиях. Что же, ужели нам только одним под старость не нужны занятия? А наши занятия – книги и особенно богослужебные. Нет, если есть еще силы, вы должны ходить в церковь Божию и делать свое дело: читать и воспевать хвалу Богу Вышнему, служа примером для молодых. Да и вы – кто помоложе, кажется, тоже неправильно понимаете цель настоящего собрания нашего. Подобные собрания вам кажутся притеснением²⁷¹. Выбросьте такую мысль из головы; – она весьма несправедлива и худо рекомендует тех, которые разделяют ее. Вам молодым особенно нужно бы радоваться, что об вас заботятся, желают дать вам лучшее направление. Ведь вы не будете спорить, что все вы в школе не доучились, и потому так слабо ваше знание. Теперь, когда вы повыросли, поступили на службу, и стали ответственными членами общества и церкви, пора бы опомниться и взяться за дело; – пора бросить ту лень, которая, может быть, была главною причиною не докончания курса многими из вас. Вы должны позаботиться восполнить теперь то, что прежде упустили, – постараться сделаться служителями церкви истинными, хорошо и точно знающими свое дело; только этим вы исполните, лежащий на вас долг – служителя церкви и гражданина. Нам всем следует обратить внимание на то, что в нынешнее время и простые люди, наши прихожане, мало-помалу начинают браться за книги. Посмотрите, сколько школ открыто, и все они наполнены мальчиками и девочками; и посмотрите, как правильно и хорошо знают они молитвы, символ веры, и заповеди Божии; многие объясняют – хоть куда хорошо! Что же было бы, если бы вы стали хуже их? А оно так и есть, потому что в училищах вы ленились, не слушали объяснений наставников, а теперь считаете ваше дело законченным, и не беретесь за книгу, которая должна бы быть главным предметом ваших занятий. И выходит дело-то нехорошо. Не забудьте, ведь вы служители церкви, в которых прихожане предполагают знание не одной простой грамоты, а и других наук. Притом, вы числитесь нашими помощниками в деле образования прихожан; а вы, кроме немногих, далеко не соответствуете этой цели. Удивляться надобно, что из вас ни один никогда не берет в руки ни одной книги, между тем, мещанские мальчики, и приказчики в лавках, смотришь, читают – то «Воскресное Чтение», – то «Странник», – то газету какую-нибудь. Им нужно, а вам будто и не нужно?.. На вашу долю-то и книг нет? Грех сказать это. Правительство наше очень заботится об нас, и книг выписывается очень много, только вы не берете их, а многие и не знают, какие выписываются книги и для чего их читать. А как дела по дому или хозяйству никакого нет у вас, то многие то и дело делают, что шатаются по городу... Пора, братцы, и нам взяться за дело, поближе стать к своему долгу и быть внимательнее. Вспомните еще, – что мы с вами живем в городе, среди людей, умеющих более или менее оценить каждого из нас. По этой оценке, по правде сказать, большею частью верной, – как смотрят на вас, особенно некоторых причетников? (Не говорю здесь вообще обо всех, а то, что вижу – и говорю). Смотрят как на людей мало знающих свою должность, – как малограмотных. Между тем, кто из вас исправен, и заявляет свое знание как в церкви, так и в обществе, хоть занимает ту же должность, – всегда принят и уважается, и подчас к нему идут попросить совета; они вот здесь налицо... Таких благодарю от души, за их усердие к своему делу и хорошее поведение. Кто занят делом своим, тот, само собою разумеется, и ведет себя лучше. Вы скажете, что вы знаете свое дело, – в церкви, например, читаете, поете; – это все правда – только как читаете, как поете? Нет внимания, нет благоговения, так что-то холодом и веет от вашего чтения и пения. Как некоторые из вас читают?.. Ни точек, ни повышения, ни понижения голоса не соблюдают; у вас нет даже правильного произношения слов. А от этого и чтение вместо удовольствия и наслаждения наводит скуку и дремоту на слушателей. Может быть я и сам не вполне соблюдаю внимание к службе своей; не могу за собою заметить – вам это виднее. Ваше невнимание особенно заметно тогда, когда стоишь на ряду слушателей не занятый совершением богослужения. Прошу вас особенное внимание обратить на чтение шестопсалмия и канона. Где понять что-нибудь слушателям, когда сам чтец, – видимое дело, – ничего не понимает. А как поете вы? редко со вниманием, и – нескладно; потому что не спеваетесь... Неделю и более не видав друг друга – в праздник, например, вы идете в церковь – один из лавок, другой из дома от каких-нибудь занятий, третий еще откуда-нибудь – все с расстроенным вниманием, – и начинаете петь, – видимое дело – не может быть складу. – Ответ же большой дадим мы за невнимательное совершение службы. «Проклят творяй дело Божие с небрежением». О ком это сказано? Это прежде всего о нас с вами... Заниматься надобно, читать, трудиться, а особенно молиться усерднее; тогда и охота явится к исполнению должности и нас полюбят за это... Еще и еще скажу – пора взяться за дело как следует, исполнять его по возможности, как каждому из нас грамота велит. – Я бы желал, чтоб вы, когда, бываете в моем доме, тоже что-нибудь читали; особенно если придется кому посидеть и пождать, в случае моей отлучки из дома. Для этого вот на этом окне всегда будут лежать книжки – «Училище Благочестия» – и читайте; – статьи все краткие и удобопонятные; это я особенно говорю к дежурным; во время дежурства нельзя будет иногда и не пождать, – а без дела что сидеть?.. (Затем было испытание, – предлагались вопросы в виде разговора – диаконам: а как вы рассуждаете о Боге – Его свойствах и действиях? – Как думаете о достоинстве Божией Матери? – Сравните настоящую жизнь с будущею. – Есть ли надежда на спасение тому, кто грешит после крещения? – Что значит благовест к достойному? Скажите мне – как должно вести себя в отношении к Государю, – к начальникам, – к соседу своему – и проч., и проч. Причетникам: что в дьячковской грамоте написано – читать ли ее хоть один раз? – Кто называется Ангелом? – Дорого ли для тебя имя – Иисус – и почему? – Пьянство, – грех против какой заповеди? – А если двое подерутся или поссорятся, против какой заповеди согрешат? – Какая мысль содержится в словах: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь»? – Пропой тропарь св. Тихону Задонскому – и проч., и проч.).

1863 года.

Священник Василий Никольский

г. Усмань

Священный долг, лежащий на вас, православные воины, призывает вас поднять оружие на врагов нашего Государя и нарушителей спокойствия нашего отечества.

Там, недалеко от нас, почти в соседних с нами губерниях, ваши товарищи, воины, уже доказали, как высоко они ценят и уважают священный долг свой – сражаться мужественно за Царя и отечество, и Господь благословляет их оружие и венчает их усердие к своему долгу славою и честью.

И вам в этом походе предстоит брань с врагами общественного спокойствия, может быть не чуждая лишений и неудобств. Но, взирая на своих товарищей, грядите мужественно на предлежащий вам подвиг, с крепкою верою в Бога и Господа нашего Иисуса Христа, с твердою надеждою на всесильную помощь Его, с благоговейною преданностью Царю, и с уважением к своему долгу, – и поверьте, враги вашего Государя падут пред вами.

Было бы слишком дерзновенно спрашивать, что ожидает вас в этом походе. Ожидает то, что каждому из вас судил Бог; а судьбы Божии неисповедимы. Раны ли, смерть ли, жизнь ли и благополучное возвращение на родину ожидает вас, – это дело Божие. Во всяком случае, что бы там ни было, какие бы препятствия вы ни встретили, честь и слава удел ваш. Раны ваши будут раны славные, спасительные; – они послужат к уврачеванию ваших ран греховных. Смерть ваша будет смерть славная, искупительная; – она приобретет вам венец в жизни вечной. Жизнь ваша будет жизнь славная и поучительная. Своею готовностью умереть за Царя и отечество, вы уже принесли жизнь свою в жертву Царю и отечеству, в жертву священную и богоугодную. В повествовании о ваших геройских подвигах, ваши ближние, ваши дети и внуки, найдут для себя новое побуждение, новые силы для новых доблестных подвигов.

Правда, грустно подумать, что может быть некоторым из вас придется положить кости свои не на родине, а вдали от нее, где горячая слеза близких ваших не оросит могилы вашей. Но знайте, православные воины, что, если бы кто-либо из вас был и убит на поле брани, родная слеза, которая будет пролита о вас с пламенною молитвою к Всевышнему, никогда не останется тщетною; кости ваши, где бы вы их ни положили, по гласу трубы архангельской оживут и восстанут в день всемирного воскресения для новой вечной жизни. А православная церковь, общая матерь наша, до скончания века не престанет воссылать молитвы о православных воинах, за веру, Царя, и отечество, живот свой положивших – да воздаст им Господь в день праведного воздаяния венец бессмертия. Видите ли, сколько утешений и подкреплений для воинов, которым суждено положить живот свой на брани!

Но, да не смущается душа ваша мыслью о смерти, нестрашною, впрочем, для всякого христианина, тем более для христолюбивого воина! Вы идете не сражаться с врагом равным по числу и достоинству и страшным по силе, – вы идете для усмирения законопреступных возмутителей, дерзновенных по намерениям, но бессильных на деле. Поражение их несомненно, и при этом поражении, вам, как показал уже опыт, придется не столько защищать свою Богохранимую жизнь, сколько, карая нераскаянных и строптивых преступников, щадить их в том случае, если они будут просить пощады.

Православные воины! Матерь Божия, избранная воевода, которой честную икону вручаю вам при сем от нашея церкви, да будет вашею заступницею, покровительницею и руководительницею к победе.

Священник Василий Попов

Читатели наши, конечно, уже из газет знают о несчастной участи, постигшей наших братий, гродненской губернии, заштатного города Суража, священника Прокоповича и минской губернии, местечка Богушевич, священника Конопасевича. Оба эти пастыря были жертвою фанатического изуверства католиков. Оба они были повешены шайками повстанцев за преданность вере и отечеству. – Не считая принадлежностью нашего журнала заносить на страницы его политические дела и происшествия, мы до сих пор ничего не говорили о польском восстании, так сильно занимающем внимание всего нашего общества; но страдальческая смерть достоуважаемых наших пастырей, пострадавших за веру и отечество, побуждает нас сказать несколько слов о причинах того ожесточения поляков против православных, которое проявляется в современном польском восстании. Указавши их, мы легко поймем и характер этого восстания, и отношение его к православному духовенству. – Вражда польского племени к нам – старая и древняя. Братские отношения между нами и поляками рушились еще с того времени, когда мы, в лице предков Полян и Древлян, и других, им современных родоначальников, подчинившихся св. Владимиру, следуя примеру болгар, приняли веру и начала развития из Греции, а единокровные нам поляки, в лице предков своих Ляхов (поселившихся на берегах Вислы), попались влиянию западных народов и вступили в недра римского католичества. Предки наши, избрав восточную веру по выбору, приняв ее со всеми принадлежностями и установлениями на своем родном языке, ничем не стеснялись на пути своего развития, шли дорогою, самостоятельно пролагаемою, свободно сознавали себя защитниками и представителями восточного православия; поляки, поддавшись влиянию запада, приняв веру чрез его посредство с признанием внешней зависимости от римского первосвященника, всегда испытывали на себе тяготеющее влияние западных народов, шли дорогою, указываемою им оттуда. Подобные начала развития не могли не обнаружиться в истории этих родственных племен своеобразными результатами. Польское племя с первых шагов своей политической деятельности стало служить чужим интересам. В самом начале своего политического устройства, когда оно еще не окрепло, когда не создало политического могущества, деятельность его ограничивалась тем, что оно беспрепятственно допускало действовать среди нас агентам западных народов. В эту эпоху (до XIV в.) оно было бессознательным орудием против нас в руках пап. Посольства папские беспрепятственно проходили чрез польскую землю к нам. Затем (с XIV в XV веков), когда деятельность польского племени окрепла, когда оно достигло политической самостоятельности, вполне ознакомилось и освоилось с началами цивилизации западной, оно сознательно, с гордым заявлением своего преимущества и превосходства, стало стремиться к подчинению смежных славян латинско-римскому влиянию, несмотря на то, что эти славяне никогда не роднились с ним ни по духу, ни по направлению, считая латинство первым орудием к внутреннему объединению. Польское племя прежде всего постаралось соединить с своею судьбой судьбу Литвы, возросшей в начале XIV столетия, во время неурядиц на севере нашего отечества, в сильное литовское княжество, включившее в свои пределы древние наши области – волынскую и киевскую, черниговскую и северскую²⁷³. Брак Ядвиги, наследницы польского престола, с Ягелло, князем литовским, послужил средством к этому государственному объединению²⁷⁴. После соединения с Литвой, а в лице ее с нашими древними западными и юго-западными областями, польское племя простерло свои виды на пределы, собственно, московского тогдашнего государства. Стефан Баторий, а вслед за ним Сигизмунд III, и Владислав IV подходили к Пскову и к самой Москве. Поляки хотели здесь поставить короля, преданного латинству. Все это делалось в конце XVI и в первой половине XVII века. Пока действия поляков ограничивались одними внешними видами, пока дело шло о расширении одного территориального владычества, успехи поляков были довольно широки и быстры. Внешнее объединение Литвы, и соединенных с нею земель, с Польшей, произошедшее по случаю брака, вполне завершилось на люблинском сейме в 1569 году. Самое вторжение в пределы московского государства на первых порах не встречалось с такою враждебностью, пока поляки вполне не обнаруживали своих помыслов поставить в Москве короля, преданного латинству. Вельможи русские в стане Сигизмунда III договаривались о вручении престола московского государства сыну короля польского (Владиславу). Но, коль скоро поляки не посовестились в пределы присоединенных областей впустить иезуитов для совращения в латинство тамошней народности²⁷⁵, и составили целые проекты (проект унии) для удобнейшего достижения своих намерений, коль скоро они под стенами Москвы не побоялись высказать своих римско-католических стремлений, – (Сигизмунд III-й в стане под Смоленском) тогда в отпор полякам обе народности, великорусская и малорусская, поголовно восстали на защиту интересов своей родины, на защиту догматов православия. Восстание народности малорусской причинило Польше много кровавых религиозных войн (с 1594 г. до 1638 г). Великорусский же народ совершенно изгнал поляков из пределов московского государства. Не вразумленное этим противодействием народным польское племя, не отказывалось от своих стремлений. В разладе с малороссами, будучи не в силах уже предпринимать, как прежде, воинственные походы, польское племя тем усиленнее стало действовать внутри границ своего собственного отечества. Стремление к объединению религиозному в латинстве трех народностей, литовской, малорусской и польской, сильнее обнаружилось со второй половины XVII века²⁷⁶; польский аристократизм, думавший заправлять делами этих трех народов без уважения интересов народных, также с этого времени особенно выдался. Эта усиленная служба латинству, это непомерное возвышение польских аристократов в ущерб интересов народов, присоединенных к Польше, довели польское племя, так быстро создавшее свое могущество, до крайнего расстройства. Народ малорусский, доведенный до крайнего разлада с польским племенем, и потом до антипатии к нему, окончательно соединился с великорусским племенем во 2-й половине XVII столетия; народы, живущие в западных областях, присоединенных к Польше вместе с Литвой, за неуважение к их правам и религии, тоже стояли врознь с польским племенем; при первой представившейся возможности они готовы были отойти от него. Смуты и волнения, в течение целого ХVIII столетия, за права и привилегии, собственно, шляхетские, и нетерпимость, доходившая на сеймовых спорах до воспрещения говорить и рассуждать о потребностях и интересах народностей, присоединенных к Польше, были причиною того, что эти народности, как легко и случайно соединились с польским племенем, так легко с ним и расстались. Польское племя, служа интересам запада, не могло ни приласкать ни приютить эти народности к себе. После тройственного раздела Польши²⁷⁷, эти народности с радостью²⁷⁸ отошли к великорусскому племени, сродному им по вере, и стали составлять с ним одно органическое целое, к которому они и принадлежали первоначально. Польское племя, обессиленное и истощенное, в конце XVIII века потеряло самую самостоятельность свою; но, умирая и издавая последние вздохи, это племя не прекращало своей ненависти к нам. Присоединенные к немецким областям, поляки мирились и сживались с своею участью; живущие в землях, присоединенных к нашей империи, не раз восставали и волновались, несмотря на покровительственное и снисходительное обращение нашего правительства, сравнительно с немецким управлением²⁷⁹. Сбереженное и защищенное при императорах Александре благословенном, Николае I, облагодетельствованное Императором Александром II, польское племя снова восстало против нас. Та же ненависть и нелюбовь, которая руководила им к нам на первых порах его политического бытия, воодушевляет его и в настоящую пору. Польское племя называет нас схизматиками по вере, потомками монгольского племени по происхождению, невежами и дикарями по образованию. От восстановления своей отчизны оно поставляет зависимость всех наших благ, настоящих и будущих. Землям смежным с ним оно обещает возвращение унии, землям, отдаленным нашего отечества, сулит расширение и процветание цивилизации и образования. Все это, по обыкновению, оно облекает в самые заманчивые фразы и себя величает единственным наставником и просветителем русского народа с самых древних времен.

Из этого обзора легко понять, что настоящее восстание поляков не есть восстание собственно за права нации, за независимость гражданскую, будто бы униженную и попранную²⁸⁰, не есть борьба за одни интересы политические. Это есть восстание за начала развития, за элементы образования. Польское племя, единокровное нам по происхождению, – по началам своей цивилизации примыкает к расе западных народов. В видах и интересах этих народов это племя и действует в настоящее время. Оно хочет, с отторжением от нас законных наших, испокон веков, принадлежавших нам провинций, образовать целое самостоятельное государство, с приобщением его к интересам западных народов. Но, признавая главным из начал своего образования латинскую веру²⁸¹, польское племя главным образом должно действовать в интересах этой веры, поэтому нетерпимость и фанатизм, свойственные латинству, не могли не обнаружиться в настоящем восстании поляков. После этого понятны нерасположенность и вражда, которые польское племя старается высказать при каждой встрече с единоверными нам братиями в странах смежных, и сопредельных этому племени. И так как в этих странах высшее сословие давно (в XVI и XVII веках) увлечено к латинству, и пастыри церкви суть единственные представители православной народности, то естественно, что они не могли быть оставлены в покое при настоящем восстании. К пастырям церкви, как единственным представителям и защитникам народной веры, и единственной препоне распространения латинской пропаганды, польское племя шлет самые лестные воззвания, самые сладкие обещания, но на них же оно готово излить всю чашу своего гнева, весь порыв своей ненависти, при малейшем с их стороны противодействии и не сочувствии их интересам. Оба помянутые священники были жертвою неразумной ненависти польского племени. Прокопович предан был позорной смерти за то, что принимал к себе военных, проходивших чрез местечко Сураж против мятежнических шаек, о. Даниил Конопасевич за то, что внушал своей пастве верность и любовь к церкви и православному отечеству, а о мятежниках доносил начальству. Оба они замучены по антипатии поляков к православной вере²⁸². Они не были первыми и последними жертвами; писали в газетах еще гораздо прежде о многих православных семействах священнических, и не священнических, пострадавших от грабежа и буйства польских мятежников; в настоящее время число жертв, страдающих в землях, сопредельных Польше, тоже еще замечается.

Почтим, братия, память достославных и достоуважаемых наших пастырей, а при этом не забудем осиротевших их, и других вместе с ними, пострадавших семейств. Страдальцы смежных Польше земель заслуживают полного нашего внимания и всей нашей любви к ним христианской. Это мученические жертвы враждебного к нам племени. Кто хочет помочь несчастному семейству о. Прокоповича, того просим отсылать пособие ему по следующему адресу: в г. Белосток, гродненской губернии, о. благочинному Ситкевичу²⁸³; а кто хочет пособлять всему пострадавшему духовенству, и вместе с ним и другим, того просим присылать денежные пособия, как мы уже объявляли печатно²⁸⁴, в нашу редакцию для доставки в надлежащее место по назначению.

Распространение в массе народа и в кругу образованных людей медицинских познаний имеет главною и, можно сказать, исключительною целью – сохранение здоровья и предупреждение болезней. Лечить болезни может с успехом только врач по профессии, но предупреждать болезни и заботиться о сохранении здоровья – есть долг каждого человека, и притом, не по отношению к себе только, но и по отношению к ближним своим. Но особенно это есть долг человека, более или менее образованного, поставленного в среде простого необразованного народа, и обладающего известной степенью влияния на народ; а такое именно положение занимают в кругу простого народа сельские священники. Поэтому, имея полное убеждение в том, что для сельских священников возможно практическое приложение медицинских познаний, касающихся сбережения народного здоровья и предупреждения болезней в простом народе, мы на первый раз, в пособие им, предлагаем практические замечания о гигиене и диэтетике детей первого возраста.

С сожалением надобно сказать, что здоровье наше начинает расстраиваться большею частью в младенческом возрасте, и преимущественно нужно сказать это о простом народе, в массе которого совершенно не распространены здравые медицинские понятия, и который при рождении и воспитании детей почти совершенно лишен возможности пользоваться советами и пособиями опытных акушерок и врачей. Суеверия и предрассудки простого народа, его невежество, грубость, беспечность, недосуги – все это отзывается вредным образом на здоровье новорожденного младенца. Можно смело сказать, что в простом народе только Промысл Божий заботится о здоровье и развитии детей, а все прочее, что находится во власти человека, вследствие отчасти небрежности и невежества родителей, отчасти тяжелых нужд, гнетущих жизнь простого народа, действует враждебно на здоровье детей. Рассматривая статистические цифры, поражаемся громадным перевесом смертности между детьми над взрослыми²⁸⁵, и перевес этот, без сомнения – преимущественно принадлежит среде простого народа. Вот обширное поле для благотворной деятельности священника, насколько земные печали и болезни его пасомых входят в круг его деятельности! Рождение детей в высших сословиях не сопровождается такими опасностями для здоровья и жизни родильниц и новорожденных, как в простом народе; потому что там и родительница, и новорожденное дитя более или менее пользуются спокойствием и удобствами жизни, и могут получать пособие акушерки и врача, тогда как в простом народе родительница должна бывает, особенно летом, работать нередко до самого момента родов, и после родов в самом скором времени снова начинать свою тяжелую работу, оставляя новорожденное дитя на попечение или маленькой девочки, или дряхлой старухи, уже неспособной к работе. Пособия опытной акушерки или врача заменяются в простом народе пособием какой-нибудь грубой и невежественной деревенской старухи; об удобствах жизни, разумеется, и говорить нечего: из нежного влагалища в утробе матери дитя прямо кладется на грубую и жесткую одежу своих родителей и немедленно подвергается разрушительному влиянию всех тяжелых условий жизни простого народа. Вот здесь-то советы и пособия священника, знакомого с медициной, могли бы принести большую пользу. Конечно, мы не говорим, чтобы священник деятельно помогал родительнице в процессе родов. Но он, как человек пользующийся известным влиянием на своих прихожан, много мог бы облегчить этот трудный и болезненный процесс своими советами и наставлениями родительнице и ее семейным, прежде родов; а после родов он мог бы наблюдать над здоровьем и нормальным развитием физических сил младенца, и указывать родительнице и ее семейным, что нужно делать для сохранения здоровья и нормального развития новорожденного младенца. И это ему тем легче делать, что он один только из образованных людей, по самым обязанностям своего служения, имеет прямой доступ к родительнице и новорожденному в простом народе. Притом, его прямая обязанность заботиться о нравственном развитии младенца, а нравственное развитие, как известно, не может быть вполне успешно без соответствующего физического развития. Чтобы помочь священнику в этом деле, мы изложим здесь главные медицинские сведения, необходимые для сбережения здоровья и нормального развития физических сил новорожденного младенца, с применением их к известным условиям жизни простого народа.

Начнем с момента рождения младенца и покажем условия, возможные в быте простого народа, для сохранения нормального состояния здоровья младенца в первое время его жизни, примерно до окончания первого года, относя наши указания безразлично к младенцам обоих полов, так как органическое различие полов в первое время жизни младенца не имеет значения для условий его развития.

Как известно, новорожденный младенец соединяется с матерью чрез пуповину, и потому разрез пуповины, как окончательное отделение младенца от матери и решительное начало его индивидуальной и самостоятельной жизни, должен обращать на себя особенное внимание людей, на которых лежит обязанность заботиться о здоровье матери и младенца. При этом нужно иметь особенно в виду два случая. Если младенец, вследствие продолжительных и трудных родов, родится бледным, без ясных признаков жизни (без крика и дыхания, и с закрытыми глазами), то нужно, не перерезывая тотчас пуповины, оставить младенца на некоторое время в связи с матерью, дабы не лишить его сразу животворного влияния матерней крови, идущей чрез пуповину; вместе с тем потереть слегка его грудь для возбуждения деятельности легких, и тогда уже, когда обнаружатся ясные признаки жизни (дыхание), перерезать пуповину. Самый перерез пуповины делается между двумя узлами нитки, которыми перевязывается пуповина в двух местах со стороны матери и младенца. – Другой случай противоположный, когда младенец после трудных родов родится также без ясных признаков жизни, но полнокровным, с открытыми, но красными и неподвижными глазами, с красным лицом и таким же покровом черепа. В таком случае пуповину нужно перерезать возможно скорее, дабы уменьшить прилив крови; вместе с тем, необходимо, как и в первом случае, возбуждать деятельность легких растиранием груди и вдыханием воздуха; небесполезно также для этой цели возбуждать полости рта и носа спиртом, если он находится под руками. Когда, наконец, восстановятся кровообращение и дыхание младенца, нужно завязать конец пуповины ниткой, завернуть в холст, и прикрепить широкой повязкой к брюшку младенца. – Сведения об этих двух случаях священник может с несомненной пользой для новорожденных детей распространять в народе, и в частности, выяснять тем семействам, в которых ожидается рождение младенца, потому что нередко в простом народе люди, принимающие на свое попечение новорожденного младенца, при его появлении на свет, по своему невежеству и неопытности признают его мертвым, когда в нем есть еще и могла бы быть возбуждена жизнь, и потом своим грубым и невежественным обращением с младенцем как с мертвым действительно лишают его жизни.

Господствующая деятельность в младенческом возрасте есть плодотворная – растительная, –имеющая целью ращение и развитие телесных органов, и жизнь младенца в первые годы состоит преимущественно в проявлениях этой деятельности: ядении и питье, движении и сне. Психическое развитие начинается позднее, и в первое время состоит исключительно в деятельности внешних чувств и низших, воспринимающих внешние впечатления, способностей души. Сообразно с этим, заботливость родителей и вообще людей, на которых лежит обязанность заботиться о новорожденном младенце, в первое время жизни младенца должна быть обращена преимущественно на нормальное развитие телесных органов и сил младенца. Но развитие телесных органов и сил младенца совершается, собственно, силою внутренних законов его органической природы, а люди могут только содействовать этому развитию доставлением необходимых для него условий и предотвращением вредных влияний. Влияние на развитие младенца могут иметь: 1) атмосфера, в которой он содержится, 2) постель и одежа, 3) пища и 4) движение, доступное младенцу в первое время его жизни. На эти предметы и должно быть обращено особенное внимание людей, заботящихся о нормальном развитии младенца.

1. Касательно воздуха, важно различать два времени года: зимнее и летнее, или, говоря определеннее, время, когда теплоту внутреннего комнатного воздуха поддерживают искусственно чрез нагревание печей, и время, когда нет надобности топить печи, когда внутренний комнатный воздух находится более или менее в равновесии с температурой внешнего воздуха. В зимнее время, как известно, вся семья крестьянина живет в одной комнате, окна которой, по крайней мере в Великороссии, бывают наглухо заперты для сохранения внутренней комнатной теплоты, притом, большею частью без форточек, которые могли бы содействовать очищению и освежению комнатного воздуха. Кроме того, в крестьянских домах (особенно в Великороссии) в одной избе с людьми помещаются и домашние животные. От того воздух в крестьянских домах бывает сырой с перевесом углекислого над кислородным газом. Такой воздух, наполненный вредными испарениями, зависящими от скопления множества людей и животных в одной комнате, и на взрослого имеет вредное влияние, а для новорожденного может быть, в собственном смысле, убийственным. От этой-то вероятно причины и зависит, что детей, родившихся зимою, как замечено, умирает более, чем летом. Немало вероятно помогает этому убийственному влиянию комнатного удушливого воздуха на младенца внезапная перемена внутреннего влажно-жаркого на внешний сухо-морозный воздух, когда младенца вскоре после рождения выносят к священнику для крещения в холодной воде. Священник сделал бы немало пользы для здоровья новорожденного, если бы посоветовал крестьянину, в семействе которого ожидается рождение младенца, очистить пред родами комнатный воздух временным удалением из нее животных и, по возможности, даже людей, и частым возобновлением комнатного воздуха наружным, и потом постепенно приучить младенца, к обыкновенному в крестьянской избе зимой, спертому воздуху. Не мешает также посоветовать, чтобы, исключая неблагонадежности младенца, крестили детей не тотчас по рождении, а по возможности чрез несколько дней, постепенно приучая их в это время к безвредному перенесению влияния наружного морозного воздуха и холодной воды. Влияние холода, купанья, и умыванья в холодной воде вскоре после рождения может быть весьма гибельно для новорожденного младенца. В утробе матери младенец привыкает к высокой температуре – от +32 до 34° Р., и потому, в первое время по рождении нужно наблюдать в комнате температуру, подходящую к степени теплоты в утробе матери, понижая ее постепенно до обыкновенного уровня. В этом отношении рождение младенца в летнее время несравненно безопаснее и благоприятнее для его здоровья. Солнечный свет и теплота, от него происходящая, действуют весьма благотворно на младенца, возбуждают в нем веселость, резвость и энергию и содействуют нормальному состоянию его органических отправлений. Но при этом нужно стараться избежать излишнего жара, и для этого не нужно плотно закрывать колыбельку занавесом и запирать окна, а нужно поддерживать умеренную теплоту и свободный воздух в комнате. Дитя, плотно укутанное одеяльцем в люльке и лишенное свежего воздуха краснеет, потеет, и подвергается опасности удара (пострел).

2. Крестьянки большею частью кладут младенца спать вместе с собою и на том же, на чем сами спят. Хотя действительно матерняя теплота имеет весьма благотворное влияние на младенца, но, во всяком случае, мать не должна класть младенца для сна вместе с собою, отчасти потому, что она может во время сна неосторожным движением задушить младенца, отчасти потому, что воздух около спящего наполняется испарениями, вредными и для взрослого, не только для младенца; притом, младенец во время сна слишком согревается теплотой матери, а излишний жар для него весьма вреден. Вследствие этого, лучше всего устраивать для новорожденного особенную колыбельку, которую следует ставить или вешать по возможности далее от постелей других людей, ночующих в одной комнате с младенцем, дабы предостеречь его от влияния вредных ночных испарений. Особенно полезно ставить колыбельку против окошка, к которому ребенок должен быть обращен ногами; полезно это для того, чтобы младенец привыкал прямо смотреть на свет и избежал косоглазия. Перед сном крестьянки обыкновенно укачивают детей, чтобы они скорее заснули; качание это очень вредно для младенца; оно разгорячает его и, так сказать, оглушает, наводит остолбенение, что и само по себе вредно, и кроме того, ребенок, разгоряченный качанием, легко может выпасть из люльки. Усыплять младенца всего лучше тихим и по возможности гармоническим пением. – Самая постель младенца не должна быть ни слишком жесткая, как это бывает у крестьян – отчасти по нужде, отчасти по беспечности, ни слишком мягкая, как это нередко случается у богатых. Слишком жесткая постель очевидно неудобна для нежного и слабого тела младенца, а подушки, набитые пухом или мягкой шерстью, неудобны потому, что слишком вдавливаются и разгорячают младенца и вследствие этого нередко бывают причиною искривления членов его. Хорошо делать детские постельки из мятой ячной соломы, или листьев кукурузы; но их нужно чаще переменять и сушить, хорошо подбирать и набивать в подушки слабо; тогда они делаются мягкими, упругими, и ровными, и чрез это предотвращают искривление членов младенца и содействуют нормальному положению его тела во время сна.

Одеяние новорожденного младенца может ограничиться коротенькой рубашечкой, разрезанной спереди, пеленкой, и свивальником. Рубашечки и пеленки всего лучше приготовлять из умеренно-старого и тонкого полотна, а свивальник должен быть плетеный или вязаный, легко растягивающийся. Те части тела, которые соприкасаются между собою, именно, руки под мышками и ноги в пахах, для предупреждения потения их, должны быть аккуратно разделяемы рубашечкою и пеленками. Свивальник должен быть прикрепляем на конце к телу тесемками, а не булавками. Пеленание полезно для предупреждения изуродования членов младенца во время сна, также при вынимании его из колыбели и ношении на руках; но, чтобы оно не мешало свободному кровообращению и дыханию, оно не должно сжимать груди. Полезно оставлять младенца несколько раз в день около часу времени свободным. Около шести недель нужно постепенно отучать младенца от пеленания, оставляя на первый раз свободными его руки, а потом через 2–3 месяца и все тело. Само собою понятно, что белье младенца нужно содержать в чистоте и сухости и переменять каждый раз, когда оно бывает замарано или мокро, для предупреждения сыпей и прелостей, которые излечиваются возможно частым обмыванием и посыпанием крахмала.

3. Незаменимая для младенца пища в первое время по рождении – есть молоко его матери. Впрочем, хотя первое молоко матери приготовляется для ее младенца самою натурою и потому действует благотворно на младенца, возбуждая в желудке его рвоту, а в кишках понос, и таким образом, содействуя очищению, накопившихся в нем до рождения нечистот²⁸⁶, однако, младенца не следует вскоре после родов прикладывать к груди; в первое время по рождении для него нужнее сон, чем пища. После перевязывания пуповины, очищения рта от слизи, омытия поверхности всего тела (для чего можно с пользой употреблять теплую воду с примесью пшеничных отрубей), младенца следует завернуть с головкой в сухое и теплое полотенце, пропустивши разумеется отверстие для дыхания, закутать одеяльцем, и положить в постельку или около матери горизонтально, наклонивши головку несколько кпереди, чтобы облегчить младенцу испражнение через рот вязких слизей, накопившихся в пищевом горле и желудке. В таком положении с закрытыми от света глазами, нужно оставить младенца в покое до тех пор, пока он сам проснется, что бывает часов через 6, а иногда через 10–12. В это время младенец очищается от кала, мочи, желудочной и носовой слизи²⁸⁷. Когда младенец проснется, его нужно одеть в чистую рубашечку и снова уложить спать, и только уже после пробуждения от второго сна, который продолжается большею частью столько же времени, сколько и первый, следует приложить младенца в первый раз к груди и то, впрочем, только в таком случае если он сам обнаружит голод движением губ; если же этого не последует, и младенец, напротив, обнаружит расположение ко сну, то кормление нужно отложить до третьего пробуждения.

Дитя не нужно часто кормить; матери, скучая криком и плачем младенца, дают ему обыкновенно грудь, как только он заплачет, чтобы успокоить его; но чрез это они делают много вреда младенцу и часто служат причиной его смерти. Дитя не всегда плачет потому, что хочет есть; плачет оно очень часто от неловкого положения, слишком тугого пеленания, замаравшись, и пр. В таких случаях нужно удалять причину его плача. Особенно в первое время по рождении не нужно часто кормить младенца; в это время ему нужнее всего спокойствие и сон; по крайней мере 3/4 суток новорожденное дитя должно проводить во сне. Кормить грудью дитя до молочной лихорадки нужно не более 4–6 раз в сутки, а 3–4 раза ему необходимо испражняться. По прошествии молочной лихорадки, и по очищении детских кишок, младенцу можно давать сосать грудь чрез 3–4 часа днем и 2–3 раза ночью. Младенца не следует усыплять у груди или будить от сна для кормления грудью; кормить его нужно тогда, когда он сам проснется и потом, после распеленания и очищения от нечистот, порезвится на постельке, даст некоторое движение своим рукам и ногам. Сосать грудь не нужно давать младенцу до тех пор, пока он сам не выпустит ее изо рта: нужно всегда отнимать ее прежде. Вообще, пресыщение несравненно вреднее для младенца, чем небольшой голод. Во время кормления грудью младенца нужно держать горизонтально, прикладывать поочередно к обеим грудям, и останавливать сильное течение молока в его рот легким сжиманием груди у основания соска; нужно также заботиться о свободном дыхании младенца через нос во время сосания груди. Кормить грудью дитя мать должна при хорошем расположении духа, всего лучше утром после завтрака, и после обеда, когда кончится пищеварение. Потому священник должен внушать членам той семьи, в которой есть новорожденный, чтобы они обходились с матерью осторожно, не раздражая и не огорчая ее ничем, а самой матери – чтобы она избегала всяких волнений душевных и неумеренностей телесных, потому что всякое нарушение нормального образа жизни и состояния духа и тела матери болезненно отзывается на младенце, кормящемся ее молоком. Соблюдая по возможности упомянутые предосторожности, мать может одним своим молоком кормить дитя свое в течении 4–6 месяцев. После этого можно постепенно приучать его к растительной и животной пище. Совершенно же отучать дитя от груди (соблюдая при этом строгую постепенность) должно через 8–10 месяцев по рождении, когда прорезываются передние зубы. Впрочем, если мать захворает или понесет прежде этого времени, она должна отнять дитя от груди, – потому что в первом случае она слишком истощает себя, давая грудь младенцу, да и ему доставляет плохое, малопитательное, а иногда и вредное молоко, во втором – отнимает необходимую пищу у своего зародыша и задерживает его развитие. Вообще младенец с пользой для своего здоровья и развития может питаться одним молоком матери до 6–8 месяцев, если только мать может вынести это без вреда для своего здоровья. Но в крестьянском быту, где мать вскоре после рождения младенца должна вести на себе тяжелые работы и домашние, и посторонние, не получая в то время достаточно питательной пищи, которая бы могла поддерживать равновесие в обмене веществ в ее организме, в большей части случаев через 3–4, даже через 2 месяца оказывается невозможным кормить младенца одним молоком матери, без явного вреда для ее здоровья, и чувствуется потребность в посторонней – вспомогательной пище для младенца. Признаки того времени, когда к матернему молоку нужно присоединять другую пищу для младенца, следующие: а) у матери – слабость в теле, боль под ложечкой, сухость в гортани, судороги, шум и звон в ушах; б) у младенца – сильное развитие здоровья при слабом сложении матери, беспокойный сон, потеря бодрости и резвости, несвежий – болезненный цвет лица, слабое, дряблое и обвислое тело – и все это без всяких следов прорезывания зубов. Как только обнаружатся подобные признаки, тотчас нужно на помощь матернему молоку давать младенцу другую пищу, приучая его к этому постепенно. В начале достаточно давать младенцу постороннюю пищу – 3 раза в сутки по полчашки, притом, переменяя ее с молоком матери в последовательном порядке, и чрез такие промежутки времени, чтобы принятая прежде пища успела вполне свариться в желудке, т. е. через 2–3 часа. Потом, по мере возрастания и укрепления сил и здоровья дитяти, количество посторонней пищи может увеличиваться, а количество матернего молока соразмерно уменьшаться до окончательного отучения младенца от груди. Самый род посторонней пищи может быть следующий. а) Коровье молоко. Так как его можно иметь всегда и везде, то оно более всего употребляется для кормления младенца. Молоко для каждого кормления должно быть парное; если же это невозможно, то его нужно слегка вскипятить, беречь в холодном месте и пред каждым кормлением младенца, снимать жирный сливочный устой, но – повторяем – лучше всего кормить младенца парным, некипяченым, смешанным с простой водой, молоком. Сначала нужно кормить младенца одним молоком с водою (при этом разумеется и кормление матерним молоком), уменьшая постепенно количество воды и увеличивая соразмерно количество молока; потом к молоку можно прибавлять и другие питательные вещества (крупу и т. п.). Таким образом, сохранится строгая постепенность в качестве пищи. Не менее удобно для питания детей козье молоко, но его нужно разводить водою более, чем коровье. Условия для употребления его те же, что и для коровьего молока. б) Сыворотка. Она предпочитается молоку, потому что особенно удобоварима и питательна, но она должна быть вполне свежая и чистая (процеженная). в) Кашка и суп. Крупу нужно употреблять свежую и чистую; приготовлять так, как и для взрослых, но не более, как на один раз. – Когда прорежутся первые передние зубы у младенца, ему можно давать и более твердую пишу, сухари, корочку хлеба, но при этом нужно строго наблюдать, чтобы дитя не проглотило разом целого куска. Около этого времени можно также давать суп из телятины, цыпленка, говядины, можно даже давать ему сосать кусочек цыпленка или телятины, но при этом нужно опасаться кормить младенца жирной, пряной и острой пищей и поить его вином; все это может сопровождаться очень гибельными последствиями для здоровья младенца не только в настоящее, но и в будущее время, когда он вырастет. – Вообще нужно соблюдать следующие условия: не докармливать младенца досыта, не брать за общий стол, не давать ему сладостей, пряностей, блинов, пирогов и пр., кормить нечасто, так, чтобы прежде съеденная пища успела свариться, не давать много пить во время еды и вскоре после ее, поить чистой водой, не усыплять вскоре после кормления, и не будить от сна для кормления.

Так как мы здесь имеем в виду класс людей бедных, в котором все матери сами кормят своих детей, то мы считаем излишним указывать условия для выбора посторонней кормилицы, а вместо того укажем кратко способ искусственного кормления дитяти, нужда в котором легко может случиться в крестьянском семействе. Нередко случается, что мать умирает во время родов или вскоре после их, или подвергается продолжительной и изнурительной болезни, а между тем, кормилицу в крестьянских семействах, за исключением разве одного из ста случаев, невозможно иметь; в таком случае очевидно необходимо прибегнуть к искусственному кормлению. При этом кормлении, также, как и при нормальном, прежде всего нужно очистить брюшные органы от первых нечистот, заменяя при этом первое молоко матери, которое при кормлении грудью, как мы выше сказали, действует в качестве слабительного, легким слабительным (небольшим приемом магнезии или ревенного сиропа). Условия кормления младенца (касательно времени, числа, порядка кормления и пр.) те же, какие указаны нами для кормления грудью. Род пищи тот же самый, какой указан нами для вспоможения матернему молоку. Животное молоко парное, некипяченое, но теплое, смешанное с простою водою, есть самая приличная пища для младенца, так как она всего ближе подходит к матернему молоку. Столько же полезна для новорожденного и сыворотка. В первый раз новорожденному нужно давать не более 2–3, а потом 3–4 столовых ложек. В первые 6–10 дней нужно кормить младенца одним молоком с водою, а потом можно постепенно прибавлять и более питательные вещества, сначала из царства растительного, а потом и животного.

(Продолжение следует).

Сегодня мы читали в евангелии притчу Господню о должнике немилосердом (Мф.18:23–35). Задолжавший неоплатную сумму одному господину, был сверх всякого ожидания помилован им; но, получив помилование, не захотел сам быть милостивым и жестоко поступил с одним из ближних, который был ему должен не много, но был не в состоянии тотчас уплатить свой долг. Жестокость и немилосердие неоплатного должника получили должное наказание. Он лишен был господином помилования и заключен в темницу, пока не отдаст ему всего долга. Заключая притчу, Господь сказал, что если мы прощаем обиды своими ближним, то и Бог простит нам наши обиды Ему, то есть грехи, а если мы не прощаем, то и Он нам не простит.

Притчею этою Господь хотел вразумить нас, чтобы мы были снисходительны друг к другу, не обидчивы, не гневливы, не воздавали злом за зло, удалялись от ссор, не предавались мстительности, а сохраняли бы любовь между собою, и жили б во взаимном мире и согласии.

Не один раз в году читается вам из св. евангелия наставление о взаимной любви христианской. Евангелие часто говорит об этой любви, потому что Спаситель ничего так не желает видеть в своих последователях, как взаимное согласие и любовь взаимную. Он так высоко ценит эти добродетели, что кто не имеет их, тот, по словам Его, не может и называться Его учеником,

Любовь – добродетель, без которой нельзя быть христианином. До Христа мало было взаимной любви у людей. У язычников ее почти совсем не было. Языческая идолопоклонническая вера научала людей самолюбию, расчету и своекорыстию, и не могла возвышаться до того, чтобы внушать человеку благородное самоотвержение и самопожертвование в пользу ближнего. Гораздо выше язычников стоял народ иудейский. Из божественного откровения ему известна была важность любви к ближнему, но на деле и здесь эта добродетель мало исполнялась; самый закон ветхозаветный, соображаясь с неразвитостью в тогдашнем человеке высшей природы духовной, как будто находил преждевременным требовать от него таких добродетелей, как любовь ко всем, даже ко врагам и обидчикам.

Христианство первое потребовало любви ко всем, и по весьма важным причинам. Если вера и религия должны вести к счастью, то ничто так не может способствовать нашему счастью, как мир, любовь, и взаимное согласие. Всмотритесь хорошенько в жизнь, и вы увидите, что, если от чего наибольше страдает благополучие жизни нашей, так это от недостатка между нами добрых отношений. Кому из нас неизвестны бедствия жизни? Как многим знакома бедность! А насколько бы уменьшилось число людей, страдающих от бедности, если бы люди достаточные, по христианской любви, охотно поспешали на помощь людям бедным? Сколько притеснений со стороны людей злых и неблагонамеренных нередко отравляют жизнь и людей достаточных! А где было бы место этим притеснениям, если бы везде была любовь и взаимная благожелательность? Сколько вреда от прямо порочных людей, каковы грабители, воры, поджигатели, и подобные им! Но при любви, которой требует от нас христианство, этих несчастий и совсем не могло бы быть. Бесчисленные огорчения от измены друзей, от козней знакомых, от недоброжелательства родных – все это от того, что между нами мало христианской любви, и нет согласия христианского. Если бы мы жили между собою так, как должно жить по закону евангельскому, христианскому, – тогда сколько счастья прибавилось бы нам, и какой свет осиял бы жизнь нашу! К сожалению, мы не только не думаем о том, чтобы во взаимных наших отношениях было больше любви, а напротив, как будто нарочито раздуваем среди себя пламя раздоров и взаимных нестроений своею сварливостью, злоязычием, злопамятностью, недоброжелательством, неуступчивостью, упрямством, грубостью, мстительностью.

Господь сказал в заключение притчи, что если мы прощаем обиды нам других, то и нам Бог простит наши обиды Ему, а если не прощаем мы, то и Он не простит. Вот и еще для нас побуждение быть друг к другу сколько возможно снисходительными. Господь не простит нам грехов наших, если мы не будем прощать друг другу, потому что своею нелюбовью мы расстраиваем святой порядок на земле, которого хочет Его святая воля, мешаем своему и других счастью, и, наконец, потому, что чрез свою нелюбовь мы оказываемся злыми, и скорее уподобляемся духу злобы, чем Ему всеблагому.

Чаще припоминайте, бр., евангельские наставления о взаимной христианской любви и снисходительности, и старайтесь не допускать, чтобы вражда, ссоры и нестроения отнимали у вас вместе с благоволением Божиим и счастье, и покой душевный. Аминь.

Св. А. К.

II

Время царствования Анны Иоанновны было тяжелым временем для белого духовенства; прав его, как отдельного сословия, не признают, не уважают; как будто все, что ни говорилось, что ни обещалось ему со времена Петра I, было забыто. В 1730 и 1731 г. за небытие у присяги, при вступлении Анны Иоанновны на царский престол, брали духовных почти без разбору в военную службу; в 1736 и 1737 годах также строго перебирали и переписывали приходское духовенство.

Впрочем, само по себе официальное распоряжение о разборе духовенства, о взятии с него в военную службу годных 7000 человек, – по-видимому отнесшееся к духовенству без всякого уважения, не безусловно и не исключает понятия о духовном звании, как отдельном сословии. Именно – в этом же указе есть замечание, кого брать в солдаты из духовных и кого не брать²⁸⁸. Но вся беда и невзгоды зависели от того, что эта перепись, этот разбор церковников и священно-церковнослужительских детей, не обошлись без злоупотреблений и своевольных действий со стороны исполнителей этого указа. Комиссия, занимавшаяся разбором, так поусердствовала, что при многих церквах не осталось и по одному причетнику. Вследствие этого, св. синод ходил со всеподданнейшим прошением от 26-го февраля 1740 г., – об оставлении, ради крайней церковной нужды, производящегося церковникам разбора, и о выключении церковников же и священно-церковнослужительских детей – из посада и из цехов, и из подушного оклада, и об определении их к церквам. Хотя на это прошение св. синод и получил удовлетворение, – несмотря на то, он ничего не успел сделать для развития сословных прав духовенства в эту пору. Приходилось только защищаться, а не распространять свои права. За все это время только и сделано прибавления к сословным правам белого духовенства, что оно было освобождено от исполнения полицейских повинностей. До 1742 г. духовенство не отличалось от других званий в отправлении полицейских повинностей. Св. синод сам ходатайствовал об этом пред правительством, выставляя на вид, – что священно-церковнослужителям, «за всегдашним, по долгу их, отправлением славословия Божия, яко литургии, вечерен, утрень и прочих церковных и мирских нужнейших треб, а особливо в высокоторжественный Ее Императорского Величества и викториальные дни достодолжного церкви празднования и по преставившейся высокой Ее Императорского Величества фамилии, надлежащего поминовения, полицейской должности, против светских обывателей, никак понести не можно»²⁸⁹.

Что же сказать о самом белом духовенстве в эту пору? Нельзя было от него ожидать ни развития, ни совершенства. На каждом шагу его тревожили, переписывали, перебирали, отвозили и развозили по городам, и записывали в солдаты. Не было к нему никакого уважения со стороны сильных временщиков того времени – Миниха, Остермана, и особенно Бирона. При Остермане и Бироне «не щадили духовных персон, жестоким и нестерпимым мучениям и экзекуциям подвергали»²⁹⁰, – или, выражаясь словами одного современника, «священников и монахов как мушек давили», – священнослужителей наказывали жестокими побоями, плетьми и кнутом²⁹¹, священников наказывали смертною казнью не за уголовные преступления. И так поступали с духовенством не только лица правительственные, но и помещики, которые священно- и церковнослужителей не только побоями, но и наказанием на теле оскорбляли, а обиженные иные от светских команд удовлетворения не получали, а другие, по причине своего неимущества, от судного по форме процесса отрицались²⁹². Поэтому-то и синод в эту пору более молчал, несмотря на то, что так жестоко обижали духовенство; он сам, по всей вероятности, боялся необузданного произвола временщиков. Впрочем, еще до Бирона, Миниха и Остермана, когда Екатерина Ι-я от 15-го марта 1727 г.²⁹³ повелела положить всю расправу и суд на губернаторов и воевод, когда эта страшная централизация власти в лице одного человека еще усилена была наказом, изданным Петром II-м 12-го сент. 1728 г.²⁹⁴, от таких полновластных начальников белое духовенство терпело очень много. Так, в доношении Сильвестра, митрополита казанского, св. синоду видим, как распоряжался казанский губернатор А. Π. Волынский²⁹⁵. Вообще нужно согласиться с тем, что белое духовенство, выделяемое в это время как особое сословие – официальным образом, не выделялось в добрую сторону ни в умственном ни в нравственном отношении, не пользовалось никаким уважением от общества²⁹⁶ и представителей его, возбуждало даже презрение к себе²⁹⁷.

В царствование Елизаветы Петровны духовенство отдыхало после утомительных переборов, и мало-помалу, устроялось. К концу этого царствования белое духовенство снова заметно выделяется как сословие, хотя правительство, в лице министров, действует как-то неопределенно, уклончиво, – и трудно положительно сказать, чтоб оно смотрело на духовенство, как на сословие.

В 1743 г., при Елизавете Петровне, была тоже сделана перепись духовным, как и при Анне Иоанновне, только далеко не такого характера – обременительного и оскорбительного для белого духовенства, как было в 1737 году. В инструкции, данной производителям ревизии, на первый раз, также, как и прежде, повелевается строго наблюдать за тем, чтобы при церквах оставить не более как определенное число священно- и церковнослужителей, а потом повелевается, не стесняя никого из безместных, лишних священно- и церковнослужителей допросить и предложить им, кто куда желает поступить, и где служить, пусть определяется по доброй воле; и между прочим, а может быть и главным образом, предложить о поступлении в военную службу. Впрочем, и эта инструкция, по представлению св. синода, выставившего на вид, что «по причине знатной духовного чина людям выбыли, как учинилось в 1730 и 1731 г. им за небытие у присяги, по разборам в военную службу, и за положением в подушный оклад выбылью, при многих церквах недостаток есть», – в 1744 году была отменена. В этом же представлении св. синод снова ходатайствует о том, чтоб праздные при церквах приходы предоставлять духовным по рождению: «ибо церкви святые удобнее и приличнее нам наполнить таковыми чинами, нежели как прежде, по необходимой нужде, определяли в церковный причет крепостных, помещичьих людей и крестьян»²⁹⁸.

Таким образом, св. синод идет тем же путем, каким пошел сначала к своей цели – к ограждению и обособлению духовенства, как сословия. К той же цели, хотя ненамеренно и совсем по другим побуждениям, стремится и гражданское правительство. Оно старается, чтобы не было ущерба подушному сбору, и потому находит невыгодным допускать в духовное звание лиц других сословий: «Ежели в церковной чин из крестьян, положенных в подушный оклад, по желаниям их принимать и определять; то никогда исправного платежа подушных денег быть не может»²⁹⁹. Вследствие таких расчетов, оно делает такое распоряжение: «обретающихся при церквах из государевых, дворцовых, монастырских и помещичьих крестьян, и из посадских их детей, положенных в подушный оклад, в дьячках и пономарях (кроме таких, кои от помещиков с надлежащими отпускными указными на волю вечно отпущены) писать всех, и детей их, в нынешнюю перепись, на прежних жилищах, кто в подушной оклад положены в наличности. А вместо их на те дьячковские и пономарские места оставить из излишних церковнослужителей и причетников и их детей». А в 1750 г. запрещают посвящать в священно- и церковнослужители положенных по ревизии в подушный оклад. Таким образом, св. синод и правительствующий сенат, хотя не по одинаковым побуждениям и соображениям распоряжаются относительно занятия церковных приходов теми или другими лицами, но оба сходятся в одном пункте, – чтобы духовное звание было предоставлено, преимущественно пред всеми, лицам, по рождению, духовным. Оба смотрят, хотя с различных точек, на духовное звание, как на сословие.

Время царствования Екатерины II-й, в сравнении с прежним, представляет более удобств к сословному обособлению и к расширению прав духовенства. Сама Императрица и сенат ясно начинают представлять значение его по отношению к простому народу, возможность благотворного влияния первого на последний, – и высказывают немало внимания к нему, стараются отличить, возвысить его в глазах народа, – предписывая определять на выбылые места священнические и диаконские, преимущественно семинаристов. Само собою, и синод в этом отношении не отставал от гражданского правительства. Равным образом и духовенство, поразобранное, очищенное, и пробужденное, начинает сознавать, хотя не так ясно, что-то особенное в своей будущей деятельности, понимать, что от него ожидают, хотят чего-то лучшего, не того только, чтоб родители передавали приходы детям и родственникам по наследству, но влияния на народ, хотят, чтобы оно было лучше последнего, заслуживало его уважение и почтение.

Екатерина II-я, назначая Потемкина для присутствования в св. синоде, делая его своим докладчиком по делам духовенства, в собственноручной инструкции³⁰⁰ на имя Потемкина, предупреждает его насчет будущей деятельности по ведомству совершенно отличному от других, с которым он, конечно, нисколько не знаком, предписывает ему узнать узаконения, принадлежащие духовному правительству, постановленные вселенскими и поместными соборами, правила св. отец, – духовный регламент, именные указы, касающиеся разных по духовным делам учреждений, – познакомиться с устройством и бытом духовным. Подобное предписание ясно говорит о том, что Екатерина понимает духовное ведомство и правительство как что-то особенное –с своими правилами и узаконениями, которые обусловливают такую, а не иную деятельность, жизнь, и положение духовенства, имеющего свой штат, свое устройство.

В царствование ее, как и прежде, вследствие желаний сената иметь правильный сбор подушных денег и прочих податей, который нарушался в некоторых случаях принятием в духовное звание из тех, кто по ревизии числился записанным в подушный оклад, – снова наказами – не принимать никого в духовный чин, из положенных в подушный оклад – белое духовенство ограждается как сословие от наплыва посторонних лиц из других состояний и званий³⁰¹. Это обстоятельство и интерес в правильном сборе подушных денег, чисто случайно, содействует выделению белого духовенства; но вот, в 1767 г., ясно и сознательно высказывается желание правительства возвысить его, именно: оно, в лице священнослужителей, освобождается от телесного наказания. И дворянское сословие немного раньше (5-ю или 6-ю годами) освобождено от телесного наказания именно при Петре III-м. Цель отличить духовное звание от прочего народа ясно высказывается в указе; и желание чрез это возбудить в народе уважение и почтение к духовным пастырям, тоже очевидно³⁰².

Этому обстоятельству, этому желанию правительства мы придаем много значения, потому что оно, как сознательное намеренное желание, с ясно определенной целью выделить духовенство, высказывается в первый раз. И это стремление правительства, в глазах наших не опровергается и теми указами, которыми предписывается брать подати с священно- и церковнослужителей, поступивших по необходимому требованию в духовное звание из крестьян. Эти указы не были следствием невнимания к духовному званию и непризнания за ним его сословных прав и привилегий, – а просто следствием неудобств и беспорядков, какие обыкновенны при сборе податей в том разе, когда не вовремя выписать кого-нибудь из подушного оклада, или записать в него. По ревизии, например, известные лица значились крестьянами, платящими подушные деньги, – потом, по недостатку церковнослужителей, они поступили в духовное звание, – и тем уже, по-видимому, должны бы освободиться от податей; но чрез это могли произойти беспорядки, неприятные столкновения у сборщиков податей, с дающими подать, – нужно было переписывать, хлопотать, о чем не раз и упоминалось в некоторых указах. Правительство само понимало, что не стоило бы брать подушные деньги с поступивших в духовное звание – да хлопот много, чтоб устроить так, как нужно по положению о правах белого духовенства, а уж пусть будет так, – пусть платят подушные деньги до следующей переписи, по которой они, как лица принадлежащие церкви, – будут освобождены³⁰³. Нельзя таким же образом объяснить и оправдать действий правительства в прежнее время относительно белого духовенства, потому что оно ясно и прямо высказывало в своих распоряжениях на этот раз исключительно и единственно интерес в большем сборе денег.

Должно заметить, что право быть свободным от телесного наказания усвояется только священнику и диакону, а лица, состоящие в звании церковнослужителей, подлежат наказанию телесному наравне с простым народом. В продолжение всего времени, начиная от Петра Великого, сколько мы могли заметить, говоря о развитии сословного значения и отличий белого духовенства, мы видели, что церковники как-то не пользуются уважением, и даже как будто не входят в число тех лиц, которые пользуются правами, присвоенными духовному званию. На первых порах церковники также как священнослужители были освобождены от подушного оклада, но потом их постоянно тревожат, переписывают, перебирают, отдают в военную службу, или же снова записывают в число податных, так что, собственно говоря, белое духовенство выделялось доселе как сословие в лице только священнослужителей, – а от этого происходило, как увидим, зло немалое. С церковниками обращались прежде и в ту пору, о которой теперь говорим, по произволу и без всякого почета, употребляя их, по усмотрению, в случае излишка их или провинности, туда, куда они были более пригодны; и так распоряжалось не только духовное начальство, но и светские начальники, особенно полковые командиры, помимо духовного правления³⁰⁴. Из синодского указа видно, что полковые командиры сами распоряжались, наказывали причетников за неисправность, невоздержность, даже определяли их в солдаты. Духовному начальству не могло нравиться такое своеволие и полновластие полковых командиров; оно смотрит и на причетников, как на лица, принадлежащие известному сословию, подлежащие суду и расправе известного начальствующего лица или общества, хотя в то же время само духовное правительство далеко отличает священнослужителей от церковников. Так, в 1772 г. снова подтверждается указ об освобождении священнослужителей от телесного наказания в случае их преступлений и пороков, и определяется известный род наказания – запрещение священнодействовать и лишение священства и диаконства; но причетников определено отсылать в светские команды для определения в военную службу, или на поселение, или в крестьянство, смотря по вине и способности, – для них нет отличия и преимуществ³⁰⁵.

Разбор священно- и церковнослужительских детей и самих церковников, бывший в 1784 г., ясно показывает, что в это время уже, помимо интереса в правильном сборе подушных денег, смотрели на белое духовенство как на отдельное сословие, которое должны составлять лица, имеющие на то право по рождению и преимущественно те из них, которые обучались в семинарии. Определяется известный штат священно- и церковнослужителей; недостаток восполняется детьми священно- и церковнослужителей, действительно служащих, – как и прежде было, но обучающихся в семинариях и школах детей священно- церковнослужителей штатных и нештатных, – (шаг вперед против прежних распоряжений – обращено главное внимание на образование), всех без изъятия производить на места выбывающих, исключая тех, которые окажут более склонности к гражданской службе, нежели к духовному званию.

Разбор этот сам по себе довольно строг, мало уступает разборам времен Елизаветы Петровны, очень тяжел для белого духовенства, – но, как действительная и успешная мера к улучшению и возвышению его же, мера – заставить его учиться и делать дело, – он разумен и хорош по своим побуждениям и по последствиям, как увидим после.

Исключительность права на занятие мест при церковных приходах, присвоенная духовным по происхождению, до того простиралась во время царствования Екатерины II-й, что когда по ревизским ведомостям оказалось, что в некоторых епархиях против указнаго положения есть довольно значительный недостаток в священно- и церковнослужителях, то вышло повеление пополнить этот недостаток священно- и церковнослужителями других смежных епархий, в которых было сверх указного числа великое излишество их. Разумеется, такое перемещение принесло много хлопот, неудобств, – но с другой стороны, не могло же правительство принять таких мер, чтоб дополнить недостаток недоучившимися семинаристами или же крестьянами, когда оно имеет в виду улучшить, выделить белое духовенство как сословие³⁰⁶. Что правительство в это время поняло важность отношений священнослужителей к прихожанам, возможность, и даже необходимость, влияния первых на последних, словом, поняло, что белое духовенство, и помимо отправления священно- и церковнослужительских обязанностей, может с пользой заявлять свою деятельность – это видно из некоторых распоряжений правительства, по которым священно- и церковнослужители являются посредниками, примирителями между помещиками и крестьянами их, в случае неповиновения или возмущения последних³⁰⁷. Не говорим о том, как была принята священно- и церковнослужителями эта новая обязанность – увещевать и уговаривать возмутившихся, в какие отношения она поставила их к помещикам и к крестьянам-прихожанам; неоспоримо только то, что она в глазах тех и других возвышала священно-церковнослужителей, как общеполезных деятелей, пользующихся царским вниманием и расположением.

Что же оставалось делать св. синоду в это время? Он радовался такому вниманию к белому духовенству со стороны правительства, сочувствовал этому и сколько возможно содействовал исполнению правительственных распоряжений, хорошо зная, что общими силами и средствами легче можно достигнуть той цели, к которой он после Петра I-го стремился сам. Он с своей стороны постоянно следит за белым духовенством и дает приказания, чтобы никто помимо его ведома не определялся из духовного в другие какие-нибудь звания³⁰⁸.

Итак, время царствования Екатерины II-й, в отношении вопроса о сословном составе и значении белого духовенства, по преимуществу заявило, что духовенству, для его выделения и возвышения как особенного сословия, нужны не наследственные только права на занятие церковных мест, а главным образом образование, как необходимое условие, при котором возможно влияние на народ и, следовательно, возможно стать выше последнего. Поэтому-то Императрица сама обратила внимание на ход и степень образования белого духовенства. Но последнее с своей стороны в эту пору еще не заявило особенных стремлений к образованию, и, следовательно, одна главная, необходимая и отличительная сторона того сословия, каким должно бы быть русское белое духовенство, по мысли Императрицы и синода, оставалась в нем без развития.

Вообще до сих пор, до царствования Екатерины II-й, сословное выделение и устройство белого духовенства шло как-то медленно, сбивчиво, неопределенно. Екатерина II-я сразу поняла мысль Петра Ι-го, и прямее, решительнее взялась за дело, как бы снова положила начало выделению и улучшению белого духовенства как сословия. Начало это было как раз вовремя, подготовка была достаточная. Поворот в ходе дела, нами рассматриваемого, заметен; перейдем к лучшей поре, и увидим конец его.

(Окончание будет).

1862 г. июнь. г. Кременчуг.

Далеко заехали! – думаю, скажешь ты, взглянув на письмо. Да, не близко: от Екатеринославля вверх по Днепру поднялись мы на 180 верст. – Из Мариуполя путь наш до Днепра был по чумацкому тракту на номера – 6, 11 и 13 (новые немецкие колонии), чрез слободы Бурлацкую и Гуляйполе, которая стоит ровно на полпути до Екатеринославля. Тут-то нагляделись мы на немецкое житье-бытье, на греческое, и в особенности на еврейское. Первый день проехали мы не без удовольствия: немецкие номера заинтересовали нас своею трудолюбивою, аккуратною, нерусскою жизнью. – Каждая колония состоит из одной широкой улицы, редко из двух; казармы их (жилые домы) некоторые из красного, а большею частью из земляного кирпича, крытые ржаною соломою, с обычным искусством немца, весьма прочно и красиво, – все расположены редко, в строгой симметрии между собою, и не в линии улицы, а отступая от нее на несколько сажен; начиная же от канавы или перильцев, которые отделяют улицу от дворов, вся местность впереди и позади жилья на огромное пространство засажена разными фруктовыми и не фруктовыми деревами и огородами. Все это в таком порядке, и так дружно содержится, как будто вся колония построена одним человеком, и принадлежит одному хозяину. Пройти колонию – все равно, что пройти хорошим бульваром или порядочным садом. Колонисты большею частью – лютеране. Все они живут, кажется, в довольстве потому без сомнения, что они, во-первых, хорошие образцовые хозяева; второй источник их благоденствия – это примерный строй самого общества. Конечно, общество красно своими членами, в частности взятыми; а эти-то члены – честь им, и отличаются своею честностью, дорожат общественным интересом все равно как собственным своим достоянием; кроме того, у них нетерпимы эти дармоеды – люди, которые любят жить на счет других, что можно назвать заразою для всякого общества.

На этом пути пришлось мне также присмотреться к евреям и, отчасти, к грекам, и ознакомиться с их бытом, по крайней мере настолько, сколько это возможно проездом. У греков в одной слободе был я недолго, часа три, потому и сказать могу немного. Они показались мне добрыми и мягкосердыми; и эти добрые свойства, без сомнения, выработались в них под влиянием православной веры. Войдя в жилье грека вы с первого раза увидите, что здесь живут православные христиане: передний угол тщательно убран св. иконами, с дополнением картинок с свящ. изображениями. Они, заметно, охотники и до всяких лубочных изображений, но эти последние у них не мешаются с священными, как бывает по невежеству у наших крестьян. Гречанки также любят белить и размалевывать свои избы как малороссиянки. Внутреннее устройство жилья у простолюдина не отличается удобством и вкусом: низкие печи из теплых сеней, в самой избе – нары вдоль стен, заменяющие и мебель, и постель, вы встретите в каждом доме. В бытность мою у них, когда, спустя довольно времени, они узнали во мне православного священника, – все, начиная с хозяйки (хозяина не было), торопливо бросили свои занятия, встали с нар, с почтением подошли ко мне получить благословение, и – целуя руку благословляющую – они в знак особенного внимания к оному еще преклоняют главу к этой руке, касаясь ее челом своим. До этого они были ласковы и откровенны с нами, а теперь стали еще добрее. Они очень любят грамоту; и потому мне очень жаль было, что у них священник-старик поручает училище какому-то малограмотном учителю, к неудовольствию прихожан. От этого ли, или от других причин – недостаток образования очень заметен в детях их, особенно в мальчиках. Впрочем, все-таки этот недостаток не так резко заметен, как у наших русских крестьян. В хозяйственных занятиях и в промышленности греки далеко отстали от немецких колонистов и, кажется, не отличаются своим трудолюбием. В мае месяце как не быть работы в доме земледельца; а в греческой слободе в будни я видел не одного здорового мужчину праздношатающимся. Оттого здешние сельские греки большею частью бедны. Может быть только мне так показалось; в 2–3 часа нельзя узнать вполне быт народа, чтобы судить о нем решительно. Вот евреев-земледельцев, которых более десятка колоний рассыпано около Гуляйполя, я имел время и случай ближе и лучше рассмотреть. Полтора суток мы должны были прожить в еврейских колониях по обстоятельствам, от нас не зависящим. Все колонии их расположены по такому точно плану, как немецкие. Правительство так заботилось об этом, не склонном к земледелию, народе, что имело терпение построить им жилые домы по местным удобствам из земляного кирпича – такие, как у немцев, которые были от правительства и строителями их. Правду сказать, домы довольно просторные, всегда сухие и красивые, как обыкновенно это выходит из рук немца. – Мало того, каждый домохозяин быль снабжен лошадью и прочим, необходимым для начала сельского хозяйства; в каждой колонии поселены семейства два или три немцев – с целью – быть руководителями евреев в сельском хозяйстве. Еврею оставалось только извлекать пользу из готовых средств, – трудиться и жить припеваючи: оброк с него всего 1 руб. в год, как с колониста, земли хорошие. Что-же вышло на самом деле? Еврей остался евреем, – нерадивым, беспечным в хозяйстве и будет, верно, таким дотоле, пока в поколении их не иссякнет, не переродится кровь настоящих поселенцев; в будущем можно ожидать лучшего, при внимании правительства, а настоящее не отрадно. Даже того, что даром получили, они не поддерживают: домы их линяют, обмываясь дождем, крыши ветшают, и все – без поправки; канавы впереди дворов и позади, отделяющие место под рассадку дерев и огородных овощей, зарастают бурьяном и самое место остается пустым или завалено сором; двор не огорожен, да и не к чему: кур 5–6, лошадь 1–2 и может быть одна корова – пасутся позади дворов, где предполагались сады. В самом доме тоже бедность. «От чего так ты беден?», – спросите вы еврея. Он непременно ответит: «хлеб не родится три года». Это правда: он и не может родиться сам собою. Посмотреть на нивы еврейские – они вспаханы кое-как, засеяны на произвол судьбы, лениво – небрежною рукой и путем не заборонованы – какого же желать урожая от такой обработки? Издали можно отличить нивы еврейские от нив немецких. Тут вы увидите уж не несколько, а целые десятки людей праздношатающихся, – тогда, когда у нас рабочих людей только глухая ночь укладывает на покой. При всем том евреи, кажется, спокойны и собою довольны; или они утешаются как мельник незабвенного нашего Крылова, – тем, что «далеко до беды, не море надо им воды». К чести их сказать – грамотность, знание религиозных обязанностей и закона своего у них на первом плане и считается существенною потребностью. За этим строго наблюдают и раввины их. Они, при зорком внимании своем, имеют такое влияние, особенно на еврейскую чернь, что могут надеяться еще надолго удержать свой народ в рабском послушании своему учению. А в этом, как видно, и кроется причина того жалкого состояния еврейского народа, что он для честного труда ленив, а поживиться на чужой счет, считает ни почем, это само собою вызывает его на лукавство и обман; эти свойства поддерживают в нем его любимые занятия, будто врожденные ему: перепродажа или мена вещей, факторство и т. под. Не знаю, как еврей (разумею не высшего, образованного круга) прилежит к интересам отечества, – но думаю, тогда это может уложиться в его жалкой натуре, когда в ней найдет место честный труд. Нельзя полагать, что раввины учат их воровать и т. под., но – главное – закон их обветшал, не приложим к современным потребностям, не имеет той благодатной росы, которая плодотворит все истинно-человеческое и полезное, которою так богата единая православная вера Христова. Мертвая буква еврейского закона, к тому же еще изуродованного временем и обстоятельствами, связывает последователей его по рукам и по ногам. А как раввины-невежды стараются держать их в этих узах, это высказалось вчера на пароходе в разговоре с одним купцом из евреев, молодым человеком. Пользуясь вниманием его к себе, я спрашиваю: «от чего вы не так часто молитесь, как вон тот старик?» (указываю на молящегося пассажира из евреев, который строже всех выполнял предписания своего закона). Он отвечает, будто шутя: «в его летах буду и я так молиться».

Я. А не мешают ему молиться эти люди, которые вокруг него так громко говорят, смеются, даже обращаются к нему постоянно с требованиями, с спросами изо всяких пустяков во время молитвы его?

Он. Что же за нужда; он все же свое дело нужное исполняет; он не маленький.

Я. Конечно, он твердо знает свое правило, молитвы и не может так увлечься всякими пустяками, как дитя, но все же он человек: не делом, то помышлением, чувством может принять участие в забавах и пустословии людей, между которыми он теснится; ведь он постоянно на них смотрит, и, видите, будто внимание его там... и качается уж не так усердно.

Он. Нужды нет; молитву исполнит, дело сделает, а там что ему народ!

Я. Услышит ли его Бог, когда служит ему только одни язык, а все тело, сердце, и внимание занято другим делом, противным Иегове?

Он. Подумав немного, говорит: не знаю, батюшка (они без церемонии величают нашу братию батюшками).

Я. Молитва наружная непременно должна сопровождаться внутреннею, сердечною молитвой. И если обстоятельства не позволяют нам выразить нашу внутреннюю молитву в наружных знаках богопочтения, то можно ограничиться одною духовною, сердечною молитвою.

Он. Как же это, я не понимаю.

Я. Да вот, поместиться, например, на этой скамье, обратиться от народа взором на этот чудный берег. Смотрите, как он красив, – покрытый роскошно лесом, а там дальше виднеются золотистые посевы хлеба; смотрите, как милосерд Бог! А тут, взгляните, под нами бушует вода, а там внутри целый ад огня. Все это, по милости Божией, служит нам, повинуется разуму человеческому, который дал Иегова. Но мы, грешные, чем заслужили эту милость Его, за что купили это у Него! Вместо того, каждый час если не делаем греха, то думаем грешить. Так мы гнев Божий заслуживаем, а не милость. Подумайте-ка об этом хорошенько; мало того, плакать надо о своей слабости, как плакали израильтяне на реках в Вавилоне; смотря на эту реку, на этот берег, надо и нам плакать и говорить: «Господи, как Ты милосерд, а мы что! мы достойны ада, огня геенского»! Так ли? Можно ведь про себя так молча, сидя, смотря на эту картину, раздуматься до слез, и в слезах попросить у Бога милости себе? Вот эту молитву от сокрушенного сердца Иегова скоро услышит; и пророк царь Давид заслужил милость у Бога – не тем, что во время молитвы покрывался по-вашему, на чело надевал знак заповедей, – не ремешки эти спасли его, а чистое раскаяние во грехах, его слезы, которые он в молитве проливал даже на постели своей.

Он. Да, мы люди – жалеем, когда плачут и просят у нас, а Бог, не то, что мы, и вовсе пожалеет. – Потом, после минутного молчания, он прибавил: – батюшка, вы говорите верно и мне приятно слушать; а вот наша раввины не толкую г этого нам.

Я. Вы русские книги читаете?

Он. Писать могу кое-что, а книги русской не читал; нам раввины запрещают, и не дай Боже, если они увидят у кого книгу о вашем законе, или узнают, кто ее читает! – После того он, заметно, передал наш разговор еще 3–4 особам из своих единоверцев, и они были до Кременчуга моими единственными собеседниками. Между прочим, все они единогласно подтвердили то, что сказал первый о раввинах. Притом еще объяснилось положение воспитывающихся в наших учебных заведениях – молодых людей из евреев, которые часто пренебрегают обрядностями еврейского закона, они в великой ненависти своего еврейского общества, и даже под угрозами. Вообще видно, что обветшалые равнины их имеют опору не столько в образованном классе еврейского народа, сколько в черни, всецело – от мала до велика – им преданной. – Довольно о них. Довольно пока и для тебя, брат, этих строк. Прости – до Киева.

В заключение наших указаний касательно пищи младенца, мы считаем нужным сделать замечание о самом способе питания. – Все матери и няньки, особенно в крестьянском сословии, имеют обычай кормить детей своих из рожка. Но рожок, будучи вообще излишним для питания, при неосторожном и небрежном его употреблении приносит большой вред младенцу. Привыкши постоянно сосать из рожка, младенец не успевает переваривать прежде всосанную пишу; большой рожок искажает ротик младенца, а маленький легко проваливается в полость рта и – при неосторожности, так обыкновенной в крестьянском быту – легко может задушить младенца. Кроме того, так как рожок не часто и не чисто моется, то оседающие на нем вещества окисают и потому, будучи всосаны с пищей в детский желудок, вредно действуют на пищеварение, производят резь, рвоту, понос и пр. Нечистота рожка имеет также вредное влияние на десны, а постоянное трение рожком десен производит в них утолщение, жесткость, загрубелость и чрез это затрудняет прорезывание зубов; прорезавшиеся зубы мараются и портятся от нечистоты рожка. В следствие всего этого, желательно было бы для блага детей, чтобы матери, особенно летом во время полевых работ, не кормили детей своих из рожка, а заменили его обыкновенной деревянной ложкой, содержа ее в возможной чистоте.

4. В летнюю хорошую погоду прогулка для младенца бывает весьма полезна; он бывает весел и резв на солнышке и свежем воздухе, и после прогулки хорошо спит. Но при ношении и качании младенца нужно соблюдать большую осторожность, чтобы не изуродовать его членов. Весьма хорошо носить младенца первые 3–4 месяца спеленанного. При этом нужно держать его на руках в полугоризонтальном положении и до тех пор, пока младенец не будет в силах держать головку прямо, и держать попеременно – то на правой, то на левой руке. Если младенец уснет на руках, то его, поносивши немного, нужно спокойно и не нарушая его сна положить в постельку. Вообще не нужно приучать младенца часто быть на руках; это и для матери обременительно и для младенца может быть вредно; в хорошую летнюю погоду его можно класть на землю, разумеется не на голую. Особенно после десяти месяцев не нужно младенца часто носить на руках, потому что это препятствует ему научиться ходить и задерживает его рост. Больных и слабых детей нужно как можно реже носить на руках. – Ходить нужно учить детей не ранее, как они сами обнаружат к тому охоту. Следствием преждевременного приучения детей стоять на ногах бывает искривление костей в ногах, шаткая походка и пр. Вообще в развитии телесных органов младенца нужно следовать указаниям натуры, которая ясно обнаруживает свои потребности в действиях и стремлениях младенца. Уча младенца ходить, не нужно вести его за ручку, потому что если младенец упадет при таком положении, то он легко может изуродовать какой-либо член тела. Нужно давать ходить младенцу свободно, но при этом необходимо что-нибудь такое, за что бы он мог держаться ручками, а на случай его падения тотчас же подать ему помощь. – Давая игрушки детям, также нужно соблюдать предосторожность, чтобы они были не очень длинны и велики, и не слишком малы, и не остры: в противном случае, дитя может ударить или уколоть себя, или подавиться ими.

Вообще нужно быть сколько возможно более осторожным в воспитании детей, потому что в них готовятся будущее члены семейства и общества, будущие работники и кормильцы своих родителей и воспитателей. – Обмывание и купание также очень полезно для младенца. Оно придает телу младенца, как и взрослого, свежесть, бодрость и крепость. До четырех месяцев можно купать младенца каждый день, 5–6-месячного через день, а 9–12-месячного 2–3 раза в неделю. Вода должна быть сначала довольно теплая, а потом температура ее должна постепенно понижаться до теплоты воздуха; вообще же зимою вода должна быть теплее, чем летом. Сначала дитя нужно держать в воде не более 5–6 минут, а потом постепенно увеличивать это время до 15–30 минут. Купать дитя нужно незадолго до кормления, когда желудок его не бывает обременен пищей, и после сна, когда оно совершенно остынет. Обмывать его нужно каждый раз, когда оно замаралось; и вообще, чем чище держать дитя, тем оно будет здоровее, что у крестьян, по неблагоприятным для этого условиям их жизни, весьма плохо соблюдается.

Младенец в первое время своей жизни часто страдает различными недугами, которые тем опаснее, что младенец не может дать окружающим его никаких сведений о своем состоянии, – и мать или вообще воспитатели его сами должны наблюдать, не подвергся ли он болезненному состоянию и не имеет ли каких-либо органических недостатков. Обыкновенные болезни младенца следующие: 1) накожные сыпи, красные пятна, опрелости и пр. Происходят они от нечистоплотного содержания младенца, и потому лечить их не нужно ничем, кроме устранения причины их – нечистоплотности. Для этого нужно купать младенца в теплой воде, и особенно полезно это в хорошую погоду на солнце, и держать его в чистых и сухих пеленках.

2) Молочная кора образуется на волосистой части головы, около ушей и даже на лице у детей, в следствие слишком питательного и жирного молока, составляющего их пищу. Поэтому молочная кора редко образуется у детей кормленых самой матерью, потому что матернее молоко, как мы выше говорили, образуется натурою как раз соответственно органическим потребностям младенца и потому весьма редко заключает в себе излишек питательных веществ. Во всяком случае молочная кора более полезна, чем вредна для младенца, потому что посредством ее тело его избавляется от излишка питательных соков. Потому и не следует ее ничем лечить, кроме содержания младенца в чистоте и опрятности и обмывания, если можно, самой коры слизистым отваром или сливками.

3) Лихорадочное посинение состоит в быстром посинении всего тела младенца, которое при этом покрывается холодным клейким потом. Болезнь эта очень опасна и поражает преимущественно детей, кормимых не матерним молоком, а искусственною пищей. Причиною ее считаются завалы брюшных внутренностей, вследствие чрезмерного кормления младенца густой тестообразной кашкой. Так как мы пишем для людей, которые не имеют, или очень редко имеют возможность пользоваться пособием врача, то считаем необходимым указать и признаки, и общие средства врачевания этой опасной детской болезни. Она распадается на несколько периодических приступов. Первый приступ посинения продолжается 10–20 минут; второй появляется чрез несколько часов; дальнейшие приступы являются скоро один за другим и бывают продолжительны; припадки делаются постепенно жесточе и после 24–36 часового продолжения болезнь оканчивается смертью младенца. После первого, нередко даже второго приступа болезни, дитя не обнаруживает чувства особенной боли, но вообще делается беспокойным; при следующих приступах глаза становятся тусклыми, мутными и неподвижными, зрачок судорожно сжимается, дыхание ускоряется и становится неправильным; нос, губы, язык, ногти получают темно-синий оттенок; моча к концу приступа становится бесцветною и истекает в большом количестве; кал – желто-зеленого цвета, а перед смертью водянистый; голод и жажда являются в каждом приступе; с каждым новым приступом болезни, крепость и бодрость младенца уменьшаются, так что за несколько времени до смерти он не может ни двигаться, ни кричать. – Так как болезнь эта, как мы выше сказали, происходит от брюшных завалов вследствие неумеренного употребления пищи, то для предотвращения ее нужно умеренно кормить младенца, а лечить ее нужно средствами, очищающими желудок и кишки. Для этого, после обнаружения болезни, нужно поставить больному клистир из ромашки и яичного желтка с присоединением, если можно достать, миндального масла, или дать ему слабительное из касторового масла и магнезии, соразмеряя, разумеется, количество слабительного с возрастом больного. Кроме того, полезно приготовить ванну из горячей воды, с присовокуплением крепкого настоя ромашки и в течении всей болезни наблюдать старательно, чтобы младенец был завернут в сухие и теплые пеленки.

Есть много и других детских болезней, напр., коклюш, водянка головы и пр.; но так как они не относятся исключительно к первому году жизни детей, то описание их признаков и средств врачевания мы оставляем на будущее время. Вообще же касательно детских болезней заметим, что лечить их внутренними средствами нужно с величайшей осторожностью, потому что распознать внутренние болезни у младенца, который сам не имеет возможности дать о них понятие, бывает чрезвычайно трудно, а между тем малейшая несообразность лекарства с болезнью может иметь самое гибельное влияние на слабый организм младенца. Потому употребление слабительных и рвотных нужно допускать только в крайних случаях, и то в самых незначительных количествах. Опрятное и чистое содержание младенца есть самое лучшее пособие в его болезни.

Кроме болезней, у детей случаются некоторые органические недостатки, как-то: а) короткая подъязычная уздечка и б) раздвоенная заячья губа.

а) Недостаток первый встречается довольно редко. Обнаруживается он тем, что младенец не берет свободно грудного соска, хотя, впрочем, матери или кормилицы могут при этом очень часто ошибаться. Удостовериться в действительном присутствии или отсутствии этого недостатка можно следующим образом. Нужно ввести мизинец в рот младенца; если он изгибает язык вокруг перста и сосет, значит недостатка этого нет: в противном случае мизинец чувствует под языком напряженную уздечку, простирающуюся от основания языка к его верхушке. Уздечка эта затрудняет движения языка, заставляя его загибаться книзу, когда младенец хочет высунуть язык. В таком случае короткую уздечку нужно разрезать ножницами: но при этом нужно соблюдать большую предосторожность, чтобы не повредить подъязычную артерию. Если это случится, то кровотечение остановить бывает весьма трудно, по причини беспрерывного сосания дитяти; в таком несчастном случае всего лучше, для остановки кровотечения, прижечь поврежденные сосуды раскаленною чулочною иголкой.

б) Раздвоенная заячья губа также встречается редко у детей. Она образуется в середине губы, в углублении ее, простирается иногда в рот, раздвояя небо рта. Срезание ее не представляет особенных опасностей, но его нужно производить не ранее, как исполнится дитяти, по крайней мере, шесть месяцев.

В заключение считаем нужным сделать некоторые указания о времени прорезывания зубов у младенца. Так как прорезывание зубов весьма трудно и опасно для слабого и нежного тела младенца, то натура разделят его на несколько приемов, чтобы дать время организму младенца оправиться от предыдущего и приготовиться к следующему прорезыванию. Обыкновенно прежде всего прорезываются два средних резца в нижней челюсти между 7 и 8 месяцами; потом через месяц прорезываются два соответствующих им средних резца в верхней челюсти; далее зубы являются в следующем порядке: сначала два боковых резца в верхней, а чрез несколько времени два соответствующих зуба в нижней челюсти. Затем прорезывание зубов прекращается на 15–19 месяцев; после чего выходят четыре клыка, потом четыре первых коренных зуба, а остальные четыре коренных зуба прорезываются в исходе второго года. Всех молочных зубов двадцать. Впрочем, прорезывание зубов не всегда происходит в таком осторожном и последовательном порядке; иногда дети рождаются с зубами, иногда зубы начинают прорезываться между 3–4 месяцами; иногда они являются скоро одни за другими, или даже все разом; такое неправильное прорезывание зубов весьма опасно для младенца. Впрочем, и правильное прорезывание зубов всегда более или менее опасно, потому что оно не есть только местное действие одних челюстей, но есть результат общей органической деятельности, и, след., имеет влияние на состояние всего организма. Потому, во время прорезывания зубов младенец бывает весьма раздражителен и легко подвергается различным болезням. Касательно последних нужно сначала сделать общее замечание, что, хотя прорезывание зубов действует преимущественно на нервы, однако лечение болезней, являющихся во время прорезывания зубов, должно быть направляемо преимущественно против живота. То же нужно сказать и касательно прочих чисто нервных детских болезней (напр., падучая болезнь, судороги, острая водянка мозга), потому что, как мы сказали еще в начале статьи, деятельность младенца в первое время его жизни состоит преимущественно в ядении, питье, сне и других плототворных отправлениях; след., и уклонения от нормального состояния здоровья младенца конечную причину свою имеют в пищеварительных органах – желудке и кишках. Сообразно с этим, для предотвращения болезней, которым подвергаются дети во время прорезывания зубов, нужно особенно наблюдать за качеством и количеством пищи. Младенцу, который сосет еще грудь, во время прорезывания зубов не нужно давать никакой другой пищи, кроме матернего молока; если же младенец начал уже питаться другою пищей, то нужно давать ему самую легкую и удобоваримую пищу, так чтобы желудок его никогда не был обременен. Вообще в это время для младенца лучше голод, чем пресыщение. Полезно в это время давать детям что-нибудь такое, что легко размягчается от слюны, напр., корочку хлеба, сухую жилу курицы или телятины, корень проскурняка, фиалки. Особенно нужно заботиться о свободном испражнении детей низом, даже до поноса, который значительно облегчает прорезывание зубов; а если случится запор, то нужно поставить клистир из ромашки и мыла, или дать слабительное из цикорного сиропа, касторового масла с магнезией. – Если у младенца во время прорезывания зубов явится бессонница, раздражительность, беспокойное состояние, краснота лица и глаз, краснота и опухоль десен, сильная жажда и слюнотечение и пр., то для предупреждения приливов крови к голове, воспаления мозга и судорог нужно приставить по одной пиявке за ушами, а слабому младенцу поставить там же мушку, сделать теплые ванны для ног и дать слабительное. В это время сама натура производит за ухом младенца нечто вроде мушки или фонтанели; ее нужно поддерживать маслом, отваром проскурняка и даже мушкою, а иначе – в случае скорого заживления этой натуральной фонтанели, – может явиться воспаление глаз, резь в животе и даже судороги. – В это время, когда дети бывают особенно раздражительны и капризны, не нужно показывать им ничего такого, что может быть для них вредно, и чего, следовательно, нельзя им дать в руки. Кроме того, для направления кровяных приливов к поверхности тела, нужно поддерживать в детях испарину легким трением, теплыми ваннами; особенно нужно держать в теплоте и сухости их ноги.

Вот все, что мы нашли возможным сказать о сбережении здоровья и предотвращении болезней у детей в первое время их жизни. Несмотря на краткость наших указаний, мы думаем, что сельский священник может принести довольно значительную пользу простому народу, если распространит в нем эти сведения. Особенно необходимо внушать простолюдинам, чтобы они не так беспечно и небрежно обращались с детьми, как это бывает на самом деле; объяснять им важность детского возраста для всей последующей жизни человека, потому что правильное развитие физическое, начавшись с младенческого возраста, не остается без благотворного влияния и на душевное развитие, по смыслу древней латинской поговорки: in corроrе sano mens sana.

П. Р.

Сегодня мы празднуем, бл. христиане, честную память оных богоносных и равноапостольных мужей Кирилла и Мефодия, которые за тысячу лет пред сим своими делами и трудами содействовали распространению и утверждению святой веры Христовой в славянском народе.

По устроению Божьего Промысла, сии святые угодники проповедали плодотворную и божественную веру Христову на таком языке, который понятен был и нашему народу, – на языке славянском. Основные истины христианства возвещены из уст сих апостолов по-славянски. В начале бе Слово, произнесли они, и народ славянский принял понятное ему слово и уверовал в Сына Божия, Спасителя мира.

Велика милость Божия, дарованная роду нашему в том, что ему преблагий Бог избрал и послал таких учителей, которые дали ему в начале божественную истину, – святое небесное слово Божие на языке его, на котором он начал оттоле славить истинного Бога и в доме, и в церкви.

Принесем, христиане, благодарность Богу за такую милость Его, которая основала у нас православную церковь в духе и слове народном, – церковь, в которой от тех пор и доселе воспеваем: Господи помилуй, благодарно взывая: слава Тебе Господи!

Чем больше благодеяние и добро, происшедшее от сего, тем более оно заслуживает воспоминания, и возбуждает нас к вящей благодарности. Ибо святая вера наша не только есть основание наисовершеннейшей науки, но и совершает вполне спасение людей, возрождая и человека, и народы в нравственном отношении, просвещая и приближая к Богу. И святая церковь наша не только есть установление Божие благотворное для временного благополучия людей, но руководит нас и к вечности, сохраняя в земле нашей народность от инородного и иноверного влияния. Посредством ее мы могли сохранить народность и веру предков своих такими, какими они передали их нам. А они веровали так, как веровал православный восток, озаренный евангелием от апостолов, которых сам Иисус Христос научил, а Дух Святой просветил и утвердил в вере Божией.

О, да будет благословен Господь Бог наш, основавший у нас чрез Кирилла и Мефодия святую православную церковь, которая научила наших предков, а чрез них и каждого из нас, да устами, умом, и сердцем исповедуем истинного Бога, – во святей Троице, – которая возвысила и подняла понятия народа о высоких должностях человеческих и христианских.

И эта вера, и церковь глубоко пустила корни в нашем народе, потому что святые истины божественного откровения возвестила на его языке, который он любил и разумел. Слово Божие принесено в недра народного слова, и богослужение начало совершаться на животворной речи народной. Оттого и спокойно и скоро принималась, и распространялась в народе вера Христова. Высокие истины облагородили и возвысили этот язык, который получил развитие и крепость в силе и полноте выражения, так что может сравниться с языками старого и нового Рима. II потому-то вера Христова оказала прекрасную услугу и для языка славянского. И мы сегодня, чествуя виновников этих заслуг веры в сохранении нашей народности, – Кирилла и Мефодия, не чествуем ли тем и заслуги того языка, который послужил к утверждению в нашем народе веры и церкви православной, и который и теперь есть верный слуга нашей православной церкви?

Для нас любезны и сладостны речи, которыми выражаем ощущение дружбы и любви, высоко ценим мы слова благодетелей и своих предков, – как же не быть любезной для нас той речи, на которой мы совершаем богослужение? Разве мы не должны ценить и уважать слова нашей матери церкви, которая с любовью принимает нас в свои объятия, коль скоро мы происходим на свет, которая призывает и испрашивает нам постоянную милость и помощь Божию, благословляя наиважнейшие моменты и предприятия жизни нашей, и которая провождает нас и по ту сторону гроба? Разве не должен быть мил и дорог для нас язык веры и церкви богопросвещенных учителей Кирилла и Мефодия также, как нам драгоценна и любезна вера наша и народная церковь?

Но нынешнее время, – время сознательного дружелюбия в роде человеческом, и потому желательны содружество и взаимная духовная связь между единоплеменниками.

Некогда славянские племена пользовались общим языком и письмом. Время в жизни некоторых племен уклонило многое от стародавнего единства в языке и письме, и разнородные перемены проникли в самую жизнь племен славянских. Но ни одно из этих племен не забыло еще оного древнего общего имени и сродства между собою. Православные племена сберегли и сохранили живыми и Кирилловы письмена и священный язык церкви, равно как и дух братолюбия и духовного единения. Дай Бог, чтоб к нам присоединились и те племена, которые отделились от корня, насажденного на славянской ниве Кириллом и братом его Мефодием!

И при этом благочестном и мирном праздновании памяти богопросвещенных братьев, помолимся о всех наших братиях и сродниках, – о утверждении духовного союза и единомыслия их, при помощи веры и языка, данных им Богом чрез Кирилла. Да подаст Господь счастье славянским племенам; да внесут они своим разумным трудом истину в науки, да утвердят нравственные начала на общечеловеческом содружестве, да взвесят и очистят международные отношения на основании любви евангельской!

Так, молясь в этом священном храме, призовем благословение Всевышнего, да осчастливит нас и все сродные нам племена, да услышит молитву св. славянских первоучителей, которые всем нам общи, и утвердит союз и братство между этими племенами по духу и слову Кирилла и Мефодия. Аминь.

(Перев. с сербского).

Чтение сделалось для меня необходимым живительным и руководительным занятием. Вам может быть странно слышать такое признание с моей стороны в том, что, кончивши семинарский курс и даже пробывши пять лет священником в селе, я как будто не знаком был с удовольствием и пользою для священника следить за литературою. А между тем, дело было именно так. Расставшись с школьными учебниками, и сделавшись сельским священником, я со всем жаром юных сил отдался новой пастырской деятельности и хлопотам об устройстве своего семейного положения, и хотя сознавал теоретически и нужду, и приятность в чтении чего-нибудь особенно живого, современного, однако, не чувствовал ни особенного расположения, ни особенной надобности привести это желание в исполнение, и в продолжение первых пяти лет священства, кроме требника, богослужебных книг, святц, четь-миней, да изредка губернских ведомостей, которые у нас рассылаются по всем церквам, не имел в руках решительно ни одной книги; я даже каким-то непонятным образом, не находил времени хоть для любопытства прочитать проповеди и некоторые другие сочинения, в разное время присланные для церковной библиотеки епархиальным начальством. Вы спросите: неужели не приходилось мне заглянуть, по крайней мере в собрания проповедей, хранившихся в церкви, когда надобно было писать очередные проповеди? – Да я, по обычаю, еще с семинарии запасся такою тетрадью готовых, оригинальных, или переделанных с печатных, проповедей, что мне стало бы их на целую жизнь, если бы располагать ими так, как я располагать надеялся; т. е. проповеди, поданные цензору, пускать в оборот в другой раз чрез два-три года, чтобы он не мог припомнить их содержание. И не подумайте, что я был несчастное исключение из общего правила – редкое явление по холодности к чтению и проповеднической самодеятельности между собратами. Нет, большинство сельских священников³⁰⁹ так именно относится к этим предметам, и чем долее сидим в приходах, тем нечувствительнее становимся к потребностям в чтении и самодеятельности. Разумеется, я говорю это не в осуждение своим собратам, а так – к слову. Я очень хорошо знаю, и на себе испытал, как много обстоятельств, доводящих сельское священство до такой умственной неподвижности; и бедность, и замкнутость, и глухая отдаленность от взоров людей, которые могли бы осудить за умственную недеятельность, и какая-то ложная уверенность, что добытого в семинарии довольно на целую жизнь сельскому священнику, и что ничего нового, неизвестного, пригодного для пастырской деятельности, по окончании семинарского курса ни в какой книге он не встретит... и пр. По крайней мере, я, припоминая обстоятельства, среди которых не думал ни о живом чтении, ни о самодеятельности умственной, даже проповеднической, на первом плане вижу эту ложную уверенность. В последнее время хотел было я из нескольких соседних священников составить общество для выписки нескольких духовных журналов и лучшей газеты, по которой бы можно было следить за движениями современной жизни, но встретил сочувствие в этом деле только со стороны двух человек недавнего посвящения. Заметно, что священники недавних семинарских выпусков обнаруживают больше стремления к продолжению своего образования на месте, к саморазвитию, к чтению, и размышлению, чем воспитанники, вышедшие из заведения в наше время – лет за десять. Остальные священники околотка или сухо, или неприязненно встречали мое предложение, касательно выписки журналов и газеты, хотя некоторые из них могли бы, без стеснения себя, употребить для этого предприятия рублей 3–5: привыкши к определенному, однообразному кругу понятий и приемов, усевшись, так сказать, на покойном, невозмутимо-неподвижном образе своей деятельности, они с неудовольствием смотрят на всякую, даже добровольную меру, которая может внести какую-нибудь новую, хотя бы и плодотворную заботу в их жизнь. Еще если бы у нас издавались епархиальные ведомости – может быть, все мы, и пожилые, и средние, вслед за молодыми, дружно пробудились бы к умственной деятельности и к заботливому изучению явлений современной, особенно народной, жизни. А это пробуждение теперь так для нас нужно. Крестьяне, сознание которых значительно двинулось вперед, по восстановлении их гражданских прав, часто прибегают к священникам за объяснением разных предметов их жизни, их новых прав и отношений, а священники, всего чаще не имеющие понятия об этих и подобных вещах, оказываются неспособными дать полезный совет или удовлетворительное объяснение, и чрез то теряют и доверие, и уважение, озабоченных своими нуждами прихожан.

– Позвольте, о. М-л, прервать вашу речь. Я ясно вижу из того, что вы сказали, в вашем воззрении на пастырскую деятельность общую перемену, которую произвело в вас сближение с духовной текущей литературой после пятилетней бесплодной – хотя и добросовестной, да непрактичной – деятельности. Но мне особенно интересно было бы услышать от вас разъяснение того, как под влиянием чтения вы сознали недостаточность и исправили в частности ту или другую сторону своей деятельности, тот или другой ее прием?

– Да вот хоть возьму проповедничество. В семинарии я изучал гомилетику и сам сочинял проповеди, но не вынес оттуда истинного понятия о церковном проповедовании. Не трудясь на месте писать собственные проповеди, я свое узкое и одностороннее понятие о церковном ораторстве прилагал к устным беседам и разговорам с прихожанами по разным случаям пастырских с ними сношений. И какого, вы думаете, держался я в этом деле начала, если назвать началом тот путь, каким я формулировал, слагал свои беседы и речи с прихожанами? Намереваясь говорить о чем-нибудь, я не столько имел ввиду сущность предмета или случая и отношение их ко мне, и к лицам, с коими приводилось беседовать, сколько старался подобрать ряд фраз, удержанных памятью из учебников, и чем эти фразы были фигурнее, чем больше отзывались книжностью, тем довольнее я оставался речами своими. Я чувствовал, что беседы мои не возбуждали теплого сочувствия в прихожанах, но объяснял это, в редкие минуты раздумья о слабом впечатлении своих бесед, неразвитостью слушателей и их неготовностью сердечно внимать наставлениям священника. Чтение статей, касающихся сельского проповедничества, раскрыло для меня недоступную до тех пор сущность, душу, и настоящий характер церковного ораторства. Я увидел ошибочность прежнего своего взгляда и прежнего своего дела, – я понял, что основою убедительности наставлений служит полное знание предмета речи, сердечное проникновение, и искреннее одушевление им, и что, так называемое, красноречие только тогда будет и истинно и действенно, когда состоит не в подборе фраз, а в теплой, задушевной и безыскусственной передаче собственных ощущений и мыслей, возбуждаемых предметом или случаем. И что же? Прежде разговоры с прихожанами об обыденных предметах были для меня стеснительны, потому что я силился сообщить им возвышенный тон, а собеседования о религиозных предметах тяжелы и затруднительны, потому что всегда стоили мне напряженных, искусственных полетов за фразами: теперь же беседа с прихожанами о вере ли, о жизни ли сделалась отрадною и усладительною пищей души. Я не придумываю тона для речи, не гоняюсь за словами, а размышляю о предмете и проникаюсь им, и в суждениях о нем или развитии его даю слушателям то, что есть на мысли и в сердце, даю в тех формах слова, в каких мысли и чувства стремятся обнаружиться сами собою, без всякого насилования их книжными оборотами; и, не в похвальбу сказать, часто испытываю во время собеседований с прихожанами отраду и удовольствие, которые доставляют мне их внимание и понимание моей речи. Но не солгу: это далось мне не вдруг. Года два трудился я над осмысленным повторением богословских наук, пройденных в семинарии, над чтением библии, четь-миней, православного катехизиса, печатных проповедей преосв. Иннокентия и других авторов; и только после этого мало-помалу стал овладевать искусством живого, свободного и простого слова, т. е. только тогда, когда привел в сознание, и снова, и прочно вложил в свое сердце содержание православной веры и нравственности, о котором приходится говорить с прихожанами, и которое для размышляющего священника освещает и уясняет многие вопросы даже чисто житейского характера, многие случайные и до бесконечности разнообразные явления семейного и общественного сельско-приходского быта.

– А с очередными проповедями как вы теперь поступаете?

– Пишу сам, и пишу со всем усердием. Но очередные проповеди не имеют в моей проповеднической деятельности того значения для прихожан, какое имеют мои простые, безыскусственные беседы, большею частью импровизации. Иные цензора наших сельско- священнических проповедей требуют соблюдения старинной риторической формы в общем расположении и в частном развитии мыслей проповеди, и держатся некоторых странных обычаев при цензировании. Мой цензор, например, любит частицу «понеже», и сам заменяет ею слова: «ибо, потому что, так как», встречающиеся в проповеди, а за отсутствие всех принятых риторикою частей слова: «приступа, предложения, разделения, исследования, и заключительного молитвенного воззвания» оглашает проповедь слабою, а автора неспособным, что ставит автора в неловкое положение в кружку своих собратов-священников. Так я, чтобы и не беспокоить почтенного в других отношениях старца-цензора, и не давать повода к дурной огласке насчет своего проповеднического таланта, при составлении очередных проповедей больше забочусь о соблюдении строгой внешней формы своих слов, чем о соответствии содержания их живым, насущным потребностям прихожан. Но свободное и настоящее проповедничество составляют для меня импровизации, которые я предлагаю прихожанам с кафедры всякий раз, когда служу, и которые иногда сами собою выливаются из души, при благоприятных обстоятельствах, во время вне храмовых сношений с прихожанами. Впрочем, надобно сказать, что церковные импровизации я никогда не произношу без всякой подготовки: всякий раз, накануне службы, я обдумываю содержание беседы, делаю некоторые справки, прочитываю кое-что, оказывающееся пригодным для беседы, и потом, в церкви, развиваю обдуманные мысли свободно, предоставляя полную волю своему чувству, и имея ввиду только одну удобопонятность речи для слушателей. И, признаюсь, эти импровизации мои слушаются с большим, единодушным вниманием и постоянно служат предметом для новых собеседований с прихожанами при ближайших, а иногда и позднейших встречах с ними вне храма. Но кроме того, я открыл еще новое поле для моей проповеднической деятельности. С год назад, по примеру других священников, упредивших меня в этом деле и уже заявивших о нем в духовной литературе, я учредил особые, так названные мною и называемые прихожанами, «воскресные толкования», которые состоят в том, что между заутреней и обидней я объясняю желающим воскресные евангелия. На этих толкованиях у меня постоянно бывает полна церковь слушателей. В последнее время ходят на них почти все, даже, упорные в уклонении от церкви, раскольники.

– Что же заставляет раскольников-то ходить на них?

– Позвольте. Я прежде объясню вам характер своих «воскресных толкований», а потом, по порядку, дойду и до раскольников. Рассказав содержание дневного евангелия, объяснив непонятные исторические или филологические события и слова, встречающиеся в евангелии, я делаю общее приложение евангельского чтения к жизни, и при этом касаюсь разных случаев частных, особенно свежих по времени, семейных и общественных сельских происшествий, неправых, ходячих в приход или разделяемых известными лицами мнений, имеющих отношение к урокам, предлагаемым в евангелии: останавливаюсь, напр., и на драке Петра Кузьмина с женою, и на ссоре Христины с Меланьей из-за ухвата при разделе мужьями имения, и на воровстве, произведенном двенадцатилетним Петрушей у дедушки Вавилы, и на вражде, по которой тетка Татьяна не говорит целый год с своей снохой, и на обмане Гаврилы Сошкина, который продал Зубовскому мужику испорченную лошадь за здоровую, и на скупости Семена Полкина, который, имея, по милости Божией, и хлеб и деньги, морит семью голодом, заставляя ее есть хуже, чем едят самые крайне бедняки, и пр., и пр. Долго было бы припоминать все предметы такого рода, которых так много встречается в приходе беспрестанно. Разбирая их, я вступаю в обыкновенное собеседование с лицами, которых они касаются, если эти лица в церкви, или с родными и знакомыми их, и стараюсь вести собеседование так, чтобы эти лица собственным своим умом дознали, и собственными своими речами ясно высказали и подтвердили значение разбираемого дела, или случая по отношению к евангельскому учению. И, замечательно, что все лица, с которыми мне ни приходилось говорить, при этом случае были и откровенны, и мягкосердечны, как на духу; а другие с любопытным и напряженным вниманием слушали, чем дело кончится. Разумеется, не все то, что я знал о прихожанах, вводил я в собеседование с ними при толковании евангелия, а только то, что было общеизвестно по селу и служило предметом крестьянских разговоров. Тут же касалось дело и раскола: то я сам заводил речь о сельских распространителях его, то некоторые из моих слушателей ссылались на них по требованию дела, например – потому, что слышали от них высказанную, но осужденную мною, мысль. При разговоре о расколе, равно как и о других предметах, в речь вступались и другие, кто имел сообщить какое-нибудь сведение, сделать замечание, высказать недоумение о том, что в разговоре кажется ему неладным. Я живо помню случай, который разрешил сомнение раскольников нашего села, не ходивших ни в церковь, ни на толкования, но желавших ходить на эти последние, потому что на них речь нередко заводилась и об них, – живо помню случай, который разрешил сомнение этих раскольников о возможности для них посещать воскресные толкования.

Я объяснял слова евангелия: «ты же, егда молишься, вниди в клеть твою» ... и пр. Вдруг один крестьянин говорит мне:

– А вон Пимен Кряжов (раскольнический начетчик) говорит, что этими словами Христос не велит в церковь ходить, а велит молиться в своей клети – дома.

– Как же он это говорит?

– Да так просто и говорит, что не надо в церковь ходить.

– Нет, я не то спрашиваю, а я спрашиваю, как он толкует эти слова-то?

– Да так же вот, что и ты: против фарисеев, говорит, сказал это Христос... Фарисеи-то, вишь ты, все в церковь ходили: так и нам, говорит, стало быть, не надо...

– Вот и неправо протолковал Пимен слова Господа. Против фарисеев они сказаны, да не в ту силу. Что фарисеи ходили в храм, за это Спаситель на них не гневался. Он и сам ходил в храм. Помнишь? Его через сорок дней Иосиф с Богоматерью принесли в храм к Симеону Богоприимцу; двенадцати лет Он в храме удивил книжников своею божественной мудростью; а в том евангелии, в котором об этом говорится, замечается, что Пресвятая Матерь Его имела обычай и прежде этого раза приходить с Ним на пасху в храм. А что Он сказал, когда выгнал из храма торговцев? «Этот, – говорит, – дом назначен для молитвы Мне, а вы из него сделали базар». Нет, дело-то не совсем в том, в чем кладет его Пимен: фарисеи усердно ходили в храм, и других учили ходить в храм, да только вместе с этим любили, чтобы их все считали святыми, а для того подолгу молились на улицах, вот все равно, что по-нашему у часовенки, и молились для самохвальства, а не по усердию к молитве, не по сознанию грехов. Так вот за это и порицал их Иисус Христос, и говорил народу: «ты, – говорит – не молись для похвальбы никогда, как фарисеи, на улицах, а молись у себя дома». «Они – говорит, – многому хорошему вас учат, да плохо сами поступают (учат, например, ходить в храм, а на улицах подолгу молятся для похвальбы, как в церкви, зная, что другим некогда так долго молиться): так чему хорошему они вас учат, то вы делайте, а в чем они дурно поступают, этому не подражайте», – Где же тут в словах Иисуса Христа: – «ты же, егда» ... и пр. – запрещение не ходить в храм? Тут его вовсе нет, а тут только есть запрещение ханжить, святошничать, молиться вне храма для похвальбы. Тут даже нет запрещения молиться и вне храма по сердечному влечению на церковь, у часовенки, на восток, как все вы очень хорошо и делаете в разных случаях.

– Ты вот, батюшка, все его перетолковываешь. А он говорит, что, коли бы сам с тобой стал говорить, гак ты бы не устоял...

– Что же он не придет сюда?

– Да он совестится; в церковь-то, говорит, я не хожу, а на толкования пойду: пожалуй, поп браниться будет.

– Он знает, что я с ним, и ни с кем из них, давно уж не бранивался. Скажи ему – скажите все и другим из их братии, кому доведется – что они могут всегда приходить на толкование, и беседовать, и со мной, и с вами здесь невозбранно, только благоговейно, прилично святому месту. Я даже рад буду видеть их здесь и беседовать с ними.

В скором времени на воскресном толковании появился и Пимен, и поднял, переданное ему, мое изъяснение смысла слов: «ты же, егда молишься, вниди в клеть твою» ... и пр. К концу речи Пимен доведен был до сознания, что произвольно толковал вышеприведенные слова, зато объявил во всеуслышание, что «по истинному кресту» (т. е. по двуперстию) я с ним в жизнь не соспорю, и начал, было, делать уже замечания, касающиеся мнимой неправоты треперстия. Но я ему объяснил, что мы сюда ходим между заутреней и обедней не за бесполезными спорами, а для назидания евангельским словом, а если упоминаем о разных сельских спорах и делах, о нем – Пимене, и других раскольниках, о их учении, и о их речах, так упоминаем только мимоходом, по требованию хода спокойного рассуждения, а не из неприязни, и не для споров. – «Спора с тобой о кресте – сказал я Пимену – никогда не кончишь, а дело-то такое, что из него и спорить нечего: двуперстный крест и мы чтим так же, как и вы; да только не привыкли к нему, как вы к нашему, ну и не молимся им».

После этого случая раскольники каждый раз приходят в числе нескольких человек на «воскресные толкования», вступают в общие беседы, которые удивительно – как сближают их и с церковью, и со мной, и с односельцами в религиозном отношении. Обыкновенно раскольники – в обществе, как члены мира, хорошие люди, но в деле религиозных убеждений, они всегда против православных односельцев питают внутреннюю неприязнь, доходящую в некоторых до решительной ненависти. Между тем, вступая в беседы и со мной, и с прихожанами на утренних толкованиях, раскольники нечувствительно втягиваются в душевное, товарищеское единение с православными, хотя и остаются при своих старообрядческих понятиях. Под влиянием моих мягких замечаний на задорные выходки раскольников о том, что горячиться напрасно не следует, а лучше рассуждать хладнокровно и основательно, и потом или соглашаться с противником, или оставаться при своих мыслях и при своем веровании, не мешая и другому поступать также, – под влиянием этих замечаний в разговорах между утреней и обедней раскольники совершенно расстались с желчной и самонадеянной шутливостью, с которою сначала некоторые из них относились к церковным нововведениям последних веков; да и православные, которые тем же платили раскольникам, стали оказывать снисхождение к суждениям и обычаям своих противников: и толкования идут так мирно, что не выходит ни из себя, ни из пределов приличия ни та, ни другая сторона, и так одушевленно, что я не замечаю, как пролетает час или полтора, а слушатели мои всегда жалеют о прекращении толкований, и всегда просят продолжать; но я не удлиняю срока – не толкую больше часа – или полутора часа, чтобы ни им не надоесть со временем, ни себя не утомить слишком сильно. Раскольники вот уж раза два просили меня для такого же чтения и толкования евангелия прийти к ним в молельню: и я дал им слово исполнить эту просьбу после поста, и уверил их, что их старопечатные книги буду читать и толковать с таким же удовольствием, с каким у себя в церкви читаю и толкую новопечатные. Здесь не могу не упомянуть, как иногда одно слово, одна фраза, искренно, от души сказанная, могут благотворно подействовать на сердца. Пимен признавался мне после, что, когда я победил его объяснением смысла слов: «ты же, егда молишься»..., но стал устранять рассуждение о двуперстии, в котором он не сомневался восторжествовать надо мною, он страшно вскипел внутренней досадой, и решился мысленно навсегда кинуть сношения и со мной, и с церковью, но слова, сказанные мной без всякого особенного намерения: «спора с тобой о кресте никогда не кончишь», вдруг охладили его раздраженную гневом душу: он увидел в этих словах откровенное и нестесненное с моей стороны уважение и двуперстаго сложения раскольников, и помирился со мной в душе тотчас же, так что забыл досаду и боль оскорбленного самолюбия.

– Еще какие стороны своей деятельности вы изменили к лучшему под благотворным влиянием духовной литературы?

– Да на что ни обращу внимание, все у меня в последние пять лет стало иначе и все пошло успешнее. Остановлюсь ли на самом способе совершения служб и треб – прежде он был у меня не таков; остановлюсь ли на обращении с прихожанами – и оно было другое.

– Ах, мне очень любопытно узнать, какого рода перемена произошла в способе совершения вами служб и треб?

– В семинарии я был юношей религиозным, во священники пошел по призванию, и совершать как службу, так и требы старался с полным благоговением. Но это благоговение было только одной формой. Сущности, души благоговения не ощущал всею силою сердца, не понимал сознательно. Благоговение мое ограничивалось каким-то стеснительным усилием – ничего не пропустить, не торопиться, не вызвать упреков со стороны молящихся, но внутренние движения души моей не сливались ни с службой, ни с требой. Служба в священстве была для меня тем же, чем класс в семинарии, а треба – тем же, чем была там какая-нибудь хлопотливая нужда по обеспечению себя содержанием. Оттого и служба меня утомляла и требы мои надоедали. Конечно, тогда я на свое отношение к службам и требам смотрел не так: я не воображал, что возможно иное к ним отношение, считал себя вполне исправным не формально только, но и существенно, или лучше существенной, внутренней исправности и не подозревал, не имея об ней настоящего понятия; а в неспокойном настроении духа, в утомлении службой или требой винил обстоятельства, среди которых нахожусь, винил неприятности, которые терпел от раскольников и православных и т. п. Ныне же служба составляет для меня усладительную беседу с Богом, в которой все существо мое сливается с содержанием многознаменательных действий службы, а требы представляются мне поучительными случаями проникать в различные таинства человеческой жизни и ее потребностей. Разумеется, бывают времена, что или перед службой, или во время службы на меня нападает дух уныния или рассеянности, но тем сильнее стараюсь я тогда проникнуться тайнами необъемлемого Божественного смотрения, олицетворяемого в действиях службы, и тем крепче сливаюсь существом своим с благодатною силою этих тайн чрез вседушевное их созерцание, сопровождаемое священнодейственным в них участием. И как такая борьба с унынием и рассеянностью, побеждаемая усилением душевной бодрости, подкрепляемой благодатно, – как широко она раскрывает смысл божественных служб, которого веками не исчерпаешь, как очищает она душу, как разжигает любовь к Спасителю и ближним, как умудряет на истину и правду! Это вообразить можно, только испытавши подобное состояние; а рассказать это – и уменья не достанет. Опять, случается и то, что к требе приглашают из-за веселья с гостями, из-за увлеченного занятия чтением или каким-нибудь делом дома; инстинктивное чувство неохоты пробегает по существу темным облаком недовольства: но я в таких случаях тем поспешнее иду совершить требу и тем настойчивее погружаюсь чувством и мыслью в ее содержание. А ведь какой глубокий смысл в каждой требе! Вот нужно дать молитву новорожденному. Прочитайте то, что читается в этом случае по уставу церкви, прочитайте со вниманием: вы увидите в обыкновенном случае – появление на свет младенца – великое таинство его происхождения и назначения, его грехопадения и искупления, его животной ничтожности и богоподобной высоты по духу и цели бытия. – Такое совершение еженедельных и ежепраздничных служб, и такое совершение почти постоянных треб поддерживает во мне истинно-пастырское настроение духа, по которому я не чувствую ни труда, ни усталости, свеж мыслью и сердцем, и всегда могу утешить, вразумить, наставить прихожан, с которыми вхожу в сношение, искренним, безыскусственным, но сочувственным словом. И я теперь, с одной стороны, опытно изведал значение русской пословицы: «сердце сердцу весть подает» – по ее отношению к убедительности пастырского слова для прихожан, а с другой стороны – ясно понял, что живым и действенным вполне слово пастыря может быть только тогда, когда он всею душою сливается не только с теоретическим, отвлеченным пониманием своего долга, но и с практическими действиями, в которых обнаруживается исполнение этого долга.

– Вы упомянули, батюшка, что и в обращении с прихожанами у вас совершилась перемена: чем отличается ваше настоящее обращение с ними от прежнего?

– Вообще говоря, этим-то вот духом любви к ним, любви от всего сердца, обнаруживаемой на каждом шагу – во всех моих поступках, словах, действиях и приемах – им только и отличается. И в прежние годы я сознавал необходимость любить прихожан, и был уверен, что люблю их. А между тем, припоминая прежнее обращение свое с прихожанами, я должен признаться, что любовь моя к прихожанам была более воображаемая, чем действительная. Я твердо был убежден и в своей совершенной образованности, и в своей власти вязать и решить словом, и в обязанности прихожан следовать моим указаниям неуклонно и охотно, но совершенно не умел понимать ни человеческих слабостей, ни впечатления, производимого на простые души холодной аккуратностью и, как будто насчет отпускаемыми, отборными внушениями, а, что всего главнее, не умел уважать свободы совести человеческой, по которой религиозно заблуждающий со стороны пастыря требует не побоев, не упреков и раздражительной брани, а постоянного предостережения, дружеского утешения, терпеливого снисходительного напоминания о долге, внушения истины, ради самой истины, а не ради самолюбивого раздражения, усиливаемого противоречием. Обращаюсь, в частности, к своему прежнему обращению с прихожанами, и, во-первых, с православными.

Мои отношения к ним были совершенно официальные. Я совершал службы, ходил по приглашению на требы, следил строго за уклоняющимися от церкви и таинств, делал сборы, с исправными радушно, но не вполне сердечно беседовал о их делах, неисправным делал резкие выговоры, но общие, которые состояли в одних упреках, без дружественного осведомления о внутренних или внешних причинах неисправности. Поэтому прихожане были почтительны ко мне, но не дарили меня детскою привязанностью (я разумею духовно-детскую привязанность) и откровенностью, вступали в общество раскольников, конечно, потому, что там встречали больше внимания и участия к себе, и, наконец, как я прежде имел случай заметить, почти отказывали мне в вознаграждении за труды при сборах, а иногда и требах. Со времени собственного перевоспитания я сделался внимательнее к нуждам и потребностям прихожан, стал часто расспрашивать о их быте и делах, с горячим сочувствием к их положению, совершенно оставил резкость, но зато ввел в действие и благоразумную настойчивость. Теплое участие с моей стороны к положению прихожан привлекло их доверенность ко мне, а строгое следование правде, хотя и снисходительное, в речах и поступках, вызвало с их стороны уважение к моей настойчивости. Крестьяне, видя мою полную готовность всегда быть полезным для них, начали ходить ко мне за советами, и мало-помалу привыкли ценить мое мнение так, что теперь во всяком важном деле, особенно в ссоре, которая в прежние времена не иначе оканчивалась как судным процессом, прежде, чем что-нибудь предпринять, спешат ко мне, и, как я рассужу их дело, так и улаживают его, хотя иному мой совет, основанный на правде, которую я разъясняю с возможною полнотой, и очень не нравится.

(Окончание будет).

Киев. 1862 года

В Екатеринославль прибыли мы 26 мая, накануне праздника св. Троицы, и прибыли уже вечером, так что я не имел никакой возможности осмотреть город, и потому не могу ничего сказать тебе ни о самом городе, ни о его храмах. Мы успели только побывать на всенощном в соборе, где совершал богослужение о. ректор семинарии с несколькими предстоящими; пел хор семинарских певчих. Несмотря на это, богослужение совершилось довольно быстро, и нам, довольно истомившимся в дороге, не тяжело было выстоять до самого конца. По обычаю православной церкви храм был усыпан травою и обставлен довольно густо древесными ветвями, так, что за ними я не мог хорошо рассмотреть его внутренность.

На самый праздник мы не могли выслушать даже ранней обедни, нужно было спешить па пароход. От Екатеринославля до Кременчуга пароход ходит только один раз в неделю и именно в воскресный день, так что если бы мы не отправились теперь, то нам нужно было бы ждать до следующего воскресенья. Поэтому, как ни прискорбно нам было в такой день не быть на обедни, мы должны были ехать на пароход.

Общество днепровского пароходства в назначении воскресного дня для отправления парохода руководствовалось, без сомнения, своими расчетами. Большая часть пассажиров, отправлявшихся в Кременчуг, или далее в Киев, были евреи. А для евреев воскресенье – самый удобный день выезда: отпраздновав субботу, они имели впереди шесть дней для работы, без перерыва. Конечно в этом нет резона предпочитать еврейский шабаш христианскому воскресенью. Но для объяснения этого нужно заметить, как евреи празднуют свой шабаш. В шабаш ни один еврей, ни в какой нужде не только не станет заниматься работой, но и не предпримет, или не будет продолжать путешествия. Поэтому, отправься пароход в субботу, он не имел бы ни одного пассажира-еврея. А между тем, христианское воскресенье... очень мало стесняет нас. Христианину также легко отправиться в дорогу в воскресный день, как и во всякий.

Пароход «Киев», единственный, делающий рейсы между Екатеринославлем и Кременчугом, принадлежит обществу днепровского пароходства, которого директоры живут в Петербурге, а в Киеве состоит только агентство, которое и управляет всеми непосредственными делами общества. Соображаясь с количеством пассажиров, агентство нашло достаточным содержать в Екатеринославле один пароход, совершающий рейсы до Кременчуга и обратно один раз в неделю. Между тем, от Кременчуга до Киева пароходное движение гораздо живее. Там четыре парохода, принадлежащих обществу, делают свои рейсы в неделю, так что как в Киеве, так и в Кременчуге, компанейские пароходы приходят и отходят четыре раза в неделю. Кроме того, в этом году появился еще новый пароход «Святослав», принадлежащий торговой фирме «Яхненко и Семеренко», также совершающий каждую неделю рейсы между Киевом и Кременчугом. Несмотря на такие частые рейсы пароходов между последними двумя пунктами, – пассажиров, говорят, всегда бывает довольно. Только между Кременчугом и Екатеринославлем пароходство не процветает, без сомнения, потому, что Екатеринославль, сам по себе не замечательный город, составляет предел пароходного движения: ниже его пароходы не идут, потому что за 18 верст от Екатеринославля начинаются днепровские пороги, которые тянутся потом на 60 верст.

В 8 часов пароход пошел, рассекая быстрое течение Днепра. В первый раз вступивши на днепровские воды, я с любопытством смотрел на эту историческую реку, по которой первые русские князья ходили в Грецию, на которой, в позднейшее время, за порогами, так долго укрывалось запорожское лыцарство, мужественно боровшееся с одной стороны с врагами Христа – турками и татарами, с другой – с врагами православия и русской народности – поляками. Теперь этот вековой свидетель геройских походов, кровавых смут и упорной борьбы русского православия с польским католичеством мирно течет в своих берегах, охраняемый мощною рукою русского правительства. По берегам его там, и там разбросаны мирные села и города, кипит земледельческая промышленность и торговая деятельность. Река Днепр далеко у́же Волги и немного шире Дона. Правый берег его, почти на всем протяжении от Екатеринославля до Киева, возвышенный, состоит большею частью из бурого или серого камня, а по местам из глинозема и почти везде покрыт небольшим лесом и кустарниками, за исключением немногих мест, на которых расстилаются тучные нивы. Левый берег – низменный, большею частью покрыт прекрасным сосновым лесом, между которым во многих местах открываются обширные поемные луга, снабжающие окрестные места обильным запасом сена.

Разбросанные по обоим берегам малороссийские села, заметно не отличаются своим богатством и не привлекают взора своею картинностью. Правда, избы все обмазаны глиною и многие выбелены, что сообщает им более приличный вид, чем в великорусских селах, с их закопченными и почерневшими избами; во многих местах разбросаны при хатах небольшие садики. Но не этого только мы требуем от сел. Хозяйский глаз ищет побольше стожков на гумнах, а их и не видно... На пути до Кременчуга (верстах в 30 от него) особенно бросилось нам в глаза только одно казачье местечко – Калиберда, в котором красуется 5 православных церквей. Здесь же есть и порядочная лесная пристань. Многие из жителей занимаются торговыми оборотами и, заметно, пользуются довольством, которое проглядывает как в устройстве домов, так и во всей житейской обстановке.

В 6 часов вечера мы прибыли в Кременчуг. Это уездный город полтавской губернии. Несмотря на то, он гораздо представительнее и богаче губернского Екатеринославля. Многие огромнейшие и красивые здания в нем принадлежат военному ведомству. Здесь долгое время помещалось значительнейшее комиссариатское депо, снабжавшее военными вещами всю южную армию, которой штаб также был расположен в Кременчуге. Здесь есть также богатая пристань и множество купеческих контор, ведущих торговые обороты с Киевом с одной стороны, и с Полтавой и Харьковом с другой. Торговое значение Кременчуга долгое время поддерживалось тем, что в нем был центр хозяйственного и административного управления южной армией. В настоящее время, с развитием пароходства по Днепру, и с переводом итальянской ярмарки из Ромен в Полтаву, это значение еще более возвысилось. Все, едущие в Полтаву, до Кременчуга отправляются пароходом, а отсюда до Полтавы уже сухим путем. Таким образом, Кременчуг сделался одним из центров торгового движения. – Против Кременчуга расположено на противоположном берегу Днепра местечко Крюков – довольно большое, также торговое. Оно соединено с Кременчугом деревянным подвижным мостом.

Из Кременчуга на другой день принял нас красивый, с изящно отделанными каютами, пароход «Владимир». На пути от Кременчуга до Киева продолжаются те же картины: те же живописные берега – правый возвышенный, а левый отлогий, те же бедные села с их жалкими плетнями и невзрачными хатами, с их пустыми гумнами. Встречавшиеся на этом пути города – Черкасы, Конев и местечко Ржищев на правом берегу, и Переяславль на левом, привлекают внимание разве своим живописным положением, особенно первые, расположенные на возвышенностях. Не доходя до Ржищева, изсреди густого зеленого леса выглянули куполы церквей, часть ограды, и кровли зданий: это ржищевский женский монастырь. Прекрасный вид, здоровый воздух, уединенное, вдали от житейского шума, положение – самые лучшие условия для истинно-монашеской жизни; и, без сомнения, такое положение монастыря привлекло сюда не одну душу, ищущую мирного уединения и душевной тишины.

В Черкасах прибавилось на нашем пароходе довольно пассажиров; между прочими, здесь сели три священника женской епархии. Само собою, я был очень рад встретиться с своими собратами по службе и по сану, тем более, что до сих пор мне приходилось быть большею частью в компании евреев. – С первых же слов нашего знакомства у нас начались расспросы о житье-бытье православного духовенства в здешнем краю и у нас. Много услышал я отрадного о положении священников в здешних губерниях. Между прочим, меня особенно интересовал вопрос о материальном обеспечении духовенства, так как вопрос этот был самым ходячим в настоящее время в обществе. Много лучшими показались мне, из рассказов этих священников, условия материального их быта, сравнительно с нами. Здесь нет этих периодических сборов духовенством хлеба и других припасов, которые так распространены в великорусских губерниях. Священники владеют здесь землею на праве собственников; и так как земля здесь большею частью плодородна и сбыт произведений земли гораздо лучше, нежели в великорусских селах³¹⁰, то они получают от обработки земли несравненно большие доходы, нежели мы, со всеми нашими сборами и поборами. Нужно заметить, что здесь при очень многих церквах, кроме казенных церковных земель (33 десятин), есть еще, так называемые, эрекциальные земли, данные в дар церкви, и закрепленные за нею разными лицами, и в разное время. Количество этих земель, заключающих в себе иногда прекрасные угодья – хутора, ставы, луга, и проч., простирается при некоторых церквах до ста и более десятин. Обработка земли, особенно сбор хлеба, большею частью производятся прихожанами, хоть и это и не обходится без значительных хлопот и некоторых уступок со стороны священника. В крайнем случае священник нанимает рабочих, или отдает сбор хлеба за сноп, как здесь говорят; но ни в каком случае священник сам лично не занимается обработкой земли. – При таких условиях хозяйственного быта, здешние священники получают доход от земли средним числом 300–500 рублей. Само собою, и здесь есть приходы, в которых доходы от земли не достигают и до меньшей, указанной нами цифры – 300. Это именно там, где церковные земли или большею частью, или чисто, состоят из одного песку, или другой неплодородной почвы. Но и в таких приходах священники имеют свои особенные выгоды. Напр., в радомысльском уезде, богатом лесами, они занимаются выделкой лесных материалов – колес, ободьев, оглоблей, дуг и других; от чего получают также порядочный доход. Зато есть села, в которых священники получают от земли доходы и более 500 рублей, особенно эти доходы бывают значительны там, где при церкви много земли и вблизи есть сахарные заводы. Возделывание сахарных бураков при таких условиях приносит священникам очень хорошие доходы.

Вообще здешние священники живут богаче и приличнее великорусских. В домах у них вы увидите очень хорошие комнаты, прекрасно меблированные; дворовые застройки и вообще вся хозяйственная обстановка также свидетельствуют о достаточности хозяина. Для выезда держат они порядочных лошадей – три-четыре и более, и приличные экипажи. Многие воспитывают своих дочерей в частных пансионатах в каком-нибудь уездном или губернском городе. Другие содержат в своих домах гувернанток.

Эти же священники сообщили мне отрадную новость – о выборе благочинных. Преосвященнейший митрополит киевский издал указ, которым отменяется прежний порядок назначения благочинных и предоставляется избрание их обществу самих священников и причта. Много хорошего ожидается от этой прекрасной реформы, как в деятельности благочинных, так и в отношениях самих священников между собою.

Еще более 30-ти верст до Киева, и уже появилась вдали на горизонте величественная лаврская колокольня. Теперь все внимание мое обращено туда, где почиет сонм св. угодников, куда душа моя стремилась из столь далеких мест. Под самым Киевом пароход наш пробежал мимо китаевской пустыни, выдубецкого монастыря, и, наконец, св. лавры с ее многочисленными золотыми главами. На самой пристани нас, как бы встретил, просветитель России св. князь Владимир с крестом – величественный бронзовый памятник, возвышавшийся на довольно высокой искусственной горе, прямо над Днепром.

Июня. 1862 года. Киев. – брату моему

Простились мы с благодатным Киевом. – Целую седмицу был я в нем, но не жди от меня подробного и отчетливого описания всех его достопамятностей. С одной стороны, это трудно и даже невозможно исполнить в коротком письме; для этого потребовалась бы целая книга, довольно почтенного объема; с другой стороны, подробное описание здесь излишне. Я везу с собою и, без сомнения, сообщу тебе «киевский паломник» –книгу, в которой описаны все достопамятности Киева основательно и с полным знанием дела. Я лучше передам тебе те впечатления, которые произвел на меня Киев и его святыня.

В Киеве квартиру мы заняли в гостинице златоверхо-михайловского монастыря. Он стоит на горе в старом Киеве; (так называется средняя часть города), на лобном уступе которой, к реке, величаво красуется колоссальный бронзовый памятник равноапостольного князя Владимира, а ниже его через дорогу спуска, почти у самого Днепра, другой старый памятник – в виде павильона с высокой колонной, построенный на устье древней р. Почайны, где совершилось памятное крещение русского народа по воле Владимира. (Это место теперь значительно выше уровня Днепра). Близ сего-то места мы сошли с парохода на берег. Все это к востоку от монастыря. На северо-запад, недалеко от него, воздушная церковь св. Андрея первозванного. Воздушною называю я потому, что она стоит на обрыве высокой горы, занимая одна, самый возвышенный пункт ее; далее, под горою, по обширной ровной долине, будто отодвинувшей Днепр, расстилается Подол (другая часть города), имеющий вид порядочного губернского города. Здесь, на средине, блестят золоченые купола Братского монастыря, где в зеленой чаще дерев белеются, между прочим, здания духовной академии. Отсюда на запад, ближе к горе, стоят здания духовной семинарии и женского монастыря. – Обратимся от михайловского монастыря на запад, – увидим близко массивную десятинную церковь, а далее, чрез площадь, возвышается величественный и древнейший Софийский собор, замечательный своею древнею византийскою живописью, недавно поновленною. Вниз, – по течению Днепра, к югу от нашей квартиры, чрез низменности Крещатика (новая и самая красивая часть города), на высотах Печерска (иная часть города), тянутся чрез всю эту часть города стены киевской крепости с арсеналом и другими военными зданиями. Позади их, на краю города сияет на небосклоне золоченный купол исполина-колокольни Киево-Печерской лавры. Это могли мы видеть из окна своего номера в верхнем этаже гостиницы. Из сего можешь понять, что наша квартира была в центре города, и – превосходно: мы всяким днем могли распоряжаться, как нам угодно и удобно, могли быть везде, и всегда обходиться без лошади, не истощая до крайности сил своих. Когда мы разобрались в своем номере, нам оставалось еще почти половина дня, и – мы первым долгом почли употребить это время на посещение св. лавры – с намерением, во-первых, воздать там благодарение Господу Богу, благодеющему о нас, и сколько возможно ознакомиться с устройством ее для будущих посещений. Сильный жар, горы и долы, неизбежные по всему Киеву, кроме Подола, – все это значительно утомило нас на пути к лавре; но, когда мы достигли св. врат под колокольнею, и наконец вступили на лаврское подворье, – вся усталость исчезла; а в самом храме (главном) и душою успокоились, умилились под ощутительным веянием благодати божией при виде в первый раз в жизни рак с мощами св. угодников. Смотря на величие и благолепие в этом храме, при всей его обстановке, невольно преклоняешь колена с мольбою к Богу и святым Его, постоянно хочется молиться, и – молиться до слез. Такое настроение духа и чувств сопровождает и в пещеры ближние и дальние, где целый сонм угодников Божиих почивает своими мощами на славу Бога, чудного во святых своих, – сопровождает и в другие монастыри и храмы, также славные своею святынею. – Лишнее дело говорить о том, что можно узнать из киевского паломника. Но и его описания и сказания не удовлетворительны. Чтобы достойно судить о предметах, обращающих здесь на себя особенное внимание, – для того надо самому быть в Киеве и все видеть. Впрочем, напишу, – что само попросится под перо. – На другой день утром я опять в лавре, где после ранней обедни представлялся о. наместнику. В тот же день посетили мы святыни златоверхо-михайловского монастыря. Тут я в первый раз познакомился с мозаикой, которая сохранилась еще в алтаре соборной церкви св. архангела Михаила. Главный корпус этой церкви распространен приделами – направо – во имя св. великомуч. Екатерины, частица мощей которой здесь хранится между прочими, в серебряной раке; налево – во имя св. великомуч. Варвары; здесь великолепно возвышается под балдахином особая серебряная рака с св. ее мощами (без головы), которые привезены из Греции в дар греческою княжною Варварою, бывшею супругою Святополка. Вечерню стояли в Софийском соборе, где – мощи митрополита Макария, убиенного татарами в 1427 году, левая рука от мощей великомуч. Варвары, и частицы мощей некоторых других святых. На хорах стоит чудотворная икона святителя Николая, названного Мокрого. Всех приделов здесь 17. Тут мы видели крест, принесенный из Царьграда св. Ольгою. Мозаики очень много; особенно поражает взор всякого богомольца исполинское мозаическое изображение Богоматери в алтаре на горней стороне. На следующий день Господь удостоил меня отслужить божественную литургию в лавре на ближних пещерах, в Введенской церкви, после чего мы одни, с особым проводником, назначенным о. наместником, обошли пещеры – ближние и дальние, и другие св. места в лавре. Тут мы ближе познакомились с местностью ее: есть еще и поныне, – особенно в овраге, где колодцы–Антониев и Феодосиев, места, где царствует глушь и гробовая тишина, где живо напоминаются те леса и дебри, среди коих спасались св. угодники печерские. Вечерню стояли в Десятинной церкви. И прочие дни с утра до вечера проводили в молитвенном посещении то тех, то других св. мест. Без сомнения, не миновали быть на Подоле в Братском монастыре, и в женском, где мне дозволено было отслужить на хорах всенощное бдение. – Да, умилительно и отрадно человеку с религиозным чувством быть в Киеве. Сколько святынь, сколько древностей знаменитых! Каких деяний исторических были они свидетелями, переживая многие века и поколения! При созерцании сего, чувство особенного благоговения обнимает душу. – Посещая святые места, я не мог не обратить внимания и на некоторые другие предметы. Между прочим, был в здешнем университете, где под руководством одного знакомого студента обошел физический, зоологический, и другие кабинеты, особенно заинтересовавшие меня, может быть потому, что я в первый раз видел подобные заведения.

В неделю всех святых мы присутствовали при архиерейском служении: совершал литургию викарий киевской митрополии, преосвященный Серафим. В этом служении было совершено рукоположение одного новоставленного диакона в священника. К чести сослужителей его сказать, – они обращались с новоставленником примерно – благородно. Не хочешь ли, брат, сказать, что это замечание не кстати? Но если взять во внимание те отголоски, какие ходят о посвященных в других некоторых епархиях, то, – сам сознаешься, – не мешает даже более сказать на этот предмет. Бывает, говорят, такое дурное обращение свиты архиерейской, особенно, иподиаконов, с новоставленником, что он растеряется, одурачится, и – тогда, когда бы нужно благоговеть пред св. таинством, когда, пользуясь важнейшими минутами, восчувствовать бы всю немощь свою и сознательно призвать на помощь благодать Божию, – он бедный трясется, ровно преступник. Правда, не могут же иподиаконы всякого, готовящегося к рукоположению, вполне обучить чиноположению сего таинства. Чтобы избежать этого, по моему мнению, хорошо было бы, если бы всякий рукополагающийся имел возможность заранее приобретать себе чиноположение это в особой книжице. От чего вы не учредите продажу их при архиерейских домах? – Правду сказать, у нас много кое-чего недостает. Напр., самый церковный устав имеет всю полноту для человека, практикованного на службе годами, при умном руководителе; новичок же, теоретически только знакомый с священнодействием, много и в нем найдет неопределенностей, неточностей. От этого часто бывает неурядица в русских православных церквах, особенно сельских; наприм., иной священник, по совершении службы, делает отпуст без благословения народа, а иной – с благословением; вечерний вход совершается в иной церкви с «слава» стихарь, а в иной с «и ныне»; или: плащаницу, изображающую Христа Спасителя во гробе, большею частью выносят на средину храма с вечера на Великий Пяток, – к чему противу устава? Бывает и вовсе безуставщина: так, в одном селе, при обыкновенном погребении усопшего делают обычный, погребальный перебор колоколов, в другом, – в 15–20 верстах, встречают и провожают покойника веселым, праздничным звоном во все тяжкие. Отчего такое не единство в принадлежностях служения и в самом служении? Оттого, что как кто сумел где завести, так и совершается по наследству; и поправить его нечем. Примеры кафедральных церквей не всегда под рукой; часто десятки лет их не видят. – Накануне отъезда мы ходили прощаться с святынями в лавру, и другие замечательные св. места. После сего, полный дорогих впечатлений, с умилением сердца, с молитвою на устах, оставил я св. град. 12 июня в 7 часов утра хворая «Ласточка» (пароход наш) поднялась с места. С напряженным вниманием, с чувством религиозно-радостным, смотрели мы на зеленые роскошные горы киевские, на этот заселенный воксал, где златоглавые куполы церквей стоят повсюду на страже. – Св. Владимир, в величественной позе, будто живой, провожал нас, напутствуя крестом. В это последнее для меня киевское утро я с особенным чувством любовался восходящим солнцем: видел, как золоченые куполы храмов – все дружно встречали первые лучи восходящего солнца, и – умильно восхищался, когда сияющие кресты в облаках приветливо смотрелись в него, как в свое любимое и достойное зеркало. – 9 часов скоро, – мы уже почти 30 верст от города, а величественные верхи лавры все еще красовались, все еще не теряли торжественно-царюющей в облаках позы своей; мы уже под Галиполем, почти в 50 верстах от Киева, и – теперь только великан лаврский мало-помалу исчез в воздушном пространстве за выдвинувшеюся картиною лесистого материка. – После этой разлуки, в утешение себя, я пошел оканчивать последнее письмо к тебе. – Помолись о благополучном возвращении нашем в объятия детей-малюток.

Священник Павел Бобров

Между агитаторами мятежа, который в настоящее время неистовствует в Польше, и в некоторых ей сопредельных губерниях, католическое духовенство занимает самое видное место. Многочисленные факты, передаваемые газетами нашими и иностранными, также рассказы людей, хорошо знающих весь ход польского восстания и главных его деятелей, не оставляют никакого сомнения в том, что католическое духовенство всем существом своим предано делу мятежа, что оно принимало самое энергическое участие в подготовлении восстания, в возбуждении к мятежу и в самом мятеже, и до сих пор не перестает употреблять все усилия, чтобы поддержать в поляках ожесточенную ненависть против России, чтобы продлить и, если возможно, усилить еще бунт, в надежде вызвать иностранное вмешательство в домашние дела России.

При всем легкомыслии, дерзкой самонадеянности, и хвастливости, свойственной польской нации, коноводы мятежа хорошо понимали, что вступить в открытую борьбу с могущественной Россией, не без надежды чего-нибудь добиться, дело весьма нелегкое. Поэтому из всех сил они хлопотали привлечь на свою сторону народ в Польше, в Литве, в Белоруссии, и в некоторых малороссийских губерниях, запастись материальными средствами для восстания, возбудить сочувствие за границею, и добиться содействия иностранных держав, расположенных, по-видимому, к Польше, которым весьма не по сердцу величие и могущество России. Во всем этом самое горячее и деятельное участие принимало католическое духовенство³¹¹.

Оно употребляло все средства, чтобы возбудить в католическом народе означенных местностей ненависть к России, к ее правительству, и к господствующей в ней, православной вере, и сочувствие к дерзким замыслам безумных агитаторов, мечтавших воскресить безжизненный труп древней, давно погибшей Польши. Для этой цели католическое духовенство не только в царстве польском, но и в смежных с ним русских губерниях, открывало свои костелы для пения политических гимнов возмутительного содержания, совершенно неприличных храму Божию. Для сего оно отправляло жалобные службы, совершало крестные ходы, служило частные панихиды по замордованным в Варшаве, прославляя политических злодеев за убийства, как мучеников за св. дело; выдумывало в народе сказания о мнимых явлениях и чудесах, показывавших, будто бы, прямую волю Божию, призывающую и благословляющую всех католиков на восстание против нечестивой Московии, с несомненным обещанием помощи свыше. Но самым действительным средством для возбуждения в народе религиозного фанатизма и исступленной ненависти ко всему русскому, которым не без успеха постоянно пользовались польские ксендзы, – были всенародные проповеди в костелах и частные убеждения по домам, и особенно во время исповеди. В проповедях своих они не стыдились чернить словами самой глупой лжи и клеветы действия нашего правительства с страстным увлечением фанатизма, возможного только в католичестве, они возбуждали ненависть к православию; представляли русских кровожадными варварами, готовыми истребить всех поляков, врагами Божиими, худшими жидов и язычников, и, кощунственно изъясняя слово св. писания, именем Божиим заклинали, во имя единой св. веры, т. е. римско-католической, восстать против сих врагов, и истребить богопротивную схизму. Они уверяли всех легковерных и малознающих Россию, что при храбрости польской, всему миру известной, легко сокрушить и уничтожить ненавистную Московию, – стоит только дружно взяться за оружие. Последствием этой легкой победы, – обещали обольстители, – будет то, что польские патриоты завладеют богатыми русскими поместьями и будут распоряжаться по своему произволу русскими холопами, как бывало прежде. И таким образом католическое духовенство раздувало древнюю вражду и ненависть к России и православию в сердцах старых и молодых, мужчин, женщин, и даже детей, и привлекало к восстанию панов, мелкую шляхту, мещан, и земледельцев. Именем Бога мира и любви ксендзы разрешали употреблять против русских все губительные средства: и яд, и огонь, и меч, и убийство явное, где возможно, и сокровенное, из-за угла, если невозможно бороться открыто, или если есть опасность попасть в руки правосудия. И за все эти подвиги они обещали разрешение грехов и наследие рая. Бывали и такие случаи, что ксендзы-проповедники, для большего убеждения своих слушателей, приносили с собою на церковную кафедру заряженные револьверы, и с кафедры стреляли в тех, которые не могли скрыть своего ужаса и негодования, внимая их проповеди.

То же самое, только с большею настойчивостью и необузданностью ничем не стесняющейся речи, ксендзы предлагали своим прихожанам и в частных беседах, – у себя в доме тому, кто приходил к ним, по поводу какой-либо требы, и в домах прихожан, двери которых всегда для них открыты. Всегда и везде, где было возможно, и где были слушатели, они убеждали и принуждали своих пасомых восстать против России и присоединиться к патриотам для блага Польши, для выгод жизни, и спасения души.

Исповедь всегда была в руках католического духовенства самым действительным средством для достижения его целей. Ксендзы, – пишет корреспондент с.-петербургских ведомостей, – чрез исповедь имеют страшное влияние на польское общество, – проповедуя, рядом с безграничным милосердием Божиим и любовью к ближним, кровавые народные антипатии. Проходя однажды мимо польского кладбища, мы, – говорит корреспондент, – попали на сцену, показывающую, какими путями достигается это влияние фанатизма. Одетый весь в черное, сидел на надгробном памятнике ксендз и исповедовал, стоящую пред ним девочку лет двенадцати. Он допрашивал о грехах это юное, невинное создание, грозил ей вечными мучениями, говорил о муках ада, об угрызениях совести, об ужасах загробной жизни. Бедная девочка дрожала от страха; судорожные корчи отражались на всем ее лице; она рыдала и видимо страдала от такого вопроса. Но безжалостный ксендз с суровым выражением лица продолжал беспощадно терзать ее³¹². Вот та страшная сила, которою католическое духовенство двигает свою паству! Этим-то, уже испытанным средством, пользовались и польские ксендзы для возбуждения настоящего мятежа. Они на исповеди искусно выпытывали, какие чувства питает к России кающийся, готов ли он, и в какой мере, содействовать делу агитаторов польских; и приспособительно к его образу мыслей, чувств и желаний употребляли различные убеждения. Одних стращали адскими муками, проклятьем римской церкви и запрещением; другим обещали благословение папы, награды в будущей жизни, и отпущение грехов, не только прошедших, но и будущих. Ксендзы, – пишут из Каменца, – дают устные индульгенции на исповеди в том, что каждый поляк, убивший одного русского, получает прощение грехов за пять лет³¹³. Этим средством ксендзы особенно действовали на женщин, и чрез них уже на мужчин. Они давали отпущение грехов кающимся женщинам только под тем условием, что они убедят кого-либо из домашних – мужа, отца, брата, и др., или кого-нибудь из знакомых поднять оружие против России. Вот причина, почему польки и мелкая шляхта, на которых ксендзы имеют неотразимое влияние, питают фанатическую ненависть и злобу ко всему русскому православному, – почему польская женщина-католичка решается на такие действия, которые противны, свойственной женскому полу стыдливости и скромности, и естественным чувствам матери, на коленях, напр., упрашивает мужа оставить детей малолетних и идти на защиту отчизны, отдает своими руками детей своих, еще несовершеннолетних, на верную погибель, и почему повстанцы из шляхты с безумною отвагою идут на русские штыки. Между пленными повстанцами немало таких, пишут из ковенской губернии, в которых ясно отражается влияние ксендзов. Они уверены, что погибель в лесу есть прямой путь в рай³¹⁴.

В приготовлении материальных средств: денег, оружия, и боевых снарядов, необходимых при восстании, низшее католическое духовенство также имело значительную долю участия. Оно делало все, что могло. Ксендзы не только убеждали своих прихожан жертвовать в пользу мятежа своим достоянием, но и принимали на себя обязанности сборщиков добровольных пожертвований, и того вынужденного налога, который требовал, под угрозою смерти, центральный польский комитет от каждого поляка. Они скрывали оружие, пули, свинец, порох, и проч., в своих домах, в огородах, садах, пчельниках, везде, где было можно. С их, конечно, согласия инсургенты складывали оружие в церквах и устроили кузницы в костельных подвалах для приготовления боевых снарядов. А когда правительство, на основании верных сведений, делало обыски в домах ксендзов и в костелах, где хранилось оружие, они – осквернители святыни Господней, развращающие людей, имели дерзость открыто обвинять русских в диком посягательстве на святыню веры Христовой и на ее служителей, и видеть в этом страшное гонение католичества.

Когда вспыхнул мятеж в Польше, Европа готова была, а может быть и теперь еще думает, объявить войну России из-за Польши. Такое сочувствие к революционерам главным образом объясняется политическими соображениями. Европа боится России; она хотела бы, хотя в пяту, уязвить страшного для нее исполина. Но весьма значительная доля ненависти католической Европы к России и горячего сочувствия ее к полякам имеет основание религиозное. Она думает, что Польша сражается за свободу католической веры, которую будто бы гонит и преследует московская схизма. Откуда же в Европе нелепая мысль и странное убеждение, что католическое вероисповедание в России не только не пользуется свободою, но и терпит стеснения и даже гонения, похожие на те, какие терпело христианство от язычников в первые веки христианские? Таким мнением о нашем враждебном отношении к католичеству мы главным образом обязаны польскому духовенству. Оно на все законные действия русского правительства всегда смотрело как на действия враждебные римской церкви, и с примесью лжи и обмана, по обычаю, передавало Европе эти действия как вражду православия, ненависть, гонение католицизма. Так оно изъясняло Европе, напр., то, что Россия не позволяет римской пропаганде свободно совращать православных в католичество; что она подвергает суду преступников закона, возмутителей общественного порядка и изменников и пр. Но, не довольствуясь извращением действий нашего правительства, католическое духовенство не стеснялось выдумывать такие происшествия и действия, которые, быть может, возможны в католическом мире, но немыслимы в православной России, каких никогда не было и не могло быть у нас. Так оно, со слезами на глазах, в письмах, в заграничных газетах и журналах рассказывало Европе, как русские схизматики насильно обращали католиков и униатов в православие, как они, твердых в римском обряде, сотнями и тысячами подвергали страшным пыткам и распинали на крестах... Такие и подобные рассказы, которые и выдумать невозможно нехитрому уму, естественно возбуждали за границею в легковерных папистах ненависть к варварам московитам и желание подать помощь несчастной Польше. Но и в католической Европе многие не верили таким ужасам и не проникались состраданием к Польше. Польское духовенство придумало другие средства добиться сочувствия, неверующих в страдания Польши, и содействуя их восстанию, действуя на властолюбие сильных в католическом мире обещаниями полного успеха римской пропаганды в русских губерниях, сопредельных Польше. В таких видах, оно чрез газету Le Monde³¹⁵ и другие, уверяло Европу, что уния существует в Литве, Белоруссии, и должно быть в Малороссии, и что многочисленные униаты этих областей пылают любовью к святому отцу и неизменно сохраняют к нему свою верность, среди всех бедствий и угнетений от русской схизмы. Как наглядное доказательство желания русских – пасть к ногам папы, польское духовенство составило прошение, за подписом двадцати пяти тысяч, будто бы русских, о восстановлении в западной России унии, и представило оное папе³¹⁶. Действуя таким образом, польское духовенство добилось наконец того, что католическая Европа теперь придает польскому бунту характер религиозного восстания, и многим рьяным католикам не кажется совершенною нелепостью мысль о крестовом походе против России, в защиту Польши³¹⁷. В этих происках лжи и клеветы – причина, почему в Англии громче других кричат против России за Польшу католические члены палаты: Теннесси, Бойер и др., – почему во Франции, сильно сочувствует польскому мятежу, и старается вовлечь ее в войну с Россией, преимущественно клерикальная партия, во главе которой стоит Монталамбер, известный папский прислужник, – почему Австрия считает себя обязанною вступаться за католическую религию, как Россия, во время оно, за христиан в Турции, хлопочет в Париже и Лондоне, чтобы Польше дана была свобода вероисповедания, а в сношениях с Россией, по поводу польского бунта, на первый план ставит католические интересы, полагая, что такое поставление вопроса может повлечь за собою умиротворение взволнованной Польши³¹⁸.

Ночью, с 10 на 11 января, вспыхнул, давно и тщательно подготовленный мятеж, во всем царстве польском. Начавшийся вероломным убийством сонных воинов русских, ничем не виновных пред поляками, он ознаменовался такими злодеяниями, при одном представлении которых содрогается природа человеческая. Но не содрогнулось сердце служителей алтаря римской церкви от этих злодейств. Не стесняясь ни своим саном, ни св. обязанностью проповедовать людям мир и любовь христианскую, и содействовать законному правительству к водворению порядка и спокойствия в крае, залитом кровью, они поспешили стать в ряды самых деятельных и отчаянных злодеев. Они не только благословили своих пасомых на убийства, но и сами, с оружием в руках, явились во главе мятежнических шаек.

Деятельность низшего католического духовенства в мятеже, о котором мы ведем речь, слишком широка и разнообразна. Не только описать, но и перечислить все его подвиги в этом деле, в журнальной статье невозможно. Мы в общих чертах обозначим только те действия ксендзов, которые верно характеризуют их дух и деятельность, и показывают степень участия в настоящем мятеже. Вот эти подвиги: ксендзы вербовали, и продолжают вербовать, своих прихожан в шайки мятежников, то словами убеждения, объявляя в костелах революционные манифесты, то хитростью и обманом, то насилием, – своими руками умерщвляя тех, которые осмеливаются ослушаться их. Так, один ксендз, после инквизиционных мучений, повесил 18 человек своих единоверцев, пока был взят в плен. Они приводят к присяге вербуемых мятежников на верность самозваному какому-то народному правлению, пред распятием, поставленным между двумя заряженными пистолетами. Благословляют мятежников иконами, кропят св. водою их оружие; – служат напутственные молебны. Предают проклятию начальников отрядов русских войск, особенно отличившихся в деле поражения банд, подущают на убийство православных священников. Так, в страдальческой смерти о. Прокоповича самое деятельное участие принимал местный патер Моравский, который был главным деятелем в этом постыдном деле. Многие ксендзы совсем оставляют свои паствы и вместе с другими бегут до лясу. Как много таких наемников, оставляющих своя овцы, – можно судить потому, что в каждой сколько-нибудь значительной шайке есть ксендз, иногда два, три, и более. Одни из них присоединяются к бандам для возбуждения и поддержания в инсургентах фанатического исступления поучениями и церковными обрядами; другие, в рядах бунтовщиков бьются с войсками, или, что сподручнее для них, – нападают на мирных, беззащитных жителей, грабят, жгут, вешают... Иные же, наконец, принимают начальство над шайками; напр., ксендзы: Горбачевский, Нарвайш, Лукашевич, Мацкевич, и др. Последний предводительствовал значительной шайкой, простиравшейся до двух тысяч человек. Эти храбрые воители, дышащие исступленною злобою ко всему русскому православному, с иезуитскою тонкостью изобретавшие зверские истязания, смело нападают, впрочем, только на слабых и безоружных; но они становятся очень тихими и покорными, отказываются от своих подвигов и падают до ног победителей, когда попадаются в плен. Взятые с оружием в руках, ксендзы не считают низостью уверять с клятвою, что они не принадлежат к банде, или – что они действуют по принуждению. Иные указывают на свои наперсные кресты, во время схватки, когда направляется на них удар, или же, когда им, взятым с оружием, хотят связать руки. Какое противоречие! Сами, нося крест, не стесняются убивать русских, а от русских, во имя того же креста, требуют себе неприкосновенности. Если это не глумление над св. крестом, то невольное сознание, что мнимые схизматики имеют больше благоговения, и лучше относятся к символу спасения нашего, нежели они – служители католической церкви.

В виду таких фактов трудно не согласиться с общим мнением крестьян в Польше, которые считают ксендзов первыми виновниками восстания³¹⁹ и самих поляков, которые говорят: «ксендзы и женщины – вот настоящий революционный элемент»³²⁰.

Принимало ли участие в приготовлении к польскому мятежу, и в самом мятеже, высшее католическое духовенство? Из уважения к епископскому сану, мы охотно бы согласились с теми поляками, которые уверяют, что епископы не возбуждали восстания поляков и теперь не содействуют бунту, если бы живые факты, воочию совершающиеся, не говорили противного. О действиях высшего католического духовенства в пользу польского мятежа, печатно заявлено следующее. Бывший варшавский архиепископ Фиалковский сочувствовал и содействовал манифестациям, возбуждавшим в поляках ненависть к России и надежду восторжествовать над нею, за что и был осужден как государственный преступник. Епископ житомирский, в одно воскресенье, после обедни, объявил громогласно в костеле, всем там бывшим полякам, что папа прислал свое благословение всем католикам на продолжение начатого ими мятежа. Он хотел, при пении национальных гимнов, обойти кругом города; но полиция не допустила³²¹. Виленский епископ Красинский позволил себе оскорбительным образом клеветать на русских солдат, защищать очевидную ложь, будто бы ксендзы невинны в мятеже, ничего не хотел делать к обузданию подчиненного ему революционного духовенства, по приглашению главнокомандующего виленским военным округом, и, наконец, ухал из Вильно³²². И заграничное высшее католическое духовенство сочувствует и, по возможности, помогает польскому бунту. В письме из Люблина, напечатанном в газете «Наше Время», пишут, что у многих, взятых в плен и убитых, найдены паспорта за подписью папского военного министра Мерода. В газете Handels Zeitung уверяют, что кардинал Уэйзман послал записки нунциям в Париже и в Вене, для представления их куда следует, в которых изображено стесненное, якобы, положение католицизма в России. Сам папа, как уверяет «Independence Belge», убеждал Францию и Австрию не забывать интересов католической религии и приглашал их вмешаться, даже вооруженною рукою, в защиту Польши; а потом выразил свою радость и свою признательность Австрии за то, что она, в сношениях с Россией, настаивает преимущественно на религиозной стороне польского вопроса. Нежную заботливость Австрии о католичестве в России, кельнская газета положительно объясняет влиянием папского двора³²³.

Действия высшего католического духовенства в пользу мятежа польского не бросаются в глаза, как поступки ксендзов, – фанатизмом и диким варварством; за всем тем, эти спокойные, сдержанные, рассчитанные действия имели огромное влияние на возбуждение к мятежу и на продолжение оного. Епископы католические, не говорим уже о первосвященнике римском, пользуются уважением, преданностью и покорностью своих пасомых; следственно, они пастырскими внушениями, убеждением, а где нужно и прощением, могли бы, если бы хотели, многих удержать в пределах повиновения законной власти, многих отвлечь от безумной решимости идти против благодеющей им России на верную погибель. Тем более они могли вразумить и обуздать подчиненное им духовенство в его революционной деятельности. Для этого в руках католических епископов слишком много власти и средств самых сильных, каковы: запрещение священнослужения, удаление от прихода, заключение в монастырь, и проч. А между тем, что они делали? Они нисколько не противодействовали мятежу, относясь к нему, как к какому-то законному и похвальному делу. Они, так сказать, сквозь пальцы смотрели на кровавые подвиги своих ксендзов, считая, быт может, эти подвиги необходимыми ad majorem gloriam Dei et sanctae apostolicae saedis, оправдывали явных мятежников, и ходатайствовали за них пред законом, или протестовали против законных действий правительства. Напр., арxиеп. Фелинский протестовал против осуждения капуцина Канарского, подводя казнь его под разряд деяний, совершаемых незаконно или по легкомыслию. Так, много, много для России и для своей милой Польши сделали зла епископы католические, и кровь многих Господь взыщет от рук их!

Какими же побуждениями водятся, какие цели преследует католическое духовенство, возбуждая, и всеми средствами поддерживая мятеж в Польше? Оно желает политической самостоятельности Польши, но не из любви к отчизне, – его отчизна Рим, там все его интересы, туда стремятся все его помыслы, – а из любви к себе самому. Оно сильно сочувствует и много содействует делу предполагаемого восстановления Польши для того, чтобы занять то блистательное положение, ту политическую роль, какую оно имело в Речи посполитой. Оно желает политической самостоятельности Польши, но не для ее счастья, – благоденствие Польши возможно только в соединении с Россией, – а для блага римской церкви. Самодержавию римскому в настоящее время приходится тесно от своих. Своя Италия хорошо, наконец, узнала латинство, и хочет снять с главы своего первосвященника царскую корону. Австрия с Испанией не могут отстоять его власти, а Франция не хочет. «Франция давно покончила с религией, она перестала даже кощунствовать, даже не отрицает Бога, она забыла про Него». На нее ли надеяться первосвященнику римскому?

И вот католичество простирает взор свой на достояние чуждое. Римская пропаганда усердно работает теперь на востоке и уже успела пустить корни, хотя очень слабые, на почве славянской. Но для Рима этого мало. Ему бы очень хотелось хозяйничать в православной России, стране обширной и еще нетронутой растленающим латинством. Для достижения этой цели, самое лучшее средство – самостоятельность Польши. В ней, конечно, как прежде, будут распоряжаться прислужники Рима; в ней, след., можно устроить лагерь для пропаганды в России, – и близко к месту действия и безопасно – между своими.

Но человек предполагает, а располагает Бог. Пока Россия не оставит Господа Бога своего, – Господь не оставит ее и не даст жребия православия в достояние нечестивым. Он даст крепость людям своим, – и расточатся все враги, ненавидящие нас.

– Улаживая несогласия между крестьянами, особенно такие, из которых могли бы выйти судные дела, вы, я думаю, входите в столкновения с местными начальствами?

– Нет, не случается. Да ведь в крестьянских ссорах и тяжбах я принимаю участие, только как разъяснитель дела и советник, ничуть не больше. Я растолковываю юридическую сторону дела, называю правую сторону, предсказываю исход дела, если крестьяне начнут судиться, а затем предоставляю им поступать, как хотят сами. И доверие крестьян в этом случае я приобрел тем, что года четыре-три назад несколько таких предсказаний моих оправдались ходом дел, причинивши тяжущимся значительные убытки, да кучу неприятностей. Чиновники – чиновник особых поручений (прихожане мои – удельные), исправник, становой, судебный следователь – напротив, выражают даже удовольствие, что многие дрязги оканчиваются у крестьян домашним образом, вследствие моих внушений. И вообще о чиновниках, которые теперь имеют соприкосновение к моему приходу, кроме хорошего, я ничего сказать не могу: это люди благородные, честные, уважительные и справедливые. Особенно внимательны они ко мне, может быть, вследствие моих советов и увещаний прихожанам, которыми я предупредил не одно следствие, не одну тяжбу между ними. С новым становым, который в нашем околотке появился только полтора года назад, на первых порах я вмел одно неприятное, впрочем, непрямое, столкновение. Дело было из-за одного моего прихожанина. По доносу плута – конского вора, и торговца-татарина, становой арестовал его и держал под арестом недели две. Крестьянин, в прежние годы, двукратно уличал татарина в продаже краденых лошадей, которым отыскивались и хозяева, и татарин кое-как отвертывался от беды своими воровскими путями. Когда появился новый становой, татарин донес ему, будто крестьянин этот – конский вор околотка, чего за ним никто не знал ни из односельцев, ни из посторонних, и в нелепости чего сам я был вполне убежден. Я поставил на вид удельному чиновнику отсутствие всяких резонов для г. станового арестовать крестьянина, и он, разобрав дело, принял сторону оклеветанного. Но становой, молодой, горячий, и благородный в душе человек, по новости для себя дела и по желанию искоренять зло конокрадства, верил больше татарину, чем другим, пока я не посоветовал семейству арестованного съездить к нему и объявить, что, если невинный не будет возвращен к своим занятиям, то оно – семейство – потребует настоящего суда и следствия, и для станового с татарином, и для главы своего дома. Становой, считая меня потворщиком, бранил меня заочно, и был мною недоволен до тех пор, пока вскоре татарина в одном селе не поймали на воровстве лошадей, и не доказали, что он руководил шайкой конокрадов, которые тоже были похватаны в разных местах и представлены с лошадьми. Тут татарин сам объявил, что он наклеветал на крестьянина N по злобе и с целью прикрыть свою собственную преступную работу – отвести наперед подозрение в ней на своего врага. С тех пор и с этим становым, как и с другими чиновниками, я живу в мире и в хорошем знакомстве – бываю у них, и они у меня бывают в гостях...

– А средства позволяют ли вам меняться гостеприимством с гг. чиновниками?

– Пока позволяют. Я получаю всего с хлебом до 500 р. сер. (мой проход – один из лучших сельских приходов): рублей на 100 получу хлеба, за 50 р. отдаю землю, рублей 150 получу за исправление треб, да 200 р. дает мне училище. Только надобно сказать, что на эти средства я едва-едва могу содержать семейство и поддерживать самый ограниченный круг знакомства. Вот поспеют дети в училище: тогда уж не знаю, как буду поддерживать гостеприимство с гг. чиновниками. А оно не бесполезно во многих отношениях. Знакомство с собратами по служению – с соседними священниками – доставляет случай к живой мене понятий и опытов, касающихся пастырского долга, – сближение самое тесное с прихожанами вводит внутрь их жизни, их быта, их дум, желаний, заблуждений, поверий, убеждений, и пр. Но за этими двумя стихиями жизни – церковной и народной – остается третья, соприкосновение с которою дает священнику, в связи с теми двумя, полный взгляд на интересы и побуждения, коими приводится в движение жизнь прихожан: это – стихия административная. Знакомство с чиновниками открывает священнику путь узнавать соображения, обязанности, и начала, коих местное начальство должно держаться, и держится, в устроении жизни крестьян, открывает вместе и случай многому в этом роде учиться, чтобы подать благоразумное наставление прихожанину, когда он обращается за советом по делу, относящемуся к области местной администрации. Признаюсь, что, то доверие крестьян к моим советам, о котором я говорил выше, основывается не на одной, хорошо известной им, моей готовности всегда и во всем быть полезным для них, а, главным образом, на моем знании, которое оправдывалось на деле, и которым я обязан дружескому знакомству с местными чиновниками. И потом это знакомство ставит авторитет священника в глазах, и прихожан, и соседних крестьян в настоящее, соответственное его сану, положение. Достойный священник, силою того уважения, которым он пользуется у начальников, ограждает свое достоинство от оскорблений, которые не только могли бы подвергнуть тяжелому испытанию его терпение, но и многим подать повод к соблазну.

– Но меня все-таки сильно интересует ваше отношение к раскольникам. Расскажите, потрудитесь, теперь о вашем сношении с ними от начала вашего священства и до настоящей поры.

– Я уж объяснял вам, как я поступал с раскольниками в продолжение первых пяти лет моего служения, и как, наученный опытом жизни, от неудачных, хотя и полных жаркой ревности о православии хлопот, я перешел было к совершенному бездействию, и от праздности принялся за чтение, которое заставило меня одуматься и во многом измениться. Чтение внушило мне, что в раскольниках прежде всего нужно уважать их человеческую свободу, по которой, имея искренние убеждения, хотя и противные истине, они имеют право жить и действовать по-своему, согласно с этими убеждениями. Потом, я увидел, что для успеха в обращении раскольников к православию, надобно, уважая их свободу, горячо любить их, с снисхождением относиться к их заблуждениям, входить в душу этих заблуждений, стараться понять их основание и силу, и найти верное средство к их рассеянию. Только такое отношение к раскольникам и научит истинным миссионерским приемам в обращении с ними, и расположит сердца их к обращателю. Руководясь таким чувством, обращатель будет в деле внушения истины заблуждающим, соображаться не с своими отвлеченными, или односторонними взглядами, а с существом заблуждения и с характерами заблуждающих, будет в учении и в поступках применяться к состоянию, к сочувствиям и антипатиям, к желаниям и опасениям раскольников, чтобы, щадя их слабости и снисходя к ним, возвести их к совершенству православия, – присоединить к истинной церкви Христовой.

В новом периоде моей пастырской деятельности, по отношению к раскольникам, я неотступно следовал этим началам. Я перестал придираться к раскольникам в тех случаях, когда они сами хоронили родных, вовсе не принадлежащих по духу к церкви, хотя и значившихся православными, но в то же время требовал, чтоб у меня совершались и крещение, и браки тех семей, которые на мое предложение не изъявляли желания быть обозначенными в числе раскольников. Обращаться с раскольниками – говорить с ними, вступать в дела и пр., я начал так же просто и ровно, как и с православными, не подавая и виду, что за раскол я смотрю на них как-то особенно. До меня доходил слух, что прихожане-раскольники заключили, будто я принимаюсь за ум-разум, хочу оставить их на свою волю, как прежний поп, что они этим довольны, потому что знают меня за человека доброго, только горячего, и пр. Потом, спустя не помню сколько времени, раскольники и за похороны, в которые я не вступался, стали мне носить деньги, и свадьбы, и крестины начали тоже выпрашивать у меня, хоть и без успеха, предлагая за них порядочные деньги. При этих случаях я им объявлял, что денег не буду брать, хоронить позволяю, потому что, такой-то вовсе не принадлежал церкви, а крестить, значащихся в церкви, и венчать, значащихся крещенными в церкви, самим им позволить не могу.

Некоторые из просителей сердились и упрашивали взять деньги, или обещались сами совершить требу, «сколько ни доноси». Я замечал на это, что доносить по-прежнему не намерен, а только буду обозначать в книге состоящими в расколе и некрещаемых и невенчаемых у меня: одни соглашались на это – я их, и их родных вводил в ведомость раскольников; другие лучше позволяли совершить для них требы, хоть и неприятные им, чем быть написанными в расколе.

Сознав, что для успешных споров с раскольниками я не был подготовлен, я решительно оставил состязания с ними, а только стал ограничиваться легкими, уклончивыми разговорами, которыми старался от обыкновенных, мелких предметов разногласия навести раскольника на общую мысль о благоустроенности православной церкви, о научном образовании ее членов, при котором трудно было бы ожидать привязанности к заблуждению, о темноте крестьян, в которой они сами постоянно признаются, и при которой им неудобно вполне расследовать истину, и т. п.

Приходит, например, ко мне в дом по какому-нибудь делу раскольник в то время, когда я пью чай. Поздоровается.

– Садись, Ефим, добро пожаловать. Угостил бы тебя чайком, да ведь ты не пьешь.

– Не пью, батюшка, благодарствую.

– Нечистым считаешь чай?

– Да, родители не заказали пить, и не пью: «поганая трава», – говорили.

– Не привык, так и не пей. И без того у нас прихотей много. Вот и я – грешный человек – по привычке только пью: отстать не могу. Ну, а поганым чай нельзя назвать: погано то, что вредно и скверно; а чай и полезен, и приятен.

Потом, поговорив о деле, раскольник уходит. Провожая его, я ласково говорю ему:

– Что ты, Ефим, в церковь-то не ходишь?

– Крест-то у вас в церкви щепотный...

– Ты молись своим: никто тебя не осудит за это.

– Родители не приказали.

– Родители от церкви отговаривать не имели права. Они в этом случае поступали против слов апостола, который говорит: «не оставляйте своей церкви».

– Да я сам-то бы ничего: крест претит.

– Эдакий ты чудак какой! Сложение перстов – не душа веры. Ведь ты веруешь и в Троицу, и в Иисуса Христа, и в Богоматерь, и св. угодников Божиих, и в святые 7 вселенских, и 9 поместных соборов: вот где вера! И мы в них веруем. Вера-то у нас одна. А персты слагать – дело не так важное.

– Все-таки – разница.

– Разница, да такая, по которой напрасно и несправедливо не ходить в церковь, где все верующие единодушно воссылают молитвы к Богу при совершении богослужения священниками. Станешь ли ты осуждать человека за то, что он привык делать левой рукой, и убежишь ли от него с работы, если он будет в этой руке, а не в правой, держать серп? Ведь и это одно и то же. И я, и мы веруем также, как ты, и вы, да персты для молитвы розно слагаем, потому что привыкли каждый слагать по-своему: и нужно из-за этого бежать от церкви?

– На щепоть-ту проклятие наложено.

– Давнишними ревнителями старины наложено, а давнишними ревнителями православия наложено проклятие на двуперстие. Но ведь это было давно: тогда одни на других за сложение перстов сердились до ожесточения, и бранились, и проклинали друг друга. Ныне пора бросить ссору за пальцы, а не за веру. Тогда проклинали и немецкое платье; а на тебе вот бекеш (Ефим был в бекеше, как человек зажиточный и торговый) – немецкое платье: в пору разделения и ссор за сложение перстов этот бекеш также был нов для простолюдья русского, как фрак теперь. А вот мало-помалу свыклись, и носят его даже старообрядцы, не понимая, что он проклят в старину соборне.

– Неужто бекеш-то немецкое платье?

– Да, был немецким, а теперь, когда к нему привыкли русские, стал и русским. А поди-ка, заставь теперь надеть на себя твой бекеш бедного старика-крестьянина, ну хоть Федора Коркина: да он отплевываться от твоего бекеша будет! Не привык, значит. Все же он точно такой же русский, и такой же житель Глазова (село), как и ты, как и волостной писарь, который носит сюртук. Дело-то не в том, что надевать на себя, или какие персты слагать для молитвы, а в том, как любить родину, и как веровать.

– Так-то, так... Да вот грамотники-то наши говорят, что щепоть-то, вишь ты, – ересь, в муку вечную поведет.

– Грамотники-то и говорят, что в старину предки наши, любившие двуперстное сложение, говорили в сердцах про триперстие. Как я уже сказал тебе, тогда и те люди, которые любили триперстие, также точно говорили о двуперстном кресте. Эдак и нам, потому что мы любим триперстие, следовало бы кричать, что двуперстный крест введет в ад. Мы этого не делаем: сам по себе двуперстный крест если ты только принимаешь его, как знамение нашего спасения, так же приятен Богу, как и триперстный; а спасения может лишить удаление от церкви, преслушание ее, уклонение от ней. Читал, я думаю, ты в евангелии, что Христос сказал об ослушающих церкви: «аще и церковь, – говорит, – преслушает, буди тебе, якоже язычник и мытарь».

– Грамотники-то наши говорят, что вы все не по праву толкуете о спасении, – истину скрываете.

– Нам спасение-то не меньше дорого, чем и грамотникам вашим, чем и вам всем. А истину-то узнать нам лучше, чем вашим грамотникам: они, кроме старых книг, ничего не читывали; а мы и историю церкви, как она устроялась со дней Господа Иисуса Христа, учили, и греческий, и еврейский языки знаем, на которых прежде написано священное писание, и всякие молитвы, всякие стихи церковные можем переложить на свою речь и сказать, кто и когда и в какую силу их написал. Так кому же лучше знать истину? У нас вон есть архиереи и протоиереи в разных местах, которые целую жизнь до самой смерти все учатся, всякие дела по вере исследуют, множество сочинений разных пишут, и уж не меньше ваших грамотников желают спасения и себе и вам, а вот не говорят, что мы неправы. А ведь сказать-то это им никто не мешает: коли бы эдакий ученый человек нашел у нас что неправое, сейчас бы мы все с благодарностью выслушали его и поучились от него истине. Вы вот истины-то слушать не любите, как будто боитесь ее. Опять ты-то рассуди. К двуперстному кресту наклонен только неграмотный, или плохо грамотный, но нисколько не ученый, не могущий вполне расследовать истину (каковы ваши начетчики) простой народ, а все истинно-книжные, многоученые люди молятся треперстным крестом; да кто и из вашей братии начнет читать много и беспристрастно, начнет самоучкой добираться до истины, – и тот оставляет двуперстие. Есть довольно примеров. Да вот, недалеко ходить за одним: между нами Кузьма Хлопков (начетчик, сам призвавший истину троеперстия, переменивший крест, начавший ходить в церковь, и всем говоривший открыто о том, что он по книгам дошел до неправильности двуперстия). Неужто это не стоит внимания и размышления?..

– Зачем же ваше начальство признает наш двуперстный крест правильным в единоверии?

– Затем, что, при единоверии он правилен, заметь – при единоверии, т. е., когда исповедуются все православные, строго хранимые нашею церковью от времен апостольских, догматы и предания, и когда чтится сама она – святая, соборная и апостольская церковь. Затем же, то есть, зачем и я тебе говорю: «веруешь ты право, а из-за сложения перстов для молитвенного креста не ходишь в церковь; ходи и молись своим крестом – он не мешает ни тебе быть – православным, ни нам – признавать тебя сыном святой нашей церкви и нашим духовным сыном, и братом о Христе».

– Вон, в благословенной-то церкви (в единоверческой) и попов заставляют молиться двумя перстами.

– Заставляют для прихожан, которые все любят молиться двуперстным крестом, и которые иначе не согласились бы принять нашего священника, заставляют для того, чтобы, освящая своим примером, когда-то проклинаемое в сердцах и православными пастырями двуперстие, он с одной стороны ясно показывал, что ныне пастыри православной церкви того проклятия не разделяют, а с другой, этою уступкой, не важного для духа веры обычая, держал бы в единении с церковью, и таким образом, приводил ко спасению тех, которые без того по привычке к старым обрядам, и по недостатку понимания веры, были бы в опасности потерять спасение.

– Что бы и тебе для нас молиться двуперстным крестом? Тогда бы мы все пошли к тебе в церковь.

– Друг мой! Да ведь в нашем приходе теперь стало больше таких людей, которые молятся треперстно. А будь весь приход двуперстник, да пожелай, чтобы и я молился двумя перстами: поверь, я испросил бы у своего начальства позволения молиться двуперстно, если бы только этим и можно было удержать в церкви пасомых.

– Да зачем тебе просить позволения у начальства? Оно не велит, знамо дело. Ты сам...

– Какой ты, Ефим, тароватый, где дело-то чужое. А зачем ты своему работнику и прикащику ничего особого – заметь, особого – не велишь делать без спросу, хоть бы иной раз они и ясно видели, что дело будет так хорошо, что нечего о нем и спрашивать? Ты хозяин: тебе нужно знать все особое непременно, чтобы хозяйство шло хорошо. Ведь и начальство – тоже. Оно управляет епархией, и желает знать все особое, и само установлять и решать все эдакое потому, что оно на то и поставлено.

Ефим замолчал.

Потом, по ходу речи, перебегающей с предмета на предмет, не пускаясь в спор, побеседовал я с Ефимом о богослужебных книгах, о чинном предстоянии в храме, и расстался с ним.

Так беседовал я и с другими раскольниками, не навязывая им своих суждений, не требуя настойчиво их немедленного согласия, но стараясь возбудить в них собственное размышление и желание самим вдуматься в свои убеждения. Больше всего я заботился о том, чтобы речь не приняла спорного, запальчивого характера с которой-нибудь стороны, и если раскольник начинал горячиться, а иногда бранить церковь и наши церковные обряды, я спешил дать речи другое направление каким-нибудь неоскорбительным замечанием, в виде следующего:

– Ты, Ν, начал горячиться. Мне это неприятно, пожалуй – долго ли до греха – и я разгорячусь: и начнем мы кричать, а не беседовать, ссориться, а не изыскивать истину. Давай-ка, друг, поговорим о чем-нибудь другом. И, бывало, начнем говорить о чем-нибудь другом; раскольник смягчит свой тон, и мало-помалу перейдем к прежней материи и станем продолжать беседу слегка, любовью.

Устраняя спорный характер беседы, я старался развивать взгляд раскольника, извлекать его из состояния умственной односторонности и неподвижности, и простыми, хотя и поверхностными, по отношению к исторической сущности заблуждения, но здравыми, и приспособленными к его умственному кругозору, замечаниями и соображениями поднимать его мысль, по возможности беспристрастно обсудить дело и понять его, поднимать его мысль до своей мысли. Мне случалось слышать, что полемика непременно нужна для начетчиков. Не думаю: кажется, для них она нужна всего менее, по крайней мере, она должна занимать не первое место, если разуметь большинство раскольнических начетчиков, с какими я встречался. Они-то особенно нуждаются в общерассудочной методе обращения со стороны миссионеров: потому что их религиозная односторонность, привязанная к полемическим мелочам, преимущественно лишена свободного, христианского взгляда на предметы разногласия. Сколько мне дает чувствовать опыт, успешное обращение производится не одним, и не двумя приемами, всего менее полемическими состязаниями, а целостным влиянием миссионерски-пастырской деятельности: а) искренне любвеобильным обращением, сообразным с особенностями каждого лица, требующим близкого знакомства с направлением прихода, с отношениями православных к раскольникам, с местом, какое в общем мнении и в собственных глазах среди односельцев, занимает тот или другой крестьянин; б) уменьем истины православия и здравомыслия, пользуясь вышеозначенными условиями, упрощать до представлений прямых или образных, понятных раскольнику, доступных его умственному состоянию, уменьем, возможным только при понимании сущности раскола вообще, и сущности того сектаторского направления, которого держится собеседник; в) уменьем, при неослабных, выжидательных, но напряженно бодрственных усилиях, вразумить и наставить всякого раскольника, пользоваться только теми случаями для сношений с ним религиозных, которые дают естественный повод к этим сношениям, и всегда оставлять, и в своих поступках, и в разговорах не только неоскорбленною, но даже и непотревоженною его свободу, незаметно бросая семена, поливая и возращая ниву миссионерской жатвы, но предоставляя самому заблуждающему собрать ее, потому что без воли заблуждающего, никакой миссионер этого сделать не может. Время обращения раскольников зависит от них самих, и определено никаким миссионером быть не может. Деятельность же пастыря, если только он истинный миссионер в душе, должна быть и неутомима, и терпелива, и покойна, и упорна, и снисходительна, и настойчива, где как нужно, но постоянно вседушевна и вселюбовна. От такой деятельности, скорее можно ожидать привлечения к нему и к церкви заблуждающих, нежели от деятельности нетерпеливой, горячечной, беспокойной, которая рано или поздно переходит в совершенную апатию.

Как только я понял свой миссионерский долг в отношении к раскольникам, тотчас я ввел самое примерное благочиние в дело совершения церковных служб: чтение, пение, и пр., все пошло в церкви четко, толково, исправно. Это привлекло многих, соблазнявшихся причетнической торопливостью; раскольники начали заходить в церковь для любопытства и похваливать строгую чинность нашего богослужения. Вожаки их, недовольные сочувствием своих приверженцев к церкви, стали осведомляться о том, что делается в церкви, и осуждать некоторые богослужебные действия, как самовольные прибавки. У нас престольный праздник Успения пресв. Богородицы. На литургии в этот праздник я прочел акафист Богоматери; что очень понравилось и православным, и бывшим у службы раскольникам. Но в следующее воскресное толкование евангелия (между утреней и обедней) слушатели мои передали, что старик Прохор (раскольник) называет чтение акафиста самовольной прибавкой. Я объяснил, что в церкви православной издревле был обычай в торжественных случаях читать акафисты Иисусу Христу, Богоматери, и святым, и что и ныне, по правилу устава, настоятель, т. е. священник, может, когда найдет нужным, делать в служении некоторые прибавки не к составу самой службы, а к ее дополнению, благоговейными, употреблявшимися издревле, молитвами или песнопениями. Прочитав в уставе это правило вслух всех, я сказал, что Прохор, если захочет, может найти это правило и во всех старопечатных уставах, и сам согласится, что напрасно обвинил меня в самовольстве и в необычном прибавлении.

Так вел я дело с раскольниками в разных случаях различными приемами, которых и припомнить вдруг невозможно: и теперь у меня в приходе осталось только 5 семей хлыстовщины, смешанной с духоборством, да два старика-поморца, оставшиеся глухими ко всем моим действиям, и редким, осторожным, мимоходным внушениям, для которых представлялось уже несколько случаев. Но я не унываю, – не напираю на них, но не выпускаю их из пастырского внимания; предоставляю им полную свободу, но не перестаю и стороною, и лично делать все, что бы могло их расположить к церкви и ко мне, и надеюсь, при помощи Божией, на то, что если эти семьи, и эти старики и не обратятся в православие при мне, то при моих преемниках они непременно душами своими будут уже ближе и к церкви и к православию.

– Мне особенно нравится, о. М-л, ваша снисходительность к некоторым убеждениям раскольников, – например, к их привычке к двуперстию, к хождению посолонь, произношению Иcyc, а не Иисус, и т. п.

– Раскольники держатся таких обычаев больше по темному, исторически-народному миросозерцанию, чем по ясным соображениям. Двуперстие въелось в нравы великороссийского народа под влиянием иконописи XIV–XVI веков, продолжающейся и по нынешним деревням в том же виде, и под влиянием простоты, не умевшей и не умеющей понять разности между благословенным крестом и молитвенным. Хождение посолонь лежит еще глубже в народном миросозерцании. Предки наши когда-то обожали солнце, и в своих язычески-религиозных церемониях соображались с его направлением; в заговорах и чарах и доселе употребляется народом хождение около разных предметов именно по солнцу: а идти против солнца неразвитому простолюдину кажется чем-то неладным, неподобающим, еретическим. Наконец, в основе привязанности старообрядцев и всего простого великорусского неграмотного народа к имени «Иисус» лежит характер русского языка. Известно, что русский язык не любит удвоять гласных: в нем «Яков», а не Иаков, «Асаф», а не Иоасаф, «Устинья», а не Иустиния, «Егор», а не Георгий и т. п. И в духовных стихах народных поется часто «Исус»; и нищие народные, как православные, так и раскольнические, просят под окнами милостины, напевая: «Господи – Сусе Христе, Сыне Божий», и проч. Здесь, по требованию плавной русской речи, пропадает из слова «Иисусе» даже звук И, сливающийся с предыдущим звуком «и», которым оканчивается слово «Господи». Ведь греческого языка простолюдины не знают и понять необходимость произносить Иисус, а не Исус, никогда не будут в состоянии сами по себе, а могут принять это произношение, или согласиться выслушивать его из уст других с уважением лишь тогда, когда, глубоко уважаемый ими священник, не доказательствами, а силою своего влияния нравственного, силою своего авторитета, наперед вполне заслуженного и обеспеченного, заставит их принять его или согласиться с ним. Но для того, чтобы приобрести такой авторитет, необходимо предварительно и самому сделать уступку некоторым невинным, хотя и неправильным их обычаям. И Иисус Христос, прежде чем. отменить ветхий обрядовый закон иудейский, сам исполнил его во всей точности, до малейших требований

– А, вероятно, священнику, при умении, вообще можно сладить с крестьянами?

– Очень можно, если только священник искренно предан своему долгу, внимателен, любвеобилен, справедлив, и не корыстен. Благоразумная снисходительность к слабостям пасомых, и образцовая исправность в исполнении, как общехристианских, так и пастырских обязанностей – вот два основных условия, при постоянном исполнении которых священник может приобрести доверие, уважение, и преданность своих прихожан; а когда приобретет он это дорогое расположение прихожан, тогда ему нетрудно будет давать прихожанам, особенно целому приходу, то или другое доброе направление. При этом, священник снисходительный к другим и строгий к себе, сумеет быть и настойчивым, строгим в отношении к другим, может иногда быть стремительным, или медлительным в достижении разных целей пастырства, судя по тому, в каком состоянии находится нравственная почва пасомых. – Торопясь окончить беседу с вами, которая вышла столь продолжительною, я расскажу коротенько один случай из своих отношений с прихожанами, и им яснее оттеню мысль, которую не совсем ясно выразил в предыдущих фразах.

Два года назад я задумал произвести переделку внутренности сельского храма, которая обветшала и обваливалась. В престольный праздник Успения, я, говоря за литургией поучение, остановился на нужде обновить иконостас, расписать стены, и вообще улучшить внутренность храма, и сказал, что у церкви средств нет. Потом, после обедни, приглашаю к себе стариков поздравить меня с праздником, угощаю их, и объявляю им, что, если каждый из нас сколько может пожертвует, то от всех соберется значительная сумма; затем сам, первый написал 5 р. сер., дьякон полтора рубля, причетники по рублю. Крестьяне тоже все подписались, кто сколько, иные по 5 и по 3 рубля. Тут же я избрал попечителей из них самих, которые должны были собирать деньги с подписавшихся, и с тех, которые подпишутся, вести отчетность и выдавать их, когда потребуется, мастерам или за материалы. На три таких подписки на местные иконы поделаны серебреные ризы, иконостас позолочен, стены расписаны, полы, клироса и пр. подновлены.

Если бы кто вздумал вывести из этого случая такое правило: «когда священнику нужно произвести переделку в храме, он должен пригласить прихожан, угостить» ... и пр., тот бы очень ошибся. Некоторые собраты мои, как я слышал, пробовали такой прием, и не имели успеха. Этот и другие подобные удачные приемы сильны не сами собою, а разными подкрепляющими их условиями, заранее выполненными и всегда аккуратно выполняемыми священником. Крестьяне потому приняли мое предложение, что они хорошо были уверены в трех вещах: во-первых, что, когда я что советую, это и хорошо и не тяжело, не убыточно для них; во-вторых, – что если я возьмусь за какое дело, так уж выполню его как нельзя лучше; в-третьих, что я не покорыстуюсь ни одной, не то что церковной, но и мирской копейкой. Чувствуется мне, что были и другие нравственные условия для успеха в этом деле, которых я не могу обозначить, да едва ли и крестьяне могли бы назвать.

С-в.

III

После Екатерины II-й время царствования Императора Павла Петровича представляет довольно благоприятных условий, средств, и распоряжений к выделению и возвышению белого духовенства как сословия, прочно слагавшегося, – уже не односторонне, как прежде, а при полном развитии наследственных прав на занятие приходов, и при достаточном и довольно отрадном, на первый раз, развитии умственных и нравственных сил самого белого духовенства, сравнительно с развитием и образованием других сословий современного русского общества.

Со стороны Императора и правительства, при постоянном усердном участии на этот раз св. синода, довольно было обращено внимания на белое духовенство. Так, указ об освобождении священников и диаконов от телесного наказания за уголовные преступления снова подтверждается, с ясно высказанной целью и побуждением, по которому утверждается доклад св. синода: «ибо чинимое священникам и диаконам наказание, – читаем в том указе, – в виду самых тех прихожан, кои получали от них спасительные Тайны, располагает народные мысли к презрению священного сана»³²⁴. Явное желание поддержать в народе уважение к званию духовных, к священному сану.

С этой же целью увеличивается оклад жалованья всем штатным священно- и церковнослужителям: «желая, чтобы белое священство, – читаем в именном указе, – имели образ и состояние важности сана своего соответственные, и чтоб пользовались выгодами тому приличными, мы уже возвысили оклад всех тех, кои в штате 1764 года были помещены»³²⁵.

С целью отличить белое духовенство от простого народа, дать ему возможность исправнее отправлять свои обязанности по службе церковной и по приходу, соответственное высокому званию и назначению, – вышло распоряжение обрабатывать священно- и церковнослужительские земли общими трудами прихожан, или же получать им с последних определенное число денег. Священно- и церковнослужители освобождаются от землепашества и других занятий, соединенных с ним³²⁶, и уже видимым образом становятся выше земледельческого рабочего класса своих прихожан. А равно тоже видимым образом отличаются от других сословий, когда домы их освобождаются от полицейских повинностей³²⁷.

При митрополите Платоне публично старались высказать пред воспитанниками ту мысль, что духовенство стоит предпочтения пред всеми прочими званиями, и потому внушали всем им – не оставлять его³²⁸.

Относительно прав сословной наследственности при занятии приходов, в это время вышли такие распоряжения: детям умерших священнослужителей, в сиротстве оставшимся, мужеска пола, предоставлять для пропитания семейств их священно- и церковнослужительские места, и такое право на занятие отцовских приходов, или же, по крайней мере, безусловная возможность оставаться в духовном сословии, в священно- и церковнослужительском семействе простирается и на детей сирот женска пола: так, они, по достижении узаконенных лет, выдаются, по распоряжению начальства, в замужество за церковников. Вдовы, сами по себе, преимущественно помещаются в просфирнические при церквах должности³²⁹.

Что касается внимания и предпочтения, получившим образование в семинарии, пред прочими неучеными при поступлении на приходы, то на этот раз, сам Император и просвещеннейший из иерархов того времени – митрополит Платон, ясно высказывали его, ясно давали знать, что дорожат такими людьми, и по возможности старались удерживать их в духовном звании. Император предписывает не увольнять из духовного звания в другие места без особого его повеления, и делает выговор за то, что тверской преосвященный уволил десять семинаристов по требованию гражданского губернатора К. Мещерского³³⁰. В это же время митрополит Платон постановил, чтоб поступавшие в философский класс давали расписки в том, что они желают и намерены остаться в духовном звании³³¹. И заботы об образовании, возвышении всего белого духовенства простирались до того, что дети умерших священнослужителей, в сиротстве оставшиеся, мужеска пола, отдаются в духовные училища на казенное содержание, с предоставлением притом за некоторыми из них, для пропитания семейств их, священно- и церковнослужительских мест³³².

Вообще внимания и благосклонности к белому духовенству со стороны Императора Павла Петровича было достаточно, и можно думать, что оно внушено было ему с детства его законоучителем (Платоном.). Если самому Императору и недоставало времени заботиться о духовенстве, придумывать средства к его улучшению, то довольно было заботливой деятельности св. синода, не ограничиваемого в своих действиях добрым Императором.

Впрочем, и время царствования Павла Петровича, при всех условиях и распоряжениях, благоприятствующих и содействующих выделению и улучшению белого духовенства как сословия, не обошлось без разбора и очистки его определением в военную службу. Только замечаем уже, что кажущаяся неуместность этого дела, хоть не совсем ясно, сознается и оно делается под благовидным предлогом и с оговорками, которые как бы оправдывают, немного жесткие, строгие и несообразные с сословным назначением белого духовенства, приказами правительства. «Так как много есть праздно живущих, – читаем в одном из указов по этому случаю – при отцах своих священно- и церковнослужительских детей, то желая устроить состояние их с лучшею выгодою, как для общества, так и для них, собственно, повелеваем, наполняя из них штатные священно- и церковнослужительские места, прочих всех обратить в военную службу, где они будут употреблены с пользою, по примеру древних левитов, которые на защиту отечества вооружались»³³³.

Говорить о том, что само белое духовенство хорошо и неотступно держалось прав своей сословной наследственности, считаем излишним, потому что, как замечено выше, оно с первого разу поняло, усвоило их верно; а в эту пору, при таких благоприятных условиях, неудивительно, что сословная наследственность имела огромное приложение к жизни, при поступлении на праздные приходы. Этого и нужно было ожидать. Но вот отрадно то явление, что, сверх ожидания, дело образования белого духовенства быстро подвинулось вперед. Белое духовенство в эту пору, хоть наполовину, уже сочувствовало желанию императора и синода, понимало необходимость умственного и нравственного развития и своими успехами достаточно оправдало надежды и ожидания начальства. Так, в московской, славяно-греко-латинской академии до времен митрополита Платона, число учеников простиралось до 300, и притом, на этом числе было много из других сословий, потому что академия не была исключительно духовно-учебным заведением, – а при нем, – до 1600 человек и в то время, поступавшие в академию были исключительно духовные по рождению³³⁴. Большой шаг вперед; значит, уже в самом белом духовенстве было довольно сильно сознание потребности просвещения!

Итак, время царствования Императора Павла Петровича было временем благоприятным для упрочения сословной наследственности белого духовенства и преимуществ его, – для возвышения, облагорожения его. В эту пору, более, чем когда-либо, и значительно более, белое духовенство выступает в общественной жизни как сословие, стоящее в ряду лучших и полезных государственных сословий.

Время царствования Императора Александра Благословенного представляется нам еще лучшим временем для белого духовенства; выделение и сословное устройство его кончено. Рассмотрим коротко те распоряжения, вследствие которых духовенство в своей жизни и деятельности выступает далеко вперед сравнительно с теми званиями и состояниями из которых оно в былые годы наполнялось и составлялось.

«Из желания дать пример уважения к священному сану в народе, и вместе укоренять в нем самом (духовенстве) то чувство почтения к себе и ужаса к пороку»³³⁵ – снова подтверждается указ об освобождении священников и диаконов от телесного наказания. Видим, что для правительства в эту пору побуждением к освобождению от телесного наказания священнослужителей были: желание нравственного исправления и возвышения последних, пробуждение в них самосознания и самоуважения. В 1808 году, внимание Императора к белому духовенству простирается до того, что не только сами священнослужители, но и семейства их – жены и дети освобождаются от телесного наказания, а равно и вдовы их, пока не переманят своего состояния новым браком³³⁶.

С тою же целью – отличить видимым образом белое духовенство, правительство повелевает освободить домы священно- и церковнослужителей от постоя, поземельного сбора, и других городских и полицейских повинностей³³⁷.

Но главное внимание и исключительная заботливость Императора и духовного начальства в эту пору, были направлены к тому, чтобы поднять белое духовенство в умственном и нравственном отношении, чтоб оно внутренней жизнью – по духу Христову и началам доброй совести, более развитым смыслом и пониманием вещей, превосходило своих прихожан, было для них примером доброй и полезной деятельности, чтоб могло на них действовать советом и убеждением. Вся заботливость правительства об умственном и нравственном развитии белого духовенства вытекала из того убеждения, что это сословие, как сила, в последнее время развившаяся и укрепившаяся более, чем другие, с пользою может послужить в деле народного воспитания и развития, – если само духовенство еще более достаточно будет подготовлено к тому. И действительно, в то время, как заведены были сельские школы, по воле Императора священнослужители были избраны учителями в них, – и изъявили свою к тому готовность и охоту. – На этой мысли невольно останавливаемся, припоминая современные обвинения некоторых против белого духовенства, как темной касты, совершенно бесполезной для общества. Как видим, едва только духовенство выступило положительно и сознательно как сословие, – и уже с готовностью, по воле царя, служит с пользою обществу, стараясь о заведении сельских училищ, тогда как не встречало сочувствия на этот раз ни со стороны самих крестьян, ни помещиков. Многие сельские училища и содержались на счет местного духовенства, пользуясь от него помещением, освещением, и отоплением. Духовенство, как бы наперекор общему невыгодному мнению о нем, заявило и тогда деятельное и полезное участие в деле народного просвещения.

Александр II-й прямо и ясно высказал свой взгляд на белое духовенство, как на сословие более просвещенное, сравнительно с другими. «Я, предоставя выгоды для духовных училищ, имею в виду то удовольствие, что сии и при распространении народного просвещения, всегда будут стараться идти по прежнему впереди»³³⁸.

Образование духовного юношества до времен Екатерины II-й, к сожалению, медленно шло в своем развитии. Она понимала необходимость улучшений в деле образования духовенства, но при ней не сделаны эти улучшения. Только в царствование Александра Благословенного последовало достопамятное преобразование духовных училищ. Со времени преобразования училищ, образование духовного юношества идет уже путем исключительным, ведущим его к одной, определенной цели – званию народных пастырей и учителей веры и совершителей таин Божиих, – так что образование духовного юношества по тем правилам, и в том духе, какие были внесены преобразователями училищ, выделяет и окончательно отличает белое духовенство, как отдельное сословие, более, чем все внешние отличия и преимущества. И дело образования духовного юношества далеко ушло вперед, сравнительно с прежними годами. Само духовенство, видя искреннюю заботливость о его развитии и усовершенствовании со стороны некоторых умных архипастырей, заявило и с своей стороны охоту учиться³³⁹.

Правда, еще и в эту пору – в 1806 г., при разборе священно- и церковнослужительских детей, оказалось, что большая половина, имеющих от роду менее 15 лет, были при отцах, не обученные грамоте: но после преобразования духовных училищ уже само духовенство сочувствует усердной заботливости правительства и старается удовлетворить желаниям и надеждам его.

С целью поставить духовенство в ближайшие к прихожанам отношения, при которых бы возможно было благотворное на них влияние доброго пастырского примера, правительство отменило меру к продовольствию священно- и церковнослужителей, придуманную при Павле Петровиче. Оно нашло неудобства ее, именно: зависимость священно- и церковнослужителей от прихожан в их насущном хлебе, – и с другой стороны, повод к разрыву между ними союза мира и любви. Дело в том, что прихожане должны были, по распоряжению правительства, общими силами обрабатывать земли, убирать хлеб для священно- и церковнослужителей, или же платить за то деньгами. В эту пору снова предписывается белому духовенству самому заниматься земледелием, с тем, чтобы примером своим привлекать и ободрять прихожан к трудолюбию и ко всем хозяйственным упражнениям. В этом распоряжении видно одно желание, чтоб духовенство, не отличаясь видимыми преимуществами и привилегиями, в жизни своей шло впереди своих прихожан, было лучше их, было близко к ним, знало хорошо условия и обстоятельства их рабочей трудовой жизни, и служило для них в труде и заботах живым, добрым примером.

Возможность пастырского благотворного влияния священников на своих прихожан утверждается распоряжением правительства, по которому приходские священники должны были уничтожить предрассудок крестьян в то время, когда они не ходили прививать детям своим коровьей оспы, должны были своим советом убедить их к повиновению воле начальства³⁴⁰.

Все хорошо шло, все как нельзя лучше способствовало устроиться белому духовенству, жить безбеднее, быть умнее, развитее, быть достойными учителями и пастырями народа, заявить свою жизнь, как нечто особое – дельное, что дает право называться общеполезной силой в целом народном организме, но и это время не обошлось без разбора и определения некоторых священно- и церковнослужительских детей в военную службу.

В 1805 г. встречаем такого рода правило, по которому церковнослужительские дети, как не положенные в подушный оклад, и не имеющие крестьянских обязанностей, имеют полную свободу записаться во всякий род жизни, какой сами изберут по способности и желанию³⁴¹. Ясно, что правительство предлагало способы к выходу из духовного звания людям, к тому не приготовленным, которых вероятно накопилось довольно; но они, или того не хотели, или же, по наследственной привязанности к своему званию, жалели расстаться с ним. Поэтому-то в 1806 г. предлагается другой способ к очищению духовного сословия, – который безотлагательно должно было исполнить, – именно разбор духовенства и запись в военную службу, павший преимущественно на церковнослужителей. Нельзя не заметить при этом, что и в прежние годы и в настоящее время, время благословенное, лучшее для духовного сословия, церковнослужители своим правом – числиться в духовном сословии – много мешали и мешают делу улучшения и возвышения всего духовного сословия. Известно, что и дети церковнослужителей не только пользуются правом, но и обязаны обучаться в духовных училищах наравне с детьми священнослужителей. Да будет благословенна память, даровавших причетникам это благородное право; но, к сожалению, многие из причетнических детей не пользуются им вполне, по причине своей крайней бедности. У бедного дьячка или пономаря доходов, получаемых им, едва достает на пропитание своей семьи, – а сынов, особенно если их несколько, решительно нечем содержать в училищах, тем более в семинарии. Правда, бедным дается иногда пособие от начальства, но где ж взять средств для удовлетворения всех бедных причетнических детей. Оттого часто бывает, что причетнические дети учатся не далее, как до третьего или четвертого класса, и потом выходят из училищ, по невозможности содержаться в них. Большее число таких занимают потом причетнические должности при церквах, послушнические при монастырях, и даже служительские, при духовно-учебных заведениях. Таким образом церковнослужительское звание в лице детей не подвигается вперед на пути к усовершенствованию, и при устройстве белого русского духовенства как сословия, служило и служит помехой при осуществлении стремлений к улучшению и облагорожению всего духовенства; оно всегда представляло множество неудобств при исполнении тех или других умных распоряжений, особенно когда дело касалось отдачи детей в школу – и тем самым задерживало ход развития в целом духовенстве. И все это главным образом от того, что оно очень бедно.

(Окончание в след. №).

Профессор Александр Семёнович Архангельский