Руководство для сельских пастырей
1880. Т. 2. № 18–35

Святотатственные покушения на жизнь священной особы Государя Императора камнем ложатся на сердце каждого честного человека, не говорим русского, а и иностранца, если только в ком не погасло чувство человечности. Если наши социалисты-бунтари положили во что бы то ни стало преследовать нашего Государя, представляющего в своей особе олицетворение честности и правдивости, то кто из честных людей, в особенности высокопоставленных, может быть спокойным на счёт безопасности своей жизни? Да и из рядовых граждан кто гарантирован от их пуль, или кинжалов? Ведь если они порешили стереть с лица земли самый принцип честности, то они не погнушаются преследовать этот принцип во всяком, даже ничтожном в колесе государственной жизни субъекте, лишь бы он заявил себя честным и правдивым.

Русская печать каждый раз относилась к этим покушениям с понятным для нас омерзением, и каждый раз выражала чувство глубочайшей преданности к Великому и Милостивому Монарху, воссылая в тоже время тёплое чувство благодарности к Верховному Промыслу, так дивно охраняющему священную жизнь дорогого нам Государя. При этом не мало высказывалось и разного рода мыслей дельных и умных как о состоянии русского общества, выделяющего из среды своей такие уродливые феномены, так и о том положении, в какое должны стать государство и общество в отношении к этим феноменам.

Состояние общества, представляющее возможность появления среди последнего таких феноменов, всеми представляется болезненным. Иначе, конечно, и быть не может. Ведь все бунтари, равно как и лица, им содействующие и сочувствующие, (а их, как видно, не мало) принадлежат к обществу; это его дети, внуки, быть может, уже и правнуки; они в нём вскормились, в нем воспитались и из него вышли на своё дело, от которого между тем приходится морщиться их воспитателям. Здоровое общество, конечно, не породило бы таких уродов, – у здоровых родителей и дети здоровы. Да, организм нашего общества заражён страшною болезнью, притом разъедающею его уже издавна, въевшеюся в его кости и мозги, и сделавшеюся от того до крайности упорною в излечении. Лечить-то её мы, впрочем, кажется, ещё почти не начинали; мы все толкуем ещё, как о свойстве самой болезни, так и о средствах лечения и, кажется, ни в чему ещё общему и определённому не пришли. А пора бы прийти, – время идёт и болезнь развивается своим чередом.

Состояние русского общества характеризуется публицистами умственно-нравственной апатией ко всему, что выходит за пределы личной жизни, ослаблением общественной мысли и совести. Наше общество, по-видимому и не имеет общественной жизни; здесь каждый ушёл в себя, замкнулся в своей личной жизни, занят исключительно личными интересами; а кругом его «хоть трава не расти». Повсюду почти является неохота к общему делу, вялость, равнодушие, рознь, недомыслие, и между тем замечается гордость и самомнение, не допускающие самоиспытания и самоисправления. Все покрывается внешним лоском, красивою формою, а духа и жизни нет. И многое, говорят, тому подобное.

Все это – правда, но правда и то, что все это только проявление болезни, только последствия того болезненного начала, которое скрывается в жизни общественного организма. Где же начало болезни? Где причина её? И в чем она состоит? Вот что по-нашему в данном случае важно, и к чему должны стремиться все наши изыскания, чтобы выйти нам из области одних слов и ничего незначащих фраз. Чтобы лечить больного, надобно знать корень болезни, причину её, иначе можно только замазывать раны, но не давать существенных средств против болезненного начала. И что же в этом пользы? Оставленные внутри организма, дурные соки снова проявят себя наружными ранами, быть может, более жестокими в другом месте.

Организм общества слагается из отдельных единиц; общественная жизнь есть нечто иное, как сумма миллионов частных жизней. Все недостатки частной жизни естественно вносятся и в жизнь общественную, ибо единицы, соединяясь в общество, все-таки остаются тем, чем они были, и что они есть на самом деле. Делаясь членами общества, они кладут отпечаток своего умственно-нравственного склада и на целое общество. Если единицы, составляющие общество, апатичны, то и общество не может не быть апатичным; если единицы не обладают твёрдостью и крепостью мысли и чистотою совести, то и общество, как совокупность этих единиц, не может обладать этими качествами; если общество составляется из единиц, характеризуемых вялостью, равнодушием, спячкою, недомыслием и т. п., то и само оно не может не быть таковым, ибо откуда оно будет заимствовать противоположные качества, которых нет в составляющих его членах? А поэтому нам думается, что при определении свойства болезни, разъедающей наш общественный организм, и причин её не следует ли обратиться нам к частной жизни общественных единиц и не поискать ли здесь причин этой болезни?

Что же представляет нам частная жизнь общественных единиц? Религиозный индифферентизм и необходимый спутник его – практический материализм, – вот две черты, которыми характеризует себя наша частная жизнь. На сколько входят в неё религиозные принципы? На сколько проникает её религиозное чувство? О, кое общение свету ко тьме?! Может ли материализм уживаться с религией и религия с материализмом? Ведь это – два крайних полюса, взаимно исключающие друг друга. Где материализм, там нет религии, и где религия, там нет материализма. Не говорите – мы веруем в Бога, признаем существование души, не отрицаем загробной жизни. Эта вера в нас мелка, поверхностна, формальна. На словах мы веруем, а на деле отрицаем свою веру; одной рукою нечто жертвуем на дело Божие, а другою воруем; лбом кладём земной поклон пред иконою, а умом совершаем выгодные аферы; а некоторые стоя во храме, глазами ловят взгляды блондинок и брюнеток, даже вместо молитвы устраивают здесь свидания. Такова многих и многих субъективная религия (религиозность). Но это – не религия; это только признак религии; нет, хуже – это пародия на религию. Где разумная, сердечная религиозность? Где тёплое, сердечное чувство любви и благоговения к Богу, Создателю, Промыслителю, Искупителю, Благодетелю? Не поискать ли с фонарём? Но что найдёте? Найдёте то, что религия для многих – слово пустое, бессодержательное. Если религия, думают, кому и нужна, то только серому народу, как узда, чтобы держать его в порядке, как пища его тёмному и суеверному уму; но для образованного человека она излишня, ибо он и без неё умеет держать себя в порядке; у него без неё есть возвышенные принципы, высокие понятия для ума и возвышенные чувствования для сердца. Требования религии, хотя временами и исполняют, но исполняют, так сказать, по официи и обычаю; но обязательности её требований для себя не признают; а потому, где требования религии соприкасаются с требованиями нашего «я», всегда отдают предпочтение последнему.

Мы положительно сгораем жаждою к удовольствиям. В этом, впрочем, ещё большой беды нет; ведь желать удовольствий свойственно человеческой природе; но беда-то в том, что вкус к удовольствиям у нас крайне извратился, что мы, забыв об удовольствиях высших, исключительно почти ищем удовольствий чувственных; беда в том, что жизнь животная преобладает в нас над всеми высшими требованиями духа; беда в том, что кроме животных требований у нас ничего святого нет; беда в том, что в удовлетворении этим требованиям мы поставляем всю цель своей жизни. Театры, маскарады, балы, обеды и пикники с роскошными яствами и питиями, широкая, просторная жизнь, обширные дома с широкими палатами, шелки, бархаты, кареты, рысаки, блондинки и брюнетки с грациями, или даже и без граций, смотря по вкусу, – вот чего в большей или меньшей мере желаем мы; вот к чему привязано наше сердце; вот в чем видим мы, конечно, удовольствие. А так как все эти затеи стоят денег, то иные наслаждаются ими только в воображении, а другие ради удовлетворения своих похотей ищут лёгкой наживы, больших наград за возможно меньший труд, и не останавливаются пред преступлениями – воровством, грабительством, обманом. Все это есть проявление крайнего эгоизма, который всегда неразлучен с материализмом. Обман так крепко въелся в нашу жизнь, так плотно прирос к ней, что мы того только и смотрим, как бы надуть друг друга и чем-нибудь поживиться на счёт своего ближнего, обманываем даже сами себя, лжём пред своим сердцем.

Что мы делаем сами, к тому вольно и невольно приучаем и детей наших. Дети в колыбели ещё приучаются смотреть на жизнь глазами отца; вместе с молоком матери всасывают в себя гнилую атмосферу материализма. Их питают, откармливают и конечно воспитывают. Но как воспитывают? Так, чтобы сделать их вполне практическими людьми; им вбивают в голову, что они должны иметь все свойства и качества человека, умеющего пробить себе дорогу к чинам и почёту, выгодно жениться, зашибить капиталец, обзавестись домиком и т. п. О средствах в этому не говорят, а только дают намёки при удобных к тому случаях. О человеческих обязанностях – частных и общественных, о честном отношении к долгу, к общему благу, о неуклонном следовании требованиям закона Божия и совести, о Боге и об отношениях человека к Богу – ни слова не говорится. Да к чему? И так воспитывается гражданин!

Религиозный индифферентизм, крайняя парализация религиозного чувства под прикрытием религиозного формализма издавна разъедает основы нашей жизни и составляет начало и причину той самой болезни, которая гнездится в нашем общественном организме. В этом – всё зло настоящее; в этом же кроется пока в потенциальном состоянии и зло будущее. От того из среды нашей выделяются – бунтари, убийцы, поджигатели, воры, мошенники. (Сознайтесь – ведь истинный христианин ничем таковым не может быть). От этого же и в нас самих заседает апатия к общему делу, летаргия, рознь, пренебрежение обязанностями, недомыслие. От этого мы спокойно, сложа руки, сидим и равнодушно посматриваем на все, что творится около нас, – как будто не до нас дело.

Пусть не указывают при этом на отсутствие в нашей жизни руководящих принципов и здравых понятий о долге и чести, как на причину грустных явлений в нашей жизни, – все эти принципы и понятия переходят из религии, ею одушевляются и от неё получают крепость, стойкость и побудительную силу в отношении к человеку. Ведь все бунтари действуют тоже во имя принципов. Скажете – у них принципы ложны? Но с их точки зрения они единственно истинны и правильны; а, напротив, наши ложны. И наше своекорыстие, и рознь, и спячка, и апатия к общему делу, – и все тому подобное имеет в основе своей известный принцип эгоизма: «своя рубашка к телу ближе». И с точки зрения эгоизма этот принцип в жизни есть единственно – правильный. Где же тот критерий, который может и должен определять, что истинно, правильно, и что ложно? Где наши принципы должны иметь своё основание и точку опоры, чтобы быть им правильными, истинными? В общественном сознании? Но чем вы убедите меня в непогрешимости общественного сознания? А до тех пор, пока я не убедился в том, общественное сознание будет иметь тоже для меня значение, что мыльный пузырь; могу ли я следовать ему, не погрешая пред своею совестью? Где же вы найдёте твёрдые, непобедимые аргументы в пользу непогрешимости вашего общественного сознания? Если вы не хотите под именем аргументов разуметь в этом случае трескотню ничего не говорящих фраз, то вы непременно должны опираться на историю. Но что говорит нам история? То, что все человеческие принципы и понятия до крайности изменчивы: что вчера считалось между людьми истиной, то сегодня признается ложью. За что вчера люди готовы были постоять до смерти, сегодня над тем смеются и удивляются, как это люди не могли выразуметь всей нелепости своего кумира. Скажите на милость – что для меня за резон в том, что известные принципы вошли в общественное сознание, чтобы мне руководствоваться ими в своей жизни, когда я сознаю, что завтра же они могут потерять своё значение? Разве только тот может быть резон, по которому следуют парижским модам?!

В том-то и дело, что мы, помимо религии, нигде не найдём точки опоры своим принципам. Принципы должны быть вечны и неизменны и иметь божественную санкцию. Тогда только они и могут иметь для меня значение, когда в основе их лежит божественный авторитет. Но основа таких принципов существует только в религии. Поэтому, где покончены счёты с религией, там, значит, покончены счёты с принципами; человек остаётся только словесным животным и руководствуется в жизни только своими животными инстинктами. Общественное сознание со всеми своими принципами, гражданский закон с своими требованиями имеют для него тоже значение, что верёвка для коровы, цепь для собаки, загорода для стада. Если корова нашла возможность оторваться от верёвки, она бежит в поле, в луга, потаптывая хлеба и травы, чтобы полакомится сочным кормом. Собака, если отрывается от цепи, бегает по улицам и полям, отыскивая падали и кусая встречающихся людей и животных, не исключая и своей братии. Стадо, нашедши лазейку в загороде, все разбегается, и нередко даётся в добычу волкам. Тоже бывает и с людьми, покончившими счёты с религией и охраняемыми одними только общественными принципами и гражданскими законами. Тоже делается в наше время и у нас на Руси.

Что же делать теперь? «Если пребудете в слове моем, говорил Иисус Христос уверовавшим в Него, и познаете истину, и истина сделает вас свободными» (Ин.8:31–32). Эти слова прежде всего утверждают тот факт, что не утверждённые в христианской истине, хотя бы и принадлежали они к христианской семье, не имеют надлежащей нравственной свободы, и следовательно; находятся в порабощении; ибо не иметь свободы, – значить быть в рабстве, – среднего состояния между свободою и рабством нет. При всем видимом процветании науки, ум их, вдающийся исключительно по стихиям мира сего, находится в рабстве у суетной мудрости; ложь объемлет его, и разного рода хитросплетениями окончательно опутывает, как тенетами; так что он не видит света, не имеет в себе ничего ясного, точного, определённого. Сердце их, не имея пред собою умного светоча, исключительно прилепляется к чувственности и поступает в рабство к эгоизму; страсти и животные инстинкты господствуют над волею человека. И это необходимое следствие отчуждения от истины, без которой нет света для ума, нет животворного луча для сердца. Какова же будет жизнь человека при таком состоянии интеллектуальных сил его? Отсюда ненормальности в жизни частной, личной и в жизни общественной; отсюда–общественная рознь, спячка, апатия; отсюда преобладание во всем формы, ибо здесь нет того животворящего духа, который, связывая общественный организм, даёт ему жизнь и дыхание. Здесь централизация общественности переносится на личность, каждый заботится только о себе, не обращая внимания на других, каждый ищет только своих личных выгод, не останавливаясь даже пред преступлениями, ибо нет у него того неодолимого побуждения к правде, к честности, к исполнению своих обязанностей, какое даёт одна только истина. При таком только состоянии частной и общественной жизни и возможно появление в обществе бунтарей, жаждущих крови честных людей и прочие пакости деющих.

И так, познайте истину, познайте Христа, и Высочайшая Истина – Христос освободит вас от гнёта лжи, обмана, эгоизма и нестроений жизни. Вот что нужно посоветовать теперь всем и каждому. Христос научит вас не только тому, «како подобает в дому Божии жити, яже есть церковь Его», но и тому, как подобает жить вам в дому человеческом – в гражданском обществе.

Не указывайте при этом на разграничение между Христовым и кесаревым. Христос (это всякий знает) – не политик и не воин; Он никогда не вторгается в область кесареву. Его область – сердце человеческое, и Он действует только в этой области. Очищая её от гнили и плесени, Он возрождает её, освещает и освящает своею благодатью, делает новою тварью, созданною по Бозе в правде, преподобии и истине. Но не забывайте, что и область кесареву составляют те же самые единицы, сердца которых составляют область Христову, только сплоченные в гражданское общество. Христос не предписывал законов и порядков для жизни этого общества; это дело относится к области кесаревой; но сами члены этого общества, просвещённые светом Христовой истины, вносят в эти законы и порядки, а равно и во всю общественную жизнь дух Христов. Иначе они и не могут поступать, не отрекаясь от Христианской истины, – христианин везде является христианином – в личной, семейной, общественной и государственной жизни. Это доказывают гражданские законы всех христианских государств, отражающие в себе влияние христианской истины.

Познать истину – Христа! Да разве мы не знаем Его? скажут нам некие. Где ещё найдётся такая христианская страна, как Россия? Посмотрите только на храмы её, устроенные в честь Христа и святых Его, – это убедит вас в том, что Россия – самая христианнейшая из стран. Но, м. гг., пришло уже время открыть нам глаза и посмотреть на себя и на своё христианство. Храмы храмами, а христианство христианством. Множество храмов, даже самых благолепных, даже видимое усердие к выполнению формальных требований христианства ещё не выражает самой жизни христианства – не того узкоформального христианства, которое есть следствие или недомыслия, или фарисейства, а того животворного христианского начала, которое преобразует ум и сердце и упорядочивает все стороны человеческой жизни, духа той истины, которая объемля все существо человека и, проникая его до разделения души же и духа, членов же и мозгов, бьёт в жизни его живым ключом и разливается как живительная струя во всей деятельности его. Мало того, чтобы знать христианскую истину, надобно любить её; мало того, чтобы иметь её в уме, надобно согреть её животворным лучом своё сердце, направить к выполнению её требований свою волю. Одно знание бесполезно, когда оно не проводится в жизни. Религия есть не только знание, а и жизнь, одно знание не составляет религии, как тело одно не составляет человеческого существа, и не может благотворно влиять на жизнь. Потому-то именно в наше особенно время и отрицают многие цивилизующее значение христианской религии, как регулятора жизни, что считают её одним только знанием; и так. обр. свою собственную вину приписывают религии. Не религия виновата в том, что она мало оказывает влияния на жизнь, а виноваты сами мы, потому что не знаем религии, и почитаем за религию то, что вовсе – не религия, т. е. форму, в которую облекается религия, мы почитаем за самую религию, и требуем от неё того, чего она не может дать. Но ведь это все равно, если бы мы стали требовать плодов от сухого дерева.

Познайте истину, полюбите её; она сделается дорогою собственностью вашего сердца и без особого усилия с вашей стороны проявит себя в вашей жизни самыми благими плодами; истопник без посторонних усилий пробивается сквозь землю и скачет неудержимым потоком по горам и пропастям. Научите любить и ценить её и детей своих и жизнь наша преобразуется. Но самим вам невозможно переродить себя? Обратитесь ко Христу с тёплою молитвою о помощи, – Он поможет. Трудно? Противно? Что делать? больной морщится, а пьёт горькое лекарство, чтобы выздороветь. Если и вы желаете выздоровления, то будьте терпеливы и сделайте над собой усилие, чтобы побороть и трудность, и противность. Не хотите себе добра? по крайней мере пожалейте детей своих и не заставляйте их нести на себе бремя ваших грехов. Если в вас есть искра честности, то во имя её вы должны позаботиться о их благе. Не хотите? Ну, в таком случае никого уж не вините в нестроениях жизни, кроме самих себя. Но помните – спасение в ваших руках; пока оно совсем не ускользнуло из них, нужно пользоваться временем.

А потому мы в заключение по чистой совести и по глубокому убеждению нашему должны сказать, что все честные люди – кто бы и где бы они ни были, должны, каждый в своей сфере, с энергией распространять свет Христовой истины. Молчать в такое время, каково наше, есть преступление – в особенности для пастырей церкви. Если когда, то теперь они должны быть светом мира и солью земли.

Священник Павел Руновский

Нижегородской губернии,

Васильского уезда село Ключищ.

Приветствуя с живейшим удовольствием отголосок в заметке сельского священника на нашу статью, выражавшую всегдашнее наше искреннее желание видеть пастырей врачами как душ, так и телес, мы в тоже время не можем согласиться с некоторыми мыслями этого сельского священника. Для того, чтобы пастырям владеть достаточными сведениями по врачебной науке, он рекомендует опять ввести в семинариях преподавание наук медицинских. После того как свыше 20-ти летний опыт доказал всю бесполезность такого преподавания, вполне сознаваемую и автором заметки, кажется, о возобновлении его не может быть и речи. Но как подобное заявление приходилось слышать и от других, и даже оно довольно сильно высказано в замечательной брошюре одного достопочтенного лица, касавшейся печального состояния наших духовно-учебных заведений, изданной приблизительно лет 15 назад, то считаем нужным сказать несколько слов относительно сего предмета. Здесь вопрос, собственно, в том, в каком виде может быть проектировано преподавание медицины в семинариях: в малом виде, уделив для неё только несколько уроков в неделю в последних классах, или в обширном виде с целью выпускать из семинарии врачей в собственном смысле специалистов этого дела?

Если в малом виде, уделив, положим, хоть и несколько больше уроков в неделю, чем как это было при прежнем преподавании медицины в семинариях, приблизительно, отделивши для сего урока по два в неделю в V и VΙ классах; (больше уже нельзя отделить) всё-таки при многосложности и обширности медицинских наук за это время может быть сообщена самая ничтожная доля сведений. Какую бы ни выдумывали программу для такого преподавания, в виде ли краткого обзора всех наук, входящих в курс медицинский, или в виде обширного изложения признаков и лечения болезней наичаще случающихся, подобно тому, как это излагается в лечебниках, во всяком случае от такого преподавания не выйдет пользы. Краткий обзор многосложного состава наук медицинских, не давая ни о чем отчётливого понятия и не полагая прочного основания для дальнейшего изучения медицины, будет только напрасным обременением памяти; а подробное описание признаков и лечения некоторых болезней, не сопровождаемое опытами и наблюдениями, не стоит того, чтобы для него уделять по два учебных часа в неделю в двух последних классах в семинарии, так как с гораздо большею пользою можно достигнуть некоторых сведений на свободе по окончании курса чрез внимательное чтение хороших лечебников и наблюдение над больными. Не принося никакой пользы, такое преподавание медицины в двух последних классах будет даже положительно вредно, потому что постоянно будет отвлекать внимание воспитанников от богословских наук и тормозить ход богословского образования: между науками медицинского курса и науками богословского нельзя установить такой гармонии, чтобы одни другим помогали. Если что можно порекомендовать для введения в круг наук семинарских из медицинского курса, то разве одну гигиену, научающую как беречь здоровье. Это действительно было бы полезно.

Ещё более неосуществимо предположение о преподавании медицины в семинариях в обширном виде, так чтобы образовать из воспитанников врачей в собственном смысле; не осуществимо, хотя бы специально для этого назначили по окончании богословского курса учиться в семинарии ещё года четыре или, иначе сказать, хотя бы открыли при семинариях новые самостоятельные курсы медицинские, подобные медицинскому факультету. Ведь для этого одного врача – преподавателя далеко недостаточно. Принимая во внимание обширный круг наук медицинских в собственном смысле, и наук тесно связанных с ними, служащих необходимою подготовкою к изучению их, всех их оказывается весьма много; их приблизительно, даже при возможных соединениях одной с другой, насчитывается до двадцати. Следов., для преподавания их требуется по крайней мере десять врачей специалистов по этим наукам. А где их взять, хоть и в губернском городе? Да если бы и возможно было набрать такой состав, сколько потребуется на жалованье им, полагая на каждого по 1000 р. в год, (меньше никто не согласится взять)? Кроме того, для успешного изучения наук медицинского курса необходимы сверх специальной библиотеки разные кабинеты – зоологический, минералогический, анатомический, хирургический, многочисленные собрания разнообразных приборов, что все при медицинских факультетах собираемо было в продолжение десятков лет и что стоить громаднейших издержек. Необходим также анатомический театр для упражнения учащихся в препарировании трупов, ибо без этого изучение анатомии по атласам, моделям или сухим препаратам будет построено на воздухе. Необходима ещё химическая лаборатория, без которой изучение химии, неразлучного спутника медицины, невозможно, необходимы клиники для практических занятий воспитанников, со всеми, конечно, приспособлениями к этому делу. Для всего этого очевидно потребуются и особые здания при семинариях и особый штат разных надсмотрщиков и прислуги. Чего же это все будет стоить? Здесь потребуются не сотни тысяч, а миллионы. Мыслимы ли все такие расходы для духовно-учебного ведомства и для всего духовенства, которое в большом затруднении находится теперь даже устраивать общежития для воспитанников? Нужно хоть поверхностно взглянуть на устройство у нас медицинских факультетов, чтобы признать предположение подобного устройства при семинариях, даже в миниатюре, совершенным безумием, особенно если сообразить, что многие семинарии у нас доселе не в состоянии завести и порядочных физических кабинетов.

Вместо всего этого хорошо сделают наши пастыри, если запасутся существующими теперь хорошими общепонятными лечебниками, станут усердно изучать их и руководствоваться ими в лечении простых несложных болезней. Если, не задаваясь мыслию быть лекарями во всех случаях, сумеют внушить прихожанам самые простые правила для предохранения себя от болезней; если расположат их спешить за советом при самом первом заболевании, так как почти всякая болезнь, особенно у простолюдинов, на первых порах легко может быть приостановлена самыми простыми средствами: то и этим они доставят великую пользу.

В отпечатанной нами заметке сельского священника между прочим указывается на затруднительное положение пастырей в отношении к онанистам и сифилитикам, при отсутствии основательного знания наук медицинских; но нужно ли опять в том и другом основательное изучение наук медицинских чрез прохождение особых для сего курсов? Об онанизме у нас в настоящее время весьма много дельных сочинений, изучая которые можно развить в себе наблюдательность над людьми, преданными сему пороку, и уменье предохранять от него или вовремя останавливать гибельные следствия его. Мы советуем пастырям обратить внимание на эти сочинения, почему и указываем некоторые из них здесь же в подстрочном примечании². Что касается сифилиса, то и об нем у нас издано много сочинений, доступных пониманию и неспециально подготовленного к этому делу. Знакомство с этими сочинениями, которые мы тоже указываем в подстрочном примечании³, конечно, не сделает пастыря врачом сифилитиков; да этого ему и не следует добиваться, хотя в упомянутых сочинениях прописаны и самые рецепты для лечения, потому что для надлежащего лечения этого рода больных, особенно при сильном развитии болезни, нужно быть врачом в собственном смысле. Но изучение их важно для пастыря в том отношении, что даёт ему возможность раскрыть больному всю опасность его положения и убедить его бежать за помощию к врачу или в существующие в городах больницы; а также даёт ему возможность предохранять от заражения те семейства, в которых находится больной.

Вообще мы рекомендуем пастырям знакомство с врачебным искусством при помощи указанных пособий в самых умеренных размерах, и повторяем, чтобы они отнюдь не задавались мыслию при означенных пособиях быть лекарями в собственном смысле для всякого рода болезней, а только помощниками в простых, несложных болезнях самыми общедоступными средствами. Кратко сказать, мы рекомендуем им знахарство, но только основанное не на каких-нибудь преданиях, а осмысленное знахарство, приобретаемое путём изучения одобренных к всенародному употреблению домашних лечебников и некоторых специальных сочинений касающихся известного рода болезней, с тем конечно, чтобы изучение этих болезней сопровождалось тщательным наблюдением над их проявлениями.

Само-собою разумеется, не желательно для пастырей, чтобы они остановились на этой только степени. Необходимо, чтобы хотя некоторые между ними были специалистами врачебного искусства с полным медицинским образованием и служили бы руководителями для прочих. Эта последняя цель может быть достигнута у нас не иначе, как если войдёт в обычай отправлять некоторых даровитых воспитанников, окончивших курс семинарского образования, на медицинские факультеты, с тем чтобы они, по выходе оттуда, делались священниками. Автор отпечатанной нами заметки говорит, что это не практично по той причине, что такие образованные врачи между священниками будут только единицы, а прочие останутся нулями. Но ведь все в мире начиналось с единиц: пастырей на всю вселенную сначала было только двенадцать единиц; да и весь род человеческий, теперь неисчислимый, начался от двух единиц. Если стесняться этим одним представлением, то никогда бы в мире нельзя было положить никакого благого учреждения. Пусть теперь, даже хоть и спустя несколько лет или десятков лет, образованные врачи – пастыри будут считаться у нас единицами; но чем дальше идти будет время, тем больше и больше будет этих единиц. Нужно только положить прочное основание благому делу, а развитие его следует предоставить времени. Пусть мы не дождёмся этого развития, но за то наш век будут воспоминать с благодарностью последующие роды. А наша связь с ними разве когда-нибудь разорвётся? Смотря на плоды сеяния, мы можем радоваться им и из недр вечности. Да и в наши времена разве мало добра могут принести эти единицы, как бы ни было ограничено их число, хотя бы в начале их было по одной на каждую епархию; по крайней мере они могут сделаться хоть в кафедральных городах центрами, к которым будут тяготеть многие пастыри, ищущие руководства как помогать народу в его немощах телесных. Пройдёт лет 10–15, явятся такие центры и по уездным городам. Затруднения в средствах для образования не многих единиц никогда не возможно предполагать. Из самых духовных лиц в каждой епархии всегда найдётся хоть весьма немного единиц, которые скопляют весьма почтенные капиталы, нередко, Бог весть, для кого. А для образования медика из воспитанников духовных в продолжение 5-ти летнего медицинского курса, полагая по 400 р. на каждый год, всего-то нужно будет 2000 руб. Это дело, как всякий согласится, несравненно лучше; чем готовить наследство каким-нибудь неблизким родственникам, нередко негодяям. А положенное доброе начало своими благотворными плодами не замедлит привлечь и сторонних жертвователей. Ведь жертвуются же теперь громадные капиталы на устройство высоких колоколен и отлитие тяжеловесных колоколов. Бог даст, мало-помалу раскроется сознание у жертвователей, что обращение пожертвований на вышеуказанный нами предмет, также дело, угодное Богу и благотворное для наших ближних. Затруднения можно предполагать разве в том только, что изучение медицинских наук оторвёт воспитанника от богословского образования и внушит ему крайнюю, как бы непобедимую, неохоту по окончании медицинского курса возвратиться в духовное звание и принимать сан священника. Такой переворот в душе воспитанника, даже даровитого, получившего основательное богословское образование, можно считать весьма естественным, и, действительно, будет стоит не малой борьбы, чтобы не изменить своему назначению. Но здесь долг воспитателей поддержать воспитанников в этой борьбе. Кажется, впрочем, вся трудность её будет ограничиваться только временем прохождения медицинского курса; поэтому, до окончания курса воспитанником слишком серьёзно беспокоиться совершившимся в душе его переворотом не следует. Этот переворот мало-помалу сам изменится, когда воспитанник вступит в жизнь и наглядно увидит возможность, как помирить то и другое своё образование, так и достигнуть весьма благих результатов не только для общества, а и для себя самого. Ведь бывает же своего рода переворот в душе воспитанников семинарии по поступлении их в академию, когда они в первые годы изучают курс наук философских, – переворот весьма невыгодный для богословского образования. Однакож это явление проходит и приобретённые философские сведения в конце концов обращаются у воспитанников на службу богословия.

В настоящее время нашему духовенству приходится бороться с двумя противоположными крайностями: с современными мудрованиями лжеимённого разума, взимающегося на разум Божий, и с темным невежеством простого народа в делах веры и нравственности. Обе эти крайности одинаково чужды света Христовой истины; но между ними та существенная разница, что лжеимённый разум оставил православие и даже религию в стороне, как вещь устарелую и ненужную, тогда как простой народ ещё не возвысился от суеверий и предрассудков полуязыческого характера к чистому пониманию православной веры. Поэтому долг пастырей церкви в настоящее время состоит в том, чтобы, с одной стороны, умерять и ограничивать крайности ложного образования вечными истинами Божественного откровения, с другой стороны, очищать народные понятия от суеверий и предрассудков и мало-помалу возводить их к бого-откровенным истинам. Эти две задачи ясно обозначаются и в состоянии современного русского проповедничества и распределяются между высшим и городским духовенством и сельским приходским. Города, особенно большие, как центры просвещения, вместе с тем служат и средоточием ложного знания, и потому городские пастыри церкви и архипастыри особенно направляют свою проповедь против неверия и социализма, тогда как сельские духовные пастыри стараются разогнать тьму суеверий и предрассудков простого народа и приготовить почву для воспринятия положительных истин.

Проповедь против неверия и социализма получает в последнее время все более и более развития и с жадностью воспринимается многочисленными слушателями и читателями. Не говоря об отдельных проповедниках, укажем на громадный успех изданий проповедей, нарочито направленных против неверия и социализма, под заглавием: «Кафедра Исаакиевского Собора» и «Московская Церковная кафедра». Первого издания брошюры издаются по мысли и на средства соборного старосты Исаакиевского Собора генерал-майора Богдановича, а второго названия брошюры издаются по распоряжению высокопреосвященного митрополита Московского Макария. «Московские Ведомости» сообщают, что обоих этих изданий уже роздано слишком 90000 экземпляров. Газета находит, что если есть у нас желание распространять свет в народных массах, наставлять, вразумлять их касательно их обязанностей и ограждать их от вредных влияний, которыми так обильно наше время, – никакие книжки не могут быть так полезны и действенны, как церковное слово. «Слава Богу, – говорит газета, – для нашего народа и ныне, как всегда, только церковное слово имеет авторитет истины, только для него простой русский человек раскрывает не только слух свой, но и душу, лишь то, что сказано ему во имя церкви, под знамением Христа, убеждает его и во всяком случае принимается им с должным уважением. А потому и желательно, чтобы в наше время голос церковной кафедры раздавался чаще, слышнее и действеннее. Было бы желательно, чтобы церковная проповедь, не изменяя своему существенному характеру, не превращаясь в орудие партий и интересов земных, хотя бы и почтенных, со священной высоты своей обозревала круг жизни, принимала к сведению возникающие в ней явления и не оставляла без внимания вопросы, порождаемые временем и волнующие людей».

Из столиц эти издания далеко проникают и в провинции и распространяются с необычайным успехом. В Московские епархиальные ведомости пишут, что 19 августа, после литургии, во время торжественного крестного хода во круг Нижегородской ярмарки, сопровождаемого многочисленными массами купечества и народа, произведена была, при содействии председателя ярмарочного комитета и старосты ярмарочного собора, бесплатная раздача проповедей обоих указанных изданий. Раздача их производилась и во все время Нижегородской ярмарки. Проповеди, помещённые в этих изданиях и обсуждающие с православно-христианской точки зрения прискорбные явления последнего времени, именно попытки темных людей, мечтающих потрясти общественный и государственный строй нашей жизни, народом разбирались с необыкновенным умилительным рвением. Съехавшийся на ярмарку торговый и промышленный люд просит изданных проповедей для раздачи их в своих местностях. Херсонские епархиальные ведомости сообщают, что издания этих проповедей явились и в Одессе, распространяются тысячами и читаются с интересом. Высокопреосвященный Херсонский Платон предполагает и в Одессе завести издания подобного рода. Имеется в виду проповеди, замечательные по своему содержанию, произносимые в храмах Одессы и Херсонской епархии, печатать отдельными оттисками для бесплатного распространения между народом.

Из проповедей сельских пастырей против народных суеверий и предрассудков в последнее время обращают на себя внимание поучения священника Самарской епархии Грекулова, по отзыву о них цензора. Поступивши на приход, священник Грекулов заметил, что прихожане его сильно заражены суевериями и предрассудками. Нет той болезни, нет того несчастия, от которых они не думали бы избавиться посредством ворожбы; с семейными событиями и даже с хозяйственными занятиями они связывают предрассудки. О. Грекулов постарался проникнуть в тайны ворожбы, познакомившись с заговорами, господствующими в среде его прихожан. Оказалось, что заговоры эти, при всеобщем бессмыслия и пустословии, заключают в себе кощунство и дикие представления о Христе Спасителе, Божией Матери и святых ангелах. Когда он, собрав данные о суевериях в приходе, выяснил народу всю их пагубу для веры православной и в заключение прочитал по требнику и объяснил правила церкви о прорицании и волхвовании, беседы его увенчались полным успехом, Прихожане услышав, что св. церковь на несколько лет отлучает от св. Причастия как ворожей, так и обращающихся к ним, пришли в смущение: многие спрашивали, чем они могут загладить свой грех, что будет с их умершими родителями и родственниками, не раскаявшимися пред смертию по неведению, как молиться о них, и проч. очевидно, беседы о. Грекулова сильно подействовали на его прихожан и даже смутили их... Это свидетельствует, что практическая почва для проповедания избрана им надлежащая. Но нам кажется, что о. Грекулов довольно резко поступил с своими пасомыми, подводя их грехи неведения под строгость канонических правил, частию ослабленных в нашей церкви духовным Регламентом. Можно даже опасаться, что он подорвёт в глазах прихожан значение канонических правил, указывая на их строгость, но не применяя их на практике. Во всяком же случае, его беседы против суеверий и предрассудков имеют только отрицательный характер и значение, и за ними должно следовать положительное назидание.

П.

От Совета Киевской духовной Академии объявляется:

1) С 16 августа сего 1880 г. в Киевской духовной Академии, для образования нового курса в ней, имеет быть приём студентов.

2) Желающие поступить в Академию подвергаются поверочному испытанию из догматического богословия (окончившие курс гимназии испытываются в пределах пространного православного христианского катехизиса), общей церковной истории, логики и по одному из древних языков – греческому или латинскому; кроме того, в присутствии членов испытательной комиссии, должны написать три сочинения на данные темы, из которых одна богословского содержания, другая – философского и третья – литературного.

3) Казённокоштных вакансий для нового курса имеется 45. Кроме того состоят в Киевской духовной Академии свободными две стипендии, учреждённые Киевским городским Обществом в 1869 году по случаю 50-ти летнего юбилея Академии (в 250 руб. каждая), – исключительно для детей Киевских граждан, поступающих в оную для получения богословского образования.

4) Порядок и условия приёма студентов в Академию изъяснены в «правилах для учащихся в Киев. Дух. Академии». Из них объявляются к сведению следующие §§:

§1 В студенты Академии принимаются лица всех состояний православного исповедания, с успехом окончившие курс семинарии или полной (с двумя древними языками) классической гимназии (Уст. дух. акад. §5).

§3 Просьбы о приёме в студенты Академии подаются на имя Ректора Академии с 1-го августа по 15-е. К 15 августа являются в Академию и воспитанники семинарий, присылаемые в Академию по распоряжению начальства.

§4 К прошению о приёме в студенты должны быть приложены следующие документы: а) семинарский или гимназический аттестат, или свидетельство об успешном выдержании испытания из предметов полного семинарского или гимназического курса; б) метрическое свидетельство о рождении и крещении; в) документы о состоянии, к которому принадлежит проситель по своему званию, если он не духовного происхождения Лица податного сословия обязаны, сверх сего, представить свидетельство об увольнении их обществами на законном основании Кроме того те из просителей, которые родились в 1853 и в последующие годы, должны иметь свидетельство о явке к исполнению воинской повинности или свидетельство о приписке к призывному участку по отбыванию сей повинности.

§5 Все, желающие поступить в Академию, должны иметь в семинарском или гимназическом аттестате отметку о поведении не ниже очень хорошей. Поступающие в Академию по прошествии года по выходе из учебного заведения должны представить свидетельство об очень хорошем поведении от того начальства, в ведении которого состояли.

§6 Лица, желающие поступить в число студентов Академии, пред наступлением поверочного испытания обязываются заявить, на какое отделение они хотят поступить.

§7 Все студенты, как присланные в Академию по распоряжению начальства, так и поступающие по собственному желанию, подвергаются поверочному испытанию в особых, назначаемых для этого советом, комиссиях и принимаются в студенты по успешном выдержании в Академии поверочного испытания (§127).

§8 При поверочном испытании члены испытательной комиссии обращают внимание при ответах не столько на знание подробностей, сколько на способности и степень умственного развития испытуемых.

§9 Сочинения, написанные поступающими в Академию, при суждении об их способностях и степени умственного развития, берутся в расчёт больше, чем их ответы.

§10 По окончании испытания, комиссии, рассмотрев сочинения поступающих и приняв в соображение устные их ответы, представляют заключение Совету о способности лиц, подвергавшихся испытанию, со своими отметками.

§11 По рассмотрении отметок испытательных комиссий, Совет оказавшихся лучшими на поверочном испытании принимает казённокоштными студентами, а других, выдержавших испытание удовлетворительно, своекоштными. Остальные лица, оказавшиеся на поверочном испытании неприготовленными к слушанию академических лекций, в академию не принимаются и получают обратно свои документы (§128). Поступающие на казённое содержание подвергаются медицинскому освидетельствованию.

§12 Обязательства, лежащие на воспитанниках, пользующихся казённым содержанием, определяются параграфами Устава: §166. Казённокоштные студенты, по окончании академического курса, обязаны прослужить за каждый год содержания в Академии полтора года в духовно-учебном ведомстве, по назначению начальства. §167). Казённокоштные студенты обязаны отправлять (по §166) установленную службу, куда бы они ни были подлежащими начальствами избраны и назначены. Эта обязанность не распространяется на своекоштных студентов. §168. Казённокоштные студенты, в случае выхода из духовно-учебного ведомства до окончания учебного курса или после оного до истечения установленного обязательного срока службы, должны возвратить сумму, употреблённую на их содержание в Академии, по расчёту проведённого в Академии или не дослуженного времени.

Примечание: Те из казённокоштных студентов Академии, которые, не получив, по не зависевшим от них причинам, должностей в духовно-учебных заведениях, поступят на священнослужительские места, могут быть освобождаемы от взноса денег за воспитание в Академии, по особому ходатайству пред высшим начальством.

§13 Тем же обязательствам подчиняются и студенты пользующиеся академическими стипендиями, которые учреждены при Академии правительством или хотя частными лицами и учреждениями, но с условием обязательной службы.

§14 С своекоштных студентов платы за слушание лекций не взимается (§8).

Продаётся книга:

Поучения к сельским прихожанам о Божественной Литургии, свящ. Михаила Поспелова. Цена 50 к., с пер. 60 копеек. Выписывающие не менее двух экземпляров за пересылку не платят.

Адрес: В Воскресенское почтовое отделение Нижегородской губернии Наталье Васил. Поспеловой.

Имея дело с лицами, предубеждёнными против православия, священник должен начать с уничтожения предубеждений, для того чтобы истины, им предлагаемые раскольникам, могли найти доступ к сердцу раскольников.

Главная трудность, которую священник должен преодолеть, приступая к обращению раскольников состоит в том, чтобы победить в раскольниках недоверие, с каким они смотрят на его намерение обратить их в православие.

Для того, чтобы ослабить в раскольниках недоверие к священнику относительно намерения его обратить их в православие, нужно священнику постараться о том: а) чтобы при мысли о нем преобладала не мысль о нем, как миссионере, а какая либо другая, более для него благоприятная мысль, б) о том, чтобы избегать всего, что делает миссионерство его неприятным для раскольников и в) о том, чтобы заставить их благоприятно смотреть на все его миссионерское служение.

1) Самые лучшие мысли, – преобладанием которых полезно было бы заменить в умах раскольников преобладание мысли о священнике, как миссионере, – это мысли о нем, как человеке добром, набожном, правдивом, бескорыстном и т. п., потому что сии качества делают священника особенно достоуважаемым для всех, а тем более для простых людей.

а) Очень легко перестанет быть в умах раскольников преобладающею мыслию о священнике мысль о нем как миссионере – враче их веры и спасения, и уступит преобладание мысли о его доброте, когда во всех поступках, словах, движениях священника будут видеть доброту душевную и расположение к раскольникам, когда он будет ласков и дружелюбно без презрительности обращаться с ними, и даже оказывать им разные добрые услуги. Иные, начиная в нем видеть человека доброго, забывают вовсе о его назначении и намерениях, как миссионера, и незаметно усвояют себе его учение; – самые осторожные начинают терять одно из сильнейших подозрений, что миссионер есть враг их вере и спасению. «В самом деле, ужели хочет погубить нашу душу, могут сказать себе раскольники, этот человек, который с таким спокойным и вместе добродушным вниманием и ласкою с нами обходится, который при каждом удобном случае готов оказать и оказывает нам добрую услугу? Человек добрый не может другим желать зла, особенно такого зла, как погибель вечная. Потому его желание обратить нас – может быть – желание доброе, благонамеренное»! Если вид добродушия священнического так может уничтожать преобладающую мысль о нем, как о человеке опасном, и зловредном совратителе, и заменять оную мыслию для него благоприятною, то очевидна обязанность священника позаботиться о том, чтобы заставить раскольников думать о себе, как о человеке добродушном. Сближение с раскольниками по разным отношениям частию житейским, частию религиозным; старание встречаться с ними у православных, с которыми они находятся в дружественных или родственных отношениях; выражение при этом своего сочувствия и православным и раскольникам; различные добрые услуги им, особенно по вызову с их стороны – могут расположить раскольников к священнику, как человеку доброму, и помогут им забыть в нем миссионера.

б) Другое качество, в ком бы то ни было нравящееся раскольникам, это набожность. Вид в священнике–миссионере набожности сильной и искренней может обратить внимание их на эту сторону нравственной жизни его, хотя с первого раза с целью, быть может не доброю и благонамеренною, а только с целью видеть: в какой мере останется священник верным своей набожности в продолжение того или другого периода времени, и, потому в какой мере искренна его набожность. По каким бы побуждениям раскольники это ни делали, для миссионера уже хорошо и полезно то, что уже на видят в нем явного врага своей вере, и начинают следить за ним, как за человеком набожным. И если миссионер истинно набожен, если потому он будет оставаться постоянно верным этому своему качеству, то мысль о нем, как человеке набожном, утвердившись между раскольниками и, заставляя их отчасти забывать мнимые опасности, грозящие им назначением его как миссионера, – может весьма много содействовать распространению православия между раскольниками, располагая сих последних с большим беспристрастием и доверием слушать священника.

в) Третье качество, которое раскольники не думают встретить в миссионере, и которое потому тем с большим удовольствием, вниманием и благосклонностью встречают в нём – это правдивость, беспристрастие. Опять качество, которое заставляет раскольников забывать в нём человека, опасного для верований и убеждений лиц, обращением которых он занимается. И если миссионер, имея дело с раскольниками, будет выражать внимание и сочувствие ко всему хорошему, что у них замечает, и не защищать все действительно дурное, в чем обвиняют раскольники православных, и что у них действительно дурно; если, с другой стороны, не будет слепо разделять их неумеренно-строгий взгляд на различные слабости и привычки православных, не смотря, однакож, и слишком легко и свободно на оные, но будет благоразумно держаться правдивой средины в своём взгляде: то чистый, правдивый и беспристрастный образ его действия примирит с ним раскольников, уничтожит мысль о неразлучных по их мнению с званием миссионера – пристрастной и несправедливой привязанности к своему и – неприязни ко всему чужому, и рассеет опасения, что обращение их неизбежно повлечёт за собою отречение от всего хорошего и привлекательного в нравах и порядках раскольнических. Естественно, что уничтожение сих подозрений старанием поставить на первом плане мысли о миссионере – мысль о нем, как о человеке правдивом и беспристрастном, будет весьма способствовать уничтожению между раскольниками недоверия к миссионеру, как человеку, дерзающему вместе с обращением их в православие, уничтожить все, что есть у них хорошего и может содействовать сближению с ним раскольников.

г) Четвёртое качество, которое также раскольники считают не свойственным миссионеру, и которое тем приятнее для них в миссионере – это бескорыстие миссионера. Большею частию видят в миссионере лице, которое для личных своих выгод–по корысти или честолюбию – старается обращать раскольников, и для которого последняя цель – для своей собственной выгоды обратить раскольников во что бы то ни стало и какими бы то ни было средствами; попечению священника об истинном благе обращаемых – их душевном спасении раскольники не верят! Не желая быть орудием для достижения священником его корыстных видов, и, смотря на его деятельность как на нечистую и зловредную, раскольники, естественно, с предубеждением и враждебно смотрят и с этой стороны на звание миссионера, и не слушают его учения. Но если священник покажет в своей деятельности совершенное бескорыстие и чистоту намерений в отношении к обращаемым, если будет заботиться об успехах своего предприятия хотя медленных, но прочных, – будет измерять успех своего дела не многочисленностью обращённых, а искренностью обращения их, и для успеха своего дела не будет предосудительными средствами снискивать себе расположение раскольников, то решительное бескорыстие священника и в отношении к лицам, которых он желает обратить, привлечёт на себя внимание раскольников, и заставит их забыть в нем мнимого врага своей вере.

2) Для уничтожения возбуждаемого миссионерским служением священника недоверия к нему раскольников и нерасположения к оному их – священник должен ещё стараться – при исполнении своего служения – избегать всего, что может сделать миссионерское служение его не приятным для раскольников и вооружить их против миссионера. Именно:

а) Ничто так не может вооружить раскольников против священника – миссионера как его навязчивость, с которою он старается при каждом случае обращаться к ним с своим учением. Кому приятно слушать постоянно, безостановочно одни и те же беседы об одних и тех же предметах, и предметах – разумеется на первый раз бесед священника – для раскольников не приятных? Навязчивость и старание часто беседовать с раскольниками производят в них неизбежно пресыщение беседами священника, и возбуждают отвращение к ним, вследствие которого они скоро перестают его слушать. Потому-то «Наставление священнику относительно заблуждающих от истины веры» и советует священнику не приступать к обличению заблуждающих круто и навязчиво (§21).

б) Но, с другой стороны, не менее неприятна для раскольников и медлительность, с которою священник приступает к обращению их после того, как оно для них не тайна. Неизвестность всего неприятнее и тягостнее, и сильно возбуждённое, но не удовлетворяемое боязливое любопытство – что будет говорить, как действовать священник, утомляет раскольника, и сильнее прежнего раздражает его против священника, заставляя подозревать его в хитрости и коварной скрытности. Такое впечатление, произведённое началом обращения, конечно, не может обещать ничего доброго священнику впоследствии. С другой стороны – медленность священника может породить и невыгодные понятия о его усердии к своему делу и правоте его дела. «Не должно слишком долго откладывать наставление заблуждающих, говорит «Наставление священнику», ибо сие может подать не выгодную мысль не только о тебе, как будто небрежном или равнодушном, но и о самом учении, которое ты преподавать и защищать должен, как будто ты не надеешься на основательность оного» (§22).

в) Ещё неприятнее и навязчивости и медлительности священника – миссионера действует на раскольников его нетерпеливость, с которою священник хочет после незначительных усилий иметь успех в своём предприятии – деле обращения, и по которой часто позволяет себе с обращаемыми поступки и обращения предосудительные и вредные для сего служения. Не стараясь вникать в дух раскольников, которых хочет обратить, и не принимая во внимание того, как дороги для каждого человека его убеждения касательно веры, особенно если они усвоены с детства и окрепли в следствие довольно продолжительного хранения их, священник иногда хочет, чтобы тотчас же, при первых его наставлениях, раскольники оставили свои заблуждения и обращались в православие, и показывает нетерпеливое желание их обращения. Твёрдость и упорство их в своих заблуждениях раздражают его, и вызывают с его стороны укоризны, которые, не принося никакой пользы, причиняют один только вред; ибо такой образ действований только более привязывает раскольников к их заблуждениям, и вооружает против крутого и нетерпеливого священника. Нужно быть терпеливым и снисходительным к убеждениям других, уважать привязанность к ним, и усердием к своему служению, кротким, благоразумным вразумлением и наставлением, а не нетерпеливостью и раздражительностью призывать раскольников к обращению. Только при этом образе действий миссионерское служение священника не будет неприятным для раскольников и будет примирять с собою заблуждающих.

3) Неприятна также для раскольников официальность, которую придают иногда без нужды миссионерскому служению. Если священник – без всякой нужды для обращения раскольников – обращается к содействию гражданского начальства, и часто приводит их в столкновение с оным, то возбуждает против себя неудовольствие раскольников, о силе которого можно судить только после тех затруднений, которые чувствует простолюдин, и особенно раскольник, вступая в частые и неприязненные сношения с своим начальством. При таком порядке дел нельзя священнику ожидать успеха в своём благом предприятии; вообще, если есть возможность обходиться в деле с раскольниками без содействия гражданского начальства, – не нужно прибегать к оному, а нужно действовать на раскольников, не обращаясь к этому содействию.

4) Но и при старании избегать всего, что делает миссионерское служение для раскольников неприятным, священник только тогда может вполне хорошо начать своё служение, когда заставит раскольников хорошо смотреть на самое своё служение. Без этого две первые меры, примирив с ним на время раскольников, могут впоследствии ещё более повредить его служению: сохраняя невыгодное мнение о служении миссионера и по каким либо обстоятельствам снова обращаясь от благоприятных мыслей о нем к мысли о зловредности его служения, раскольники могут почесть благородный и благовидный образ действий в отношении к ним священника хитростью, употребляемою им для лучшего и успешнейшего совращения их в православие. Очевидна после этого необходимость для священника заботиться о том, чтобы заставить раскольников благоприятно смотреть на самое его служение. Обыкновенно миссионерское служение священника вооружает против него раскольников потому, что они смотрят на оное как на дело принуждения, совершающееся под влиянием власти гражданской и с корыстными видами самих лиц, занимающихся обращением, но отнюдь не смотрят на оное как на дело и служение апостольское, принятое на себя известным лицом, по усердию к вере и попечению о своих ближних. Очевидно, что для образования в умах раскольников доброго взгляда на миссионерское служение священника, нужно уничтожить все означенные предубеждения против миссионерского служения, пользуясь для этого и словом и делом. Именно:

а) Правительство действительно весьма много заботится о распространении в своих областях православия, содействует всеми возможными мерами проповедникам истинного учения в их святом деле, защищает и награждает их за их труды, тем не менее ложно подозрение раскольников, что обращение их – дело гражданского правительства и его видов. Чтобы устранить такое подозрение, священник должен с одной стороны – а) стараться сколько возможно реже поставлять себя в необходимость обращаться при исполнении своих обязанностей к содействию властей светских; б) действовать на раскольников мерами убеждения и наставления, а не мерами внешними – полицейскими; в) заботиться об истинном, искреннем их обращении, а не о внешнем только присоединении их к обществу православных; г) не показывать ни малейших видов и расчётов на награды за свои труды со стороны властей светских. Все это заставит раскольников видеть в миссионере более чем орудие гражданской власти – продолжателя трудов апостольских. С другой стороны должно внушать раскольникам, что а) самыми распоряжениями православных Государей и правительств руководят виды не земные только, временные, внешние, но виды святые, возвышенные, по которым они заботятся не только о земном благоденствии, но и о вечном спасении подданных; что б) православные правительства во все времена и в те, когда но мнению раскольников существовала церковь истинная на земле с истинною иерархиею, покровительствовали православию, заботились и о его сохранении и распространении: это можно сказать и о царях Греческих и Русских; что в) правительства православные не исполнили бы своего назначения, если бы заботились о благе государства только временном и скоропреходящем, ибо самое государство тогда было бы не прочно, как не прочны подобные его виды и стремления; что г) потому, покровительствуя православным миссионерам, правительство исполняет самый священный долг в отношении к народу – долг заботиться о спасении своих подданных вечном; и что д) при таком своём значении содействие правительства миссионерам не должно бросать ни малейшей тени ни на правительство, ни на миссионера. Такой образ действования и такие внушения миссионера могут значительно ослабить опасения раскольников в отношении к нему, как орудию гражданских видов.

б) Ослабив или и совершенно уничтожив опасения раскольников в отношении к своему служению, будто бы предпринятому им только по видам гражданским, священник должен стараться утвердить в раскольниках и ту мысль, что он тем более не зловредный для них человек, покушающийся на их духовное благо – спасение вечное, и что, напротив, их спасение и есть цель, к которой он постоянно стремился, и достигнуть которой желает. Этой цели он может достигнуть, когда и словом и делом будет показывать раскольникам, что а) для него свято дорого спасение своей души, и что он не пожертвует своим вечным спасением для каких либо выгод житейских, хотя бы и значительных; что б) ценя своё спасение вечное и всею душою желая наследовать оное, он сочувствует любви ко спасению и каждого человека, и что для него прискорбна вечная погибель какого бы то ни было человека; что в) тем более он не способен, по подобию общего Врача спасения, прямо и злобно желать и искать погибели своих собратий и употреблять усилия к погублению своих ближних; что г) для него вполне понятна и известна вся преступность пред Богом и людьми человека, намеренно губящего на веки своего ближнего, и вся тяжесть наказания, ожидающего соблазнителя и совратителя; что д) потому, если не истинно христианская любовь к ближним, то любовь к своему спасению и ужас наказания, ожидающего совратителя, не позволили бы ему избрать поприщем своей деятельности старание совращать в обман и губить своих ближних на веки, что напротив а) если он принял на себя служение миссионера, то привял только потому, что убеждён в истине и спасительности и своего служения и проповедуемого им учения; что б) для него дорого спасение ближних и ревность о них не даёт ему спокойно видеть, как ближние идут путём погибели, путём глубокого заблуждения; и что в) для спасения-то ближних он и принял на себя служение миссионера. Если все подобные внушения он будет оправдывать жизнью и делами; если ни на минуту не изменит в своих действиях уверению, что все он делает единственно для блага заблуждающих, то доверие к нему и его служению между раскольниками естественно ослабевает и его место заступит доверие. Как скоро священник успел препобедить в раскольниках боязнь к себе и своему служению, – он начал дело и начал хорошо, успешно, для нового успеха ему остаётся только благоразумно продолжать благоразумно начатое дело.

Вопрос о народном образовании сделался в последнее время одним из важнейших вопросов. Правительство уже давно занималось решением его и ещё до освобождения крестьян устраивало сельские и городские приходские училища. Литература в свою очередь не менее занята этим вопросом, и в ней довольно часто поднимаются толки о народном образовании. Деятельность духовенства в этом отношении тоже занимает не последнее место. Наше духовенство уже не первый десяток лет посвящает и скудные свои средства, и силы на то, чтобы вывести бедный народ из глубокого невежества, в которое он был ввержен силою исторических обстоятельств.

Духовенству суждено было начать, что всего труднее – образование народа без всякой внешней поддержки, при напоре громадных препятствий внутри – у себя дома. Борьба была не равна, и только терпение и постоянство помогли этим труженикам подвигаться к предположенной однажды цели. Только недавно правительство начало облегчать, хотя и не везде, их труды устройством народных школ, куда по большей части поступают мальчики, уже подготовленные священниками, и доставляют теперь известность и награды своим вновь назначенным наставникам, не только не принося прежним и доброго спасибо, но очень часто даже порицая их. Впрочем, порицать духовенство и находить в нем одни только дурные стороны, не примечая хороших, теперь, кажетcя, вошло в моду. Так, недавно неизвестный корреспондент «Киевлянина», возмущаясь дурным положением церковноприходских школ в некоторых сёлах Бердичевского уезда, всю вину этого сваливает единственно на небрежное отношение к делу местного духовенства, оставляя в стороне все другие причины. Но, задавшись целью упрекнуть духовенство, корреспондент в некоторых местах заговаривается. Так наприм., он говорит: «Всякому известно, что по требованию высшего духовного начальства в каждом сельском приходе обязательно должна существовать церковно-приходская школа для обучения мальчиков и девочек чтению и письму. Школы эти, если верить отчётам, представляемым ежегодно духовенством своему начальству, существуют в каждом приходе с приличным числом обучающихся там. Но как бы ошибся, жестоко ошибся тот, кто поверил бы этим отчётам о существующих церковно-приходских школах»... Этим замечанием г. корреспондент совершенно отвергает действительное существование церковно-приходских школ, считает их существующими только на бумаге и в доказательство своей мысли приводит несколько сел в Бердичевском уезде. Но ведь от нескольких нельзя заключить о всех вообще.

Но дальше сам корреспондент делает уступку. Он говорит: «При управлении епархиею тем местным иерархом, о котором я упомянул выше, от духовенства требовалось занятие в церковно-приходских школах безвозмездно. Понятная вещь, что при необеспеченности нашего духовенства в материальном отношении, такой труд вполне явился сизифовым трудом». – Так чего же вам хочется?! Вы сами сознаетесь, что существование церковно-приходских школ, при полнейшей их необеспеченности, почти дело невозможное и потом взваливаете вину на духовенство. В таком случае, по нашему крайнему разумению, казалось бы, что целесообразнее для успеха дела подумать, как бы сделать этот труд несизифовым, а не ограничиться одним только порицанием. Потом вы опять заговариваете о каких-то ревизиях церковно-приходских школ. Кто же из духовного начальства теперь их ревизует? Благочинный? – Нет. Консистория? – Нет. Архиерей? – Нет. Кто же? Разве народный инспектор заглянет; но он туда приезжает не в качестве ревизора, пред которым нужно увёртываться, а в качестве посетителя, которому, ничем не рискуя, можно показать товар лицом и, не надеясь быть наказанным, можно везде ответить так же, как ответил священник в с. Гадомцах, не присовокупляя даже, что у него и на бумаге есть школа. Мы этим, конечно, не хотим поощрять священников к подобным ответам. Напротив, – дай Бог, чтобы таких ответов совсем не было. Мы этим хотели только сказать, что для церковно-приходских школ в настоящее время ревизоров и начальников совсем не существует, кроме местного священника. Впрочем мы вам, г. корреспондент, сделаем уступку. Действительно, в Киевской епархии в 60 годах были лица, на обязанности которых лежала и ревизия церковно-приходских школ: это так называемые наблюдающие над школами из священников. Но этого мало, в качестве начальства в деле народного образования являлись и мировые посредники и волостные старшины, и даже сельские писаря. Эти-то лишние ревизоры и испортили дело в самом корню, ибо взялись за него не так, как бы следовало. Священнику открыть школу, не имея никаких средств, даже никакой поддержки при таком множестве ревизоров, готовых найти везде дурное, было боязно. Священник в приходе есть самое почтенное лицо, пользуется уважением и нравственным влиянием, сознает свой долг и значение. Между тем как только он стал наставником школы, то не только личность его могла подвергнуться оскорблению, но он мог бояться и за самую должность, занимаемую им в приходе. Приезжает, например, к нему ревизор, в роде мирового посредника, начинает ревизовать его школу, делать по своему усмотрению замечания, даже выговоры, грозит донести начальству. А тут ещё волостной писарь с старшиной тоже вмешиваются, – словом в школе – все начальники, за исключением одного человека – наставника её. А между тем сами-то эти ревизоры, судя по их действиям, не особенно много разумели в педагогике. Так напр., они желали производить в церковно-приходских школах годичные экзамены. Но разве можно требовать от сельских школ таких экзаменов? Эти школы не могут иметь такого постоянного характера, какой существует, напр., в гимназиях. В сельских школах постоянная убыль и прибыль учащихся: одни, выучившись грамоте, уходят, другие вновь поступают, не обращая внимания ни на время курса, на приближение какого-нибудь экзамена или ревизии. Крестьяне, отдавая детей своих в школу, имеют в виду только, чтобы они выучились поскорее читать, писать, да, пожалуй, считать ещё, и как только те достигнут такого образования, они сейчас же их берут, определяют иногда к какому-нибудь месту или оставляют дома для исправления домашних работ. Наставник не властен удержать таких учеников даже до окончания академического года, когда ревизоры – исправники производили обыкновенно свои экзамены, как не властен также и производить приём учеников одновременно, хоть бы напр. в сентябре: крестьяне как-то не сразу собираются отдавать детей своих в школу и последние могут поступать в неё хоть каждую неделю. Представьте же себе все затруднительное положение сельского священника, когда в его школе учится иногда более полсотни детей и все с различными сведениями; когда он, не имея даже помощника, должен один всем и каждому объяснить и показать. И если он в продолжении года успеет выучить читать и писать, да ещё кой-чему, то и это нужно считать огромным успехом. В других школах посредством школьной дисциплины стараются достигнуть того, чтобы ученики вели себя исправно, тихо сидели в классе и не баловались, а слушали бы учителя, – в противном же случае их подвергнут наказанию; следят также, чтобы они выучивали уроки и по этому случаю репетируют их, ставят хорошие и дурные баллы. Ничего подобного не может быть в сельской школе: никакие штрафные журналы и баллы там не могут привиться, да и некогда сельскому наставнику заниматься такими вещами. Ему только в ряд всем и каждому объяснить и показать едва хватает времени. Притом же и самые ученики развиваются здесь иначе, чем в других учебных заведениях. Спокойно отправляются они учиться, дорогой не щемит их сердце, что может быть их спросят, собьют, накажут, запишут в журнал и т. д. – одним словом все идёт спокойно и тихо, по-домашнему, но вместе с тем и свободно, без всяких принуждений и наказаний. А извольте ввести в сельскую школу дисциплину и наказания, и все ваши ученики разбегутся.

Ревизор, упустивший из внимания эти две черты, отличающие сельскую школу от всех прочих училищ, очень легко может ошибаться в оценке училища, и его ревизия будет неправильна. Для примера мы приведём такой факт. В одной сельской школе (Киевской губернии) был назначен экзамен. Ученики были собраны с утра и дожидались до 2 часов. Наконец приехали ревизоры – посредник и с ним кто-то другой. Задавая начальнический тон, они прежде всего навели панику на самого наставника школы, приходского священника. Так, во взаимной беседе между собой один из этих господ сказал: «нет: мы теперь не будем жертвовать, как прежде, школами для священников, а лучше пожертвуем священником для школы». Наставник, услыхав такие слова, был поражён: он испугался, чтобы эти господа, если им не понравится что-нибудь в его школе, не лишили его и священнического места, подав на него жалобу. А между тем ему одному обязана была школа своим возникновением, своим дальнейшим развитием и своими успехами. Честно работая для неё, познакомившись со всеми новейшими в тогдашнее время методами и руководствами, он так успешно повёл дело, что в короткое время привлёк к себе очень много охотников учиться. Заметим, что всех он учил сам один. Ревизоры не обратили внимания ни на непостоянный вообще характер школы, ни на семейную её сторону. Они вздумали произвести строгий годичный экзамен. Был поставлен посреди комнаты стол и стулья, и вот они уселись и стали торжественно выкликать на средину. Уже одна новая обстановка произвела на учеников сильное действие; но когда стали их вызывать на средину, к чему они не привыкли, они совсем растерялись. Задыхаясь, держа книги в руках, они читали по ним и голос их часто обрывался. Так тянулся экзамен более 3 часов, и ревизоры, нашедши в том-то и там-то успехи, а в том-то нет, не получив никакого верного понятия о школе, напугавши мальчиков, оскорбивши и обидевши всячески наставника, двинулись обратно в путь. Понятно, что после одной, да другой такой ревизии всякий священник терял энергию, и школа сама собою обращалась в нуль. А такие ревизии тогда, к несчастию, производились сплошь и рядом, как говорится.

Наконец, корреспондент делает такое заключение: «грустно, что лица, от которых много зависело, такими путями (т. е. показывая фиктивное существование школ только на бумаг) думали проводить в народ образование и такими школами умалить значение народной министерской школы. Результаты на лицо.... Не тормозите же господа!».. и т. д. Кто же тормозит? Кто мешает? Сделайте одолжение, стройте народные школы, мы будем очень благодарны; только не умаляйте значения и тех заслуг, какие оказала церковно-приходская школа в деле народного образования.

Не входя в подробное рассмотрение того, что и народные школы иногда далеко не достигают той цели, к которой стремится правительство, так как это может показаться обременительным для читателей, мы лучше скажем несколько слов о той пользе, тех заслугах, какие принесло духовенство народному образованию вообще и в частности министерским народным школам, т. е. постараемся по возможности выставить те результаты церковно-приходской школы, на которые делает намёк г. корреспондент.

Нам кажется, что никто, даже и сам корреспондент не станет оспаривать, что инициатива в деле народного образования принадлежит духовенству. Если он прожил полвека, то помнит, это было не так давно – не более 23–30 лет назад, что грамотный мужик был большая редкость. Да и как смотрели тогда на грамотность помещики, от которых зависела вся судьба крестьянина? Для крестьян грамотность они считали совершенно лишнею: зачем мужику грамота, когда и многие помещики обходились без неё – могли только пролазить по верхам, да подписать бумагу, которую подсунет управляющий. При таком положении дел духовенство начало заводить свои школы. Нечего и говорить, что по внешней обстановке школы эти были не лучше той, которую корреспондент видел в с. Пузырке. Но во всяком случае дело было начато: в зимнюю досужую пору по нескольку мальчиков приходило к священнику, а иногда и дьячку и учились грамоте. Дело это пошло бы скоро и легко, если б его было поддержать на первых порах. Но, к сожалению, вышло совсем наоборот – вместо поддержки духовенство встретило одни только затруднения и препятствия, которые на первых же порах начали ослаблять энергию духовенства и отбивать охоту продолжать начатое дело. Первое и самое важное препятствие это необеспеченность духовенства в материальном отношении, потом недостаток времени вследствие частых треб в приходе. С этим кое-как помирились священники и повели дело дальше; но тут встретилось новое затруднение – где поместить школу? Пока было учеников 3–5 священник помещал у себя, но когда стало их больше – до 20 – то места не хватало. В Великороссии этому горю помогли, так называемые, сторожки, находящиеся почти возле каждой церкви и по своему устройству представляющие очень часто больше удобств и места, чем самые квартиры духовенства. Но там же, в Великороссии, не мало хлопот представилось духовенству от того, что церкви и при них погосты очень часто бывают удалены на значительное расстояние от окружающих их деревень. Где же тогда заводить школу? В доме причта? Но в таком случае невыгодно для мальчиков в холод и стужу идти за несколько вёрст к месту обучения, так-как школы преимущественно действуют в зимнюю пору; к тому же и крестьяне наши по бедности не имеют часто достаточной обуви, так что иногда пара сапог и пара башмаков служат для нескольких членов семейства. В таком случае школа открывалась в доме какого-нибудь крестьянина, и нанимался особый наставник. Последнее обстоятельство, т. е. наем наставника, имело огромное влияние на состояние и направление учащихся, и ещё более ставило священника в затруднительное положение; тут требовалась большая осмотрительность. Дело в том: кто эти наставники и можно ли им было передать обучение детей без боязни за их религиозные и народные убеждения? Роль наставников тогда исполняли по большей части отставные унтер-офицеры. Однакож, не смотря на эти опасности, нужда заставляла выбирать наставников для школ и из среды упомянутых лиц и тогда бдительность и внимание священника должно было усугубляться.

В губерниях же западных и юго-западных с вышеуказанными препятствиями могли ещё мириться, так как там и духовенство было более обеспечено, да и место легче было найти, но там явились новые препятствия – в лице помещиков-поляков, которые не хотели образование народа вручить православному духовенству и потому всеми силами старались препятствовать заведению священниками церковно-приходских школ. Здесь напротив помещики сами старались проводить в народ свои антиправославные идеи. Это делалось двумя способами: чрез открытие школ в польском духе и чрез действие на религиозное народное чувство посредством разных церемоний, процессий и т. д. Последний способ, имевший целью поколебать в народе доверие к православным пастырям, был гораздо опаснее, чем первый, ибо у народа были свои пастыри, которые силою закона могли прекратить такой род пропаганды. Поэтому, не оставляя и последнего совершенно, помещики обратились к первому, как более надёжному, который не только не встретил бы, по крайней мере на первых порах, противодействия, но вызвал бы даже одобрения и похвалы. Задумано – сделано. Польские школы начали быстро появляться и, не смотря на не сочувствие крестьян к этим школам, последние наполнялись учениками, которых набирали туда и силою, и приманками. Здесь русский язык и православный катехизис были исключены из программы обучения. Кроме того пропаганда успела пустить в ход различные подпольные брошюры исторического и религиозного содержания на Польском и Белорусском языках, которые давались мальчикам для чтения, – успела их познакомить с римским катехизисом – таким, где на первом плане стоит вопрос самый капитальный в жизни католика: «какая церковь истинная»? ответ – «та, главою которой Папа Римский». Мало того, чтобы сильнее подействовать на простую впечатлительную натуру простолюдина, помещики прибегали вот ещё к чему.

Они составляли домашние литании или моления. Обыкновенно в доме помещика, в котором либо углу комнаты устроялся олтаржик (род престола в малом размере), где полагалось евангелие и ставились иконы. Туда по праздникам зазывали не только домашнюю челядь, но и крестьян из подвластных помещику деревень. Крестьяне и челядь принуждены были выслушивать долговременные чтения молитв самого помещика или же кого-нибудь из членов семейства. Тут были в ходу различные ксенжки и ксенжечки до набоженства, пелись песни из кантычек на польском языке и т. п. Все это оканчивалось одобрением крестьянам со стороны присутствующих, что в них ещё не угасло чувство набожности и проч. Как же при этом удобном случае не бросить одного-другого слова и против попов, и против православия – схизмы? Ведь простой народ многого не знает, а разоблачителей лжи, православных священников, тут нет. – Тут, устраивая школы, духовенству пришлось уже бороться, как говорится, не на жизнь, а на смерть, потому что священник, открывавший школу, становился личным врагом помещика, который с этого времени при всяком удобном случае старался показать священнику свою силу и значение в селе. Нечего и говорить, что материальное благосостояние священника значительно ухудшалось, так-как помещик ему уже во всем отказывал. Не смотря на все это, и там православные школы начали открываться, хотя и нельзя не признаться, что до освобождения крестьян дело подвигалось медленно. И только после освобождения, когда помещики потеряли своё значение, священники начали один за другим открывать школы, и образование народа в православном духе взяло перевес. Но к несчастию, католическая пропаганда так глубоко пустила свои корни, что и до сих пор, не смотря на все усилия, священники не могут совершенно искоренить их.

Наконец, посмотрим, как наш русский простой народ относился в начале к школам; а следовательно, на сколько он сочувствием своим содействовал духовенству? В первое время своего существования школы не пользовались благорасположением крестьян, по крайней мере последние относились к ним безразлично. Исключения мы оставляем в стороне. Не говорим уже о том, что отдача сына в школу часто походила на вынос мертвеца на кладбище, – нередко нашим батюшкам приходилось выслушивать горькие и несправедливые укоры от разжалобившихся матерей, которым казалось, что вот уже в последний раз они оглядывают своих ненаглядных сынков. Конечно, с одной стороны новизна предмета, а с другой нелепые слухи, распространённые враждебными нам людьми, будто грамотных мальчиков будут высылать куда-то далеко, были причиною подобных сцен. Были, впрочем, и такие упрямые мужики, что не хотели отдавать детей в школу или потому, что считали их полезными для себя дома, или же по той простой причине, что им-де письменность не нужна: «зачем мужику учиться? коли родился мужиком, то и умрёшь таким же». При таком положении дела, естественно, на опыте необходимо было показать пользу и важность грамотности. Духовные и поступили так: сначала они не слишком заботились о том, чтобы побольше набирать мальчиков в свои школы, а о том, чтобы более или менее успешно повести дело обучения. Не смотря на старый метод обучения, они двигались вперёд. Мальчики, возвращаясь в свои дома с книжками, прочитывали то, чему учились в школе, рассказывали как родным, так и сверстникам, что наука не трудна, что батюшки говорят, что неправда то, будто их вышлют куда-то. Священники же с своей стороны, чтобы заохотить мальчиков к книге, позволяли им читать в церкви на клиросе, – это было самым лучшим поощрением для обучающихся. Результатом всего этого было то, что сперва по одному, а потом и побольше стали являться к священникам мальчики, прося книг и принятия их в школу, – так что иногда и букварей не хватало всем, – а старые крестьяне уже поприязненнее стали относиться к этим школам. Чем дальше шло время, тем более взгляд крестьян на школу изменялся; они стали даже открыто высказывать своё сочувствие в пользу обучения. Мало того! Многие из них не ограничились одними словами и решились показать сочувствие и на деле.

Вот вам и «результаты на лицо»! Поставьте же теперь, г. корреспондент, обеспечения и затраты на министерскую школу в параллель с обеспечением и затратами на церковно-приходскую, да тогда и сделайте беспристрастный отзыв: соответствуют ли результаты затратам там и здесь? Нам кажется, что в церковно-приходской школе результаты перевесят затраты, а в министерской – наоборот.

И так, согласитесь г. корреспондент, что духовенство сослужило не малую службу делу народного образования. Если же теперь и попадаются священники, относящиеся к школе спустя рукава, то в этом случае должно быть есть какие-нибудь причины, заставляющие их так относиться; или же, во всяком случае, это делают немногие, и на них мы должны смотреть как на исключения из общего правила – исключения всегда возможны и везде бывают.

Между цветами, которыми, по обычаю, сохранившемуся от равноапостольной Елены, постоянно украшается пещера гроба Господня в Иерусалиме, наиболее обращает на себя внимание, по своему снежно-белому цвету и мягкому запаху, так называемый Иерихонский бессмертник (anastaticoe hierochuntica) или Иерихонская роза, некогда в большем количестве произраставший в Иерихонской долине, но в настоящее время в ней не встречающийся, и доставляемый в Иерусалим из южной Иудеи, особенно из области Хеврона. В букеты цветов для св. Гроба Иерихонский бессмертник выбирается не столько по своему виду, сколько по своим особенным свойствам и своему символическому значению.

От наших бессмертников Иерихонский бессмертник отличается большею свежестью и полнотою соков, а особенно тем свойством, что, будучи сорван, он тотчас свёртывает свои лепестки, подобно нашей ночной фиалке, и в таком свёрнутом виде может оставаться весьма продолжительное время до тех пор, пока не будет смочен водою. Естествоиспытатель Линней имел в руках Иерихонский бессмертник, сорванный в Палестине ещё в XII веке, случайно сохранившийся в гробнице одного крестоносного рыцаря и таким образом пролежавший в свёрнутом виде более 700 лет. Этот экземпляр бессмертника развернулся самым полным цветом от влаги оконного стекла, к которому он был приколот естествоиспытателем для опыта. И во многих других древних гробницах христианского происхождения, открываемых в Палестине, находят букеты Иерихонского бессмертника вполне сохранившиеся.

О происхождении этого цветка Палестинское сказание говорит следующее. Иерихонский бессмертник был любимым цветком Спасителя и впервые явился на свет вместе с Его рождением. Когда Богоматерь с младенцем Иисусом бежали во Египет, по её следам белою пеленою вырастал этот новый вид растений, чтобы по нему св. Семейство могло найти обратный путь в Палестину. Но когда этою дорогою следовали слуги Ирода, преследовавшие Иисуса, цветы свёртывались пред ними так, что их нельзя было отличить от сухой травы, и только при возвращении Богоматери они распустились вновь по всей Египетско-Палестинской дороге, где и в настоящее время они встречаются особенно часто.

В последствии, когда Иисус Христос проходил с проповедью Иудейские города и веси, Иерихонский бессмертник распространился по всей Палестине, как след Его пречистых ног, по которому ученики и все знавшие Иисуса Христа легко находили своего Учителя. Но врагам бессмертник никогда не выдавал Спасителя, обращаясь в их глазах в бесцветные и неприметные стебли. Когда Иисус Христос был приведён на Голгофу, она вся покрылась цветами Иерихонского бессмертника и их срывали на память о невинном Страдальце жены-мироносицы. По перенесении Иисуса Христа во гроб, вся пещера гроба покрылась Иерихонским бессмертником, который оставался в свёрнутом виде во все время смертного покоя Иисусова, а в минуту воскресения весь распустился, так что ученики, приходившие ко гробу узнавали о воскресении И. Христа по весёлому виду Его цветка.

Как цветок Христов, Иерихонский бессмертник пользуется самым нежным вниманием нынешних жителей Палестины. Наступив случайно на его куст, прохожий останавливается, расправляет повреждённые остатки и говорит: прости, травка Иисусова. В случае какого-либо семейного горя, старшие в семье женщины отправляются искать Иерихонский бессмертник и, если он скоро попадается на глаза, считают добрым предзнаменованием; его приносят в дом, как утешителя печальным. При постелях тяжело больных бессмертники ставятся в воду так, чтобы больной мог видеть их оживление. Во время грозы и ураганов Иерихонский бессмертник есть защита, отводящая силу ветра и удары грома.

Такое символическое значение бессмертника возвышается в нарочитые праздники Господские и Богородичные, в которые молодые люди обоего пола предпринимают экскурсии за травою Иисуса и угадывают своё счастие, смотря по тому, как скоро попался цветок и в каком виде, свёрнутом или распустившемся. То обстоятельство, что Иерихонский бессмертник ныне вырождается и что искусственным образом его разводить очень трудно, служит предметом многих печальных песней арабов.

Но особенное символическое значение Иерихонский бессмертник получает в праздник Пасхи, ко времени которого все базары Иерусалимские наполняются его букетами, раскупаемыми богомольцами в большом количестве. Как без пальмовой ветки в Лазареву субботу, без тамариской ветви в день Богоявления, так без букета Иерихонской розы в праздник Пасхи обычай запрещает христианам появляться на улицах Иерусалима. В ночь на Пасху благочестивые палестинские семейства ставят букеты Иерихонского бессмертника в воду, и его раскрытие встречают пасхальными песнями. Этот обычай бдения над цветком воскресения (vegliare alla rosa del santo Resurrectione) сохраняется и в разных местах Европы, куда он занесён крестоносцами. Многие старинные фамилии Италии и Франции для этого бдения хранят букеты Иерихонского бессмертника, полученные в наследство от предков и в течение многих лет не потерявшие способности оживать в ночь воскресения Христова. В самом храме Иерусалимском, на гробе Господнем и кругом его, на карнизах ротонды, – за полчаса до воскресной заутрени, ставятся большие вазы бессмертников, которые во время пения канона среди облаков кадильного дыма, окружающего гроб Господень, все распускаются, вызывая радостные восклицания присутствующих.

Древний христианский паломник XII века, сообщая известие о символическом значении Иерихонского бессмертника в палестинском праздновании Пасхи делает такое обращение: «не завидна ли тебе участь цветка Христова, о душа христианская? О, если бы и ты также неотступно следовала по стопам Христовым! О, если бы и ты была столь же благоуханным и любимым цветком Иисуса! О, если бы и ты распускалась столь же сочувственною радостью о Его воскресении»!

(«Воскр. Чт.»).

Магазин торгового ДОМА Д. и В. Невежиных в Киеве, на Подоле, в гостином ряду под № 44.

Продажа Серебряных, Золотых вещей и Церковной утвари: Евангелия, кресты, ковчеги, сосуды, дароносицы, ковши для теплоты, копия и миропомазанницы, крестильницы, всенощные блюда, кропила, венцы венчальные, воздухи, пасхальники, хоругви, плащаницы, кадила, лампадки, паникадила, ставники, купели, подсвечники разные, образа в ризах, парча, галун, священнические облачения и разные золотые вещи. Чай китайский и восковые свечи, на все вещи принимаются заказы.

Въ тѣхъ слежаше множество болящихъ, слѣпыхъ, хромыхъ, сухихъ, чающихъ движенія воды (Ин.1:3).

Вот изображение греховного мира, каков он пред очами Божиими! В городах, на торжищах, пиршествах, зрелищах, сколько мы видим людей счастливых, наслаждающихся здоровьем и радостью, но большая часть этих людей пред очами Божиими есть не иное что, как блуждающие слепцы, хромые, немощные, истощённые от удовольствий, расслабленные, неподвижные при всех усилиях благодати, – скопище несчастных, от долговременной привычки раболепствующих страстям своим: это есть множество болящих, слепых, хромых, сухих, чающих движения воды.

Будучи удручены тяжестью греховных навыков, они лежат как бы поверженные на земле, едва имея силы обратить взоры и вздохи на небо. Чувствуя крайнее расслабление от долговременной привычки ко греху, многие из них уже отчаиваются в своём спасении. Но подлинно ли потеряна для них всякая надежда на исцеление?

Если бы вы были не только немощны, подобно расслабленному, но подобно Лазарю мертвы, погребены, связаны узами грехов, заключены во гроб под камнем ожесточения и своим Поведением испускали из себя заразительный воздух соблазна: то и это жалкое состояние не есть ещё безнадёжное. Послушайте, что говорит Бл. Августин, который сам некогда был в состоянии подобном вашему: «нет ни больного, ни мёртвого отчаянного в деснице Всемогущего Спасителя; ни в каком положении не должно отчаиваться под кровом такого Помощника».

И так не почитай свою болезнь неизлечимою; и как бы ни было трудно излечить оную, никогда не предавайся унынию и отчаянию, которые так свойственны грешникам, чувствующим тяжесть своих преступлений. И после тридцатилетнего твоего расслабления Иисус Христос не перестаёт взывать к тебе: хощеши ли здрав быти? Для сего, во 1-х, будь совершенно уверен в том, что Бог желает сего; во 2-х, докажи собственными усилиями, что и ты хочешь быть здоровым.

Первое искусство диавола склонить нас ко греху состоит в том, что он внушает нам удобность получить прощение посредством следующих размышлений, льстящих нашему самолюбию: 1) Бог благ, а 2) грех есть ничто. Как же скоро он уловит нас в свои сети, тогда старается удержать в них также посредством противоположных ухищрений, представляя нам во 1-х, что Бог есть Судия неумолимый, а во 2-х, грех есть бездна, из которой мы никогда не будем иметь сил освободиться. Ужас наказаний и угроз Божественных, страх тяжести и безмерности грехов, – вот две мысли, которые в грешнике погашают надежду на милосердие Божие и повергают его в отчаяние! Таким образом некогда диавол обманул первого человека против угроз Творца: нет, вы от того не умрёте. Так он Каину внушил мысль, что умертвить брата своего ничто в сравнении с удовольствием мщения. Когда исполнили его волю, он тотчас же исполнил сердца их ужасом к угрозам и ко греху. Оба ни о чем более не стали думать, как только о том, чтобы избежать от взора Бога – мстителя, и смотрели на грех, как на зло неизгладимое. Вящшая вина моя, говорил Каин, еже оставитися ми (Быт.4:13). Точно тоже говорят грешники при виде величия оскорблений и гнева оскорблённого Бога.

Вы говорите, что угрозы Его страшны, – это правда; но не забывайте, что это угрозы не человеческие, а Божии. Что же из сего? – скажете вы. Не от того ли самого они должны быть и страшны более, что они Божии? Со всем напротив: это-то самое и должно совершенно ободрить вас. Люди, говорит Св. Златоуст, водятся страстями и всегда почти грозят во гневе и с запальчивостью. След. я могу опасаться, что гнев их продолжится гораздо долее, нежели мой грех, и что грозя мне виновному, они не упустят наказать меня даже кающегося; потому что ими управляет страсть, – а редко рассудок. Но в Боге гнев порождается всегда от правосудия, а управляется мудростью. Бог грозит только по своей благости и притом не для удовлетворения своего негодования, а для того, чтобы сделать меня внимательным к важности моего преступления и привести меня в раскаяние. Как же скоро я раскаиваюсь, угрозы уступают место обетованиям помилования. Ко всякому грешнику относятся эти слова Господа, переданные чрез пророка Иезекииля: Живу азъ, глаголетъ Адонаи Господъ, не хощу смерти грѣшника, но еже обратиться отъ пути своего и живу быти ему (Иез.33:12). И так Бог желает спасения грешника, и желание своё подтверждает клятвою. Он желает жизни грешника, как желает жизни собственной: Я живу, – хочу, чтобы и он жил. Если бы Он не желал этого, если бы грешнику определил погибель и осуждение, то стал ли бы и угрожать? Он молчал бы и попустил бы ему коснеть во грехах. Когда мы наперёд сказываем другому: «берегись», значит не имеем намерения поразить его. Никто, имея намерение поразить другого, не сказывает: «берегись»; если хочем поразить его, то молчим. Бог грозит мне и непрестанно убеждает даже до смерти. Следоват. Он желает моего обращения и желает сего до самой моей смерти. После смерти Он будет моим Судиею, тогда уже поздно надеяться на Него. Но Он будет моим Судиею одну только минуту, и в минуту последнюю моей жизни. Доселе во все минуты и во все дни моей жизни Он мой Отец и Спаситель. Следов. я во все минуты и во все дни моей жизни должен надеяться на Него. В какой бы день грешник ни обратился, он найдёт, говорит Бог, Мое сердце отверстым для прощения.

При таком расположении не только угрозы, но и самый суд Его, произнесённый над тобою, и уже объявленный тебе чрез ангела или пророка, нимало не должен приводить тебя в отчаяние. Ничего, кажется, не было определённее, решительнее, как решение Божие на Ниневию. Ещё три дни и Ниневия превратится. Пророк приходил не благовествовать жителям Ниневии милосердие, но, напротив, объявить им верховное определение Правосудия Божия, и указать день осуждения: после трех дней вас более не будет: ещё три дни. У них все было испорчено, все погружено в беззаконие; но предались ли Ниневитяне отчаянию? Нимало; они думали, что Бог переменит своё сердце к ним, если они переменят своё к Нему. Покаемся, говорят они, и мы не погибнем: да обратится муж с пути своего злого, и мы не погибнем. Обманулись ли они в своём чаянии? Они переменили, и Бог переменил. Решение, казавшееся решительным, было не иное что, как дверь к помилованию. Таково свойство и всех угроз Божиих, к кому бы они не относились из людей, живущих на земле. Тот же самый Бог и тебя в том уверяет: помедлю, говорит Он у Иезекииля, хотя бы произнесён был над несчастным приговор смерти; хотя бы Я ему сказал: ты умрёшь. И после сего, если он покается и исповедает грехи свои, то он не умрёт, но оживёт: аще покается во грехе своем, жизнию жив будет и не умрет. Бог ещё чрез Пр. Исаию научает вас: и аще будутъ грѣхи ваши, яко багряное, яко снѣгъ убѣлю; аще же будетъ яко червленое, яко волну убѣлю (Ис.1:8), и для сего изменения ничего более не нужно, прибавляет Он, как только пожелать и Меня послушать: аще хощете и послушаете Мене. Магдалина, Самарянка, Пётр, Павел отозвались на Его призвание; тысячи тысяч грешников крайне соблазнительных и развратных внимали Ему, – и опыты доказали, что милосердия Его достанет для тысячи тысяч грешников.

Вдумайтесь в это! Первая женщина, которую Он удостоил, чтобы она приблизилась к Нему, была, по словам св. Григория, эта Магдалина, соблазнительным поведением обесславившая себя. Та, которую Он избрал для призвания целого городского народонаселения ко спасению, была самарянка, предававшаяся постыдному распутству. Тот, которому первому обещал ключи царствия, был Апостол, помрачивший честь свою отречением от Него. Тот, которого Он призвал быть раздаятелем благ Своего царствия, был скупой мытарь. Наконец и сам Павел, извлечённый из столь глубокой бездны для столь высокого служения, объявляет, что И. Христос, пришедши спасти грешников, благоволил излить на Него, как на величайшего и первого из грешников, всю полноту терпения и милосердия: для чего? для ободрения, говорит Он, и наставления всех прочих (Рим.5:20), и наконец для убеждения их, что чем с большею властию где царствует грех, тем с большею силою благодать распространяет там своё могущество и тем в большем обилии отверзает свои сокровища; идѣже умножися грѣхъ, преизбыточествова благодать (Рим.5:20).

И так, обратите взоры ваши на эти примеры и внимание ваше на сии наставления; ибо они писаны для вас. Какая бы ни была привычка, которая вас связывает и отвлекает от Бога, старайтесь следовать по стопам этих великих грешников. Развратный юноша был в таком же унынии, в каком и ты. Он презрел нежность Отца своего; расточил имение своё в ужасном распутстве. После сего сказал: иду к Отцу моему. Но что было бы, если бы вместо того, чтоб идти к Отцу своему, он принял противное намерение, – ушёл бы ещё далее; если бы сказал, подобно вам: нет; я не пойду, и не возвращусь; как снесу Его взор? Захочет ли Он признать меня и обратит ли на меня своё внимание? Посмотрите же на распутного юношу за столом отца своего; все родство в радости; во всем доме торжество и ликование. Вот как добрый отец непокорного, неблагодарного, но раскаявшегося сына делает новым предметом своей любви! Вот как Бог из бесчувственных камней воздвигает чад Авраама (Лк.3:8)!

Но ты говоришь, что сии грешники были все предназначены ко спасению; имена их уже были написаны в книге жизни. А тебе кто сказал, что твоё имя там не написано? Разве эти грешники прежде своего обращения знали, что они предопределены? Не были ли они подвержены таким же сомнениям и колебаниям, каким подвержен ты? Однако это воспрепятствовало им стремиться ко спасению, трудиться над ним? Даже после своего обращения и при пламенной ревности, могли ли они твёрдо полагаться на свою решимость? В этом никто и из святых не был уверен. Однако это всё-таки не препятствовало им уповать на милосердие Божие? Тьма сия есть общая и для святых и грешных: но сквозь сию тьму, как руководитель ко спасению, сияет для всех общий свет, который есть упование на бесконечное милосердие Бога, ищущего спасения нашего. Последуйте, грешники, сему свету; он приведёт вас вместе со святыми к той счастливой стезе, где ничего не нужно более, как только идти.

Ты говоришь, что у тебя нет сил; слабость или привычка ко злу останавливает тебя, держит в рабстве, делает вовсе не способным к добру. Да разве ты можешь свою уверенность основывать на твоей силе и крепости? Будучи отягощён и лишён движения, ты не можешь встать с одра греховного сам без высшей помощи. Это дело Врача, который говорит: встань и иди.

Его дело, говорю, дать тебе, слабому, действительные средства, недвижимому – движение. Сказал ли бы Он так властительно расслабленному: «восстани, возьми одр твой и ходи», если бы в тоже время сам Он не подкреплял силы его, чтобы встать и ходить? Стал ли бы повелевать с такою властию оставить худую жизнь и начать добрую, словом: обратиться къ нему всѣмъ сердцемъ (Ис.1:16; Ин.2:12), если бы, зная слабое сердце и оковы, которыми оно связано, не даровал силы и мужества расторгнуть оные?

И так не надейтесь на свои слабые силы, но надейтесь на могущество Божие: могущество Божие не то, что силы смертного. Ужели Он не может восставить вас своим могуществом? Диавол, говорит св. Златоуст, ужели имеет более силы поражать вас? Ужели враг ваш сильнее погубить вас, нежели Бог спасти? Ужели враг ваш лучше может воспламенить ваши страсти, расстроить силы вашего ума, поразить ваше сердце страхом, нежели как Бог может привести в порядок и ваш ум и ваше сердце? Ужели, наконец, ваш враг больше имеет ревности и желания держать вас в пороках, нежели сколько имеет Бог отвлекать вас от них? Диавол был ли человеком? Проливал ли свою кровь, чтобы вовлечь вас с собою в геену? Но Бог все это сделал, чтобы возвести вас в свою славу.

И так, для чего же ты, грешник, остаёшься обречённым на смерть? Для чего отчаиваешься в твоём возвращении к жизни? Для чего говоришь: я никогда не возвращусь к жизни? Вскую умираете доме Израилевъ (Езек.18:31), так говорит Бог чрез пр. Иезекииля! Ты грешник, а Господь и пришёл исцелить – не невинных и праведных, но тебя. Ты – великий грешник; для сего-то Он приготовил великую цену – кровь Свою; ты – упорный грешник, посему-то Он не перестаёт убеждать тебя и удвоить свои убеждения; Он не позволяет закосневать тебе в бесчувственности. Почему же ты позволяешь себе умирать как бы для того, чтобы скорее убежать от Его милости? Вскую умираете? Почему при подножии креста Его теряешь надежду? Почему пред Его взором, в Его объятиях, в Его крови осуждаешь сам себя на мучения? Вскую умираете? Почему? Это не потому, что Он сего желает: ибо все дела и слова Его свидетельствуют, что Он ничего не желает, кроме твоего спасения; но потому, что ты сам, виновник греха, усиливаешь свою привычку ко греху и не хочешь искоренить её.

Метрические свидетельства выдаются А) из Консистории (Зак. о сост. кн. II разд. 1 об акт. состоян. ст. 1047, в IX т. Св. Зак. по изд. 1876 г.) а Б) метрические выписи от священника с причтом (ст. 1052).

А) Из Консистории метрические свидетельства а) выдаются всем частным лицам по их просьбам, и б) по требованию начальственных лиц и мест (ст. 1048–1049).

а) Метрические свидетельства из Консистории выдаются всем частным лицам, а именно: 1) каждому о времени его рождения и крещения; 2) родителям – о рождении, крещении и кончине детей; 3) опекунам – о рождении, крещении и кончине детей, не имеющих родителей и состоящих под опекою (Зак. о сост. ст. 1048, Уст. Дух. Консист. ст. 244); равно 1) всем лицам об их браке, о погребении умерших детям или родственникам погребённого (Ук. Св. Син. от 22 мая 1848 г.).

Частные лица, желающие получить метрическое свидетельство из Консистории, должны с письменными просьбами о выдаче таковых свидетельств обращаться по принадлежности, в Духовную Консисторию; они могут с письменными прошениями также входить в какое-либо правительственное, городское, земское и сословное учреждение об истребовании метрического свидетельства из Консистории (См. Ук. Св. Син. от 8 октября 1869 г.; ук. от 26 февр. 1874 г.; ук. от 12 июля 1878 г.).

Как в первом, так и во втором случае прошения, частных лиц должны быть написаны на гербовой бумаге 60-ти копеечного достоинства или на простой с наклейкою 60-ти копеечной марки, а тогда с приложением таковой же марки на ответ (Уст. о герб. сборе от 17 апр. 1874 г. пун. 1–3 ст. 6 и 7; ст. 69-й 73 и № 191 алфавитн. перечн. к нему; Ук. Св. Син. от 12 июля 1878 года пунк. 1–4; Мнен. госуд. совет. Высочайше утвержд. 26 дек. 1878 г. о возвыш. герб. сбора, в Прав. Вестн. за 1879 г. № 1); иначе производство по прошениям о выдаче метрических свидетельств, не оплаченным или по не вполне оплаченным и без представлений марки на ответ, приостанавливается (Уст. о герб. сбор. ст. 73). От гербового сбора освобождаются прошения о выдаче метрических свидетельств о рождении и крещении детей, приносимых в воспитательные дома опекунского совета учреждений Императрицы Марии, также прошения о выдаче метрических свидетельств о рождении и крещении детей, нижних чинов регулярных и иррегулярных войск, нижних служителей военной и морской службы, почтового и придворного ведомств и других команд или мест (Уст. о герб. сборе № 191 алфав. перечня к нему пунк. 17–18).

С прошениями входить и подписывать оные должны сами лица, которые просят о выдаче свидетельства. Постороннее лицо, просящее метрическое свидетельство о другом, обязано представить законную от него доверенность (Зак. о сост. ст. 1051; Уст. Дух. Консит. ст. 275). Доверенности совершаются у Нотариуса и стоят 3 р. с. (Положен. о нотариальной части в прил. к ст. 708 Зак. гражд. в X т. 1 част. Св. Зак. по прод. 1876 г.; а также в Суд. Уст. 1864 г.).

Духовная Консистория обязана выдавать метрические свидетельства во всех случаях, в каких оные могут быть испрашиваемы (прим. к ст. 1048 Зак. гражд. о сост.), всем частным лицам без малейшего затруднения (Уст. Дух. Консист. ст. 274), не требуя от просителей объяснения, на какой предмет именно нужны просимые ими свидетельства (Указ. Св. Син. от 22 мая 1848 года).

Метрические свидетельства частным лицам, по не посредственной ли их личной просьбе или чрез посредство правительственных мест, городских, земских и сословных учреждений, выдаются из Консистории на гербовой бумаге 60-ти копеечного достоинства или на простой с наклейкою 60-ти копеечной марки. (Зак. о сост. ст. 1048; Уст. о герб. сборе п. 2 ст. 6 и № 166 алфав. переч. к нему; Ук. Св. Син. от 8 март. 1869 г. и от 12 июля 1878 г.; Мнен. госуд. совета Высочайше утвержден. 26 дек. 1878 г. о возвышен. гербов. сбор., в Правит. Вестн. за 1879 год № 1). Гербовая марка для метрического свидетельства должна быть приложена при самом прошении о выдаче оного (Уст. о герб. сборе ст. 69). От гербового сбора освобождены метрические свидетельства о рождении и крещении младенцев, приносимых в воспитательные дома опекунского совета учреждений Императрицы Марии – и о рождении и крещении детей нижних воинских чинов, нижних служителей военной и морской службы, почтового ведомства и других команд или мест (Уст. о герб. сбор. п. 4 ст. 63 и № 155 п. а и б алфав. переч. к нему).

Если метрическое свидетельство о каком либо лице выдано из Консистории но требованию какого либо начальственного места и лица, и в Консисторию поступила частная просьба о выдаче свидетельства о том же лице, то свидетельство вторично не выдаётся, но просителю предоставляется испрашивать себе обратно, откуда следует, то свидетельство, которое из Консистории выдано, или копию с него от того места, в которое оное свидетельство сообщено (Зак. о сост. ст. 1049).

Новое свидетельство о лице, о котором уже было выдано таковое, выдаётся не иначе, как по представлении законных доказательств об утрате прежнего (ст. 1050; Уст. Дух. Консист. ст. 276).

б) Метрические свидетельства и справки выдаются из Консистории и по требованию правительственных мест и лиц, городских, земских и сословных учреждений не для выдачи частным лицам, а для доставления оных как документов, необходимых по какому-либо делу, производящемуся в правительственном установлении, у должностного лица или в городском, земском и сословном учреждении. Так напр. судебно-правительственное место может требовать выписи из метрик по делам о соединённых с существованием законного брака личных и по имуществу прав как самих супругов, так и рождённых от их брака детей. (Уст. гражд. судопр. ст. 1341, 452–454; Зак. о судопроизв. и взыскан. гражд. ст. 628, в X т. II част. Св. Зак. по изд. 1876 г.). Или справки о летах рекрута также могут быть взяты из метрических книг, хранящихся при Консистории (Уст. рекр. ст. 195). Требования по сему предмету все подлежащие места и лица должны исполнять немедленно и не далее, как чрез три дня по поступлении о том просьбы.

В таких случаях все письменные о высылке метрического свидетельства или справки сношения упомянутых мест и лиц с Консисторией, ответы оной, а равно и самые свидетельства метрические, как составляющие бумаги делопроизводные, не подлежат оплате гербовым сбором, но при этом в самых высылаемых метрических свидетельствах Духовными Консисториями должно быть прописываемо, что они выдаются для препровождения в такое-то место или к такому-то должностному лицу, по такому-то делу. (Ук. Св. Син. от 12 июля 1878 г. п. 5).

Если присутственным местом требуется сведение из метрических книг о таком лице, о котором уже было выдано метрическое свидетельство, то при сообщении сего сведения уведомляется, что свидетельство было выдано и когда именно (Зак. о сост. ст. 1050; Уст. Дух. Консист. ст. 276).

Б) Священники с причтом имеют право выдавать метрические выписи о рождении, браке и погребении тотчас по записи события (Зак. о сост. ст. 1052) или после.

Прихожане могут получать от священника с причтом метрические выписи о касающихся до них и членов их семейств случаях рождения, брака или погребения. (Зак. о сост. ст. 1052; Уст. Дух. Консистории ст. 1071⁵.

Желающие получить от приходского причта метрическую выпись или справку из метрик должны лично просить его о том, иначе причт, основываясь на буквальном смысле закона (ст. 107 Уст. Дух. Конс. и ст. 1051–1052 Зак. о сост.) может и имеет право не исполнить заочной письменной просьбы, тем более, что священник, как и всякое должностное лицо, не обязан тратить свои деньги на пересылку метрической выписи, если они не высланы, и что заочная письменная просьба какого-либо частного лица может подлежать сомнению.

По просьбе частных лиц метрические выписки или справки от приходского священника могут быть истребованы правительственными установлениями. Правительственные учреждения и официальные лица в своих требованиях от приходского причта метрических справок о чьём-либо рождении, равно и по другим предметам в метрические и обыскные книги вписываемым, обязаны показывать все нужные к таковым справкам потребности или обстоятельства (ст. 227 т. II Св. Зак.) В противном случае причт имеет право оставить без последствий всякое требование метрической выписи, как скоро в нем не указаны обстоятельства, необходимые для справки. Мало того, Пензенское Епархиальное Начальство циркулярным указом даже положительно воспретило причтам своей епархии выдачу справок по подобным противозаконным требованиям, именно, предписало причтам «исполнять требования обращающихся в ним официальных лиц, и учреждений только в таком случае, если в таковых требованиях будут соблюдены условия закона; иначе, если условий закона, то есть, необходимых сведений в требовании для наведения справки не будет указано, то причты, сделав надпись на требовании с объяснением причины неисполнения и возвратив с рукописью, немедленно доносили бы о том Епархиальному Начальству с прописанием в рапорте подлинных слов надписи отказа» (Екатерин. Еп. Вед. 1875 г. № 9 стр. 171–172). Когда учреждения какие либо, напр. волостные правления, в требованиях о ком либо выписи из метрик, необходимые к тому сведения выставят «наобум», как напр. иному лицу 20 лет от роду, тогда как ему 15, а другому 15 лет, тогда как ему на самом деле 20 лет, то священники в таких случаях, но распоряжению Пензенской Духовной Консистории, должны поступать следующим образом: Если о каком либо лице будет требуема справка из метрик и указан в требовании год рождения такой, в коем то лицо окажется незаписанным, священники должны делать справку не менее, как за три года, а именно: за тот год, на какой в требовании указано и в котором, между тем, не оказалось записи указанного в требовании лица, и за предыдущий и за последующий. Если окажется, что в котором либо из этих двух годов будет записано поименованное в требовании лицо, причт должен после справки прописать так: «при сем имею честь объяснить, что сия справка к тому ли лицу относится, о котором оная требуется, удостоверить причт не может, так как оное оказалось записанным в метрике за такой-то год (выписать самый год), а не за тот, на который указано в требовании». Когда не окажется записи в метриках за все три года, то написать в ответе своём, что «по справке в метриках за такие-то годы (указать те годы) лицо, о котором требуется справка (поименовать оное лицо) оказалось незаписанным». Таким образом должно поступать причту и в том случае, когда в требовании волостного правления или другого какого либо присутственного места и должностного лица не будет указано положительного года, а только будет объяснено, что указанное в требовании лицо имеет от роду столько-то лет (напр. 20, 15 и т. д.), именно: сделать справку по метрикам предварительно за тот год, на который падает время рождения лица, сообразуясь с указанным в требовании числом лет, а затем, если не окажется записанным в этом году, за предыдущий этому и последующий годы, и описывать также, как сказано выше (Пенз. Еп. Вед. за 1879 г. № 8 стр. 4–5).

Об одном и том же лице должно быть выдано только одно метрическое свидетельство (Зак. о сост. ст. 1049 и 1050), но это лишь из Консистории. В случае же требования у причтов метрических выписей частными лицами или начальствующими, присутственными местами и пр., эти выписи должны быть выдаваемы в неопределённом количестве, так как подобная выдача не воспрещена законом, тем более, что метрические выписи выдаваемые приходскими причтами, не могут заменять Консисторского метрического свидетельства, а должны служить только предохранительным документом, полную же силу они могут получить, когда будут представлены в Консисторию и утверждены подписью в том, что оказались верными с метрическою книгою, хранящеюся в Консистории (Зак. о сост. ст. 1053).

Метрические выписи всех вероисповеданий и копии с них, выдаваемые как частным лицам, так и требуемые присутственными местами или должностными лицами, вследствие прошения частных лиц, должны быть написаны на бумаге оплаченной 60-ти копеечным гербовым сбором (Уст. о герб. сборе п. 2 ст. 6 и № 166 алфавитн. перечня к нему; Ук. Св. Синод. от 23 сент. 1877 г. № 1413 п. 1; Мнен. госуд. совета Высочайше утвержд. 26 дек. 1878 г. о возвышении герб. сбора, в Прав. Вестн. за 1879 год № 1)⁶. Гербовому сбору не подлежат выписи и копии с них а) о младенцах, приносимых в воспитательные дома опекунского совета, б) о детях нижних воинских чинов и нижних служителей почтового и придворного ведомств и других команд и мест (см. выше о выдаче метрических свидетельств из Консистории) и в) представляемые по делам о воинской повинности (Ук. Св. Синод. от 23 сен. 1877 г. за № 1413 п. 1). В сем последнем случае в самых свидетельствах и копиях должно быть прописано, что они выдаются для представления в такое-то воинское присутствие, по случаю отбытия воинской повинности (Ук. Св. Син. 1876 г. № 867).

Метрические выписи об одном лице, выдаваемые как частным лицам, так и по требованию присутственных мест и должностных лиц, должны заключать в себе дословную выпись известной статьи из метрических книг без всякой перемены и упущения. Они должны быть подписаны всеми находящимися на лицо членами причта и утверждены церковною печатью. (Зак. о сост. ст. 1052).

В общих метрических выписях, посылаемых в учреждения, составляющие призывные списки, непременно должно быть обозначаемо имя, месяц и день рождения каждого, подлежащего призыву, равно имя, отчество и прозвание его отца, а относительно незаконнорождённых – имя, отчество и прозвание матери, а также и место рождения (Ук. Св. Син. от 20 сент. (6 окт.) 1878 г., о точном соблюдении установленной законом формы метрических книг). Метрические списки для рекрутских присутствий должны составляться священником, который и подписывает в конце о том, что выписи им составлены тогда-то (год, месяц и число). Кроме подписи составлявшего метрические выписи священника, они подписываются также всеми членами причта и утверждаются церковною печатью, как вообще метрические выписи выдаваемые причтами (Указ. Св. Синод. 1836 года № 14122).

Метрические выписи о родившихся в известном году и подлежащих отбытию воинской повинности должны быть доставлены в подлежащие учреждения по воинской повинности и никак не позже 15 января (Уст. о воинск. повин. ст. 107), а именно: а) выпись о рождённых от лиц духовного звания, дворян, чиновников, военных и гражданских, канцелярских служителей, нижних воинских чинов и вообще всех, не внесённых в 10 народную перепись бывшую в 1858 году, или вышедших из податного состояния после 1858 года, следует отсылать в уездные по воинской повинности присутствия; 2) о сыновьях купцов и мещан в городские; 3) о сыновьях крестьян в волостные управления. При рассылке таких выписей особенно настоятели городских церквей могут встречать такого рода случаи, что в метрической книге в записи о родившихся не обозначено место жительства их родителей, а только звание, и иногда хотя и обозначено, но только одна губерния, или губерния и уезд, но не показано села, деревни или хутора; спрашивается – куда отсылать выписи о таких лицах? Остаётся одно, – придерживаясь циркуляров м. в. д. от 8 февр. за № 3 и 11 мая за № 28, 1874 г., высылать: а) о тех, место жительства родителей коих, в том числе и солдатских, не показано – в местное губернское по воинской повинности присутствие, с объяснением в отношении причин, почему это так сделано; б) о тех, в записи которых обозначена одна только губерния, в то губернское по воинской повинности присутствие, с таким же объяснением в отношении, и в) о тех, о которых показаны губерния и уезд в то уездное полицейское управление, которое и просить, по сделании розыска, передать в то воинское управление, к которому принадлежит лицо, записанное в такой-то записи. Для устранения недоразумений, в какие места и учреждения нужно высылать выписи, могут служить руководством следующие образчики: 1) О родившихся от лиц мещанского и купеческих сословий напр. а) от мещан и купцов города Ахтырки выпись необходимо выслать в Ахтырку, в Ахтырскую городскую управу; б) купцов и мещан г. Белгорода, – в г. Белгород, Курской губернии, в Белгородскую городскую управу и т. д. 2) О родившихся от лиц сельского сословия: а) от крестьян, состоящих приходом в местной приходской церкви – в местное волостное управление; б) от крестьян Ростовского уезда Екатеринославской губернии, села или деревни такой-то волости, – в г. Ростов, Екатеринославской губернии, в такое-то волостное правление; в) от крестьян Новомосковского уезда, Екатеринославской губернии, села, деревни или хутора (если волость не означена), – в г. Новомосковск, Екатеринославской губернии, в Новомосковское полицейское управление для передачи в то волостное правление, в округе которого находится село, деревня или хутора, означенные в выписи; г) от крестьян Черниговской губернии (если не показаны уезд, село, деревня или хутор), – в г. Чернигов, в Черниговское губернское по воинской повинности присутствие. 3) О рождённых от лиц духовного сословия, дворян, чиновников, военных и гражданских, потомственных и почётных граждан, нижних воинских чинов, а равно и от лиц, звание которых не означено в выписи, отсылать в местное уездное по воинской повинности присутствие, т. е. в тот город, уезд, в котором состоит та слобода или село, настоятель или его помощник которых составляют выписи (Орл. Еп. Вед. за 1878 г. № 3).

Самая рассылка метрических выписей должна быть производима таким образом: а) метрические выписи следует записать в исходящую церковную книгу с обозначением имён и фамилий лиц, внесённых в выписи; б) на выписях поставить тот нумер, под которым выписи записаны в исходящую книгу; в) написать отношение в ту управу или волость, куда следует к отсылке выпись или выписи⁷; г) самое отношение записать в исходящую книгу, и проставить на нем тот нумер, под которым оно записано в исходящей книге; д) вложить в пакет, запечатать церковною печатью и на пакете сделать надпись: «в такую-то городскую управу (или думу) или в такое-то (такой-то губернии, уезда и села) волостное правление, настоятеля или помощника такого-то прихода; казённое по воинской повинности; е) поставить на пакете нумер отношения и сдать под расписку в той же исходящей книге на казённую почту или на земскую (если выписи подлежат высылке в село одного и того же уезда⁸; выписи же о жителях местного города, слободы или села передать под расписку местной управы, думы или волостного правления (Орлов. Еп. Вед. за 1878 г. № 3).

Священники обязаны доставлять в подлежащие места метрические выписи только о лицах призывного возраста, т. е. тех, которым к 1 января известного года минуло 20 лет от роду. Возможны требования и за несколько лет, как это было в 1877 г., но об этом делаются особые распоряжения. Составление же метрических выписей о многих лицах для иных целей, наприм. по требованию управ и волостных правлений для составления посемейных списков и т. п. не возложена на прямую обязанность церковного причта. Земские управы и волостные правления сами, чрез своих письмоводителей делают справки или выписки из метрических книг о рождении большего количества прихожан и за многие годы, разумеется в присутствии кого-либо из причта, имеющего наблюдать за целостью метрических документов.

(Великая пятница и Пасха. Пасхальное богослужение в церкви знаменитого проповедника. Музыка и проповедь. Десять центов за вход в собор, Пасха в обыденной жизни).

Страстная неделя называется у американцев – святою неделей. Великая пятница служит и здесь поворотным пунктом в скорбной жизни христианского духа. Великая пятница у американцев, впрочем, не имеет такого трогательно-торжественного характера, как у нас в России, и в законодательстве страны нет для неё каких-либо особых постановлений. Но тем замечательнее факт, что сама жизнь, помимо всякого закона, окружила её знаками особого почтения. Многие увеселительные заведения закрываются, и здешняя итальянская оперная труппа в присутствии многочисленных слушателей исполняла, вместо обычного представления, гениальное произведение Россини «Stabat Mater», этот страдальческий вопль материнского сердца, который вместе с тем есть вопль всякой христианской души, способной проникнуться сознанием необъятной важности воспоминаемого момента. В одной из лучших церквей в это же время громадный хор из 400 артистов исполнял знаменитую «Музыку страданий» Баха, составляющую музыкальное воспроизведение 26 и 27 глав евангелия Матфея. Лучше, возвышеннее, умилительнее этой музыкально-евангельской поэмы трудно себе что-нибудь представить. Земля и небо, человек и природа здесь как бы слились в один радостно-плачущий восторг – в виду величия бесценной жертвы, которую нужно было принести для спасения человечества.

В Нью-Йорке, как и у нас в России, страстная неделя уже носит много признаков приготовления к Пасхе. За окнами в магазинах появились пасхальные визитные карточки с изображением пасхальных яиц, крестов и непременно с словами, текстами и целыми стихотворениями, прославляющими воскресение Христа. Эти карточки у американцев при пасхальных поздравлениях друг друга заменяют наши пасхальные яйца. Для детей они приготовляются с особенным, занимательным фокусом. Вы видите, например, как бы простую карточку с барельефным цветком. Но потяните её за один кончик: цветок мгновенно подымется и пред вами откроется целая сцена воскресения Христова с подписанными словами, взятыми или из Евангелия или из богослужебных книг. Целые тысячи набожных леди в страстную субботу занимались украшением церквей живыми цветами, и цветочники собирали большие барыши. В виду громадного спроса на цветы, они продавались чрезвычайно дорого. Так розы покупались по 25 и 30 долларов⁹ за сотню, а лилии по 50–75 долларов за сотню. Целые растения по 10–15 долларов за штуку. Если принять во внимание, что церкви утопали в цветах, то можно себе представить, как дорого стоило Нью-Йорку подобное украшение. В газетах – в церковных объявлениях появились пышные рекламы о пасхальном богослужении, с описанием церковных украшений, с программами музыкальных пьес и перечнем приглашённых артистов.

Воскресенье 28-го марта, по новому стилю, было уже Пасхальным воскресеньем для западного мира. День этот с утра был чрезвычайно пасмурный и нисколько не отвечал радостной торжественности праздника. Тем не менее, когда в 10 часов утра по городу начала разливаться колокольная музыка, на призыв её текли бесчисленные массы народа. Чтобы дать представление о характере пасхального богослужения в Америке, предлагаю описание богослужения в церкви одного из знаменитейших проповедников, именно в так называемой «Скинии д-ра Талмича», в Бруклине¹⁰.

Скиния д-ра Талмича отличается необыкновенным аристократизмом, и программа пасхального богослужения в ней была одною из наиболее выработанных и интересных. При входе в церковь посетителям раздавались листки с программою богослужения и целыми гимнами, назначенными к исполнению. Текст программы был обвит великолепным золотым ободком, на вершине которого красовались слова: «Радуйтесь, Спаситель наш жив»! Самая церковь представляла настоящий цветник, красота цветов которого соперничала с весенним благоуханием их. Над алтарём виднелись слова: «Христос воскрес» из белых и малиновых роз, укреплённых на плюще, над ними корона из цветов же, а вверху всего горела электрическая звезда, разливавшая волшебный свет по всему цветнику. По бокам алтаря расположились два хора из мужских и женских голосов, а на верху против алтаря громадный оркестр духовой и инструментальной музыки. Раздались звуки органа и воцарилась торжественная тишина. Из боковой двери алтаря показалась солидная фигура д-ра Талмича. Движения его были гибки и эластичны, а пожилые щеки пылали ярким румянцем – предвещавшим необыкновенно одушевлённую проповедь, как объясняли постоянные посетители и поклонники знаменитого проповедника. Облокотившись на престол, проповедник как бы под тяжестью чувств склонил свою голову и закрыл лице руками. Послышались звуки нескольких инструментов, за которыми грянул весь оркестр, внизу подхватили его хоры и все слилось в восторженную песнь воскресению Христа. Затем следовало исполнение всей программы, состоявшей из лучших пьес знаменитых композиторов Ганделя, Бетховена, Моцарта, Гуно и др. Оркестр и хоры сменялись солистами инструментальными и вокальными. Между прочим, профессор музыки Али исполнил пасхальный гимн на кларнете. По мановению руки профессора все богомольцы поднялись с своих мест и стоя слушали артистическое соло, которое американскому слуху казалось как бы трубным гласом ангелов, возвещавших о воскресении Христа. Все богослужение состояло из музыки и песен, и только Молитва Господня и Символ веры читались пастором, за которым каждое слово хором повторяли все богомольцы. По окончании богослужебной программы производился праздничный сбор и под звуки долларов оперная артистка пела гимн: «Я знаю, что мой Спаситель жив».

Богослужебная программа была составлена, очевидно, во вкусе американцев и производила на них сильное впечатление. Когда д-р Талмич взошёл на проповедническую кафедру, то слушатели его были уже наэлектризованы до кончиков волос. Для своей пасхальной проповеди он избрал текст из евангелия Иоанна XIX, 41: «В саду гроб новый». Осмотревшись кругом себя, проповедник сказал, что он чувствует себя как бы в благоухающем цветнике неба, и затем предался как бы личному элегическому размышлению. «Цветы, цветы»! говорил он как бы про себя, касаясь их рукой. «Быть может вы навсегда завянете, а быть может и вы бессмертны. Ваше благоухание быть может есть ваша душа, и я бы не удивился, возвышая голос, говорил оратор, если бы, перейдя долины временности, я стал рвать эти розы на неисследимых холмах вечности». Возвращаясь затем к тексту, проповедник сказал, что его текст относится к тому времени, когда богатый джентльмен, Иосиф по имени, один из семидесяти судей Христа, проходя по своему саду нашёл место удобное для гробницы, которое он приготовил для упокоения своих бренных останков. «Хорошенько всмотритесь в этот гроб», внушительно воскликнул оратор; «этот гроб самый замечательный мавзолей во всей истории!» Затем он нарисовал поразительно живописную картину этого всемирно исторического погребения; Никодим, другой богатый человек, приготовляет благоухающие травы, оба они окуривают ими тело и готовят его для погребения, вместе с двумя жёнами они переносят тело в гробницу, полагая его в расселину скалы. Дверь закрывается и запечатывается, но не навсегда, у этой двери произойдёт борьба, борьба между небом и адом, от которой рушатся врата гроба. От этого простого, но вечнопамятного погребения проповедник перешёл к похоронам настоящего времени и, изобразив их пышную суетность, советовал тем из своих слушателей, которые могут сделать для своих родственников и друзей только убогое погребение, помнить, что при погребении Христа не было бесконечной процессии траурных карет и массы печалующихся зрителей: там было лишь четверо искренних друзей умершего. Теперешние требования при похоронах так велики, что человеку нельзя и умереть, если только он не богатый¹¹. Каков бы ни был наш гроб, мы восстанем из него. «Соберите гранит со всей земли и навалите его на наш гроб: мы восстанем и из-под него; врата гроба выскочат из своих петлёй и превратятся в прах. Веселись, земля! веселись, небо! О мои слушатели! Исполнитесь радостью в это пасхальное утро!» Можно было думать, что проповедник кончил свою речь, но он захотел сказать ещё несколько слов в пользу бедствующей Ирландии. «В этот день благоволения к людям, говорил он, есть нечто, и за пределами Нью-Йорка, что невыразимо терзает моё сердце. Вон старый фрегат «Созвездие», посылаемый Соединёнными Штатами в Ирландию и нагруженный хлебом пятьюстами тысяч пудов. Управь путь этому кораблю, о Христос из Назарета! Ты преломлял хлеб для пяти тысячей, преломи этот хлеб для пятидесяти тысячей! Ты держишь ветры в Твоих руках, наполни паруса корабля попутным веянием! Подождите ещё немного, потерпите ещё мало, о умирающие люди Ирландии, голодающие женщины, изнурённые малютки! «Созвездие» идёт к вам!» Надо знать мощную силу ораторского искусства д-ра Талмича, чтобы вполне оценить и понять впечатление этих речей на слушателей. Многие из них рыдали, и сам проповедник едва сдерживал слезы.

Впечатление было столь сильное, что, когда проповедник закончил свою речь и склонил голову на руки, закрыв ими своё лицо, вся масса богомольцев оставалась несколько моментов в немом оцепенении. И только тихие звуки органа как бы вновь влили жизнь в эту замершую массу. Последовавшее затем исполнение последней части музыкальной программы вполне оживило богомольцев и возвратило их к пасхально-праздничной настроенности. В этом отношении, вероятно, особенно оживляющее значение имело исполнение так называемого в программе «хорового пасхального аллилуия». Оно состоит из ряда пасхальных стихов, из которых каждый заключается однократным аллилуия. Музыка стихов по композиции несколько напоминает «Верую» Березовского: тот же переход в тонах. Но лишь только хор доходил до аллилуия, как ударял оркестр, хор рассыпался в пении, подобном пению весенних птиц и из массы всевозможных звуков яснее всего слышались звуки треугольника: динь-динь-динь, которыми и заканчивалось каждое аллилуия. По окончании богослужения д-р Талмич благодарил всех, кто делал приношения для украшения церкви цветами, а также артистов и артисток, которые приняли живое участие в богослужении. Отсюда можно заключить, что пасхальная пышность описанного богослужения в большей своей части обязана была доброхотной ревности любителей церковного благолепия.

Подобно описанному совершались богослужения и в других церквах. Только музыкальная программа разнообразилась до бесконечности. В церквах мелких религиозных общин она теряла разделительную грань между богослужениями и концертом. В богослужебной программе церкви так называемого «божественного отечества» значился даже вагнеровский марш из «Тангейзера». Описанное выше «пасхальное хоровое аллилуия» должно быть во вкусе американцев, так как оно значилось в большинстве богослужебных программ. Из католических церквей самое пышное богослужение было, конечно, в кафедральном соборе св. Патрика. Мне довелось быть в соборе при послеобеденном богослужении, около 3-х часов пополудни. Это богослужение было не в счёт абонемента и предназначалось специально для бедных, которые не в состоянии снимать в нем годичных дорогих мест. Тысячи бедного люда валили со всех сторон к собору и при самых дверях вынимали свои тощие кошельки, чтобы заплатить 10 центов (20 коп. по нашему курсу) за право входа в собор. Собор вмещает в себе более 15000 народа, выручка была за этот раз около или даже более полутора тысяч долларов или три тысячи рублей. Богослужение было пышное с оркестром, с хором во 100 мужских и женских голосов и двумя хорами из детских голосов, и с проповедью в заключенье.

В обыденной жизни Пасха в Америке ничем не отличается от обыкновенных воскресных дней; здесь совсем нет того захватывающего дух праздничного восторга, с каким она приветствуется в русской жизни. Она здесь празднуется всего только один день. Зато весь этот день состоит почти из непрерывных богослужений: богослужение поутру, богослужение пополудни и богослужение вечером, и массы народные только переходят от одного богослужения к другому и из одной церкви в другую.

На следующий день – в наш светлый понедельник, машина будничной жизни опять заскрипела своими колёсами, дети с книжками шли в школы, а взрослые опять бросились в погоню за долларами.

А. Лопухин

Нью-Йорк.

6-го апреля 1880 г. («Церк. Вестн.»).

Чтобы с первых же слов не оттолкнуть от себя раскольников, и таким образом не испортить своего дела в самом его начале, священник должен избрать такие предметы для первых бесед с раскольниками, которые смягчали бы их душу, примеряли с православием, и возбуждали в них охоту слушать дальнейшие беседы священника. Выбор его именно будет таков, когда он, начавши свою речь несколько издалека, с рассуждений только подготовляющих к спору, будет постепенно, мало-помалу вводить раскольников в самый спор, – во все его подробности. Укажем а) рассуждения, которыми он с пользою подготовит раскольников к спору; б) сделаем замечания о том, как переходить от этих подготовительных рассуждений к спору, и в) как начинать самый спор.

1) Приличным предуготовлением раскольников к спору с священником–миссионером могут служить рассуждения священника а) о зле несогласия и благе единодушия в вере людей близких; и б) о пользе благонамеренных споров религиозных, – и приглашение к рассмотрению спорных между нами и раскольниками предметов.

а) Если священник в надлежащем свете представит своим слушателям раскольникам все зло, проистекающее для враждующих сторон из несогласия в вере людей близких, – изобразит в настоящем свете ту ожесточённую борьбу, которую в продолжении нескольких столетий ведут между собою раскол и православие, вредя друг другу всеми возможными средствами; если, с другой стороны, представит им все благо единодушия в вере, – спокойствие и безмятежное попечение о своём собственном спасении, тишину внешнего преспеяния всей вообще церкви в жизни нравственной и богоугодной, сопровождающие обыкновенно мир церковный: то, естественно, в каждом благомыслящем раскольнике пробудится сожаление о несчастных отношениях, в которых находятся друг к другу раскол и православие, и желание отношений лучших и благоприятнейших. Расположение души весьма благоприятное для надлежащего хода будущего спора! Раскольник, начиная сожалеть о разномыслии в вере и желать единомыслия в ней с православными, делает важный шаг к примирению с православием. Он отказывается теперь от того угрюмого, враждебного православию отчуждения от оного, отчуждения, по которому прежде не хотел обращать ни малейшего внимания на православие, и по замкнутости в кругу раскольнических убеждений, успокоившись на этих своих верованиях, не считал сколько-нибудь нужным и благотворным сближение в вере с православными, и не искал единения с ними в оной, а с падением этой первой преграды к воссоединению с православными, с мыслию в душе о зле разномыслия и желанием единомыслия в вере с ними, начинает и сам изыскивать беспристрастно, и без предубеждения рассматривать предлагаемые православными средства к примирению с православием. Расположение души раскольника, весьма благоприятствующее примирению его с православием! Между тем, если священник, начиная свои беседы с раскольниками прямо с предметов спорных между нами и ими, не возбуждает в раскольниках внимания и сочувствия к своим наставлениям, и часто не имеет ни малейшего успеха в своём труде, – то одна из важнейших причин этого явления та, что раскольник вовсе не чувствует всей невыгоды своего отчуждённого от православия положения и всего блага единомыслия в вере с людьми близкими, и потому не имеет побуждения заботиться о сближении с православными, и изучать их веру.

б) Возбудив в своих слушателях – раскольниках сожаление о церковном раздоре в недрах церкви Российской, и желание союза в вере с православными, – соединения с ними на справедливых основаниях, при надлежащих условиях, священник ещё более подготовит своих слушателей к спору о предметах веры, когда покажет им, как полезны для истины и основательности верований и убеждений каждого человека беспристрастное и основательное рассмотрение и правдивая поверка своих верований и убеждений, особенно при соучастии лиц, не разделяющих этих убеждений, и как неразумны и неправы те, которые, вследствие разных предубеждений против православных, по детским отговоркам избегают благонамеренного состязания с ними священника об истинах веры. Если раскольник будет убеждён, что в предстоящем состязании, с священником он может получить точные сведения касательно своих верований и убеждений, – и выслушать верную их оценку; если он будет знать, что, когда дело идёт о торжестве истины над заблуждением, не следует чуждаться состязания только по нерасположению к лицам, с которыми предстоит спор; если он будет уверен, что и после этого спора от его собственного произвола будет зависеть остаться ли при прежних своих убеждениях, или отказаться от них; если он будет понимать, что не вступать в спор только из боязни увлечься учением священника и ложно будто бы признать оное за истину, значит отказываться от возможности, и грешить против обязанности: вся искушающе держаться доброго; то, конечно, не только без отвращения, но и с некоторым рвением примет участие в предстоящих религиозных исследованиях, и постарается возвыситься до известной степени беспристрастия в оных. По образовании в раскольнике такого взгляда на религиозные споры, и пробуждения в душе его даже некоторого желания их, священнику остаётся только пригласить его к оным, и раскольник примет в них участие.

2) Приготовивши раскольников к спору и расположивши их к оному, священник может переходить уже к самому исследованию спорных предметов. Этот переход могут составлять: а) обращение к беспристрастию и терпимости, миролюбию лиц, вступающих в исследование; б) обнаружение священником на опыте своего беспристрастия и духа терпимости добрыми, по крайней мере снисходительными отзывами о некоторых сторонах раскола и причинах, по которым иные упорно держатся раскола и признанием большего сродства и близости учения раскольнического с православием.

а) Если, возбуждая в раскольниках желание соединения в вере с православными и располагая их к состязанию оценкою правдивого спора, священник уничтожит в раскольниках отчуждение от споров и произведёт в них желание состязания, – то обращаясь к их беспристрастию и духу терпимости в предстоящих спорах, священник даёт уже самое направление предстоящим спорам, призывая и других к участию в оных, и этим призванием тем более обязывая самого себя к беспристрастию в предстоящих исследованиях. Как скоро, с уничтожением отвращения раскольников к состязанию с православными, священник ещё вдохнёт в них дух беспристрастия, терпимости, миролюбия, и убедит их без предубеждения рассматривать и взвешивать и доказательства истины учения православного и доказательства, представляемые в пользу своего учения раскольниками; то без всякого сомнения истина православия при умном, опытном и знающем своё дело защитнике её восторжествует в предстоящих спорах над заблуждениями раскола. Переход к спорам, благоприятный для православия, подготовляющий торжество оного!

б) Для того, чтобы расположить раскольников к беспристрастию и миролюбию в предстоящих исследованиях, священник сам первый должен показать раскольникам пример терпимости и беспристрастия. Он выполнит этот долг свой, когда, например, ближайшим переходом к прямым исследованиям о каких либо частных и определённых спорных предметах – делает беспристрастный и примирительный очерк судьбы и учения раскола, отдавая должную справедливость всему в нем хорошему, как-то: набожности и степенности раскольников, их глубокой и сильной, хотя и заблуждающейся, привязанности к мнимой вере отцев, не строго осуждая даже некоторые причины возникновения раскола – неразумные, но имеющие в себе немало и хороших сторон; когда не оттолкнёт от себя раскол, как нечто совершенно чуждое православию, не отсечёт этот, хотя и гнилой, член православной церкви всероссийской от всякого союза с оною, хотя во времена отдалённые, но будет утверждать пред раскольниками, что раскол, при всем своём отчуждении от православия, – нечто родное церкви православной, имеет общих с её сынами предков – древле-православных русских, чтит многих общих с нею святых, имеет много общего с нею в самом духе и характере, – даже и по искажении оного в расколе, – что самые разности, отчуждающие раскол от православия, – многие, при благоразумной взаимной терпимости враждующих сторон, не могут служить причиною раздора и т. п. Слыша такую беспристрастную оценку расколу из уст священника, замечая в речах его немало к себе сочувствия, раскольники с своей стороны очень легко могут отвечать священнику тем же беспристрастием и некоторым сочувствием православию; а это весьма важно в отношении к предстоящим состязаниям, – облегчить для спорящих сторон соглашение касательно искомой истины, заставив заблуждающихся сознаться в своих заблуждениях и признать истину православия.

3) Сделавши замечания о том, как приготовлять раскольников к состязаниям и переходить от предуготовительных рассуждений к самым исследованиям, определим теперь спорные предметы, с которых с большею пользою можно начинать спор с раскольниками. Это, с одной стороны, разности, к которым раскольники менее других привязаны, с другой – разности, на которые православие смотрит с наименьшею строгостью и с некоторою уступчивостью.

а) Начинать состязание с разностей, к которым раскольники наименее привязаны, полезно, прежде всего, в том отношении, что касательно этих разностей не может быть состязаний слишком жарких, и легко могущих кончиться раздором и враждою: напротив подобные состязания скорее всего могут кончиться соглашением и примирением. А это дело важное! Уменьшение разностей между нами и раскольниками, какого бы свойства эти разности не были, делает нас более и более близкими к полному соглашению, уничтожая одну за другою причины отчуждения. А как велико значение, в отношении к полному соглашению православных с раскольниками, первой уступки, сделанной последними первым! Однажды сделанная раскольниками уступка в своих, хотя бы и не важных, верованиях делает для них уже более лёгкими и другие уступки даже важные, когда беспристрастное исследование предмета покажет им справедливость сих уступок. И если уступки будут сделаны раскольниками на тех основаниях, что они поняли ошибочность и неосновательность прежних своих верований, то это сознание в ошибочности своих убеждений заставит их быть более скромными и беспристрастными к себе и при исследовании о предметах важнейших, и не доверять с излишнею самоуверенностью своей непогрешимости. Вот выгоды, которые может иметь священник, начиная состязания с разностей, менее других дорогих для раскольников: при таком начале скорее можно надеяться соглашения с ними и в разностях важнейших. Между тем, начиная с разностей, по их понятию важнейших и пользующихся особенною их привязанностью, и оканчивая спор с ними неудачею, священник затруднит соглашение с раскольниками, и после первого опыта их неуступчивости сделает их и в дальнейших состязаниях неуступчивыми.

б) Полезно с исследованием об этих разностях соединять в первых беседах с раскольниками исследования и о таких разностях, на которые церковь смотрит с некоторою снисходительностью и уступчивостью, и в отношении к которым священник может действовать с некоторою уступчивостью. Добровольное и дружеское соглашение между христианами разномыслящими легче всего происходит при взаимной уступчивости, по которой сторона правая снисходительно оставляет неприкосновенными некоторые неважные разности стороны погрешающей. Отказаться вдруг от всех своих отличительных верований, сознаться вдруг, что ни одно из сих верований не было истинным, для кого не тяжело, не трудно? Самое положение стороны, одерживающей верх и заставляющей другую – отказавшись от всех своих убеждений и верований – принять верования и убеждения первой, – положение как бы повелительное и господственное не будет ли возбуждать в другой стороне некоторого чувства зависти и неприязни! Человек везде человек, и в делах самых святых не свободен от своих человеческих немощей и слабостей! Тоже может быть и с раскольниками. Если православные, начавши состязании с разностей важнейших, будут требовать от раскольников только уступок и уступок, а сами не выкажут ни малейшей уступчивости и снисходительности, то с первого же раза оскорбят их привязанность и благоговение к своим отличительным убеждениям и верованиям, и сделают невозможным, по крайней мере весьма затруднят, соглашение с ними. Между тем, начиная с разностей менее важных, и действуя с некоторою уступчивостью, оставляя неприкосновенными не противные истине разности раскольнические, православные покажут раскольникам, что они признают за ними одинаковые с своими права, как стороны спорящей, не думают поступать с ними как господа с рабами, приказывая им безусловно и без ограничений принимать православное учение, отказавшись от всего, чего они держались в расколе, что вообще уважают их, и таким образом не оскорбляя их самолюбия, не раздражая их страстей, облегчат соглашение с ними в спорах дальнейших о предметах важнейших. Имея в виду сии соображения, священник поступит благоразумно, если предметом первых состязаний сделает разности обрядовые, а потом уже перейдёт от них к догматическим.

Когда мы станем следить за первоначальным образованием нравственного характера дитяти, мы первее всего встречаемся с влиянием матери. Мать есть то лицо в семье, к которому дитя после появления своего на свет находится в самом близком отношении, и которому потому принадлежит первое воспитание дитяти. Первое, на что родители должны обращать внимание, имея в виду правильное воспитание своих детей, это то, чтобы сделать отношение своё к детям по возможности непосредственным т. е. чтобы по возможности избегать посредничества между собою и своими детьми сторонних лиц – прислужниц и прислужников, так как только в этом случае влияние их на детей может быть достаточно сильным и чистым. И потому-то очень жаль, если напр. мать, вследствие болезненного состояния своего, не в состоянии кормить своего ребёнка собственною грудью и принуждена нанять кормилицу. Тогда пропадает значительная часть той инстинктивной преданности, которую дитя имело бы к матери, если бы от неё получало столь сладкое для грудного ребёнка благо пищу; – тогда не трудно бывает заметить, что дитя гораздо больше льнёт к кормилице, чем к матери, которая как бы чужда ребёнку, так как не даёт ему того, что наинужнее для него, и потому влияние её на ребёнка не может быть полным. Отец и мать хотя должны действовать и действуют в благоустроенной семье в полнейшем согласии, в совершенной гармонии, но производят своею личностью и своим поведением различное впечатление и влияние на дитя, образуют различные стороны, различные качества нравственного духа дитяти. Мать, по самой природе своей, влияет главным образом на возбуждение и развитие в дитяти преданности, сердечности, любви, а отец – на возбуждение и развитие почитания, благоговения пред авторитетом.

К заботам, и заботам неусыпным, о благосостоянии и воспитании дитяти мать сильно влечётся своею природою, поэтому разве крайняя испорченность нравов может подавить в ней это благотворное влечение. Не напрасно Бог, желая выразить высшую степень заботливости и любви своей к избранному народу своему, сравнивает её с заботливостью и любовью матери по отношению к дитяти: «забудет ли жена дитя свое, чтобы оказать жалость к сыну чрева своего? Если она может забыть его, то я не забуду тебя» (Ис.49:15). Занимаясь воспитанием дитяти, женщина-мать разрешает высочайшую задачу своей жизни, осуществляет завиднейшее право своё, выполняет священнейший долг свой. И природа указывает, что матери принадлежит первое воспитание дитяти: мать кормит дитя физическою пищею, своею грудью, след. уже по аналогии можно предположить, что она первая должна питать дитя и духовною пищею, первая должна начать великое дело развития ума и сердца ребёнка. И потому-то как-то неестественно и неприлично бывает видеть, когда в иных семьях постоянно возится с маленьким ребёнком отец; это большею частию указывает на ненормальное состояние семейства, – или на беззаботность матери по отношению к ребёнку, требующему постоянного ухаживания за ним и неусыпного надзора, или па слабость характера отца, неумеющего с достоинством вести себя в семье. Мы далеки от того, чтобы устранять отца от возможно частого сношения с детьми; но советуем отцу не забывать ту роль, какую принадлежит ему выполнить в семье. Да и может ли отец, имеет ли он время постоянно возиться с ребёнком, если он надлежащим образом выполняет занятия свои по должности, которую он занимает в обществе?

Итак, матери принадлежит первое воспитание дитяти; она есть первое лице, полагающее в дитяти или семя добра или семя зла, – или семя любви, благожелания, или семя ненависти, злости; она первая полагает в человеке основы, из которых впоследствии, в течении всей жизни человека, будет создаваться такой или иной характер его.

Но неужели мать захочет зла своему собственному дитяти? Неужели станет полагать в нем семя ненависти к людям, злобы? Намеренно и сознательно, конечно, она не станет делать этого; но, к сожалению, очень часто делает это ненамеренно и не сознавая того зла, которое делает своему собственному дитяти. Но прежде, чем станем говорить, в чем состоит и каким способом производится вредное влияние матери на дитя, посмотрим сначала в чем состоит благотворное её влияние на дитя, а это благотворное влияние и желается матерью, имеется ею в виду и составляет природную особенность здравого женского существа.

Чем, спросим, например, вызывается в дитяти первая улыбка? – а улыбка есть свидетельство добродушия, расположенности человека к другим людям. Не другим чем, как любвеобильным взглядом матери, – не другим чем, как тем исполненным дружественности, благорасположенности, открытости, преданности, восторга – выражением лица, с которым мать обращается к своему ребёнку, – не другим чем, как тем темным пока предчувствием дитяти, что оно есть предмет любви и заботливости матери. Без этого условия, без улыбки матери, дитя иногда не улыбнулось бы, как никогда не улыбается животное, или как почти не улыбается детище человека слишком грубого, человека–дикаря. Но как не улыбнуться дитяти, когда оно едва проснётся, как тут уже ему на встречу распростёртые объятия, нежный голос и приветственный поцелуй его матери? Как от свечи зажигается другая свеча, так жар любви матери зажигает любовь в сердце дитяти обнаруживающуюся в добросердечной улыбке. И такими нежными попечениями и заботами матери дитя остаётся окружённым и после, когда больше и больше возрастает. Мать кормит и поит дитя своею пищею и питьём, она одевает и раздевает его, она усыпляет его и первая приветствует его по пробуждении от сна, она доставляет ему занятия и развлечение, она проводит с ним почти все время. «Будет существенная разница», пишет знаменитый педагог Песталоццы, «получит ли дитя кусок хлеба от любящей матери, или найдёт его на улице или получит из чужих рук». Разница эта будет состоять в том, что если дитя найдёт кусок хлеба примерно на улице, то приобретение дитяти куском хлеба и ограничится, т. е. ограничится тем, что дитя утолит свой голод; но если дитя получит кусок хлеба от матери, то приобретение его будет больше и ценнее, – оно приобретёт не только кусок хлеба, которым утолит голод, но и ту любовь, ту доброту, с которою мать подала дитяти кусок хлеба; оно станет и в свою очередь любить и быть добрым к другим. Без этого часто обновляемого опыта деятельного благожелания, без часто повторяющегося образа любви и внутренней гармонии во взгляде матери, хотя воспитание было бы в состоянии достаточно позаботиться о самостоятельности характера, но не в состоянии доставить чувству благожелания по отношению к людям глубины и искренности. Последнее может доставить дитяти только женщина, которая от природы чувствует сильную потребность в преданности и любви, и потому она только может сообщить их дитяти, к которому при этом она также от природы сильно влечётся; мало того: это в состоянии во всей полноте и во всей глубине доставить дитяти только мать, с любовью которой к её ребёнку и преданностью ему не могут сравниться любовь и преданность никакой женщины, – только мать, которая при том находится в сообществе с ребёнком своим постоянно, непрерывно, следовательно на ней дитя может непрерывно делать опыты полной преданности человека человеку. «Мысль о матери, пишет один из современных педагогов, есть талисман, который дитя выносит из родительского дома и который защитит его от искушений мира, от всего низкого, преступного». Нельзя не упомянуть ещё тут о влиянии матери на развитие религиозного чувства в дитяти. Женщина, отличающаяся от природы покорностью, скромностью, преданностью, от природы расположеннее к религиозной жизни, к религиозно-сердечным чувствованиям, чем мужчина; и потому-то женщина-мать есть первая и главная воспитательница религиозной стороны в существе и жизни дитяти. Если мать не преклоняет на глазах дитяти колен своих пред св. иконами, если она не возносит умилённо глаз своих к небу, если она не совершает благоговейно крестного знамения на себе, если по лицу её не заструится слеза, то никто и ничто не сделает дитяти религиозным, не научит его обращаться к Богу и любить Его. И напротив – под влиянием религиозной матери и дитя её необходимо становится религиозным.

Но, производя благотворное влияние на дитя любовью и преданностью дитяти, мать может этим же самым иметь и вредное влияние на дитя; может не воспитывать его, а извращать; и в жизни в самом деле нередко случается так. Дело в том, что материнскую любовь и самопожертвование мы встречаем и между животными, и даже в высокой степени; птица, напр. в крайнем беспокойстве и в болезненных судорогах вьётся над гнездом, когда к нему приближается змея, и очень часто становится жертвою последней. Значит, любовь может быть и животная, слепая; – и у матерей действительно часто бывает таковою, и в этом случае составляет слабость женщины–матери, которая не замедлит вредно отразиться на нраве и привычках дитяти, воспитает в дитяти, не любовь, а самолюбие, упрямство, которое скоро неприятно почувствуется и самою матерью. Мать обнаруживает слабость в любви к своему дитяти в том, напр. случае, когда не имеет на столько твёрдости воли и правильных и ясных познаний, чтобы воспретить дитяти что-нибудь такое, к чему дитя тянется, но что однако для него вредно или же довольно ценно для того, чтобы дитя портило его, чтобы оно служило дитяти игрушкою. Она обнаруживает такую же слабость в том случае, когда при малейшем даже каком-нибудь неприятном случае (напр. при лёгком ушибе дитяти) стремглав бежит к дитяти, в волнении изливает пред ним сочувствие своё и всеми манерами старается успокоить его в мнимо-великом горе его, – вместо того, чтобы приучить дитя безмолвно, терпеливо и без чужой помощи (которая не всегда на услугах человеку в жизни) сносить приключающиеся ему маленькие несчастия. Она обнаруживает слабость в том случае, когда из нежности и чрезмерной уже заботливости помогает дитяти и в тех случаях, когда дитя могло бы уже обойтись без сторонней помощи, когда оно в состоянии уже сами удовлетворить известной потребности своей. Она обнаруживает слабость в тех случаях, когда, из важной боязни утруждать дитя и обеспокоивать его, не требует от дитяти услуг себе на том возрасте, когда дитя уже в состоянии бывает оказывать родителям своим маленькие услуги. Во всех этих и подобных случаях матери, при всем обилии любви к дитяти, недостаёт ясных педагогических познаний и твёрдой воли, и этот недостаток должен восполнять мужчина – отец дитяти, который обязан содействовать матери при воспитании малолетнего дитяти, и который, как мужчина, обладает более ясным умом и более крепкою волею...

Этот недостаток, т. е. слабость, неумеренная снисходительность к детям, проистекающая из слишком мягкой, слишком нежной натуры женской, можно сказать, общ всем матерям, или, по крайней мере, большей части из них. Но есть матери и похуже описанных сейчас; есть матери и положительно вредно влияющие на воспитание своих детей.

Первый тип таких матерей – мать беззаботная, – тип, особенно часто встречающийся в высших слоях общества. Один из выдающихся современных петербургских педагогов характеризует таких матерей (в своих «письмах о петербургском воспитании») следующими чертами. «Посещения знакомых, приёмы гостей у себя, балы, концерты, театры – все это настолько необходимые для них, неминуемые вещи, что из за них духовное и материальное благо их детей предоставляется наёмным няням, гувернанткам, гувернёрам, от которых они требуют любви и пожертвования к детям, к которым не достало любви у их собственных матерей. Сердце таких матерей не лежит к воспитанию детей, а потому у них «нет времени заниматься этим делом». Когда дитя просыпается по утру, оно не встречает улыбающегося, светлого лица своей матери, некому сложить ручонки его на молитву, – мать спит до полудня после вечера или в ожидании его, а боне (да к тому же ещё француженке или немке) не интересно, скучно заниматься этим, да и как может выполнить это наёмное лицо? Затем, в течении дня, мать найдёт время поцеловать своё дитя и потешиться им часок; но чтобы задать себе труд – принять на себя нелёгкую обязанность воспитания своего дитяти – к этому у неё нет и охоты, и времени. И если, вследствие такой беззаботности матери, дитя впоследствии времени не в состоянии будет противостать бурям жизни, подобно гибкой трости, если, быть может даже, оно поддаётся тому ужасающему направлению, которое известно под именем нигилизма, тогда мать найдёт время и даже много времени, оплакивать бессовестность свою; но и самые горячие слезы не в состоянии возвратить потерянное счастие жизни дитяти и восстановить покой в душе матери».

Не всякая, конечно, мать аристократка, не всякая богачка, не всякая принадлежит к высшему кругу общества, чтобы настолько заниматься нарядами, столь часто посещать балы, театр, чтобы из-за этого не доставало ей времени и охоты заниматься воспитанием своих детей. Но тем не менее всякая мать, т. е. мать из всякого круга общества, всякого звания и состояния, может страдать пагубным материнским пороком – беззаботностью по отношению к детям. У одной матери этот порок может быть природный, врождённый, она может быть от самой природы своей нерасположенною заниматься постоянно и тщательно с своими детьми (хотя это жалкое, уродливое явление, чтобы мать не чувствовала сильного влечения к своему собственному дитяти). Понятно, что в этом случае мать должна заботиться об исправлении, насколько возможно, злокачественной природы своей, должна заставлять себя заниматься своими детьми, усиливаться над собою, сознавая неотложную обязанность свою. Этим способом она мало-помалу сгладит искусственными средствами (по крайней мере до известной степени) природный недостаток свой. Между тем на самом деле большею частию думают не так; большею частию мать необдуманно и без сопротивления предаётся влечению дурной природы своей. Мало ли к чему склоняет нас испорченная природа наша? Неужели же всему мы должны следовать, к чему она побуждает нас? Во многих случаях мы должны бороться с природою, должны долг ставить выше склонности. Если будем усердно и самоотверженно стремиться к этому, то можем надеяться на успех. А как матери не быть самоотверженною ради собственного детища! У другой матери названный порок (т. е. беззаботность по отношению к воспитанию детей) может происходить напр. из-за излишних хлопот по хозяйству о том, «что есть, что пить и во что одеваться», как сказал Христос Спаситель, о том, далее, как бы побольше скопить земных благ в сокровищницу своего дома. Такой матери ответим словами Христа же Спасителя: «что пользы человеку, сказал Он, если он приобретёт весь мир, но оставит в небрежении душу свою»? Что пользы, если мы будем обильным образом поить и кормить питомца, приготовлять ему богатство, устроять вокруг него всё так, чтобы он жил, как выражаются на житейском языке, «порядочно», но не станем заботиться о благовоспитании души его, о развитии в нем высших, духовных интересов, долженствующих господствовать над низшими, над чувственными и житейскими интересами? Не послужит ли это скорее во зло ему, чем во благо? Третья мать не может, или вернее не хочет сносить детских криков, беспокойства их, а потому старается подальше держать себя от детей, сдавая их на руки прислуге. Нет ни малейшего сомнения, что при воспитании дитяти приходится переносить весьма много неприятностей, весьма много досаждений и хлопот, – столь много, что если бы не внедрённая природою в мать и вообще в женщину естественная привязанность к дитяти, то уход за ребёнком, особенно если их много, стал бы положительно несносным. Но мы спросим мать: вправе ли человек пользоваться наслаждением, но не нести соответствующего наслаждению труда? Не значило ли бы это желать награды, но не заслужить её? Не должны ли труд и наслаждение взаимно уравновешиваться? А между тем мать, рождающая детей, но уклоняющаяся от тягостей воспитания их, того именно и хочет, чтобы наслаждаться, но не трудиться. Случается и такая мать, которая небрежёт воспитанием своих детей из-за книг, из-за тщеславного стремления к высшему образованию. Она читает, читает и читает; читает и хорошее, и дурное, читает все без разбора, а в детскую не заглядывает. Но быть учёною – не составляет удела, а тем более обязанности женщины; а быть воспитательницею, и воспитательницею хорошею, составляет удел и долг женщины – матери.

Другой тип матерей, уклоняющихся от (правильного) образа подлинной матери, это тип матерей нервозных. Тот же, упомянутый нами выше педагог, характеризует таких матерей следующими чертами: «Если апатичная мать совсем не заботится о воспитании своих детей, то нервная мать повреждает здоровое воспитание постоянною возбудимостью и неразумною хлопотливостью. К своим детям она чувствует высшую степень любви; о благе их она заботится самым нежным образом, но ей недостаёт ясности ума и спокойствия характера, – которые также составляют неотъемлемое свойство воспитательницы. В иные минуты она надоедает своим детям постоянными выговорами, постоянною вознёй из-за мелочей, из-за таких вещей, на которые можно было бы не обращать никакого внимания (напр. разбит стакан дитятей, разорвано платьице и т. п.); а в другие минуты она готова задушить их из нежности, надоедает им неумеренными и бурными проявлениями любви. Но, относясь сама таким неправильным и несправедливым образом к своим детям, она крайне требовательна по отношению к помощницам и помощникам своим по воспитанию; бона, гувернантка, домашний учитель никогда не могут удовлетворить её, всегда поступают, как ей кажется, не так, как следует, неправильно относятся к её детям, а потому она при всяком удобном случае защищает своих детей от неправильных, на её взгляд, отношений сотрудников своих к её детям, берет их под своё покровительство (хотя на самом деле сотрудники её вполне правы в отношениях своих к детям). А когда дитя её поступит в школу, тогда несчастье для директора заведения, для учителей, для товарищей её дитяти и даже для школьного служителя; личность её то и дело фигурирует в приёмной директора, на товарищей её дитяти постоянные жалобы, из учителей то тот, то другой ведёт своё дело не так, как следует и т. д. Не трудно читателю подметить, что тут изображается собственно мать – аристократка, мать из высшего круга общества. Но, тем не менее, описанный образ матери – воспитательницы весьма характерен для всех вообще матерей того сорта, который в настоящем случае имеем мы в виду, и который назван нами сортом матерей нервозных. Не безызвестно также из опыта, что такие матери встречаются везде, во всех классах общества. Кому напр. не случалось видеть мать, которая вдруг вспыхнет, вдруг разразится нескончаемым патетическим выговором, вдруг ударит дитя, вдруг раскаивается, что поддалась пафосу, вдруг готова задабривать дитя, которому, думает она, нанесла несправедливость. Корень такой бурности, такой непоследовательности матери большею частию заключается в раздражительном, неспокойном темпераменте. Но человек обязан силою своей свободной воли господствовать над естественным состоянием своим, обязан, говоря применительно к настоящему случаю, умерять горячность темперамента своего. А ещё виновнее мать, когда главная причина такого состояния заключается в её воле, когда она здорового телосложения и темперамента, но сама добровольно довела себя до такого болезненного, до такого извращённого духовно-нравственного состояния И если какая мать – воспитательница, то именно такая, сейчас описанная, нуждается в содействии воспитателя отца, как отличающегося более зрелым умом и большею твёрдостью и последовательностью в действиях.

По мере возрастания дитяти, по мере приближения воспитания его к концу, отношение детей, особенно сыновей, к матери, по-видимому не так бывает тесно, как вначале, когда дети бывают маленькими; дети, по-видимому, переходят на сторону отца, а отношение их к матери отступает на задний план. Но таковым оно становится только с внешней стороны, но не с внутренней, – только менее заметно, но не менее благодетельно. «Если отец», пишет один педагог, и представляет собою внешнее единство семейства, то мать представляет внутреннее единство, так как она образует собою естественную связь отдельных членов семейства, а потому к каждому из них отношение её ещё непосредственнее, чем отношение их между собою. Она служит представительницей преимущественно сердечной жизни в семействе, из которой возникает и сердечная жизнь детей, а потому скорее всего в состоянии раскрыть её, где она замкнулась, прояснить её, где она затмилась; она есть правительница мира чувств, а потому всегда в состоянии поддерживать его и обеспечивать ему то место, какое он должен занимать в жизни человека.

Ясно после сказанного, как надобно смотреть на тех женщин, которые указанную жизни их задачу – воспитания детей хотят считать или недостойною их, или, по крайней мере, недостаточно широкою, чтобы обнять все занятия их, чтобы поглотить всю их жизнь, – которым хотелось бы занять повиднее положение в обществе. А таких женщин в настоящее время не мало встретим.

(«Воскр. Чт.»).

Во второй части метрической книги записываются случаи бракосочетания. Эти записи, равно как и записи о родившихся, ведутся по установленной форме. В них, между прочим, показывается звание, имя, отечество, фамилия, вероисповедание и лета сочетавшихся браком и каким именно. Чтобы метрическая запись о звании, имени, отечестве, фамилии, вероисповедании, летах бракосочетавшихся и пр. была вполне безошибочна, она должна быть согласна с теми данными, на основании которых составляется, 1, 2, 3, 5 и 6 п. п. брачного обыска. Так, наприм., звание состоявших или состоящих на государственной службе, гражданской или военной, должно прописывать так, как оно показано в формулярных списках (или копиях с них) или в дозволении на вступление в брак, выданном от подлежащего начальства; звание принадлежащих к купеческому или мещанскому сословию должно обозначать так, как оно показано в свидетельствах о беспрепятственности к браку, выдаваемых из купеческой или мещанской управы; звание нижних военных чинов, состоящих на действительной службе или выслужившихся, должно показывать, сообразуясь с их отпускными билетами или указами об отставке: звание вдов нижних военных чинов должно показывать на основании паспортов или их вдовьих видов и т. д.; вообще звание чужеприходных и временно проживающих необходимо прописывать согласно с тем, как оно объяснено в паспортах и других документах, по которым те или другие лица проживают. (Слич. форму 2-й част. метр. книги, прилож. к ст. 1035 Зак. о сост. в IX т. Св. Зак. по изд. 1876 г.).

В той же части метрических книг в особой графе пишутся поручители (или свидетели, как они называются в закон. гражд. ст. 28 и 36 в X т. 1 част. Св. Зак.). При записывании поручителей должно помнить, что одни и те же лица не могут быть поручителями по женихе и невесте, и что поручителей как по женихе, так и по невесте должно быть не менее трех или двух. (Слич. форм. брачного обыска, прилож. к 26 ст. Зак. гражд. в X т. 1 част. Св. Зак. по прод. 1876 г. с формою 2-й част. метрич. книги, прилож. к ст. 1035 Зак. о сост. в IX т. Св. Зак. по изд. 1876 года). Поручители имеют важное значение при совершении браков, как видно из того, что они удостоверяют о беспрепятственности к заключению брака и за ложное удостоверение подлежат ответственности пред гражданским и церковным судом, и что в случае возникших о метрических актах, сомнений, а равным образом если брак в них не записан, достоверность брачного союза, между прочим обосновывается на показании под клятвою бывших при браке поручителей или свидетелей (См. форму брачн. обыска, прилож. к 26 ст. зак. гражд. в X т. 1 част. Св. Зак. по прод. 1876 г. и ст. 35 и 36 зак. гражд.); между тем не достигшие гражданского совершеннолетия, т. е. 21-го года, не имеют права принимать на себя какие либо обязательства, и если бы дали какое либо письменное обязательство или совершили от своего лица какой либо акт, то никакому взысканию и ответу по оным не подвергаются (ст. 221 и 222 зак. гражд. в X т. 1 част. Св. Зак.). Отсюда само собою следует, что не достигшие гражданского совершеннолетия не могут быть допускаемы к поручительству при заключении браков и следовательно записываемы в метриках поручителями. Не следует также допускать к поручительству и записывать поручителями хотя и достигших гражданского совершеннолетия, но состоящих в близком родстве с брачующимися, а равно и лиц женского пола, так как 9 пунктом формы брачного обыска требуется совершение бракосочетания при посторонних свидетелям, а по 10 пункту той же формы должна быть подпись поручителей, а не поручительниц.

По надлежащем рукоприкладстве бракосочетавшихся и поручителей их в графе «рукоприкладство свидетелей записи по желанию», а также и подписи причта, совершавшего бракосочетание, необходимо на документах, какие были представлены к составлению брачного обыска и метрической записи и какие подлежат возврату жениху или невесте, сделать узаконенные надписи и выдать их под расписку, по принадлежности; а если жених из другого прихода, то в это же самое время выдать ему и метрическое свидетельство об его бракосочетании, для представления оного местному приходскому священнику (Инстр. благ. §41) или подлежащему начальству, если кто состоит на службе. При выдаче обратно документов брачующимся лицам, должно иметь в виду, что оплате гербовым сбором подлежат копии снимаемые и оставляемые при церквах, при брачных обысках, с таких документов, которые сами подлежат оплате гербовым сбором. (Ук. Св. Син. от 23–30 сент. 1877 г. за № 1413).

З.

Не легко обратить с пути погибели тех, которые ещё не имеют охоты стать на путь добродетели. Но в сем случае, в руководители себе возьмём мужей опытных в деле обращения грешника – св. Иоанна Златоуста и блаженного Августина, в полной надежде с ними не заблудиться на столь трудном пути. Чего же требуют эти два св. мужа от воли грешника, чтобы соответствовать ему благости Бога, желающего его спасения?

Они писали двум самым бесстыднейшим грешникам, соблазнявшим век их. Иоанн – Феодору пустыннику, недостойному своего звания; а Августин – Вонифатию – одному из ближайших своих друзей, управлявшему Африкой в царствование Феодосия. Пустынник оставил служение Богу, дабы предаться сладострастию; правитель, давши клятву посвятить себя благочестию и даже соблюсти целомудрие, нарушил обет свой беззаконным супружеством и осквернил своё супружество презренными пороками. Что же им советовали эти два мудрые вождя? Наставления их главным образом составляют три совета: непрестанное занятие добрыми делами, удаление от пороков и постоянное пребывание в молитве. Этими тремя средствами, подкрепляемые помощию Божиею, они надеялись отвлечь заблудившихся от худых привычек и обратить на путь спасения.

Самое первое, что должен сделать грешник, это – не оставлять занятия добрыми делами, но постоянно пребывать в оном и умножать оное. «Пребывай, говорит Августин, в законе, ищи мира, твори милостыню, соблюдай посты, употребляй блага временные на дела благочестия». Напротив, «будьте уверены, говорит св. Златоуст, что леность, праздность и небрежение добрыми делами есть корень и мать отчаяния». Если правда, что добрые дела в каждом состоянии, какое бы оно ни было, могут быть союзом, связующим нас с Богом: то самое обыкновеннейшее искусство, употребляемое диаволом для совращения нас со стези невинности, состоит в том, чтобы предварить наше сообщение с добродетелью, – убедить, что наше состояние неудобно к исполнению обязанностей веры, и что всякое добро, какое только можно тогда сделать, не составляя никакой заслуги, не имеет будто никакого плода. Когда грешник, по какому-нибудь доброму побуждению, почувствует в себе расположение к делам благочестия, правды и любви, в эту минуту он останавливается тою проклятою мыслию, которою занят был Иуда: к чему трата сия? Для чего все это доброе? К чему оно послужит мне? Диавол имеет у себя коварнейших клевретов, дабы внушать посредством их, что милостыня и молитва, совершаемые в состоянии греха, только увеличивают грех; ибо, говорят они, дела непокорного и отверженного человека неспособны ничего заслуживать.

«Ничего заслуживать»! я с этим не согласен: не могут ничего силою взять, – это правда. Ибо что было бы с нами, если бы Бог не давал нам ничего, кроме заслуженного? Откуда взялись бы те венцы милосердия, которыми Он увенчал Давида, если Он не даёт нам тех венцов правды, которых ждал ап. Павел? (Пс.102:1; 2Тим.4:6). Какая была заслуга Ниневитян, о которых выше мы говорили, когда Иона проповедовал им покаяние? Они предавались всем родам роскоши; им известно было только, что Бог может им простить их грехи, если они своё раскаяние засвидетельствуют постом и слезами. «Кто знает, говорили они, что Бог не помилует нас?» (Ион.3:9). Какая была заслуга Навуходоносора, который заставлял кланяться себе, как Богу, когда Даниил убеждал его искупить грехи свои милостынею? Неизвестно было ни сему пророку, ни царю, что опущение грехов долженствовало непременно последовать за его милостыню. Быть может, говорил Даниил, Бог тебя и помилует. Негли будетъ долготерпѣливъ грѣхомъ твоимъ Богъ (Дан.4:24). А между тем при таком сомнении, при такой надежде на неизвестное помилование Иона и Даниил, вдохновлённые Богом, внушают сим великим грешникам слезы и милостыню: «и по проповеди сих пророков и Ниневия и Навуходоносор искали прощения своих грехов в делах покаяния и милостыни.

Какой же от сего был успех? Бог нашёл в этих делах довольно причин, по их обращении, к их помилованию. Итак, почему же ты с сим: может быт, столь счастливым для людей недостойных милости Божией, не решишься посвятить себя, как и они, некоторым делам веры и любви, некоторым опытам скорби и печали? Ведь ты всякий день, содержа в душе это: может быт, подвергаешь опасности свои труды и силы, свою жизнь и блага для достижения какого-нибудь счастия, какой-нибудь известности в мире. А это счастие, эта известность находится по большей части в руках людей несправедливых и своенравных, которые ими распоряжаются: что же вернее и безопаснее для тебя подобным образом искать спасения: ведь милость твоего обращения в руках не людей, а Бога, который весь исполнен милосердия.

Не дознал ли ты собственным опытом, что в то время, когда ты наичаще повергался пред ступенями алтаря, с благоговением присутствовал при прославлении святых, внимательно слушал слово Божие, оказывал милосердие бедным, – тогда в твоём сердце, хотя по силе привычки ещё преданном греху, неприметно происходила перемена: ты приближался к Богу, в тебе пробуждалось попечение о спасении и заставляло чувствовать нужду в избежании опасностей греха? И если ты захочешь увериться в неизбежности смущения и борения, которые терзают тебя при переходе к добродетели, от опытных мужей: то они признаются тебе, что подобные смущения и борения они всегда испытывали, будучи привлекаемы к Богу каким-нибудь образом или чрез благоговение к священным вещам, или чрез частное какое-нибудь пожертвование, или чрез ревность к вере, или чрез подачу милостыни, или чрез твёрдую веру, которая, производя мучение в глубине души, заставляла по крайней мере бояться того Бога, которого они ещё не любили. Наконец, они скажут тебе, что сими-то слабыми связями они соединялись с Богом, или правильнее – Бог приблизил их к себе по своей благости. К этому непрестанному упражнению в добрых делах присоедини другую заботу – уничтожение грехов.

Вам, которые при закоренелой привычке и привязанности ко греху хотите заняться исправлением своих нравов, нельзя дать другого и лучшего совета, говорит св. Златоуст, кроме того, чтобы уже ничего более не присоединяли к злу, которое делает вас столько слабыми, а каждый день постепенно отставали от излишеств, к которым пристрастились, – ныне прекращая одну связь, завтра другую, на следующий день третью и т. д... Блаженный Августин, говоря в том же смысле Вонифатию и предлагая тоже правило, излагает оное подробнее: «тебя тяготит бремя противозаконного брака: в сем состоянии, которого ты не можешь оставить, соблюдай по крайней мере закон супружеского целомудрия; не оскверняй чистоты его другими страстями, которые увеличат твоё преступление и удалят от тебя милосердие Божие.

От этого произойдут два полезные действия: первое, говорит Августин в слове к своему народу, состоит в том, что вы, переставая грешить, неприметно потеряете удобность ко греху. Чего вы ныне не решаетесь делать, то завтра найдёт в вашем сердце гораздо более сопротивления, а в следующий день ещё более. В вашем духе произойдёт то, что вы, имея возможность укрощать себя в сих случаях, можете достигнуть полной победы. Наконец, совсем воздерживаясь от греха ныне, вы завтра будете неспособны грешить, – встретите более труда. И это, уверяет бл. Августин, я говорю по опыту.

Другая польза от этой ежедневной осмотрительности или постепенного сокращения дурных привычек состоит в том, что она, будучи первым опытом вашей покорности благодати, может обратить на вас особенное внимание милосердия Божия, хотя вы того и недостойны. Бог смотрит на это посильное, малое усилие, не. как на совершенную жертву, по крайней мере, как на стакан холодной воды, который, будучи приношением благой веры, не может не быть для Него благоугодным и остаться без награды. «Хотя мы мало покаемся, Бог никак не оставит нас без награды, говорит св. Златоуст».

Не верьте строгим правилам обращения, которое составляют для себя самочинники. «Я не стану терпеть, говорят они, никаких удовольствий. Если захочу обращения, то я совершенно буду чужд всего: я не буду более никого видеть, ни о ком более думать кроме Бога; я откажусь вообще от всех забав и выгод мира». Правда, – все это прекрасно. Путь, который они начертывают, есть вернейший к достижению истинного обращения. Но это показывает не намерение начать истинное обращение, которое они представляют столь строгим; напротив, во всех этих строгостях они хотят найти благовидный предлог никогда не трудиться над обращением. Нет, ты трудись над ним; занимайся добрыми делами. Если не можешь одним разом достигнуть конца, не переставай по силам трудиться. Ты не имеешь довольно сил, чтобы покориться законам И. Христа, который тебе, как расслабленному, говорит: «всстань, возми одр твой». Докажи Ему по крайней мере, что ты не нечувствителен в благости, которую Он делает тебе сим вопросом: хочешь ли быть здоровым? Докажи, что ты с непритворным усилием желаешь встать с одра; повтори, удвой твоё усилие, – и Его мышца, вливая силу в трепещущие твои члены, поставит тебя тотчас в такое состояние, что ты можешь взять верх над твоею слабостью, и представишь в себе для всех утешительное зрелище твоего обращения и будешь возбуждать своим примером отвращение к твоим соблазнам. Ты силен будешь тогда идти и с радостью нести одр твой.

Итак, в твоей власти, грешник, заняться добродетелью, отказаться от порока, наконец прибегнуть к милосердию Божию; для чего же ты губишь себя, делаясь рабом греха? Но ты говоришь: я так расслаблен страстями, что не могу ни уменьшать грехов своих, ни умножать добрых дел. По крайней мере не можешь ли ты молиться? Итак, прибегни к молитве, испытай это третье средство.

Бл. Августин неотступно убеждает Вонифатия: молись сильно, говорит он, не слабо, не с нерадением; но молись с намерением получить молимое, и следовательно молись с силою. Молитва тогда бывает сильна, когда одушевлена верою. Больше молись. Не довольствуйся одним обращением к Богу, некоторым воздыханием о твоих бедствиях, холодным выражением прошений. Да будет твоя молитва непрестанная, исходящая из сердца, как из обильного источника, и разливающаяся пред Богом. И какой предмет твоей молитвы? Чего должно просить у Бога? Того, чтобы Ему угодно было даровать тебе силы к обращению, которых нет у тебя для приведения в действие твоего хотения, – просить того, чтобы хоть когда-нибудь ты получил такие силы. Совершенная победа над твоею страстью представляется невозможною в том состоянии, в каком ты находишься: Бог сделает это возможным. Между тем эта-то преступная мысль о невозможности иметь когда-либо достаточные силы часто служит предлогом к медлению в твоём обращении. Проси Владыку сердец, чтобы Он сделал возможным и поставил сердце твоё в такое состояние, чтобы представляющееся теперь невозможным, было легко в последствии: чего не можешь ныне, то мог бы делать когда-нибудь.

Чтобы отнять предлог к сомнению и побудить себя к молитве, размышляй о том, о чем блаженный Августин заставляет размышлять повелителя Африки. Вспомни, говорит он, о том действии, какое имели твои молитвы пред Богом, когда ты прибегал к Нему в нуждах жизни; от каких опасностей он избавлял тебя, какой успех давал твоим занятиям, на какую степень счастия Ему благоугодно было возвести тебя. Во всех этих земных выгодах, для которых ты прибегал с молитвою к Его помощи, ты находил в Нем помощника. Чего же не будет, когда ты будешь просить о нуждах твоей души и о вечном твоём спасении? Твоё телесное здоровье, твоя слава, твоё земное счастие ничто пред Богом. Но твою душу, твоё вечное спасение Он дорого ценит. Приложите сии советы блаженного Августина к себе; сильнее восчувствуйте, что вы изнурены бурными страстями, погружены в бездну вашими привычками; возвышайте ваш голос, ваши молитвенные вопли с большим жаром. Представьте того грешника, который вопиял из глубоких мест: из глубины воззвах, и который для того, кажется, так взывал к Богу, чтобы все Его внимание обратить на своё положение: да будут уши твои, внемлюще. Такое печальное положение усиливало его веру. Он не страшился признавать множество грехов своих, которые ввергли его в бездну и почитал милосердие Божие готовым забыть оные: яко у Тебе очищение есть. Чрез возвышение своих воплей, исполненных веры, говорит бл. Августин, «он начинал уже выходить из глубины пропасти: самый этот крик уже поднимал его». Так взывайте в молитве, и вы перестанете походить на тех, которые своим молчанием показывают, что они погребены во глубине пропасти, не чувствуют своего бедствия, – не чувствуют, что они низвергаются из бездны в бездну, – все глубже и глубже.

Манассия низвергнулся в такую ужасную бездну, что его пример распространился по всему царству, из сей бездны он, по Божию наказанию, попал в оковы врагов своих. Из такой глубокой тьмы возвёл он очи свои к Богу; при гневе Божием он не забыл о милосердии Божием. Без силы и защиты со стороны людей, он нашёл для себя нужное в собственном своём сердце, – он нашёл там веру, достаточную сделать его слезы и молитву внятными Богу.

Будем подражать сему Царю. Мы не ниспровергли, подобно ему, алтарей, не приносили жертв идолам, не убивали пророков, не заклали младенцев в честь Ваала. Потому мы можем с меньшим опасением и с большею надеждою искать милосердия, нежели он. Повергнемся умом и сердцем пред стопами раздражённого Бога. Будем умолять Его с Манассиею, доколе Он прервёт нашу связь с нашими навыками: Господи, Боже праведных! Господи, ты Бог праведных; но ты равно и мой Бог, хотя я и грешник. Ты распоряжаешься моею жизнью и моим счастием; Ты возвышаешь меня и унижаешь; я также, как и святые и праведные, дело рук Твоих, и потому Ты и мой Бог. Как Бог праведных, Ты даруешь им блага, для них уготованные. Но, Господи, ты не для них приготовил покаяние. Для них венцы и награды, все, что есть драгоценнейшего и величайшего в Твоих сокровищах. Но милость, прощение, раскаяние, для кого Тобою установлены? Для грешников, без сомнения, и между грешниками для меня. Не было такого грешника, каков я; я самый развратнейший, упорнейший из грешников; покаяние и помилование тем более мне свойственны, чем более я Тебя оскорбил и чем более сделался недостойным помилования. Не на величайших ли грешников излито беспредельное Твое милосердие? Но хотя бы Ты всех их наказал, то и тогда неужели должен бы я терять надежду на помилование? Нет, пусть не было милости для тех; для себя я все стал бы ожидать её, ибо покаяние – не пустое слово и Ты не напрасно обещался прощать грешников. Но Ты много и много миловал других и Тебе всегда угодно миловать: излей же на меня Твои щедроты; я прошу об этом, я надеюсь этого, потому что Ты мой Бог, Бог кающихся грешников и тех, которые жаждут покаяния. Ты Бог, Бог, говорю, кающихся...

Манассия был услышан в своей молитве, и мы, подобно ему, будем услышаны; он освободился от оков, и мы, подобно ему, освободимся от привычек греховных; он сделался чудом покаяния, величайшим предметом Божия милосердия, и мы, подобно ему, будем такими, если уверуем также, как он уверовал?

Свящ. С. А. С-ов

Все умершие записываются в третьей части метрических книг и записываются тоже по установленной форме (ст. 1034 и форма метрич. книги, прилож. к 1035 ст. Зак. о сост. в IX. т. Св. Зак. по изд. 1876 г.). При метрических записях об умерших, по установленной форме, прежде всего должно руководствоваться законом относительно времени погребения умерших по истечения трёх суток, кроме умерших от гнилой и прилипчивой горячки, оспы, кори, скарлатины и других эпидемических болезней. (Уст. Врач. ст. 917 в XIII т. Св. Зак.; ук. св. Син. от 8 февр. 1704 г., 16 июля 1812 г. и 20 июня 1827 г.). Посему, чтобы выполнить закон о не-погребении умерших ранее трёх суток после смерти, причты обязаны внушать и, на основании ст. 1038 зак. о сост. в IX т. Св. Зак. по изд. 1876 г., требовать от прихожан, чтобы они об умерших в семействах их немедленно извещали свой причт, а затем в метриках записывать именно те дни смерти и погребения, в которые события эти действительно совершились, и если кто погребён ранее истечения трёх суток, то так и записывать в графе день смерти и день погребения».

Со всею точностью причты обязаны прописывать и звание, имя, отечество и фамилию умерших, равно и лета их, руководствуясь не словесными только показаниями ближайших родственников умершего, но и письменными документами, как то: метрическими записями о родившихся, исповедными книгами, оставшимся после покойника метрическим свидетельством, указом об отставке, формулярным списком, паспортом и т. п. Хотя формою 3-й части метрических книг и не требуется прописывать вероисповедание умерших, но, если умерший иноверец христианского исповедания и даже раскольник погребён православным священником, (по силе ук. св. Син. от 20 февр. 1800 г. и 922 ст. Уст Врач. в XIII т. Св.

Зак.), то он должен быть записан в метриках и в графе «звание, имя, отечество и фамилия умершего» должно быть прописано и его вероисповедание¹⁴. Над младенцами мертворождёнными, некрещёнными обряд погребения не совершается; тем не менее и их должно записывать в метрическую книгу и в графе «звание, имя, отчество и фамилия умершего» писать так: «у такого-то и такой-то мертворождённый, младенец или некрещённый», не сообщая других сведений, требуемых при подобных обстоятельствах. Чтобы мертворождённые или некрещённые младенцы не оставались незаписанными в метриках, причты должны внушать прихожанам, чтобы они о всех случаях рождения младенцев мёртвыми и умирающих некрещёнными младенцах заявляли причту, объясняя, что сокрытие этого влечёт за собою строгую ответственность пред законом. Если мертворождённые и некрещённые младенцы должны быть записаны в метриках, то тем более должно вносить в метрики младенцев, умерших спустя некоторое время по рождении и крещении, а не делать так, как делали в старину некоторые священники: рождающихся младенцев, и в том же или в следующем месяце умерших, не записывали ни в первую, ни в третью часть метрической книги. В случае открытия таких проступков причт будет подвергнут строгой ответственности по закону, а при настоящем производстве дел по всеобщей воинской повинности, открытие таких случаев неизбежно. При погребении и записывании в метрики лиц, вероисповедание, звание и пр. которых неизвестны, нужно поступать так, как означено будет в отношениях или других сведениях, полученных от полицейских и судебных чиновников¹⁵. Наприм., если в отношении судебно-медицинской власти сказано, что должно похоронить неизвестного звания, имени, фамилии и вероисповедания мужчину или женщину, труп которого или которой найден там-то, то и в метрической книге – в графе «звание, имя и пр.» следует писать так: «Неизвестного звания, имени, фамилии и вероисповедания мужчина, труп которого найден там-то». Или, когда в отношении сказано, что должно предать земле тело человека, найден на поле убитым, по имени Ивана, по фамилии неизвестного, то в графе «звание, имя и пр.») записать так: «по отношению станового пристава за №№ тело человека, найденного на поле убитым, по имени Иван, фамилия неизвестна».

Лета умерших, как мы заметили, следует выставлять на основании положительных письменных данных – метрических свидетельств о рождении, исповедных книг, паспортов, указов об отставке, формулярных списков и т. п. Когда же погребаются лица неизвестного звания и вероисповедания, то лета таких лиц прописываются сообразно с тем, как показаны и показаны ли они в отношениях полицейско-медицинской власти. Если в отношении полицейского или судебного чиновника приблизительно определены лета умершего, то так и записать в метриках, а когда в отношении совершенно не обозначены лета умершего, то и в метрической записи, само-собою разумеется, не должно показывать, хотя бы и приблизительно.

На каждого священника, хотя и не получившего медицинского образования, возлагается обязанность определять и обозначать в метриках причину смерти умершего. Посему, во избежание законной ответственности, в графе «от чего умер» не должно писать о ком либо, что он умер «от неизвестной причины». Если бы действительно оставалось неизвестною причина, от которой последовала смерть известного лица, священники только могут и на основании 918 ст. уст. мед. полиц. и ст. 1082 улож. о наказ. даже должны доводить об этом до сведения полицейско-медицинской власти и затем относительно погребения и записи в метриках такого покойника поступать согласно с тем, как будет объяснено в отношении полицейско-медицинской власти. На основании 918 ст. уст. мед. полиц. и ст. 1082 улож. о наказ. не могут быть, прежде судебно-медицинского осмотра¹⁶, предаваемы земле: а) тела умерших после наружного механического насилия: от ушиба, от ран, от падения с высоты и т. п.; б) тела умерших скоропостижно с необыкновенными припадками, подающими повод к подозрению в отраве; тела умерших по наружном употреблении вредных паров, мази, ванн, умываний, пудр и т. п.; в) найденное мёртвое тело с знаками наружных насилий или без оных; г) вообще тела людей, бывших по видимому здоровыми и умерших скоропостижно от неизвестной причины; д) найденное мёртвое тело новорождённого младенца; е) также в тех случаях, когда есть подозрение в умышленном умерщвлении и изгнании плода и ж) когда возникнут жалобы о приключившейся смерти от непозволительного лечения шарлатанами и другими лицами, не имеющими права на лечение. Сюда же относятся также тела мнимоумерших, замёрзших, утонувших и т. п., опившихся водкой. По указу св. Синод. от 1 марта 1828 г. не дозволяется погребать и умерших без исповеди, не получивши от полиции билета или отношения. Впрочем, так как приходский священник в большинстве случаев может знать состояние здоровья каждого своего прихожанина, то он может погребать без полицейско-медицинского освидетельствования тела умерших без напутствования св. Тайнами, если такие умершие несколько дней и даже недель лежали в постели, но из боязни, или по другим каким либо причинам, сами или их родные откладывали время от времени пригласить священника для напутствования св. тайнами больного. В случае сомнений священник может расспросить добросовестных свидетелей сам или чрез сельского сотского, который может составить даже письменный акт. И как скоро окажется и возникнет подозрение, что умерший без св. причастия скончался скоропостижною, хотя бы и естественною смертию, без признаков преступления или проступка, подлежащего преследованию, то священник такого покойника, не прежде может предать земле и записать в метрики, как заручившись сведениями и распоряжениями от станового пристава, не полагаясь на сведения, сообщаемые по этому предмету сельскими сотскими и полицейскими урядниками. Харьковское губернское правление, по вопросу относительно погребения умерших по отношениям полицейских урядников, разъяснённому г. Министром внутренних дел, журналом своим от 10-го октября 1874 г. постановило, что «для погребения всех вообще скоропостижно умерших сельские священники обязаны заручаться сведениями и получать распоряжения от становых приставов и ни в каком случае не должны довольствоваться получаемыми по этому предмету сообщениями от полицейских урядников», какое определение Харьковского губернского правления сообщено чрез Харьковскую духовную Консисторию к сведению епархиального духовенства (Хар. Еп. Вед. № 22 за 1879 г. стр. 426–427.).

В метрических записях об умерших показывается и то, были ли они пред смертию исповеданы и приобщены св. Таин и кем именно. Посему, если умерший был исповедан и приобщён св. Таин, то в графе «кто исповедывал и приобщал» необходимо писать того священника, который действительно исповедывал и приобщал, чтобы в противном случае не вышло каких-либо недоразумений и неприятностей. В самом деле, может случиться, что по уголовному или гражданскому делу потребуется знать, в каком именно состоянии находился покойник в тот момент, когда принимал исповедь и св. Тайны. Из метрического свидетельства будет видна, что напутствовал покойника такой-то приходский священник, которого и вызывают к допросу в окружной суд или судебную палату. Что же будет говорить священник, который на самом деле не напутствовал покойника, а только записал себя, что исповедал и приобщил его. Скажет ли, что покойник был в таком-то состоянии, – но сделать это не позволит ему священническая его совесть, к тому же сторонние свидетели и родные покойника будут утверждать, что покойника напутствовал совершенно другой посторонний священник, именно такой-то. Скажет ли, что действительно напутствовал такой то, а он лишь записал себя, – но тогда он подвергнет себя суду епархиального начальства. Да и нет никаких побуждений к тому, чтобы при записи умерших, которых приобщали сторонние священники, в графе «кто исповедывал и приобщал» показывать не того священника, который действительно напутствовал, а непременно местного приходского священника. Ещё некоторое побуждение было бы к тому, если бы в графе «кто исповедывал и приобщал» требовалась собственноручная подпись того священника, который исповедывал и приобщал, но такого требования нет. Когда же умерший не был исповедан и приобщён св. Таин, то в той же графе «кто исповедывал и приобщал» должно писать, что он «не был» исповедан и приобщён, и притом объяснять почему именно, если причина, по которой покойник не был исповедан и приобщён, недостаточно ясна из записи, сделанной в графе «от чего умер». Например, если умерший малолетний, то следует писать, что он «не был» исповедан и приобщён «по малолетству»; если покойник не православного вероисповедания и скончался от какой-либо болезни, то объяснить, что он «не был» исповедан и приобщён «по принадлежности к такому вероисповеданию» и т. п.

В метрических записях об умерших показываются также места погребения их и те лица, которые совершали погребение. По общему правилу, мёртвые погребаются на особенно отведённых для того кладбищах, вне городов и селений (Уст. Врач. ст. 925). По указу Св. Син. от 12 апр. 1833 г., при церквах, внутри городов состоящих, погребение тел не дозволяется, но при церквах, находящихся в селениях, дозволяется погребать тела местных протоиереев и священников, честно и беспорочно проходивших своё служение и христиански скончавшихся, а также дозволяется, по особенному каждый раз разрешению архиерея и по самым уважительным причинам, погребать некоторых и из мирян, – именно строителей храма на свои средства, обеспечивших причт содержанием и притом имевших «житие благозаконное и кончину непостыдную». В Ук. Св. Син. от 24 авг. 1797 г. № 5188 (в первом пункте этого указа) и в прим. к ст. 910 Уст. Врач. в XIII т. Св. Зак. сказано, что для погребения иноверцев отводятся кладбища близь кладбищ, находящихся при православных церквах. Следуя таким постановлениям при погребении умерших, священники и в метрических записях обязаны точно показывать места погребения тех или других лиц. Так, если в городе или приходе несколько кладбищ, то в графе «где кто погребён» нужно писать, на каком именно кладбище погребён известный покойник, наприм. «на городском Щекавицком», «Байковом», «Волковом» и т. п.; если тело покойника погребено при церкви сельской-приходской, то так и писать, с ссылкою на указ Консистории, когда нужно, о дозволении погребения в церковной ограде¹⁷ и проч., если же тело покойника, по совершении обряда погребения, отвезено куда либо, в иной город или в деревню для предания земли, то так и записать, сделав ссылку на число и номер указа, которым дано таковое разрешение, но ни в каком случае не оставлять в метриках незаписанными покойников, тела которых для предания земле отвозятся в другие места, потому что перевозимые тела покойников для предания земле в другие места отпеваются предварительно и, следовательно, должны быть записываемы в метрической книге именно в той приходской церкви, в приходе которой они скончались.

Погребение христиан никто другой, кроме священнослужителей, совершать не может, но бывают случаи, когда прихожане сами, по уважительным причинам, погребают покойников на приходском кладбище или в других местах, и священникам, по просьбе прихожан, приходится заочно отпевать таких покойников. Спрашивается, как поступать в подобных случаях и как записывать в метриках таких покойников, которые погребены были самими прихожанами? В Самарской епархии, напр. «нередко случалось, что некоторые из православных прихожан, отлучившись в летнее время от постоянного своего местожительства на полевые работы в степи Уральского казачьего войска, за неимением там православных священников, погребались там, по смерти, без христианского отпевания самими крестьянами; в последствии же времени, иногда после довольно продолжительного времени, родственники умерших или окольные люди, по возвращении на место своего жительства, заявляли об этом приходским священникам и просили их отправить чин погребения над усопшими, с занесением имени последних в метрические книги. Заявления о смерти обыкновенно в таких случаях бывали словесные, без письменных удостоверений от полицейских начальств, даже без означения числа месяца, когда умерло то или другое лицо. На вопрос, почему о смерти не взято письменного удостоверения от подлежащего начальства, крестьяне отвечали, что смерть приключилась их однообщественнику на хуторе, вдали от поселений, где обыкновенно не бывает должностного лица. При таких обстоятельствах причты вынуждены бывали заочно совершать чин погребения по умершим на отхожих полевых работах в Уральских степях и похороненным без христианского отпевания, но в метриках таковых лиц не записывали. Епархиальное Самарское Начальство, осведомившись об этом, постановило: Действующий закон и практика церковная вменяют священнику в обязанность совершать чин погребения над православными христианами лично, кроме тех случаев, когда умершие не должны быть предаваемы христианскому погребению; умирающие в приходах вписываются в метрики по данной форме, с обозначением в них месяца и дня смерти и погребения, имени, отчества и фамилии умершего, лет от роду ему, рода болезни, от которой последовала смерть, лица исповедовавшего и приобщавшего, лиц совершивших погребение и места погребения. Случаи же, указанные в законе не предусмотрены. По мнению Консистории, заочное погребение может быть допущено только в крайних случаях, к числу которых следует отнести и те, когда кто-либо из православных христиан умрёт вдали от церкви и будет похоронен, за неимением священника, без христианского погребения самими родственниками умершего и другими лицами. В сем случае священник может впоследствии заочно совершать чин погребения по умершем и записать его в метрические книги; но то и другое может допустить только тогда, когда родственники или другие лица предъявят священнику удостоверение от сельского или полицейского старосты, или от хуторского полицейского сотника, или от других каких лиц волостных и сельских властей о дне и причине смерти и предания умершего земле. (Полтав. Епарх. Вед. за 1878 г. № 22)¹⁸.

Подобное распоряжение сделано Донским приказом общественного призрения относительно подкидышей: «если по каким либо причинам, наприм. по разлитию рек, распутице и т. п. невозможно доставить умершего ребёнка в приходскую церковь для совершения погребального обряда, то воспитатели и кормилицы, доведя до сведения сельского начальства, погребают его установленным порядком на кладбище и, взяв от сельских властей записку о дне и смерти погребения дитяти, представляют оную, в удобное время, приходскому священнику, который отслужив погребение по умершем ребёнке, выдаёт метрическую выписку о смерти его», значит, предварительно сделавши запись в метрических книгах.

По записи умерших в метрические книги, отношения полицейских чиновников и судебных следователей о предании земле по христианскому обряду тел скоропостижно умерших, или найденных в домах и на дорогах убитыми, медицинские свидетельства и т. п. не следует подшивать к копиям метрических книг, а по истечении года, или за несколько лет, переплести их в отдельную книгу, прошнуровать с приложением церковной печати и хранить в архиве для справок в случае надобности. В случае смерти нижних чинов находящихся в бессрочном отпуску, священники, их погребавшие и записавшие в метриках, делают на отпускных их билетах узаконенные надписи: когда именно они умерли и где погребены, а самые билеты с такими надписями представляются немедленно в городские и земские полиции (Св. воен. пост. кн. 1 ч. 2 ст. 1744). На билетах же бессрочно-отпускных нижних чинов делать надпись и о смерти их жён и детей. Такие надписи следует делать и на указах об отставке военных и гражданских чинов, или формулярных списках, аттестатах, паспортах и других документах, равно как и на документах, если имеют, лиц женского пола (Ук. Св. Син. от 30 авг. 1834 г. № 7374). По смерти священника, диакона или псаломщика, благочинный немедленно доносит преосвященному с означением оставшегося семейства и с приложением должностных документов (Инстр. благоч. §33). По смерти подкидышей, принятых на воспитание воспитательными домами и богоугодными заведениями и отданных на воскормление кормилицам, «священник, совершавший погребение, обязан прописью означить день смерти их в книжках, выдаваемых кормилицам и воспитателям таких детей из конторы богоугодных или других подобных учреждений. Когда же по уважительным причинам и с соблюдением известных условий (см. выше расп. Донск. прик. обществ. приз.) подкидыши погребаются самими воспитателями и кормилицами, то священник, после совершивший христианский обряд отпевания по таким детям, выдаёт метрическую выписку о смерти их Книжки с надписью о смерти подкидышей и метрические выписки о смерти их представляются в контору тех учреждений, в которых подкидыши числились воспитанниками (прав. помещен. в выдаваемых из конторы богоугодных заведений каждой кормилице книжках).

З.

Жена теперешнего американского президента Гейеса, состоящая членом обширного общества «воздержания от спиртных напитков», отличается необыкновенною энергичностью в распространении идей общества. По избрании её мужа президентом, она, переселившись в президентскую резиденцию в Вашингтоне, в так называемый Белый Дом, решилась со всею непреклонною настойчивостью истинной американской леди применять правила «общества воздержания» к высшему вашингтонскому обществу, – решилась не предлагать своим гостям вина. Дать государственный официальный обед без вина считалось чистою невозможностью, все вашингтонское общество было против неё, и вопрос этот чуть не сделался государственным вопросом. Целый год она была мишенью различных острот, которые так трудно выносить женщине. Но она терпеливо выносила все это и своею непоколебимою устойчивостью наконец победила общественный деспотизм. Она никогда не предлагала вина и до того приучила к этому высшее фешенебельное вашингтонское общество, что большие официальные обеды без вина сделались наконец обычным явлением, и в настоящее время Вашингтон можно считать самою трезвою столицею в мире. Нравственная смелость и настойчивость, с которою единичная женщина решилась бороться с весьма существенною привычкою общества и победила, – по истине замечательна!

(«Церк. Вест.»).

В настоящее время, время высокой «культуры», высокой «цивилизации», не мало женщин, которые готовы считать и действительно считают указанную жизнью женщине задачу – воспитание детей, если не недостойною их, то но крайней мере недостаточно широкою и важною, чтобы обнять все занятия их, поглотить всю жизнь их, – которым хотелось бы занять повиднее положение в жизни общества.

Заблуждение это известно под именем «эмансипации» женщины, есть одно из пагубных заблуждений нашего времени. Неудивительно, впрочем, и понятно появление этого заблуждения. Как известно в древнем мире, до христианства, женщина находилась в унижении, считалась неравноправною мужу, была под господством мужа и даже рабою его, которою он мог распоряжаться по своему произволу, по своим капризам. Христианство исправило отношения между мужчиной и женщиной; оно объяснило, что женщина, как личность, имеет такое же безусловное, такое же вечное значение и достоинство, как и мужчина, что, следовательно, она в правах своих вполне уравнивается с мужчиной. Это, несомненно, отрадный и плодотворный поворот в истории. Но история, при её настоящем ненормальном, возмущённом грехом человеческим течении, движется по противоположностям, по крайностям, – из одной крайней стороны впадает в другую. Тоже случилось, в частности, и с отношениями женщины к мужчине и вообще с положением её в обществе. Пока в среде христианских народов жил христианский дух, пока обновлённые христианством люди жили попроще, поближе к нравственной истине, тогда установленные христианством правильные отношения между мужем и женой, и указанное последней правильное положение в обществе, сохранялись; но когда в новейшее время, с распространением высокого мирского образования, христианский дух стал ослабевать, тогда толчок, данный в своё время христианством, сохранил, конечно, свою силу и свои следствия, женщина удержала за собою дарованную ей христианством свободу, высокое положение, но, несдерживаемая узами спасительного христианского закона, она покатилась по этому пути свободы дальше и дальше, и зашла за пределы законных границ, усвоивши себе незаконную независимость, так называемую «эмансипацию». А быть может и в настоящее время в некоторых семействах и в некоторых частях общества женщина не вполне пользуется принадлежащими ей правами; а отсюда весьма естественны порывы женщины к завоеванию своих прав, – порывы, невольно увлекающие её дальше, чем следует. Хотя названное обстоятельство может служить для женщины к некоторому извинению, но отнюдь не может оправдывать её, так как женщина, по поводу названного обстоятельства, решается на преступление закона и указанного ей назначения.

Описываемые нами женщины (женщины стремящиеся к «эмансипации») утверждают (или вернее утверждают свободомыслящие мужчины, а за ними уже повторяют свободомыслящие женщины; сами же по себе женщины по всей вероятности не дошли бы до такой мудрости, столь несвойственной женственной натуре их и так сильно пятнающей драгоценности характерное качество женщины – скромность, стыдливость), что и христианство не восстановило вполне прав женщины, что и оно не освободило людей от старых предрассудков, а потому они хотят возвестить такое учение о женщине, о её положении в обществе и отношении к мужчине, которое выше ещё, чем христианское, – которое вполне восстановляет права женщины, вполне воздаёт ей должное. Какое же это учение? Мужчина – изложим в нескольких словах это учение – не вправе обладать ничем таким, что отдавало бы ему преимущество пред женщиною, что ставило бы его выше её, иначе, говорят, будет унижено достоинство её, будут нарушены общечеловеческие права её; она должна быть во всех отношениях уравнена с мужчиной. Потому назначением – быть матерью и хозяйкою дома – далеко не ограничивается задача жизни женщины; круг её деятельности должен быть расширен, должен выступить за пределы детской и семейного дома; она, подобно мужчине, способна и в праве выступить на арену общественной, публичной деятельности. Она способна и вправе не только отправлять занятия на фабриках, в типографиях, на телеграфных станциях и т. п., не только, далее, быть медиком, но и в состоянии занимать должности – адвоката, судьи, члена парламента и т. д. И это будет, говорят, когда человечество достигнет высшего образования, когда среди него вполне разовьётся гуманный дух, когда оно вполне освободится от старых предрассудков и женщина вполне стряхнёт с себя эгоистическое давление мужчины. И мало ли, прибавляют, известно в истории женщин, создававших великие произведения? Не было ли даже женщин, сидевших на престоле, и со славою поддерживавших честь своего отечества?

Как на самый гибельный, смертельно-вредоносный плод этого модного учения укажем на тех женщин, которые принимают участие в заводящихся в настоящее время социалистических кружках, и которые, будучи пойманы в руки правосудия, действительно стоят иногда за свои планы с такою же наглостью, с таким же бесстыдством, с таким же зверским упрямством, как и мужчины; прелестную женственность свою меняют на карикатуру мужчины. К той же категории безрассудных прогрессистов надобно отнести тех женщин, нередко попадающихся в настоящее время в городах на глаза, которые стригут волосы, одеваются по-мужски, ходят с тросточкою, бредят наукою, появляются в ресторанах, курят папиросы, выпивают с мужчинами, свободно ведут себя по отношению к последним, не признают святости брака.

Мы весьма далеки от того, чтобы унижать женщину по сравнению с мужчиной; как личность, она имеет в самой себе такое же безусловное, вечное достоинство и значение, как и мужчина. Мы далеки также от того, чтобы исключить женщину от участия в возможно высоком для неё научном и художественном образовании; особенно в последнем отношении, художественном, эстетическом, женщина, как существо чувства способна принимать широкое и высокое участие. Мы далеки, наконец, от того, чтобы отказывать женщине в принятии участия в ходе общественной жизни и во влиянии на последнюю; женщина может и должна делать это, но только это должно происходить несколько иначе, чем как выходит по теории свободомыслящих мужчин; а как – увидим ниже.

Уже одно то, что женщина обладает некоторыми преимуществами, которыми не обладает мужчина, заставляет предположить, что и мужчина может и вправе обладать некоторыми преимуществами, которыми не может и не должна обладать женщина. Уже одно то, что если бы мужчина усвоил себе женские качества, то он далеко не вышел бы прекрасным явлением, а напротив – гадким, уродливым, неестественным, заставляет предположить, что если женщина стремится уподобиться мужчине, ни в чем не хочет уступить ему, то она не разукрашивает себя этим, а напротив – обезображивает, уродует. А женщина превосходит кое-чем мужчину и в телесном отношении, и в духовном. В первом отношении женский пол называется, как известно, «прекрасным полом». И действительно, это достоинство, т. е. красота, признано за женщинами и историей, признается и каждым из нас на опыте. Когда древние греки хотели изобразить божественную красоту, иначе – божество красоты, то изображали его в форме женщины. Поэты всех времён, воспевая в поэтических произведениях своих красоту, воспевали женщин. Равно, если оглянемся вокруг себя, то нежную и тонкую организацию, миловидное очертание лица, белизну и румянец щёк, нежный и тонкий голос найдём среди женского пола, а не мужеского. Однакож мужчины не завидуют в этом отношении женщинам и не изъявляют желания уподобиться им; отчего же женщины стремятся уподобиться мужчинам и по внешнему виду (стригут волосы, носят мужеские шапки и шляпы, и т. д.)? Не служит ли это к унижению женщины, а не к возвышению её, так как свидетельствует о слишком большой несамостоятельности, подражательности её? Женщина имеет, далее, некоторые преимущества пред мужчиной и в духовном отношении. Известно, что мужчина не обладает такими тонкими и нежными чувствами, какими обладает женщина; известно, что сердечная жизнь женщины шире и глубже сердечной жизни мужчины; известно, что женщина вся без остатка (выразимся так), всем существом своим может превратиться в любовь, между тем мужчина, любя, оставляет ещё в себе довольно места для холодных соображений рассудка и для принятия каких-нибудь практических намерений. Но и в этом отношении мужчина относится к женщине без зависти и без хищения преимуществ её. Отчего же женщины, ещё раз спросим, хотят отнять у мужчины его преимущества, стремясь во всем уподобиться ему, во всем сравняться с ним? Известно, что женоподобные мужчины, – не суть цвет мужеского пола, а скорее, как уже замечено, нечто ненормальное, неестественное. Не следует ли отсюда, повторим, что и уподобляющая себя мужчине женщина безобразить себя?

Но есть и положительные данные, доказывающие неосновательность и безрассудность стремления женщины к эмансипации. Эти данные мы найдём, если обратим внимание и на физическую сторону женщины, и на духовную.

Ещё в древнее время высказана (Ювеналом) та истина, что «здоровая душа может быть только в здоровом теле», что известная степень духовного напряжения требует соответствующей степени телесной крепости. Но обладает ли женщина высокою степенью силы и крепости телесной, требуемою высоким напряжением духа? – а последнее неизбежно для женщины, если она хочет уравняться с мужчиной, который много ломает голову, разрабатывая науку, и не меньше трудится, хлопочет и бьётся, отправляя разные должности и решая разные дела на общественно-государственном поприще. Стоить только вглядеться в тонкую и нежную организацию женщины, чтобы убедиться в противном. А прежде всего известно, что для того, чтобы быть способным к самостоятельному занятию наукой и т. д., надобно сначала приготовиться к этому, провести известное время в школе. И время это, как известно, очень продолжительное (более 10-ти лет) и довольно трудное для мужеского пола. В состоянии ли, спросим, женщина уравняться в этом отношении с мужчиной? В силах ли девочка или девушка обучаться всем тем предметам, решать все те задачи, делать вообще все то, что делает в школе мальчик или юноша? Быть может, кто-нибудь ответит – да, и сошлётся на факты. Мы согласимся, – согласимся, что в иных местах современных цивилизованных государств от девочек и девушек требуют в школах тоже самое, что и от мальчиков и юношей, и они выполняют эти требования. Но в опровержение наших противников мы также сошлёмся на факты: бледность, вялость, сухощавость, потеря здоровья – вот пагубные следствия той системы воспитания и обучения девушек и девочек, которая хочет ничем не отличать в этом отношении женский пол от мужеского. Не вопиет ли тут сама природа против ненормальности уравнения в этом и во всем вообще женщины с мужчиной?

Но природа вопиет против этого и другими препятствиями, коренящимися в физической природе женщины. Мы разумеем то, известное всем, обстоятельство, что женщина подвержена болезням деторождения, не на короткое время привязывающим её к дому. «Как же быть», спросим словами одного датского критика женской эмансипации, «если женские адвокаты, судьи, члены парламента и т. д. почувствуют себя беременными, заметят приближение родов, и должны провести известное время в постели»? Нам возразят, что и мужчины часто болеют и из-за болезни прерывают общественную службу свою; почему же не позволительно из-за болезни прерывать общественную службу женщине? Но возражение это неосновательно; тут причина болезни мужчины и причина болезни женщины весьма различного свойства; источник препятствия к явке на общественную службу мужчины источник препятствия к этому женщины существенно различны. Представим себе, – если бы человек не впал во грех, если бы развитие человеческого рода шло нормально, так, как предназначено Богом, – тогда, конечно, болезней не существовало бы, и следовательно тогда мужчина не был бы вынужден прерывать (вследствие болезней) общественную службу свою, как теперь её прерывает; между тем женщина и тогда рождала бы детей, и следовательно встречала бы препятствия к тому, чтобы нераздельно посвятить себя общественной службе, принуждена была бы периодически проводить известное время дома, безвыходно. Нам возразят, быть может, что это время очень непродолжительное, незначительное, чтобы оно могло препятствовать женщинам отправлять общественную службу. Не станем ссылаться, в опровержение этого возражения, на то, что и незначительные перерывы, особенно постоянно, периодически повторяющиеся, могут вредить делу; а спросим: – что следует за рождением дитяти? Следует кормление грудью, и не другим кем, как самою же матерью. А кормление ребёнка уже такое дело, которое требует постоянного пребывания матери дома, так как ребёнок, особенно на самых первых порах после рождения, кормится очень часто, и не позволяет распределять время кормления его с такою же точностью по часам, как распределяет время еды своей человек взрослый. Не говорим уже о прочих заботах и постоянном наблюдении за жизнью ребёнка, лежащих самым прямым образом на обязанности матери, и заставляющих её сидеть дома, а не отправляться на общественную службу. Не говорит ли тут опять сама природа против общественной службы женщины? Не вынуждает ли она её ограничить круг специального занятия своего семейным домом?

В том же убедимся, если обратим внимание на духовную природу женщины. Подлинная женская натура характеризуется, как известно, стыдливостью, застенчивостью, скромностью; а это все свойства, предназначающие и располагающие женщину к жизни прикрытой, домашней, семейной, а не к открытой, общественной, государственной. Подлинная женская натура определяется в жизни и действиях своих гораздо больше чувством, чем рассудком, больше личными субъективными настроениями, чем объективными основаниями, спокойным рассмотрением и беспристрастным взвешиванием их; – значит природа не предназначает женщину быть адвокатом или судьёй, вообще занимать юридические должности, так как тут требуется такая деятельность, которая мотивируется не столько склонностью и любовью, сколько законом и сознанием долга. Подлинная женская натура мягка, нежна, податлива; следовательно не предрасполагает женщину ни быть медиком, ни играть роль военного, так как в том и другом случае требуется мужество, выносливость, твёрдость характера, – и т. д.

И если обратимся к истории науки и важных социальных реформ и учреждений, даже – истории искусства, то найдём, что женщина не произвела ничего такого в этих областях, что имело бы важное влияние на прогресс в этих областях, что составило бы эпоху. Хотя, правда, женщин мы встречаем даже на престоле, и притом со славою занимающих этот высокий пост, но, во-первых, не надобно забывать, что такие представительницы – женщины имели помощниками своими государственных сановников – мужчин, а во-вторых, нет, как известно, правила без исключения, – как встречаются женоподобные мужчины, так могут встречаться и мужеподобные женщины; но такие случаи отнюдь не уничтожают общего правила.

Но утверждая, что задачу своей жизни женщина должна искать не в обществе, а в семейном доме, мы, как замечено в своём месте, отнюдь не устраняем женщину от влияния на общество; нет, она может и должна влиять на него, коль скоро живёт среди общества и пользуется его благами, коль скоро составляет один из членов человеческого рода. Мы можем допустить и непосредственное влияние женщины на общество; соглашаемся, что женщина может исполнять в обществе некоторые занятия, принадлежащие мужчине, – может исполнят работы на фабриках, может быть наборщицей в типографиях, может служить на телеграфных станциях и т. п. Но тем не менее мы утверждаем, что тут есть маленькая ненормальность, и что потому такие женские работы могут быть допускаемы только в виде исключений, которые хотя в иных случаях неизбежны, но не особенно желательны. Если специальное занятие женщины – быть матерью и воспитательницею детей, то мы не понимаем, почему женщине оставлять это специальное, природою указанное ей занятие, и бросаться на службу в общество.

Но гораздо важнее влияние женщин на общество посредственное, непрямое. – Оно происходит двояким образом: посредством влияния жён на мужей своих (и на близких, прибавим пожалуй, знакомых) и посредством влияния матерей на детей своих, будущих членов общества. Вследствие чрезвычайно тесной связи между мужем и женой, муж волею – неволею претерпевает известное влияние на себя своей жены, кое-что и даже многое, а может быть и очень многое, воспринимает он от неё; и это воспринимаемое (доброе или дурное, полезное или вредное) он вносит посредством общественной деятельности своей и в общество. Мало того, жена может принимать и непосредственное участие в отправляемой мужем должности, – может советовать ему, просить, отклонять его от чего-либо и т. д. Такое же влияние, хотя не настолько конечно сильное, женщины могут производить и на чужих мужчин, но близко знакомых им, с которыми они часто видятся и беседуют. Но главное влияние женщин на общество – посредством воспитания своих детей, посредством сообщения им такого или иного направления. Мы сказали в начале, что женщины, стремящиеся к эмансипации, считают это занятие недостаточно широким и недостаточно важным, чтобы оно могло поглотить всю их жизнь, составить главную задачу её. Но такой взгляд коренится на грубом заблуждении. Мать должна не забывать, что недостаточно только вскормить и вспоить дитя, – если бы это только требовалось, то она могла бы сдать своё дитя на руки мамки и няньки, – должна не забывать, что недостаточно и забот об умственном образовании дитяти, – если бы дело могло этим ограничиться, то ей оставалось бы только нанять своему дитяти гувернантку или гувернёра, – она должна понимать, что главная забота её по отношению к дитяти – воспитание сердца и воли его, заложение прочных основ для создания доброго, нравственного характера; а это такое сложное и трудное дело, если мать захочет надлежащим образом отнестись к нему, что оно не только в состоянии поглотить все её время и все её умение, но даже этого времени и этого умения может оказаться недостаточно.

В настоящее время, скажем в заключение, вошёл в силу принцип «разделение труда». Значит и совершенно сообразно с стремлением настоящего времени, чтобы мужчина и женщина разделили свои труды и области для своих трудов, – чтобы мужчина направил внимание и стремление своё на общество, а женщина – на семейство.

(«Воскр. Чт.»).

Искусство чтения состоит в том, чтобы читаемое было попятно слушателю и производило на него впечатление большее, чем когда бы он сам читал книгу. Хороший чтец не только знакомит с содержанием читаемого, но и с теми душевными движениями и волнениями, которые являлись у автора во время самого процесса творчества самого произведения. «Чтец светских произведений, как пишет Э. Легуве, должен фигурировать во всех возрастах, выражать всевозможные чувства, изменять ежеминутно голос, физиогномию и движения, и так как впечатление, которое он хочет произвести, должно быть прежде всего впечатление целого, то ему необходимо придать каждой личности её настоящее значение, поставить её на надлежащем месте; короче сказать, он должен изобразить словами целую картину, а это такая обязанность, труднее которой, по мнению Легуве, не существует». Если чтец не имеет в себе отзывчивости к содержанию читаемого с одной стороны, если он не обладает искусством читать с другой, то есть не обладает такими качествами своего голоса, благодаря которым он имел бы возможность в своём чтении выразить все те чувства и движения души, которые производит в нем самое содержание читаемого, то понятно, что он показывает речь, литературный отрывок, сочинение, проповедь не в том свете, в каком они должны явиться. В этом случае, чтец является ответственным лицом пред автором и слушателями.

К сожалению, наши псаломщики, а иногда и диаконы не совсем ясно представляют себе свои обязанности. Положим псаломщик ещё может оправдывать беглость и неразборчивость своего чтения тем, что ему приходится много читать; но диаконов, читающих апостол и евангелие, никак нельзя оправдать. В самом деле, евангелие и апостол являются основами всякого богослужения. Но посмотрите как они читаются? Если вы разберёте у иного чтеца, читающего густым басом, 10, 20 слов, то и хорошо, случается даже и так, что вы ничего не разберёте из чтения евангелия и апостола. Представьте теперь положение простого, необразованного христианина. Он пришёл в церковь, едва выбрав час в своей трудовой жизни, чтобы помолится в церкви и послушать чтение и пение церковное. Это для него единственный случай услышать слово Божие и церковные песни, но он ничего не слышит, ничего не разбирает и поэтому мало и разумеет. В виду этого необходимо изменить к лучшему чтение наших псаломщиков и диаконов. Нам могут заметить, что преданием и веками выработанную привычку чтения заменить с одной стороны нелегко, а с другой не послужит ли это к большему соблазну верующих. На это замечание мы можем ответить, что можно читать евангелие и богослужебные книги очень искусно, не выходя за пределы церковности и нисколько не оскорбляя благочестивого чувства предстоящих и молящихся. Стоит только продумать и поработать над читаемым. Но скажите: прочитывают ли священники и диаконы и вообще церковные чтецы дома то, что придётся им читать в церкви вслух, изучают ли они интонации голоса, выбирают ли они из этих интонаций такие, которые были бы особенно приличны данному выражению?.. Нет. Обыкновенно они приходят в церковь, отыскивают известное место в книге, закладывают его известною закладкою и делу конец. От такой неподготовленности к чтению происходят само собою многие курьёзы, переходящие в анекдоты. Но если бы чтецы, наперёд прочитывали дома то, что они обязаны читать в церкви, то не только не было бы грубых, оскорбляющих религиозное чувство ошибок, но и самое чтение явилось бы более выразительным.

Изучение читаемого, подыскивание известного рода интонаций голоса нисколько не противоречит и нашему наследственному, из века вовек передаваемому, чтению. Жаль одно, мы сосредоточиваем внимание только на частностях традиционного чтения евангелия и апостола и упускаем поэтому из вида главное. Предание и традиция заповедует нам читать евангелие и апостол громко, ясно и вразумительно, но оно, очевидно, нисколько не обязывает чтеца читать так, как ведётся это теперь; начинать чтение с низких нот, идти голосом все выше и выше и наконец кричать так, что называется «во всю глотку». При подобном чтении является даже неприятное чувство, не говорим уже про то, что подобное чтение производит явления как раз в ущерб читаемому. Когда берутся чтецом низкие ноты, – ничего не слышно, ибо низко, слышен только какой то в церкви гул; когда же чтец читает в верхнем регистре, то опять нельзя ничего разобрать, ибо является крикливость, чтец очевидно на то и обращает только внимание, чтобы лучше выкрикнуть, а не на то, чтобы прочитать ясно и понятно. Остаётся только средний регистр, но при скрадывании последних слогов слова и при неумении произносить раздельно звуки отдельного слова и здесь подчас ничего нельзя разобрать.

Итак, ясно при нынешней манере чтения, очевидно, цель чтения достигается редко. Спора нет, наша современная церковная манера чтения – древняя, но если она не достигает своей цели, не приносит надлежащей пользы, то уже лучше и практичнее будет оставить её совсем и читать без этого последовательного ведения голоса снизу вверх с постоянными crescendo... Сосредоточиваясь на искусном ведении голоса, чтец естественно уже мало обращает внимания на выразительность чтения, то есть на то, чтобы в своём чтении полнее и рельефнее выразить мысль читаемого, ударить голосом и оттенить известное важное предложение и слово. Этого очевидно быть не может при нынешней манере чтения, ибо чтец старается остановить и продлить свой голос на тех словах и звуках, которые этому благоприятствуют по своему звуковому составу, он редко останавливается на словах содержащих в себе звуки у, и и д. п., хотя бы в подобных словах заключалась суд читаемого, а от этого происходит и иногда даже бессмыслица, напр. в евангелии в неделю расслабленного у чтеца в стихе 11-м V главы выходит следующая фраза: иже-мя-со тво ри цела... и пр. т. п. искажения.

Но более всего нужно искусство чтения и произношения священнику – проповеднику, особенно если он предлагает слушателям не свою проповедь, а чужую. Цель проповеди – не только сообщить известные догматические, нравственные и вообще религиозные мысли, по ещё сообщить так, чтобы запечатлеть мысли проповеди надолго в памяти слушателя, убедить его воплотить эти советы в своей жизни и последовать им. В этом случае отсутствие умения произнести проповедь, отзывается уже положительным вредом для проповеди. Достоинство проповеди вполне зависит от её произношения. Нам приходилось слышать прекраснейшие проповеди по мысли, содержанию, последовательности, но эти проповеди, несмотря на свои выдающиеся достоинства, от неумелого произношения теряли 80 процентов. Случалось и иначе, приходилось слышать проповеди, бедные по содержанию, но так как они произносились прекрасно, то производили большое впечатление на слушателей и доставляли славу проповеднику.

Светские ораторы – чтецы и иностранные проповедники давно уже обратили внимание на приёмы произношения. Секретари, читающие долгие доклады, адвокаты, произносящие длинные речи, только этим и пользуются, дабы во 1) себя облегчить и, во 2) произвести должное впечатление на слушателей, дабы труд чтения не пропадал даром без надлежащих результатов. Зайдите вы в католический костёл или в протестантскую кирку, послушайте проповедника и посмотрите на него, когда он находится на кафедре – он говорит всем своим существом, и на вас, если даже вы и не знаете языка проповеди, он своими жестами и мимикой произведёт заметное впечатление. Или, пойдите в суд присяжных, послушайте опытного адвоката, как он умеет оттенить известные места своей речи, как знает, где ударить голосом и т. п. Много было примеров, когда адвокат, благодаря искусству произношения, оправдывал подсудимых. Конечно, истина религии и церкви может быть ясною и стоять твёрдо и без этих сторонних пособий, но все-таки в интересах самой же религии не следует оставлять без внимания правил, выработанных светскою наукою красноречия.

Итак ясно, искусство чтения необходимо для священно-церковнослужителей.

Н. А.

Брюшной тиф.

(Синонимы: ileo-typhus, кишечный тиф, слизистая лихорадка, брюшная нервная лихорадка, тифозное воспаление кишок).

Брюшной тиф известен с древних времён и в настоящее время представляет одну из наиболее часто встречающихся у нас видов горячки. Брюшной тиф встречается в форме отдельных заболеваний, а в виде эпидемий появляется там, где целое население известной местности подвергается одним неблагоприятным гигиеническим условиям. Принимают, что болезнь происходит вследствие заражения организма особым ядом, который, вследствие недостаточных сведений о природе его, называют ядом брюшного тифа. Ядовитое вещество брюшного тифа, заражение которым обусловливает болезнь, поступает в человеческий организм извне; по мнению же некоторых, оно может образоваться, при известных условиях, и в самом организме человека – самопроизвольно. В первом случае происхождения болезни тифозный яд часто находится при гниении, разложении животных веществ. Развитие в такой среде заражающего при брюшном тифе вещества, бывшего долго неизвестным, в настоящее время совершенно доказано. Поэтому, испарения отхожих мест, заваленных нечистотами ручьёв и прудов, выгребных ям, сточных труб, клоак – и вообще всех мест, где происходит гниение, разложение органических тел, могут служить распространителями заразы брюшным тифом. Я сказал – распространителями, передатчиками болезни, а не производителями её. Это потому, что, как полагают, заражающий брюшным тифом яд, в таких местах, образуется не самопроизвольно при гниении, а только при том условии, если зародыш такого яда каким-нибудь образом попал сюда от больного брюшным тифом. В такой среде этот зародыш, по-видимому, находит благотворную почву для своего развития и размножения, и тогда легко передаётся людям, окружающим это гнездо заразы. Если в такое гнездо разложения не попал зародыш тифозной заразы, то гнездо это и не будет источником заражения брюшным тифом. Многочисленные примеры, при которых, не смотря на близкое присутствие источников гниения, не замечается в окружности развития брюшного тифа, могут подтвердить сказанное. Возникающие из таких источников испарения или заражают организмы здоровых людей при посредстве воздуха, или, заражая предварительно воду, употребляемую людьми для питья. Кроме того, и многие пищевые продукты могут быть носителями тифозной заразы; таковы особенно молоко и недоброкачественное мясо. Брюшной тиф представляет большое сходство с эпидемиями холеры по зависимости развития эпидемий той и другой болезни, при высыхании влаги в верхних слоях почвы. Обе эти болезни при таких условиях усиливаются, так как с уменьшением воды в верхних слоях почвы усиливается гниение заключающихся в них органических веществ и таким образом возникают благоприятные условия для размножения миазмы брюшного тифа.

Тифозная зараза, развившись при всех этих условиях, действует, главным образом, на небольшом расстоянии, распространяясь воздухом довольно слабо в сравнении с другими болезнетворными ядами (ядом кори, скарлатины, сыпного тифа). Этим и объясняется часто замечаемое появление тифа на небольшом только пространстве, в окружности источника заразы. Тем не менее, зараза брюшного тифа все-таки может часто поражать людей и на расстоянии, не приближающихся к источнику заразы – гнезду гниения. Раз появился в известной местности брюшной тиф, он может там, даже после долгого исчезновения, появляться многое число раз, не требуя нового заноса туда зародыша заразы. Это происходит в силу того, что яд брюшного тифа, вне человеческого организма, обладает значительною жизнепродолжительностью.

К числу способов заражения здорового организма ядом брюшного тифа извне – может быть причислен и способ передачи этого яда от больного брюшным тифом субъекта – здоровому. Большая часть врачей согласна, что брюшной тиф никогда не передаётся от лица к лицу непосредственно, так что можно долгое время входить в соприкосновение с больными брюшным тифом и избежать заразы. Наибольшую способность передавать заразу имеют испражнения больного брюшным тифом. Но, по всей вероятности, и воздух, выдыхаемый больным, не может считаться в этом отношении безвредным, так что более или менее продолжительное пребывание в одном помещении с больными брюшным тифом, при отсутствии в помещении чистоты и вентиляции, сохранение в комнате горшков с испражнениями тифозного, или белья, запачканного такими испражнениями, – все это условия, удобные для передачи заразы от больного здоровому. Следует упомянуть, что некоторые из учёных ещё допускают возможность возникновения заразы брюшного тифа самопроизвольно в организме человека, так как, по их мнению, в нем часто бывает достаточно благоприятных условий, для разложения отделяющихся в организме продуктов (содержимого кишок, выделения из лёгких и т. д.). Возникнув таким образом, болезнь поражает прежде всего того субъекта, в котором возникала зараза, а потом уже и может передаваться окружающим лицам вышеуказанными способами. Вообще же вопрос о возникновении вещества заражающего брюшным тифом представляется не настолько ещё обследованным, что об нем в настоящее время нельзя дать категорического заключения. Нет только сомнения, что мнение о возможности самопроизвольного возникновения в организме человека яда брюшного тифа день-ото-дня падает, благодаря опытам и наблюдениям и, с течением времени, нужно полагать, оно падёт совершенно, уступив место мнению противоположному – о внешнем происхождении тифозной заразы.

На заражение ядом брюшного тифа имеет большое влияние восприимчивость организма к заражению. В силу этого условия, некоторые, подвергаясь всем условиям заражения, не заболевают тифом, у заболевших же симптомы болезни, по силе восприимчивости заболевшего организма к тифозному яду, бывают от почти незаметных, до проявляющихся в полной и бурной форме. На восприимчивость к заразе имеет влияние возраст. Наиболее всего брюшным тифом заболевают люди в возрасте от 15 до 30 лет. От 30-ти летнего возраста заболевания становятся реже и у субъектов старее 50-ти лет брюшной тиф можно считать почти исключением. Равным образом предрасположение к заболеванию брюшным тифом в детском и отроческом возрастах различны: дети до 2-х летнего возраста почти не болеют брюшным тифом, с постепенным возвышением возраста, до 15 лет, соответственно увеличивается и восприимчивость к заболеванию. Мужчины несколько восприимчивее к заболеванию брюшным тифом, нежели женщины. Замечают, в противоположность заражению другими болезнями, что крепко сложённые и дородные субъекты более склонны к заболеванию брюшным тифом, чем слабые, хилые. Беременные, роженицы и кормящие грудью женщины, но наблюдениям, сравнительно реже заболевают брюшным тифом. Время года, наиболее благоприятное для развития болезни, осень. Затем следует лето и зима, и наименее даёт заболеваний брюшным тифом весна. Сырое и холодное лето и тёплая зима порождают несравненно более заболеваний брюшным тифом, нежели лето сухое и знойное и зима суровая. Дурное питание, особенно недоброкачественными продуктами, сырые и плохо вентилируемые жилища, при значительном переполнении их людьми, увеличивают предрасположение к заболеванию брюшным тифом. Особенно при таких условиях жизни легко заболевают лица, только что прибывшие в такие места, непривыкшие к этим новым условиям жизни, не акклиматизировавшиеся; такие лица обыкновенно платят наибольшую дань эпидемиям брюшного тифа. Восприимчивость к заболеванию брюшным тифом уменьшается у субъектов, перенёсших уже раз эту болезнь; вторичные случаи заболевания брюшным тифом могут считаться исключениями. Брюшной тиф принадлежит к болезням, встречающимся во всех странах и климатах. От момента заражения тифозным ядом организма до появления болезненных припадков проходит, средним числом, около 3-х недель; часто же период этот может увеличиваться, в других случаях уменьшается до нескольких дней.

Болезнь может начинаться различно. Иногда болезни предшествуют, так называемые предвестники, которые, хотя сами по себе характерного ничего не представляют, но могут иметь важное значение для распознания болезни потому, что ни при одной острой болезни не бывает столь длинного периода предвестников, как при брюшном тифе (от 5 до 10 дней, а иногда и более). В других случаях болезнь обнаруживается почти внезапно. В первом случае больной чувствует дурное расположение духа, усталость, общую разбитость, недомогание шаткую походку, головные боли, частые головокружения, испытывает потерю сна и аппетита, лихорадочное состояние, носовые кровотечения. Иногда – реже – преобладают предвестники и со стороны кишечного канала: боли в животе, расстройство желудка, тошнота, а при этом и лихорадочное состояние. Наконец предвестники брюшного тифа иногда состоят в появлении приступов, по-видимому, обыкновенной перемежающейся лихорадки. Все эти предвестники, предшествуя наступлению болезни, день ото дня увеличиваются, наконец лихорадочное состояние увеличивается и превращается в постоянную лихорадку, горячку. Период предвестников от наступления самой болезни, в большинстве случаев, трудно отделить, так как он без резкой границы переходит в самую болезнь. При внезапном наступлении болезни предвестников не бывает: наступает сильный озноб, а чаще два – три более слабых озноба, которые совершенно укладывают больного в постель. После такого начала горячечное состояние усиливается, температура тела медленно, но постоянно повышается, понижаясь всегда только несколько по утрам и повышаясь опять к ночи. Вместе с этим чувство общей разбитости, слабости значительно увеличивается, усиливаются боли в конечностях и пояснице, появляется сильная головная боль, шум в ушах, часто носовые кровотечения, частые головокружения, даже при малейшем движении. Появившиеся такого рода болезненные припадки, при существующем лихорадочном состоянии у больного, ослабляют последнего до значительной степени и заставляют совершенно слечь в постель. Кожа представляется совершенно сухою; мышление совершается неохотно, больной становится сонливым. Сон беспокойный, прерываемый частыми угнетающими сновидениями; во сне часто больной бредит. Пульс напряженный и частый (более 100 ударов в минуту). Ко всем этим явлениям скоро присоединяются явления, указывающие на страдание кишечного канала. Аппетит теряется, вкус извращён и становится противным, является сухость во рту и значительная жажда. Язык делается сухим и узким; поверхность его имеет довольно характерный вид – он покрыт плотным жёлто-белым налётом, окружённым тёмно-красного цвета каймой. В первые три дня болезни, по большей части, бывает запор, затем открывается понос, усиливающийся, по большей части, до средины и даже до конца второй недели болезни. Частота стула бывает различна у разных больных – от 3 до 10 раз в сутки; испражнения обильны, с сильным запахом. Столь частые испражнения не сопровождаются болями и даже давление на большую часть живота не вызывает этих болей. Только в правой нижней части живота существует значительная болезненность не только при давлении, но ощущается и сама собою. Боли в этом месте существуют часто в продолжение всего течения болезни. При ощупывании живота на этом же месте явственно слышится урчание. Описанные припадки со стороны кишечного канала происходят вследствие особых изменений в кишках – признака характерного для брюшного тифа, вследствие которого и болезнь получила название кишечного брюшного тифа. Изменения в кишках в описываемый нами период болезни состоят в значительном налитии кровью и напухании внутренней (слизистой) оболочки кишок (тонких). При этом подвергаются воспалению железистые мешочки, находящиеся в кишечных стенках. Поражение их начинается в том отделе кишок, который соответствует, по своему положению внутри живота, правой нижней части последнего. В это время железки эти представляются, как и окружающая их слизистая оболочка кишки, также значительно опухшими, увеличенными в объёме. При этом замечается переполнение кишок газами. Рвота, если и бывает при этом, то встречается чаще у детей, чем у взрослых. Около этого же времени опухает селезёнка, – появляются боли в левом подреберьи; увеличенное состояние селезёнки продолжается до периода выздоровления. Часто появляется боль в зеве, при глотании, краснота зева с увеличением миндалевидных желёз, кашель и хрипы в груди, вследствие присоединившегося катарра дыхательных путей. Иногда уже около этого времени (часто же вначале второй недели болезни) появляется сыпь на теле, состоящая из разных пятен, величиною в чечевицу, не возвышающихся над поверхностью кожи и исчезающих, при давлении на них, в момент давления. Высып на теле по силе своей бывает различен – от нескольких только пятен на животе, основании груди и на внутренней поверхности бёдер – до обильного высыпания на всём теле. Высыпание редко происходит сразу, в большинстве же случаев – постепенно; причём, с исчезанием одних пятен, появляются другие. Отдельные пятна существуют от трех до шести дней; после этого срока бледнеют и совершено исчезают, оставляя на тех местах темноватые пятнышки. Хотя в довольно редких случаях, но замечается, что высып при брюшном тифе отсутствует. Опыт дал право некоторым принимать, что чем сильнее высып на теле при брюшном тифе, тем менее опасна болезнь, хотя против такого положения не раз высказывались возражения. Таково состояние больных брюшным тифом в течение первой недели течения болезни. Разумеется, описанные припадки могут изменяться по своей силе и продолжительности в каждом отдельном случае.

Кто хорошо начал, тот сделал половину дела, – но в том только случае, когда и продолжает дело так же хорошо, как и начал оное. Потому, по определении образа действий священника, занимающегося обращением раскольников, при начале его служения, сделаем несколько замечаний о том: как он должен продолжать своё дело для того, чтобы мог ожидать успеха в своём предприятии.

Есть некоторые особенности в положении миссионера – священника, уже начавшего своё дело, но ещё находящегося в таком положении, что последствия трудов его не определились. В таком случае раскольники, очевидно, ещё не составили определённого понятия ни о священнике, ни о его деятельности, – не произнесли о них определённого приговора, а только ещё присматриваются к ним, изучают их; да и сам священник – по таким отношениям к нему раскольников ещё не может видеть: успешно, или безуспешно идёт дело его. Потому самому священник и в отношении к своим нравственным качествам, к своему поведению, и в отношении к приёмам обращения раскольников должен употреблять все меры осторожности и благоразумия, определяемые положением человека, которого внимательно изучают, и должен стараться приобрести доброе о себе мнение раскольников во всех отношениях.

Считая совершенно необходимыми для священника – миссионера все нравственные качества²², и требуя их от священника и при продолжении им обращения раскольников, – мы должны обратить особенное внимание его на те качества, которые по преимуществу нужны при продолжении обращения раскольников.

1) Увлекаясь делом обращения раскольников, как делом святым и высоким, и уже мысленно представляя себе отрадные последствия успеха на этом поприще служения церкви, – священник может иногда жертвовать своим занятиям по обращению раскольников занятиями по другим столько же для него священным – своим обязанностям, – в той мысли, что он уничтожит беспорядки и неустройства, могущие возникнуть в приходе во время его особенной заботы об обращении раскольников, и исправит некоторые ослабления его пастырского попечения о православной части прихода уже по обращении раскольников. Подобный взгляд на дело – взгляд неверный и подобный образ действования – вредный даже в отношении к обращению раскольников. Односторонность священнической деятельности, почти исключительно обращённой на борьбу с расколом, будет скорее вредить православию, даже вредить православию больше, чем расколу. Оставляя для раскольников православных своих прихожан без всякого попечения, он а) позволит в своём приходе возникнуть разного рода беспорядкам, которые отнимут у православия столь важную для него в деле с раскольниками благовидность, б) откроет доступ в недра своего прихода врагам православия – самим же раскольникам, которые, пользуясь небрежностью, в отношении к православной части своего прихода, священника, обратившего все своё внимание на раскольников – могут в тоже самое время, как он обращает раскольников, совращать православных и таким образом делать раскол, быть может, сильнее прежнего, в) уронит себя и в мнении прихожан и в мнении раскольников, как человек небрежный и неисправный в своём служении: решительную небрежность и неисправность человека в одном отношении не может загладить даже величайшая исправность его в других отношениях, г) даже заставит всех заподозрить чистоту своих намерений при обращении раскольников: могут подумать, что он потому с особенным усердием занимается обращением раскольников, что в случае успеха труды его на этом видном и несколько исключительном поприще будут щедро награждены. Все сии последствии односторонности в деятельности священника–миссионера могут сильно вредить его служению, даже тому предприятию, которым он с особенною ревностью и усилием занимается. Священник должен быть всесторонним в своём служении, исполнять совместно, с одинаковою ревностью и исправностью, все лежащие на нём обязанности, если хочет успешно проходить каждый род своего служения в особенности. И хотя самое обращение раскольников при таком образе действий священника может идти медленно, но за то совершаться верно, твёрдо и прочно.

2) Ещё более чем односторонность в деятельности священника–миссионера вредит миссионерскому служению его нетерпеливость, по которой он желает сколько можно скорее иметь успех в деле обращения раскольников, и потому излишне учащает свои беседы, и с неумеренною живостью убеждает их обратиться в православие, и раздражается их медлительностью. Такой образ действий священника а) заставляет думать, что священник заботится не столько об искренности и твёрдости обращения раскольников, не столько об основательном их наставлении, сколько о присоединении их к православию, хотя бы и не искреннем: образ действий, возбуждающий подозрение, что не благо и спасение обращаемых, а вероятнее всего своекорыстные расчёты управляют его деятельностью; б) такой образ действий, побуждающий священника учащать свои беседы с раскольниками, доводит их до пресыщения его учением, делает оное скучным, неприятным и потому не удовлетворительным; в) если ж все это сопровождается раздражением и желчными укоризнами упорству, ослеплению, тупоумию и холодности раскольников, то производит раздражение и в самих раскольниках против священника, и отвращение к его учению, служащему причиною этих неприятных столкновений; г) вообще препятствует раскольникам надлежащим образом обдумать предлагаемое им учение: при раздражении, возбуждаемом в них нетерпеливостью и раздражительностью священника, возможно ли для них отчётливое и беспристрастное рассмотрение спорных предметов? г) да и самому священнику нетерпеливость и раздражительность часто препятствуют надлежащим образом обдумать свои мысли и слова и с надлежащею отчётливостью их высказать; а иногда бывают причиною того, что священник высказывает слова решительно не обдуманные и мысли ложные и соблазнительные для раскольников. Все это вредит успеху обращения раскольников. Нужно священнику с одной стороны – совершенное спокойствие духа и искусство владеть собою в споре с раскольниками, а с другой – наблюдательность. Обладая спокойствием духа, умея владеть собою, он удержится и от неразумного, неумеренного усердия при обращении раскольников и от соблазнительных для них слов и мыслей, и будет идти мерным и верным шагом к своей цели. При наблюдательности он будет определять себе: когда начинать, и когда оканчивать свою беседу, чтобы не раздражать раскольников или неблаговременностью или утомительностью оной; когда можно без вреда, с пользою даже употребить в отношении к ним настойчивость, когда и что нужно в своей речи поправить и пояснить или по поводу неприятного впечатления, производимого на раскольников известными изречениями и мыслями, или по причине их неясности. При таких качествах, делающих священника способным к подобным действиям, продолжение обращения раскольников может быть успешным.

3) Естественное следствие спокойствия духа и искусства владеть собою ровность, по которой священник всегда ведёт себя одинаково, всегда обнаруживает одни и те же убеждения, привязанности, правила жизни и поведения. «С самого вступления в место назначения своего, или в дело особенного поручения, говорит «Наставление священнику», священник должен поставлять себя таким, каким ему должно быть всегда. Кто не таков сегодня, каков был вчера: к тому не окажут доверенности на завтрашний день». (§4). Ровность священника – для всякого свидетельство того, что его убеждения и правила тверды, прочны, что на его слово, на правило, внушаемое им, можно положиться, как на слово зрело обсуждённое, как на правило, проверенное собственным его опытом: в ком не замечают шаткости мыслей, убеждений и правил, того не смеют и заподозривать в этой шаткости, и подозревать в легкомысленности и заученном внушении другим того, что ему самому хорошо неизвестно. Вообще плод силы и твёрдости характера – эта ровность производит неотразимое действие, подчиняет раскольников священнику даже и тогда, когда раскольники не могут объяснить себе, почему священник приобретает над ними такую власть, и почему можно верить его слову. Между тем бесхарактерность, изменчивость священника в своих речах и действиях, под влиянием изменяющихся обстоятельств, заставляет раскольников не только подозревать его самого в нетвёрдости убеждений и правил, но и считать ложными и ошибочными самые его правила. Поэтому для успеха в своём миссионерском служении священнику необходимо, чтобы он и при продолжении обращения раскольников оставался тем же, чем был и при начале служения. Особенно он должен быть ровным и верным себе в тех отношениях, в каких он сильнее бросается в глаза раскольников. Так он должен быть с величайшею точностью верен своей, при начале замеченной в нем раскольниками, набожности, степенности, доброте души, простоте: постоянный вид этих качеств, твёрдость в них будут служить для раскольников свидетельством твёрдости священника в самых высоких и святых правилах.

Все эти качества: спокойствие, искусство владеть собою, ровность должны быть не заученными, не должны быть плодом хитрости, скрытности, но должны быть выражением законной твёрдости воли и плодом господства человека над страстями, определяемого нравственными правилами и целями. Не говорим уже о том, что первого рода спокойствие и ровность недостойны миссионера, занимающегося таким высоким и святым делом: они даже, может быть, и доставят первоначально кратковременный успех миссионеру, – могут сильно вредить миссионеру в дальнейшем его служении. Так как спокойствие, искусство владеть собою, ровность заученные приобретаются не нравственным укрощением и умерщвлением своих страстей, а только навыком искусно скрывать оные в свой душе; и так как страсти подобных мнимо-ровных и спокойных людей не только не слабеют, но часто и усиливаются от своей замкнутости и сосредоточенности в душе, то рано или поздно они прорываются наружу, обнаруживаются с тем большею силою, чем дольше и сильнее были сдерживаемы, и в подобных случаях унижают скрытного человека во мнении людей, как хитрого лицемера, тем ниже, чем выше в их мнении стоял он прежде. Тоже может случиться и с священником спокойным и ровным только по хитрости и скрытности: один какой-нибудь внезапный случай раздражения и запальчивости откроет раскольникам истинный его характер, который так искусно скрывал и истинное нравственное состояние его души, – и, унизив его в глазах раскольников сделает бесполезными все труды его при обращении раскольников. Не этой ровности и не этого спокойствия требуем мы от священника: мы требуем от него ровности и спокойствия, приобретаемых постоянною и мужественною, по требованиям и правилам христианской нравственности, борьбою со своими страстями, полным нравственным господством над ними. Такое спокойствие и такая ровность, как искренние, состоящие в действительном укрощении, даже умерщвлении страстей – никогда не излишние в священнике – всегда помогут ему выдержать свой характер и вести себя достойно своего звания и служения. Да и не зависимо от прямого обнаружения каким-либо поступком того: искренни, или только заученные спокойствие и ровность священника, – эти качества с первого же раза во всем обнаруживают свой характер. Спокойствие и ровность искренние и заученные сами по себе, по проявлению своему в лице, взорах, движениях, и словах человека, ими обладающего, так различны одни от других, что при небольшой опытности каждый без труда отличает их одни от других: заученное редко до такой степени принимает на себя вид естественного, чтобы иметь всю привлекательность и приятность оного. Далее больше: весьма часто по тёмному чувству (инстинктивно) отличают скрытность и хитрость от искренности и откровенности, и, отвращаясь первых, привязываются к последним.

В течение второй недели усиливаются все болезненные припадки, бывшие у больного в течение недели предыдущей. Слабость увеличивается, температура к ночи доходит до наибольшей высоты (часто выше 40° по Цельсию); пульс чистый и менее напряженный. Все описанные выше явления, происходящие вследствие страдания кишечного канала, также увеличиваются. Язык сух, покрыт тёмно-бурой корой с трещинами; такой же налёт появляется на дёснах и зубах. В течение второй недели железки в стенках кишечного канала, бывшие в течение прошлой недели только в состоянии воспаления, теперь подвергаются омертвению и превращаются в струпья, покрывающие слизистую оболочку тонких кишок. Высыпание сыпи на коже увеличивается. К увеличению прежних явлений присоединяется ещё целый ряд симптомов поражения нервной системы. Головная боль не ощущается больным, больной становится апатичным ко всему окружающему; ощущение вообще болей в теле, вследствие упадка чувствования, прекращается; больной, на вопрос, как чувствует себя, отвечает, что хорошо. Сам больной не просит ни пить, ни есть, а пьёт и ест машинально только тогда, когда к тому побуждают его окружающие. Больной большею частию лежит неподвижно на спине, с полузакрытыми глазами, лишь только двигая впереди себя руками и часто произнося бессвязные слова и отдельные звуки. Появляется глухота и подёргивания в различных частях тела. Бред, обыкновенно, спокойный, тихий и бывает только по ночам, при повышении температуры. Во время дневного полузабытья, сонного состояния, в котором обыкновенно бывают больные в это время, выведенный из такого состояния, больной отвечает ещё довольно осмысленно. По ночам бред усиливается; больной лежит без всякого сознания. Смотря по силе болезни и по натуре больного бред может проявляться в различной степени от спокойного, тихого бреда, до бреда неистового, сопровождающегося часто сильными буйными, разрушительными действиями больного. Последняя форма бреда наиболее замечается у малокровных и истощённых субъектов и у истерических женщин.

Третья неделя представляет, в большинстве случаев, самое сильное развитие болезни. Больной находится в состоянии такой слабости, что не может приподняться даже на постели, поворотиться на ней и, в силу тяжести, постоянно сползает вниз. Температура тела по утрам понижается более против прошлой недели, но за то к ночи повышения остаются прежние. Больной находится в состоянии совершенной умственной тупости; органы чувств до того угнетены, что часто самые сильные раздражения (сильный звук, сильный свет, толчки и т. д.) не могут вывести больного из той спячки, в которой он теперь находится. Даже часто бывающие в этом периоде болезни усиленные боли в животе и других частях тела остаются совершенно неизвестными для окружающих вследствие того, что на них больной не жалуется, в силу подавленности чувствования. Физиологические отправления делаются непроизвольными. Новые пятна высыпи на теле уже не показываются, старые пятна исчезают. В это время (иногда, впрочем, с появлением пота – и раньше) на теле появляется высыпь, состоящая из рассеянных, светло-белых просовидных пузырьков, называемая потницей. Пузырьки потницы по большей части появляются в подмышках, в паховых складках, на боках шеи и туловища. Вздутие кишок газами усиливается часто до такой степени, что больному трудно дышать. Толчки сердца часты и слабы; пульс от 90 до 120 ударов в минуту, постоянно ослабевает в своей напряжённости, вследствие ослабления деятельности сердца. Понос часто усиливается. Образовавшиеся в прошлую неделю в кишках струпья в течение настоящей недели отпадают и на их месте остаются более или менее глубокие язвы. Часто кожа покрывается потом, не имеющим благотворного значения и значительно обессиливающим больного. Сгустившаяся слизистая кора на языке, губах, дёснах и зубах склеивает все эти части густой, клейкой, кровянистой массой. Замечается значительное исхудание. В этом периоде болезни к брюшному тифу присоединяются часто осложняющие его болезни, могущие принести смертельный исход. Об этих осложнениях мы упомянем ниже.

Четвертая неделя болезни есть период восстановления. Лихорадочное состояние уменьшается; днём температура больного частию бывает нормальною и только повышается к ночи, пока наконец совершенно не достигнет нормы. Тупость умственная начинает проходить, больной начинает обращать внимание на окружающее. Сон покойнее, нормальнее. Больной уже чувствует значительное истощение, а часто и боли, вследствие присоединившихся болезней. Вес тела больного теперь представляется уменьшенным часто на ½ пуда и более. Язык чище и влажнее. Образовавшиеся в кишках язвы очищаются и начинают подживать. Вздутие кишок и понос уменьшается, дыхание становится свободнее. Увеличенная селезёнка уменьшается. Пульс становится более редким, но твёрдым. Появляется аппетит. С таким постепенным улучшением состояния больного наступает выздоровление его, если течение болезни правильно, не нарушается симптомами других присоединившихся болезней, осложнений. Вообще нужно помнить, что даже и при благоприятном течении брюшного тифа, если была полная его форма, восстановление умственных и физических сил больного совершается в течение только месяцев.

Мы описали тяжёлую, но правильную форму брюшного тифа. Правильность течения болезни скорее даёт право на предсказание благоприятного её исхода. К сожалению, такие формы брюшного тифа довольно редки. В большинстве случаев к брюшному тифу присоединяются осложнения, затягивающие течение болезни на более долгое время, а часто и сводящие больных в могилу. На некоторые то – более важные – из этих осложнений, как имеющие значение для предсказания исхода болезни я теперь вкоротке и обращу внимание.

Одно из довольно частых и опасных осложнений брюшного тифа – кровотечение из кишок. Последнее происходит вследствие существующего при брюшном тифе сильного прилива крови к кишкам и образования язв в последних. Сила кровотечения бывает различна – от самого незначительного примешивания к испражнениям крови до выделения вместо испражнений темно-красного или темно шоколадного цвета дёгтеобразной массы, состоящей, главным образом, из изменённой крови. Если выделяющаяся в кишках кровь не выходит наружу, а остаётся в полости кишок, то на произошедшее кровотечение указывает быстро наступающее крайнее ослабление больного, быстро появляющаяся бледность лица, ослабление пульса, без изменения его частоты, холод конечностей, временное возвращение сознания. Кишечные кровотечения могут случаться как в начале болезни, так и в дальнейшем её течении. В первом случае кровотечения опаснее, чем во втором, так как больной, значительно ослабевая, не в состоянии бывает перенести той высокой температуры, какая бывает у больных в последующее течение болезни. В силу этого позднее кровотечение можно считать менее опасным. Само собою разумеется, что обильные кровотечения опаснее менее значительных, по своим ослабляющим последствиям я возможности скорого наступления паралича сердца. Чем сильнее форма брюшного тифа, тем опаснее осложняющее его кишечное кровотечение.

Если язвы в кишках увеличиваются вглубь, то они могут произвесть прободение кишок, причём газы и содержимое кишок входит в брюшную полость. Это весьма опасное осложнение может наступить как при слабой, так и при сильной форме брюшного тифа. Прободение кишок – осложнение довольно редкое (приблизительно 1 случай на 100 больных брюшным тифом); наичаще случается с 3-й недели болезни и бывает чаще у мужчин, нежели у женщин. Симптомы прободения кишок: сильная боль в правой нижней части живота, скоро переходящая на весь живот (на эту боль больной не жалуется разве только тогда, когда находится в состоянии глубокой спячки, тупости), учащение и ослабление пульса, вздутие живота газами, значительная бледность, упадок сил. Больной может погибнуть в момент прободения кишки, или по прошествии 1–2 суток, вследствие острого воспаления брюшины (оболочки, выстилающей внутреннюю поверхность брюшной полости).

Впрочем, воспаление брюшины – хоти и редко – может быть осложнением брюшного тифа и без прободения кишки, а просто вследствие перехода воспаления с кишок на брюшину. Быстро появляющиеся сильные боли в животе, падение пульса, частая рвота, холодные поты и быстрый упадок сил – симптомы этого осложнения брюшного тифа.

Иногда существующие в кишках язвы весьма долго не заживают. Они вызывают постоянное лихорадочное состояние, пока наступит смерть от истощения. Появившийся в первую неделю болезни лёгочный катарр, в течение последующего времени, может усилиться до появления воспаления лёгкого. Колотье и боль в груди, тяжёлое дыхание, кровянистая мокрота, выделяющаяся с кашлем – явления указывающие на такое опасное осложнение болезни.

Как на весьма частое и опасное осложнение брюшного тифа следует указать на пролежни. Это – омертвение кожи, иногда поверхностное, в других случаях значительно глубокое, на тех местах тела, которые подвергаются давлению при лежании больного на спине, пояснице, лопатках, пятках. У некоторых больных замечается весьма лёгкое появление их и на других частях тела, по-видимому, не особенно значительно подвергающихся давлению (на ушах, щеках, по бокам туловища и т. д.). Степень развития пролежней различна – от появления только красноты, до омертвения кожи, подкожной ткани и даже мускулов. Чаще всего пролежни являются на третьей и четвертой неделях болезни. Пролежни могут угрожать опасностью жизни или потому, что, производя значительные разрушения ткани, производят расстройства в позвоночном канале, или в силу истощающего больного нагноения, или, наконец, тем, что гнилостные продукты пролежней, попав в кровь, могут произвести её заражение.

Другие осложнения, встречающиеся при брюшном тифе суть: омертвение слизистой оболочки кишок, кровоизлияния в селезёнке, ожирение печени и нарывы в ней, желтуха, воспаление околоушных слюнных желёз (нарывы у ушей), катарр рта, зева и глотки, часто с образованием на этих местах изъязвлений, дифтерит глотки, закупорка сгустившеюся кровью кровеносных сосудов, носовое кровотечение, отёк и омертвение лёгких, воспаление сердца, воспаление подрёберной плевы, кровоизлияние в мозгу, воспаление мозговых оболочек, воспаление внутреннего уха, накожные нарывы, разрывы мышц, вследствие их перерождения, выпадение волос и др.

Случается, что после перенесения болезни, когда уже все явления заставляют предполагать близкое выздоровление больного, вторично начинается развитие брюшного тифа, вследствие вторичного заражения тифозным ядом. Хотя такое повторение болезни длится значительно короче первого её раза и симптомы, обыкновенно, бывают выражены слабее, тем не менее возврат болезни должен считаться всегда опасным осложнением, в виду сильного ослабления, перенёсшего уже раз болезнь. Такие повторения болезни могут начинаться от 8 до 30 дня после падения лихорадки.

Продолжительность течения брюшного тифа различна – наименьшая в 18 и наибольшая в 50 суток. Присоединившиеся к болезни осложнения, в большинстве случаев, значительно замедляют течение болезни.

Формы брюшного тифа представляют значительное разнообразие – от формы, сопровождающейся всеми описанными выше припадками, с присоединением часто осложняющих болезней, до самых слабых форм, при которых симптомы болезни на столько слабо выражены и время течения болезни при этом так сокращено, что болезнь с трудом может быть признанна такою серьёзною как брюшной тиф. В каждом отдельном случае брюшного тифа могут преобладать те или другие симптомы; так, в одном случае преобладают болезненные явления со стороны головного мозга, в других случаях преобладают болезненные явления со стороны кишечного канала, иногда – явления расстройства печени и т. д.

При предсказании благополучного исхода болезни не лишне знать следующие некоторые условия. Субъекты чувствительные, нервные допускают для предсказания благополучного исхода более сильные симптомы, нежели субъекты мало впечатлительные, твёрдые. Брюшной тиф хуже переносится людьми жирными, дородными, нежели худыми, мускулистыми. У пьяниц он имеет худшее предсказание, чем у людей трезвых. У родильниц, страдающих хроническими болезнями (при сравнительно реже случающемся заражении таких лиц ядом брюшного тифа) и у субъектов, страдающих сердечными болезнями – предсказание при брюшном тифе сравнительно хуже. Тоже можно сказать и о лицах, страдающих болезнями дыхательных органов. Чем дольше длится лихорадочное состояние и выше температура у больного (выше 40° по термом. Цельсия), тем предсказание благополучного исхода болезни хуже. Чем субъект моложе, тем он легче противостоит высокой температуре при брюшном тифе. Слабый, но частый (более 120 ударов в минуту) пульс – явление указывающее на слабость сердца и на возможность паралича сердца – должно считаться признаком весьма серьёзным; менее угрожающ признак этот у детей и у нервных особ; чем старше возраст больного, тем признак этот ухудшает предсказание. Чем сильнее во время болезни мозговые расстройства, тем предсказание лучше. Смерть при брюшном тифе может наступить в различные периоды болезни. Уже между шестыми и десятыми сутками она может наступить вследствие ненормально высокой температуры больного и паралича сердца. В более же позднем периоде болезни смерть, большею частию наступает или вследствие истощения организма, или же больного поражают присоединившиеся к болезни осложнения её. Наибольшая смертность при брюшном тифе бывает в течение третьей и четвертой недели болезни, но и в периоде выздоровления смерть может наступить вследствие присоединившихся осложнений. Процент смертности при брюшном тифе зависит от характера каждой отдельной эпидемии. Вообще же он колеблется между 18 и 25 на 100 тифозных больных.

Период выздоровления, поправления от болезни бывает весьма различен по своей продолжительности. Изменения, производимые в организме брюшным тифом настоль велики, что даже при слабых формах болезни период выздоровления длится от 10 до 15 суток: при более же сильных формах, а также формах с осложнениями период этот может длиться во много раз долее. Очень часто после болезни люди чувствуют себя как бы переродившимся; питание улучшается, здоровье поправляется сравнительно с состоянием, бывшим до болезни. С другой стороны, бывают случаи, где брюшной тиф оставляет в организме следы на всю жизнь, в виде паралитических явлений, чахотки, недостатков в умственной сфере, как напр. ослабления памяти, затруднения процесса мышления, слабоумия, идиотизма.

3. Давление воздуха и барометр.

Долго люди думали, что воздух не имеет веса.

Так думали, однако, только до тех пор, пока естествоиспытателям не пришло в голову свесить воздух на весах и тем наглядно убедиться в том, что воздух действительно имеет вес.

Взяли большую стеклянную бутыль с краном и помощию особого насоса выкачали из неё весь содержащийся воздух. Сперва свесили пустую бутыль, а затем, открыв кран, наполнили её воздухом и свесили снова. Разница в весе показала вес воздуха.

Таким образом оказалось, что кубический фут воздуха весит 8 ½ золотников, а сплошная кубическая сажень, сложенная не из дров, а из чистого воздуха, весила бы около пуда (30 фунтов 35 золотников).

Приняв во внимание весь объем окружающего землю воздушного океана, учёные определили его вес в 9 ½ триллионов фунтов²⁵.

Имея столь значительный вес, атмосфера производит на все предметы земные страшное давление. Каждая частица давит на другую и чем ниже (т. е. ближе к земной поверхности) лежит воздушная частица, тем большее количество других воздушных частиц давит на неё.

Вычислено, что на всякое тело, находящееся на земле, воздух давит с такою силою, как если бы над этим телом стоял столб воды без малого 5 сажен вышиною. На человека давит сверху воздух, как будто бы над нашей головой стояла тяжесть в 50 пудов весом. Отчего же мы не чувствуем этой тяжести? По самой простой причине: воздух давит на нас сверху, снизу и с боков, – одним словом со всех сторон с совершенно одинаковой силой; воздух находится и внутри нас, в наших лёгких. Потому то мы и не чувствуем его давления и свободно двигаемся в нём. Но если бы давление воздуха действовало с одной только стороны, то оно тотчас бы оказалось с большой силой. Для доказательства этого давно уже был сделан один любопытный опыт. Взяли два металлические полушара, которые плотно складывались краями, так что образовали целый пустой шар; к одному полушару приделан был кран. Сложили вместе оба полушара плотно, не скрепили их ничем, но вытянули из них воздух. Поэтому внутри у них воздуха не было, а снаружи воздух на них давил всею своею тяжестью. От этого оторвать один полушар от другого – никакой, самый сильный, человек не мог. Полушария были взяты довольно большие и к ним приделана была рукоятка: запрягли двенадцать лошадей к каждому полушарию, – всего, следовательно, было 24 лошади: и они не могли оторвать их друг от друга.

Вам небезынтересно будет узнать, как дошли люди до того, что воздух производит это давление и как определили силу этого давления. Для этого припомните устройство насоса, которым накачивают воду в колодце. Он состоит из деревянной осмолённой трубки, внутри которой ходит палочка с поршнем на конце. Одним концом трубка опущена в воду. Когда вы потянете за палку, – поршень подымается, а за ним вслед подымается по трубке и вода. Чем объяснить это поднятие воды? Очень просто: под поршнем нет воздуха, а на поверхность воды давить весь воздух, находящийся над землёю; он и вгоняет воду в трубку.

Теперь другой вопрос: будет ли вода подыматься вверх на неопределённую высоту за поршнем всасывающего насоса, или нет? До времён Галилея никто и не думал, что есть такая граница, дальше которой вода не может подыматься в насосе. Самое поднятие воды в насосе древние объясняли довольно своеобразно; по их мнению природа боится пустоты, а посему и стремится наполнить поскорее водою образовавшуюся пустоту. Подобными громкими фразами они только обманывали самих себя и скрывали своё невежество под фигуральною речью.

Но один случай вывел их из заблуждения. Дело обстояло таким образом. В шестнадцатом столетии на дворе тосканского герцога (во Флоренции) вырыли колодезь, откуда думали провести воду в верхний этаж дворца. Вставили в колодезь трубу и начали качать; как ни качали, вода стала в трубе на 32 фута (без малого 5 сажен) и не поднималась выше. Позвали учёных и потребовали у них объяснения явления. Учёные думали – думали, да и порешили, что природа боится пустоты только до известного предела, дальше которого она этой пустоты не боится и что этот предел равняется 32-м футам.

Профессор Торричелли, узнав об этом случае, прибыл на место происшествия и исследовал явление всесторонне. Он не удовольствовался «боязнью пустоты», считая это объяснение громкою и красивою фразою. Он решил, что вода следует за поршнем не вследствие боязни пустоты, как, с лёгкой руки Аристотеля, говорили древние, но оттого, что воздух, давя на поверхность воды, вгоняет её в трубку на высоту 32 футов. И так высота водяного столба в 32 ф. есть мера давления воздуха, т. е. говоря иными словами, воздух производит на каждое тело такое давление, как если бы над ним находился водяной столб в 32 фута.

Для того чтобы проверить справедливость своего предположения, Торричелли сделал такую посылку: ртуть в 13 ½ раз тяжелее воды, следовательно, если мои доводы верны (думал он), то воздух будет удерживать столб ртути в 13 ½ раз меньше водяного.

Торричелли взял тонкую стеклянную трубку, запаянную с одного конца, наполнил эту трубку ртутью и, зажав трубку плотно пальцем, перевернул её над чашечкой наполненной ртутью. Вообразите его радость, когда ртуть в трубке опустилась и остановилась как раз на высоте 30 дюймов, предсказанной Торричелли. Таким образом Торричелли доказал, что воздух давит на все тела с силою ртутного столба в 30 дюймов высоты.

Нельзя не обратить внимания на тот метод, посредством которого мышление и опыт истинного естествоиспытателя идут рука об руку. Если бы человеческий ум не опережал опыта и не руководил им, то мы бы переходили слепо от одного опыта к другому и собирали бы только массу голых фактов, не извлекая из них никаких важных выводов. Что же касается до соперников Торричелли, то они служат нам поучительным примером тормозящего влияния предрассудка на человеческий разум. Вместо того, чтобы принять простое объяснение Торричелли, что столб воды поддерживается давлением атмосферы, учёные того времени прибегали к самым невозможным, самым парадоксальным натяжкам; так один знаменитый аббат того времени предпочитал утверждать, что водяной столб висит на невидимых нитях.

Трубка Торричелли представляет собою первоначальный вид барометра, инструмента, служащего для измерения давления воздуха. Если мы к такой трубке приделаем дощечку с делениями на дюймы, то мы получим простейший барометр с чашечкой. Когда давление воздуха станет больше, ртуть в трубке поднимается, когда давление воздуха уменьшается, то оно становится в состоянии удерживать меньший столб ртути и ртуть опускается.

Таков простейший барометр. Иногда вместо того, чтобы приделывать особую чашечку, загибают открытый конец стеклянной трубочки коленом вверх²⁶ и такой барометр называется сифонным барометром.

Эта форма барометра самая распространённая и наиболее употребительна на практике.

Между изменениями барометра и состоянием погоды существует строгая зависимость, что до некоторой степени оправдывает значение барометра, как предсказателя погоды. Так известно, что в наших климатах барометр в хорошую погоду обыкновенно стоит выше 30 дюймов; в дурную же – дождь, снег, ветер, бурю – ниже этой точки. Вследствие такого совпадения высоты барометра с погодой на нем делаются следующие отметки на дощечке.

Рассматривая барометр, как прибор, показывающий перемены погоды, не нужно упускать из виду, что действительное специальное его назначение состоит только в измерении давления воздуха. Поэтому, если перемена погоды весьма часто совпадает с изменениями атмосферного давления, то из этого нельзя заключать, чтобы то и другое было связано неизменным образом. Но тем не менее это совпадение существует, хотя и не избавлено от весьма частых исключений.

Опытами дознано, что тёплый воздух легче холодного. Наше обширное государство подвержено преобладающему действию двух ветров: северо-восточного и юго-западного. Северо-восточные ветры дуют с полярных стран; они, как наиболее холодные и плотные поднимают барометр; доходя до нас, они пробегают обширные пространства, поэтому всегда бывают сухими и сопровождаются ясною погодой и чистым небом, наоборот, юго-западные ветры дуют к нам с моря из тёплых стран; как самые тёплые и в следствии того самые тяжёлые, они заставляют падать барометр; но в тоже время, будучи насыщены парами воды при прохождении через океан, они приносят к нам с собою дождь. Этими фактами и объясняется частое совпадение изменений барометра с изменением погоды. Вообще можно принять общим правилом, что когда барометр поднимается или опускается медленно, напр. в продолжении двух или трех дней, подвигаясь при этом к хорошей погоде или к дождю, то можно с полной достоверностью полагать, что показания его будут верны.

Мы видим теперь, какое громадное значение имеет барометр в мореплавании и в сельском хозяйстве. Корабль не отправится в путешествие в то время, когда барометр спускается к буре и ни один сельский хозяин не начнёт убирать свой хлеб. В настоящее время громадное распространение телеграфных сетей значительно возвысило практическую важность барометрических наблюдений. Собирая своевременно барометрические показания различных точек земного шара, центральные обсерватории (напр. Пулковская обсерватория в С.-Петербурге) имеют возможность предугадывать бурю за несколько часов и своевременно посылать свои предостережения в отдельные приморские города, для того чтобы там имели время употребить все средства для предотвращения наступающей опасности.

К.

Товарищество «Лурье и Якушин» в Пинске (Минск. Губ.)

(Бывш. Якушик и Билинко, в с. Достоеве).

изготовляет следующие машины и орудия: плуги, бороны, окучники, драпачи, почвоуглубители и т. д.

Машины высылаются по получении 1/3 денег; а остальные 2/3 уплачиваются при получении машин с жел. дороги.

Правила сии определяют: а) предметы, на которые должно быть обращено особенное внимание миссионера– священника; б) характер убеждений, которыми нужно пользоваться; в) тон убеждений и г) правильный ход состязания.

1) Если при начале обращения раскольников для того, чтобы с первого же раза не оттолкнуть их от себя опровержением верований самых дорогих для них, полезнее заниматься разностями меньшей важности, пользующимися меньшею привязанностью раскольников; то при следующих состязаниях, при продолжении их обращения, нужно, по преимуществу, обращать внимание их на разности существенные и важнейшие, на заблуждения особенно грубые, тяжкие и гибельные. Дело священника примирить раскол и раскольников с православием не в букве, не во внешности только, но и в духе, научить их истинам веры, от истинного или ложного усвоения, от принятия или отвержения которых зависит спасение человека, и вообще сделать их истинными членами православной церкви, достойными наследовать спасение.

Главные между ними и нами разности касаются учения о церкви, таинствах и антихристе. Сими главнейшими разностями и должен по преимуществу заниматься священник, если хочет привести раскольников к обращению истинному, искреннему и спасительному. На эти предметы советуют обращать особенное внимание и пастыри церкви русской, сведущие в деле обращения раскольников. «Все учение об истинной церкви, о необходимости в истинной церкви священства и об антихристе, говорит один из них, – священник должен знать в совершенной подробности и со всеми возможными доказательствами из старых книг, так, чтобы всякое доказательство могло быть произнесено им наизусть во всяком месте и во всякое время, совершенно без замедления, а в случае требования поверки тотчас могло быть показано в книге. Ибо в учении об истинной церкви, священстве и антихристе у всех раскольников заключаются самые главные спорные пункты с православною церковью и от основательного прояснения именно этих пунктов зависит убеждение раскольников в истине церкви православной» (См. Проект миссионерск. образования отд. VI).

Если мелкие секты, принадлежащие к которой либо из главных сект, имеют, кроме означенных, ещё какие-либо важные и существенные, по их мнению, разности с православными, то священник, узнавши оные, и собравши доказательства православного учения из писаний отеческих в опровержение их, должен заняться с особенным вниманием и сими разностями при состязаниях.

2) Общее направление и характер наставлений, назначаемых для раскольников, обращением которых занимается священник–миссионер, определяются исходною точкою всех раскольнических заблуждений и главным источником и главною опорою оных.

а) Исходная точка раскольнических заблуждений заключается в неправильном взгляде их на древнецерковные славянские книги, по которому они не допускают в них ни малейших погрешностей и ошибок, и частию неумышленного, а частию и умышленного повреждений оных; источником же и опорою этих заблуждений служат эти самые книги, так как из них почерпают раскольники и свои лжеучения и доказательства для оных. И как для большей части своих верований и убеждений раскольники, кроме этих книг, нигде не могут найти – даже мнимых доказательств – ни в соображениях разума, ни в подлинных писаниях отеческих, изданных в позднейшие времена с надлежащим вниманием, без искажений и вставок раскольнических, напротив всюду здесь могут встречать обличения себе, то признают верными, убедительными и обязательными для себя только те доказательства, которые заимствуются из старинных книг, немало повреждённых раскольниками, и потому нередко говорящих в их пользу. Такими доказательствами и сами они пользуются в спорах с православными, таких же доказательств требуют и от православных.

Убеждение раскольников в непогрешимости всего, содержащегося в старинных церковных книгах и доверие ко всему, в них заключающемуся, служащие исходною точкою их заблуждений и основанием правил, которыми они руководствуются при состязаниях с нами, указывают и нам православным те правила, которыми мы должны руководствоваться относительно характера рассуждений и доказательств в состязаниях с раскольниками. Именно:

а) Так как раскольники в делах веры не верят ничему, не утверждающемуся на доказательствах, заимствуемых из древне-церковных книг; так как на доказательства часто разумные смотрят с крайним предубеждением; то на всякую речь касательно какого-либо предмета веры, в котором должно уверить или разуверить раскольников, священник должен иметь доказательства из преимущественно уважаемых раскольниками книг, внимательно избранные, самые ясные и прямые. «Покажи нам, обыкновенно говорят они собеседнику, на каждый вопрос ответство от святого писания, не приводя никаких своемышленных натягательств». Потому при действовании по обращению раскольников нужно употреблять убеждения всегда со свидетельствами из древних, до патриарха Никона составленных или напечатанных, отеческих и церковных книг, особливо же из книг, преимущественно пред другими уважаемых раскольниками, – убеждения как в неправильности содержимых ими мнений, так и в действительной истине и правильности того и другого, утверждаемого и принимаемого православною церковью. Только такое убеждение в неправильности своих мнений и в действительной правильности того или другого, принимаемого православною церковью, раскольники могут принять, и только от такого убеждения раскольников можно ожидать желаемого успеха.

б) При этом священнику нужно быть крайне осмотрительным – при опровержении и оценке разных мыслей и слов раскольнических, чтобы не оттолкнуть от себя раскольников резким отзывом о какой либо мысли, основанной на местах из старинных книг; безопаснее всего каждой мысли противопоставлять мысли, заимствованные из церковных и отеческих книг, и таким образом авторитету важному противопоставлять авторитет, по важности равносильный.

в) Искусно, не оскорбляя благочестивого чувства раскольников, священник должен мало-помалу ослаблять неразумное, безусловное доверие к старопечатным книгам, возбуждать законное недоверие к оным: а) сопоставляя прямо противоречащие одно другому и уничтожающие одно другое учения, заключающиеся часто в одной и той же книге, даже в одном и том же месте; б) объясняя сии противоречия намеренным или ненамеренным искажением известных мест и вставками своих мыслей в книги – что могли позволять и позволяли себе типографские справщики и расколоучители. Особенно такое объяснение будет правдоподобно в глазах раскольников, когда при сличении нескольких древних изданий одной и той же книги окажутся значительные разности в сих изданиях; и в) после заметного впечатления, прозведённого на раскольников сими замечаниями, прямо убеждая их – не доверять безусловно и неразумно древне-изданным церковным книгам. Когда неумеренное доверие их к сим книгам ослабеет, когда раскольники убедятся в необходимости изучать святую веру не по одним этим книгам: тогда для них могут иметь надлежащий смысл и значение и другие доказательства, представляемые нами против раскола и в пользу православия.

3) Касательно тона увещаний и наставлений, делаемых раскольникам, обращением которых занимается миссионер – священник, он должен иметь в виду следующее замечание из «Наставления священнику относительно заблуждающих от истины веры»: заметь, говорит «Наставление» священнику, что повелительный тон, суровые выговоры, насмешки, колкости, упрёки в пристрастии, а особливо злословия, никогда не доставляют убеждения, а только повод к раздражению и ненависти, часто же и к сомнению о предлагаемой истине; потому что и в самом деле, что это за истина, которую надобно защищать такими неприличными доказательствами? Всякая истина имеет свои чистые доказательства. Вооружайся божественным терпением, чтобы кротко выслушивать все возражения заблуждающих, даже глупые и ребяческие их извороты. Знай, что выходя из терпения, ты вредишь не противнику, но себе и своему делу, потому что теряешь ясность спокойного рассматривания предметов, и удобство спокойного распоряжения твоими способами» (§§24 и 26). Потому в тоне наставлений и рассуждений священника– миссионера а) не должно быть запальчивости, дерзости, грубости и насмешливости. Тон речи даже обыкновенной, проникнутый подобными свойствами, бывает и неприятен, и оскорбителен для слушателей, раздражает и вооружает их против человека, дозволяющего себе подобный тон, и предубеждает их против самых его рассуждений. Тем неприятнее подобный тон в священнике – миссионере, тем более вооружает он раскольников и против него, и против его учения. Кто будет видеть в нем достойного продолжателя высокого служения апостольского, когда он будет говорить не языком и тоном апостольским? Речь, исполненная колкостей и насмешек, даже – не речь христианина! Чем оправдает кто бы то ни было его запальчивость, если бы и нашлись между раскольниками лица до такой степени снисходительные к священнику, что постарались бы извинить и оправдать его? Ни правота его учения, ни его ревность к своему служению не дают ему права на подобный тон речи; ни заблуждения раскольников, ни их упорство в оных – не делают их заслуживающими грубой брани. Кто будет снисходительно и с сочувствием слушать речь священника–миссионера, когда в ней нет других доказательств в пользу своего учения, кроме насмешливого опровержения раскольнических заблуждений? Насмешка над их верованиями, дорогими для них, вооружает раскольников и против священника, и против учения православного, но не убеждает нисколько. В смешном виде можно все представить; но это ещё не знак того, что действительно смешно и нелепо представляемое смешным, и что истинно и досточтимо то, что противоположно оному. Торжество истины тогда полно и совершенно, когда заблуждение падает пред нею и уступает ей победу над собою и в том случае, если предстаёт пред него во всей своей силе и благовидности. Но истину ослабляют, когда стараются ей доставить победу над заблуждением недостойными средствами. Если такие последствия и для миссионера, и для его служения, и для его учения может иметь тон его речей грубый, дерзкий и насмешливый: то очевидна обязанность священника–миссионера избегать подобного тона. б) В тоне священника не должно быть самонадеянности и повелительности. Сознание правоты своего дела, превосходства своего образования пред образованием раскольников, сознание преимуществ положения миссионера, как пастыря господствующей церкви, получившего от неё и от правительства полномочие обращать раскольников в православие – могут сообщить не мало самонадеянности и повелительности тону священника, по которым он может беседовать с раскольниками так, как бы их обращение было уже делом решённым и необходимым, и им предстояло отказаться без малейшего сопротивления и без возражений от всех своих верований. Тон ошибочный, могущий сильно вредить миссионерскому служению священника, не имеющий в себе ничего общего с неоценимым качеством речи священника–миссионера – властию, обыкновенно называемою апостольскою, составляющею принадлежность слова помазанного, и происходящего не из того источника, из которого происходят повелительность и самонадеянность тона. Повелительный и самонадеянный тон речей священника–миссионера оскорбляет самолюбие раскольников, возбуждает неуважение к священнику за то, что он не понимает истинных своих прав – прав миссионера, и делает раскольников упорными в своих заблуждениях. В самом деле, как объяснить в пользу священника подобный тон его? Пока он не обратил раскольников и не сделал их своими прихожанами, он ещё не имеет никаких прав и власти над ними, и потому не имеет права говорить им повелительно; а говорить самонадеянно неприлично даже одержавши верх в споре с раскольниками, тем неприличнее, когда ещё ничего подобного не было! Священник считает своё учение верным и потому говорит так самонадеянно и повелительно с раскольниками, как заблуждающими? Но пока ещё спор не решил, которая сторона справедлива и которая погрешает, – его учение точно также есть искомое, предмет исследования, как и раскольническое, и не больше пока имеет прав на их благоговение, как и их учение – на его уважение. Пока спор не кончился в его пользу, раскольники имеют совершенно одинаковые с ним права стороны, состязающейся касательно данного предмета, и в отношении к ним не уместен его тон повелительный. Он учёнее их; он пастырь господствующей церкви, – получил и от церкви, и от правительства полномочие обращать их в православие? Это даёт ему превосходство над ними, но не даёт прав на тон повелительный и самонадеянный. Учёность даёт человеку власть над другими – только теми, которые сами ему уступают власть над собою. Господство церкви православной в России не даёт священнику никакой власти над раскольниками, которые не покушаются на благо церкви православной. Что же касается до полномочий его как миссионера, то церковь требует от своих миссионеров, чтобы обращение раскольников совершалось совершенно свободно, без принуждения, и не даёт ему в отношении к раскольникам других прав, кроме прав, которые имеет в состязании та и другая сторона спорящая, – хотя и поддерживает известным законным образом сторону миссионера. Таким образом и с этой стороны миссионер не имеет ни малейшего права на повелительный тон с раскольниками. Все это знают и раскольники, по крайней мере опытнейшие из них, и не опустят случая дать ему урок скромности и приличия в поведении, упорствуя сами и других расположивши к упорству в заблуждениях. Чтобы избежать подобного невыгодного положения, миссионер–священник должен соблюдать величайшую скромность и смирение в тоне, и, не присваивая себе при состязаниях никаких особенных прав и преимуществ сравнительно с теми, какие принадлежат в одинаковой степени ему и раскольникам, как сторонам спорящим, должен уважать законные права раскольников при состязаниях, и ни мало не выставлять на вид своих преимуществ пред ними. Между сторонами, которые признают одинаковые друг с другом права и преимущества, скорее возможно откровенное, беспристрастное и рассудительное рассмотрение спорного вопроса. Но с другой стороны в) в тоне наставлений священника–миссионера не должно быть вялости и расслабления, излишнего смирения, доходящего до унижения и ласкательства. Вялость и расслабление в тоне показывали бы недостаток сочувствия священника к своему делу и к своему учению, и делали бы его наставления неспособными производить сколько-нибудь сильное впечатление на его слушателей – раскольников. Для того, чтобы сильно действовать на других своим словом, нужно говорить священнику с силой и с сочувствием к своему предмету. Тон речи униженный и ласкательный заставляет наставляемых неблагоприятно смотреть и на миссионера, и на его учение. «Должно быть есть что-нибудь нечистое, могут думать раскольники, и в намерении, и в учении миссионера, когда считает нужным, для достижения своей цели, обращаться к таким недостойным средствам расположить нас к себе, каковы унижение и ласкательство. Это не язык человека, проникнутого сознанием высоты и святости своего служения!»

Избегая всех, означенных нами, погрешностей в тоне своих наставлений, священник–миссионер должен сообщить тону своих наставлений качества противоположные сим погрешностям. а) Тон его наставлений должен быть кроткий, спокойный и серьёзный. В каждом слове, в каждой мысли священника, выражении их должны обнаруживаться христианская любовь к наставляемым, глубокое уважение к священным предметам спора, уважение даже к ложным убеждениям заблуждающих, и умеренность в суждениях о них. Кто умеет сообщить такие свойства своим речам и рассуждениям, того снисходительно выслушивают, тому открывают свои убеждения без опасения подвергнуть оные осмеянию и поруганию, того суждения высоко ценят, как суждения человека рассудительного, благомыслящего и благонамеренного. б) Тон его наставлений должен быть скромный, братский. Во всех речах и рассуждениях миссионера должно проявляться сознание его, что он имеет дело с людьми, имеющими с ним одинаковые права в отношении к состязанию, – с людьми, которые имеют полное право защищать пред ним свои убеждения, и требовать от него разрешения разных недоумений своих касательно православного учения. Такой тон рассуждений миссионера заставляет раскольников забывать в нем учителя, намеревающегося внушить им своё учение, – заставляет их забывать, что он и они уже имеют свои различные, предзанятые, внушаемые православием или расколом убеждения касательно спорного предмета, – заставляет видеть в спорном предмете только предмет общего исследования, приводя в забвение то, что есть в учении одной стороны неприятного и оскорбительного касательно учения о том предмете другой стороны: все это делает более возможным и беспристрастное исследование предмета и примирение между собою разномыслящих. Но в) с другой стороны, тон рассуждений и наставлений, священника должен носить на себе отпечаток власти, силы и важности – это необходимые качества наставлений, которые говорятся с глубоким убеждением в истине, святости, высоте и важности предлагаемого учения. Наставления, имеющие в себе означенные качества, невольно подчиняют ум и волю обращаемых миссионеру, и открывают его слову доступ к их сердцу.

4) Правильный ход состязания определяет также «Наставление священнику относительно заблуждающих от истины веры». «Дабы опровергать действительно и основательно, говорит это «Наставление», должно держаться следующего духа: 1) узнав предварительно заблуждение, его существенное основание и образ мышления заблуждающего, прежде всего должно с точностью определить предмет спора, и отделить его от того, в чем согласны обе стороны, так, чтобы осталось в виду только спорное: «вот о чём идёт дело! вот что я принимаю, а ты отвергаешь»! Иначе каждая сторона будет говорить своё и после долгого спора каждый будет находить, что другой говорил не о том, о чем должно было говорить. Очевидно, что из сего не может произойти никакого убеждения. 2) Также точно надобно верно определить и причины, какие заблуждающий представляет в доказательство своего мнении, и повторить ему их точно, беспристрастно и без ослабления их силы, дабы заблуждающий сам признался, что его понятие правильно, что мыслей его не искажают, и что он и сам выразился бы не иначе. Таким образом опровержение пойдёт основательно и надёжнее произведёт должное убеждение. 3) Нередко случается, что спорящие в жару своего спора удаляются от предмета; начинают спорить о постороннем, – и путают друг друга. Священнику отнюдь не должно удаляться от спорного, ещё не решённого предмета, а также и противника своего, когда он начинает уклоняться от предмета, тотчас остановить и сказать: вот ваш предмет: решим его, и потом перейдём к другому. Это избавляет от множества самых неприятных последствий, какие бывают от бестолковых споров, особливо у людей, которые не научились владеть своим самолюбием. 4) Видеть себя в заблуждении обыкновенно весьма больно для самолюбия, – и только по этой причине многие заблуждающие не признают себя убеждёнными в предложенной им истине. В таком случае хорошо найти естественный повод к извинению их заблуждения; а это часто бывает не трудно: потому что многие неправильные мнения в первом своём основании бывают истинны, и потом делаются ложными от неправильных заключений, одностороннего взора и проч. Таковое извинение делает в заблуждающем менее горьким чувство его заблуждения, и удобнее располагает его принять отвергаемую им истину. 5) Самое опровержение состоит в разрушении оснований или причин несправедливого мнения или заблуждения, которого держится заблуждающий. Должно начинать или теми истинами, в которых он согласен с нами, и показывать ему связь и согласие с ними отвергаемой им истины; или обратить его внимание на несогласие его мнения с теми истинами, и на вредные последствия от его мнения. Но при сем должно представлять одно доказательство за другим со всею ясностью, и отнюдь не оставлять ни одного из них до тех пор, пока заблуждающий совершенно выразумеет его тон, чтобы можно было поручиться за то, что он выразумел. 6) Из всякого заблуждения обыкновенно можно выводить множество самых гнусных следствий, таких, которые заблуждающему часто даже и в голову не входили, и которые отнюдь не составляли его мнения, и тем паче не составляли и не составляют правил его жизни. Посему несправедливо было бы принимать все сии нелепые последствия за действительные заблуждения заблуждающего. Поступая таким образом, мы тотчас отвратим от себя сердце его, и сами будем виновны в его ожесточении. Заблуждение весьма часто бывает только делом ума, а сердце действует совсем по другим началам, которые никак не суть следствие того заблуждения. Посему должно представить заблуждающим все нескладные последствия их мнения не для того, чтоб чернить их ими, но только для того, чтобы показать им гнусность или глупость сих последствий заблуждения, которых они по своей простоте, может быть, вовсе не видали. 7) В заключение должно повторить все доказанные положения; и сие должно делать не спешно, шаг за шагом, и не оставлять ни одного положения до тех пор, пока противник выразумеет их совершенно. Таким образом может произойти, ежели не совершенное убеждение, то по крайней мере то, что заблуждающие потеряют несколько доверенности к своей системе, сделаются способнее к принятию истины, охотнее начнут рассматривать: не основательно ли и в самом деле учение православной церкви, – и к удивлению своему найдут, что в учении церкви подлинно заключается много такого, чего они не знали, и что истинно заслуживает уважение». (§43).

При окончании наставления священник-миссионер обязан напомнить заблуждающим, чтобы они ещё раз основательно подумали о своём положении и о важности предлагаемых им истин, так как ныне, когда им открыта уже истина, они не имутъ вины о грѣсѣ своемъ (Ин.15:22). Ежели заблуждающие останутся непреклонными в своём заблуждении, то уговорить их, чтобы они по крайней мере не ненавидели православной церкви, во имя заповеданной Христом любви ко всем ближним, а о себе – удостоверить их, что миссионер не имеет ни малой неприязни к ним, но что и впредь всегда с любовью готов к услугам их, так что они, ежели будут беспокоить их какие либо сомнения о вере, или ежели окажется в них раскаяние в своём сопротивлении, всегда могут являться к нему спокойно и с полною надеждою на принятие в мире и любви.

Во всяком наставлении предварительном как нельзя предусмотреть всех случаев, могущих встретиться в сношении с разномыслящими, так нельзя вместить всех доводов истины, и всех предостережений против изворотов лжеучения. Наставления сии даются тебе, Служитель Божий, как образец, по которому, и орудие, которым должно тебе производить порученное тебе дело. Читай слово Божие, писания святых отец, размышляй, молись, чтобы отверзалась тебе дверь слова, проповедуй, молись о плоде посеянного семени, и опять обращайся к собственному поучению и размышлению сообразно с новыми вопросами и возражениями, требующими решения, и предметами, имеющими нужду в дальнейшем исследовании и объяснении, какие встречаться тебе будут на твоём поприще. Предаем тебя и служение твоё Богови и Слову Благодати Его, могущему наздати (Деян.20:32).

Примечание: «Правила для миссионера–священника при безуспешности его трудов в деле обращения раскольников; наставление священнику – миссионеру, желающему собрать раскольников при содействии начальства для открытого наставления и особенные правила при принятии раскольников от заблуждения в церковь православную» с достаточною полнотою означены в «Наставлении священнику относительно заблуждающих от истины веры» §§50–67.

Меры, предпринимаемые против брюшного тифа, должны состоять из мер предупредительных и лечебных.

При соблюдении первых, само-собою разумеется, было бы важнее всего предотвратить занос больными тифозного яда в известную местность. Но это, конечно, не осуществимо. Громадную важность составляет обезвреживание испражнений больного, что достигается прилитием к ним раствора железного купороса и купоросного масла. Обезвреженные таким образом испражнения больных следует зарывать в отдельные ямы, подальше от жилья и колодцев (чтобы предотвратить пропитывание ими почвы колодцев и заражение воды) удаление от жилищ гниющих веществ, очищение отхожих мест и строгое их обезвреживание раствором железного купороса, посредством прилития к ним последнего (раствор 1 ф. купороса в 1 ф. воды обеззараживает приблизительно до 30 кубическ. футов испражнений), строгий контроль над чистотою употребляемой для питья воды составляют мероприятия первой важности и должны быть обязательны. Вода из колодцев и вообще источников, вблизи которых находятся гниющие вещества, должна считаться подозрительною и употребление её строго воспрещено. Грязное белье больных немедленно должно быть выпарено кипятком и прощелочено. Жилые помещения должны содержаться чисто и часто проветриваться; пища населения должна быть доброкачественная.

Так как средство, убивающее в организме человека миазму брюшного тифа, доселе ещё не найдено, то потому мы и не имеем возможности прервать течение начавшегося брюшного тифа. Вся задача при лечении брюшного тифа будет состоять только в том, чтобы 1) устранить условия, вредно влияющие на течение тифа; 2) ослабить некоторые симптомы болезни и 3) по возможности, предотвратить осложнения.

1) В виду непередаваемости болезни непосредственно от лица к лицу и в виду предполагаемой возможности самопроизвольного возникновения яда брюшного тифа в организме людей – строгое изолирование больных от здоровых не составляет особенной необходимости. Комната, в которой находится больной, должна быть, по возможности, просторна, вентилироваться не менее двух раз в день и температура в ней должна поддерживаться около 15° по Реомюру. Белье на больном должно быть как можно чаще сменяемо, грязное же белье сейчас удаляется. Постель для больного самая лучшая – приготовленная из конского волоса. Тюфяки и простыни не должны образовывать возвышений и складок – так как это условия, ускоряющие образование пролежней. Больного следует покрывать лёгким одеялом и, предоставив ему умственный и телесный покой, не допускать, чтобы его беспокоили окружающие. Усилия больного – не поддаваться болезни весьма вредно отзывается на дальнейшем течении болезни. Частое вставание с постели вредно и даже естественные нужды свои больной должен отправлять, по возможности, лёжа. С самого начала болезни до заживления кишечных язв пища больного должна быть жидкая и вместе с тем питательная: молоко, бульон, слабо сваренные яйца и проч. При жажде больному дают, сколько ему захочется, чистую холодную воду, воду с вином, или лимонад, приготовленный из лимонов или очищенных (аптечных) кислот – соляной, серной, фосфорной. Для этого берут 30 капель какой-нибудь из этих кислот на 12 столовых ложек воды и прибавляют туда, для вкуса, сиропу. При значительной жажде можно назначить больному глотать кусочки льда. Как питье можно больному ещё давать зельтерскую воду, слабый отвар слегка поджаренного риса, разведённый ячменный кисель, молоко с водой и т. д. Так как при упадке чувствования больные не жалуются на жажду и не просят пить, то к тому нужно побуждать их, поднося к их губам по крайней мере чрез каждые полчаса ложку с питьём.

2) Высота температуры тела больного – один из важных симптомов болезни, а потому и должна обращать на себя самое большее внимание при лечении²⁹ и, в случае её значительного повышения, нужно предпринимать меры для её понижения. Если кожа суха и значительно горяча, если больной чувствует сильное горячечное состояние, если температура тела достигает 39º по Цельсию, то можно назначить обтирания тела больного холодным – простым или ароматическим – уксусом. Подобные обтирания назначаются, смотря по силе горячки, от 1 до 4 и более в сутки. Натирание производится так: больного кладут на одеяло, если можно, покрытое клеёнкой. В ароматический уксус намачивают губку, которою быстро вытирают все тело больного. Клеёнка затем вынимается и больного завёртывают в одеяло, в котором держат его до тех пор, пока он высохнет. С понижением у больного температуры – уменьшается и число ежедневных вытираний. Правильно делаемые, такие вытирания значительно могут понижать температуру у тифозного больного. Они могут применяться до возвращения температуры к норме и не должны употребляться только при появившемся бессилии у больного и появлении ослабляющих его потов. Этот способ понижения температуры тела особенно хорош в детской практике. Для понижения температуры больного при наступлении ещё большего горячечного состояния (выше 39° Цельсия) можно употреблять холодную воду. Последняя употребляется в форме ванн, обливаний и завёртываний в мокрые холодные простыни. В первом случае, т. е в форме ванн, больного, с явлениями сильной горячки, погружают в ванну температуры 20° Цельсия (что равно 16° Реомюра) на 10 минут, а если больной довольно слаб – то только на 5 минут. По вынутии из ванны, больного, не обтирая, обёртывают простынею, укладывают в постель, накрывают лёгким одеялом и, давши стакан вина, предоставляют ему покой. По прошествии некоторого времени на больного надевают белье. Одна и та же вода в ванне может быть употребляема несколько раз. Слабых больных и детей можно садить в ванну температуры в 35º Цельсия (28º по Реомюру), в которую постепенно подливают холодную воду до понижения температуры воды в ванне до 22º Цельсия. Такие ванны продолжаются долее 10 минут каждая. От нескольких ванн трудно ожидать какой-нибудь пользы. При значительном горячечном состоянии больного должно быть принято не менее 3-х ванн в сутки и от 40 до 60 ванн во время всего лечения, что бы было заметно благотворное влияние их. В более же тяжёлых случаях число ванн в сутки необходимо должно быть увеличено. Такие холодные ванны довольно неприятны для больных, да и окружающие обыкновенно весьма подозрительно и недоверчиво смотрят на такое лечение, так что, обыкновенно, немало стоит употребить труда, чтобы применить это благотворное лечение. Только несколько раз принятая ванна убеждает и больного, и окружающих в благотворном их действии. Ванн нельзя употреблять при кишечных кровотечениях, прободении кишок и при развившейся сердечной слабости. Во втором случае холодная вода применяется для лечения тифозных больных, с целью понижения у них температуры, в форме обливаний тела. Для этого употребляется вода такой же температуры, как и при ваннах. Так как эффект от употребления холодных обливаний менее значителен, чем от ванн, то потому этот способ лечения можно применять только при невозможности употребления ванн. Гораздо лучше чем обливания, производить обёртывания больного в холодные мокрые простыни, по способу, изложенному в предыдущей статье о лечении сыпного тифа. Четыре сделанные друг за другом такие обёртывания, продолжительностью от 10 до 20 минуть каждое, действуют, приблизительно, также, как одна холодная ванна. Этот способ отнятия от больных теплоты наиболее пригоден для детей. Приложение пузырей со льдом или холодных компрессов к голове, области сердца, холодное питье, клистиры из холодной воды, хотя не в особенно значительной степени, но все же могут служить средством к понижению температуры тела и потому должны, по возможности, употребляться настойчиво.

Если, не смотря на применение лечения холодной водой, горячка не уменьшается, или, если больные не могут переносить лечения холодной водой – тогда можно больному назначить хинин. Хинин взрослым назначается от 20 до 40 гран на один приём (детям половинное количество), или же такое количество хинина может быть принято и по частям, но не более, как в продолжение одного часа. Хинин можно принимать или в форме раствора, или в порошке. Нужно только помнить, что дозы меньше вышеозначенных, равно как и приёмы по частям, даже и большие означенных, но с длинными промежутками – не более, как пустая трата дорогого материала. Означенный выше приём хинина может быть повторен не ранее 2-х суток. После такого приёма у больных появляется шум в ушах, глухота, состояние в роде опьянения, увеличенная слабость. Понижение температуры после приёма начинается скоро, а после 6–12 часов температура уже бывает часто равна нормальной. Затем температура опять повышается, но уже обыкновенно не до прежней высоты. Если принятый хинин вызвал небольшое уменьшение горячки, то при повторенном его приёме (не ранее 2-х суток) нужно взять дозу большую; при хорошем же действии первого приёма – при повторении можно брать дозу меньшую. Нужно только знать, что со вторым приёмом действие того же самого количества хинина бывает уже сильнее. Хинин обыкновенно назначается тогда, когда утром и к ночи горячка держится на одной значительной высоте или представляет самые незначительные колебания. При большем или меньшем ослаблении горячки по утрам хинин излишен. При употреблении хинина можно уменьшить число ванн и завёртываний в холодные простыни. Преимущество хинина пред холодными ваннами то, что его можно давать и при значительной слабости сердца у тифозных больных, когда употребление ванн должно быть строго запрещено. Если противный вкус хинина вызывает отвращение и рвоту, то те же количества хинина в растворе (при приготовлении раствора к смешанному с водой хинину прибавляют несколько капель очищенной, аптечной, серной или соляной кислоты, при чем хинин растворяется) могут быть употребляемы в виде клистиров, так как хинин также хорошо всасывается из прямой кишки, как и из желудка. В большинстве случаев лечения холодной водой и употребления хинина бывает достаточно для понижения высокой температуры при брюшном тифе. При сильных головных болях, беспамятстве и бреде кладут на голову холодные примочки, пузырь со льдом, делают холодные обливания головы, раздражающие промывательные – из воды, с примесью уксуса. При запоре дают рициновое масло; в периоде же образования в кишках язв лучше всего – промывательные из воды с деревянным маслом. Умеренный понос не требует лечения; при сильном же поносе назначаются промывательные из крахмального отвара, с прибавлением нескольких капель опийной настойки. Последнюю при этом можно давать и внутрь по 5 капель на ложку воды, несколько раз в день. При вздутии живота газами – холодные компрессы на живот и частые промывательные из холодной воды. Во все течение болезни больной получает по нескольку ложек в день крепкого вина, или даже водки, если больной привычен к её употреблению. Если замечается ослабленная деятельность сердца – удары сердца и пульс часты и слабы – приём вина и водки увеличивается, чтобы поднять деятельность сердца. Кроме возбуждающего действия, алкоголь обладает ещё и жаропонижающими свойствами. При образовании во рту и на губах клейкого налёта, нужно почаще давать больному глотать кусочки льда, холодную воду, или назначить полосканье рта содовой водой, водой с вином, или бертолетовой солью (раствор 1 чайной ложки на стакан воды).

3) При появившихся кишечных кровотечениях назначается абсолютный покой в постели, пузырь со льдом или холодные компрессы на живот, а внутрь несколько раз в день по 5 капель опийной настойки. Такое же лечение предпринимается при образовавшемся прободении кишки и при воспалении брюшины, при этих осложнениях ежедневные дозы опийной настойки следует увеличить. Если у больного появляется кашель, больной жалуется на затруднённое и болезненное дыхание – в предупреждение воспаления лёгких – нужно ставить по вечерам и утрам (несколько дней) до 40 сухих банок в каждый раз к нижним конечностям и основанию груди – до улучшения дыхания. В предупреждение появления пролежней нужно обращать внимание – чтобы на постели не было неровностей и складок, и чтобы больной почаще менял лежачее положение. При появлении на частях тела, подверженных давлению, красноты, покрасневшие места почаще обмывают водкой; если же на этих местах появились ссадины, то для обмываний их нужно употреблять разведённую водку и свинцовую воду. Под такие места подкладывается воздушная подушка, с отверстием в средине, или толстые слои ваты, чтобы уменьшить давление на поражённые пролежнями места, наблюдая при этом, чтобы больной почаще переменял положение. Если пролежень развился уже в значительной степени, то перевязка его производится с карболовой кислотой (на 25 столовых ложек чистой воды берут 30 капель карболовой кислоты), ароматическим вином и хинным порошком, цинковою мазью или же приготовленною в аптеке мазью к пролежням.

Раннее оставление больным брюшным тифом постели может иметь последствием возврат болезни. Больной гораздо скорее поправляется после болезни, если он большую часть периода поправления провёл в постели. Равным образом – в период поправления больной должен держать строгую диету, погрешность в которой, даже при удовлетворительном, по-видимому, состоянии больных, наказывает их часто усилением припадков и даже угрожает смертью. Твёрдую пищу (мясо, хлеб и т. д.) можно позволить больным только в позднейшем периоде поправления и то с большою осторожностью, помня положение: есть часто, но мало.

Врач М. Гошкевич

Магазин торгового ДОМА Д. и В. Невежиных в Киеве, на Подоле, в гостином ряду под № 44.

Продажа Серебряных, Золотых вещей и Церковной утвари: Евангелия, кресты, ковчеги, сосуды, дароносицы, ковши для теплоты, копия и миропомазанницы, крестильницы, всенощные блюда, кропила, венцы венчальные, воздухи, пасхальники, хоругви, плащаницы, кадила, лампадки, паникадила, ставники, купели, подсвечники разные, образа в ризах, парча, галун, священнические облачения и разные золотые вещи. Чай китайский и восковые свечи, на все вещи принимаются заказы.

Наказания для клириков.

В каждом человеческом обществе существуют особые органы, особое служилое или чиновное сословие, имеющее строго определённый и точно очерченный круг обязанностей, полномочий и прав, обязанное заботиться об интересах этого общества и распоряжаться средствами, ведущими к достижению общественных целей. С другой стороны, во всех человеческих обществах, как больших, так и малых, употребляются разного рода взыскания или карательные действия, специально предназначенные для тех из «служащих», которые не исполняют принятых на себя обязанностей, или злоупотребляют полученными правами. Правители, стоящие во главе целого, вносят жизнь в общество, блюдут его интересы и заботятся об них больше, чем всякий другой; от них зависит благо и несчастье, процветание и совершенная погибель целого общества: и как их верностью и точным исполнением своих обязанностей обусловливается продолжение существования общества, так пренебрежение обязанностей и худой пример, какой они дают своим подчинённым, необходимо должны вести к всеобщему беспорядку и совершенному распадению. Отсюда такие, или иные карательный действия по отношению к служилому сословию являются не только уместными, но даже необходимыми в обществе и составляют одно из основных условий его существования.

В церкви Христовой, как обществе людей, точно также существует с самого начала её возникновения особое богоучреждённое сословие людей, которых одних Господь уполномочил распоряжаться теми средствами, какие Он даровал церкви для её цели; т. е. уполномочил быть в ней учителями, священнослужителями и духовными управителями. Хотя иерархам, или лицам священноначальствующим сообщается благодать в таинстве священства, соответствующая их будущему служению, и содействующая надлежащему исполнению принятых на себя высоких обязанностей, однако они, в силу своей свободной воли, не стесняемой благодатью, могут пренебрегать своими обязанностями и действовать вопреки интересам и целям церкви. С другой стороны, для клириков разного рода нравственные падения и такие или иные уклонения от требований христианской нравственности возможны точно также, как и для всех прочих верующих. Подобно своим пасомым и пастыри церкви могут следовать в своей жизни не внушениям благодати, а влечению своих порочных наклонностей и страстей. Отсюда открывается необходимость и для клириков, также как и для мирян, карательных действий, или таких средств, которыми они удерживались бы от разного рода уклонений в своей жизни и деятельности, и которые могли бы содействовать их нравственному исправлению. Отсюда такие или иные меры взыскания для сословия священноначальствующего и в церкви Христовой столь же необходимы, как и во всяком другом человеческом обществе. И мы действительно видим, что карательные действия по отношению к клирикам действительно существовали в церкви почти с самого начала её основания, и не только существовали, но были гораздо строже тех, кои предназначались для мирян. Сословие клировое подвергалось более строгому суду, чем сословие мирян. И это весьма понятно. По мысли Основателя христианской веры и церкви, лица священноначальствующие должны быть «светом мира», «солью земли» (Мф.5:13–14), руководителями своих подчинённых, образцами христианской жизни и деятельности для своих пасомых. Как такие, они обязываются с одной стороны более строго соблюдать те нравственные обязанности, которые у них общи с прочими верующими, чтобы сделаться примером подражания для сих последних, с другой стороны они должны заботиться о надлежащем исполнении и своих частных обязанностей, которыми обусловливается достижение цели учреждения на земле церкви. Важностью их положения в церкви таким образом объясняется строгость карательных действий по отношению к ним. Церковь должна была заботиться, «чтобы считающихся в клире и другим божественная преподающих, представити чистыми и непорочными служителями, и достойными мысленные жертвы великого Бога, Который есть и Жертва и Архиерей, и очистити их от скверны» (Пр. 3).

Присматриваясь к карательным действиям церкви, направляемым против клириков, мы замечаем, что они были тем строже, чем важнее положение в церкви виновного члена клира. Отсюда значительная разность в наказаниях за один и тот же проступок. По 42, напр., Апостольскому правилу «епископ, или пресвитер, или диакон, игре или пьянству преданный, да будет извержен»; «а иподиакон, чтец, или певец, подобное творящий, да будет только отлучен» (43), т. е. на время до исправления удалён от должности.

Сущность церковных наказаний для клириков, также как и для мирян, заключалась в древности в отлучении от общения церкви. Но понятие «общения» распадалось на два более частных вида: на общение клировое (κοινωνία εκκλησιαστική, communio clericalis) и общение мирское (κοινωνία λαϊκῶν, communio lаiса). Под именем первого разумелась совокупность прав, преимуществ и полномочий, присвоенных в церкви клирикам; именем второго называлась совокупность прав, приличествующих всем членам церкви без исключения. Таким образом сущность наказаний, налагаемых на клириков, заключалась частнее в отлучении от общения клирового, иначе, – в лишении полномочий и прав присвоенных духовным лицам. Клирики могли быть лишаемы или всей совокупности своих прав, или только некоторых из них, могли быть наконец удаляемы от пользования своими полномочиями и преимуществами или навсегда, или только на известное, определённое время. Этим, главным образом, обусловливается различие церковных наказаний, так сказать, специфически-клировых, в этом состоит их существенный характер и отличие от наказаний, налагаемых на мирян.

Виды наказаний для клириков.

Лишение должности и связанных с нею преимуществ и отличий составляло во всех человеческих обществах и во все времена самую естественную форму наказания для нерадивых должностных лиц. Оно необходимо требуется чувствами самосохранения и справедливости. Каждое служащее лицо принимает на себя ту, или другую должность с обещанием пунктуально исполнять связанные с нею обязанности, строго соблюдать предписания закона и постоянно иметь в виду благо целого. Если оно не делает этого, если не исполняет своего обещания, и вместо того, чтобы поступать согласно своим обязанностям, следует внушениям своих страстей и собственной пользе, то оно само лишает себя авторитета и своего высокого положения. Если далее точным исполнением своих обязанностей должностными лицами обусловливается до некоторой степени процветание общества, если от правителей народа и такой или иной их деятельности находится в тесной зависимости благо и несчастье общества, его жизнь и конечная погибель, то лишение должности нерадивых правителей и руководителей народа является естественным последствием требований со стороны чувства, самосохранения. И если означенная форма наказания столь употребительна в обыкновенных человеческих обществах, преследующих материальные цели, и для достижения их имеющих в своём распоряжении ряд более действительных, внешних принудительных мер, то тем более она имеет место в обществах религиозных, построяющихся на моральных основаниях, преследующих высшие нравственные цели, и для достижения их располагающих только духовными средствами. Если даже не обратим внимания на то, что требования чувства самосохранения и справедливости, в силу которых нерадивые «служащие» лишаются своих должностей в обществах гражданских, ещё в большей степени обнаруживаются и получают больше силы в обществах религиозных, – то найдутся другие побуждения, по которым религиозное общество должно относиться так к своему служилому сословию. К Божеству не должен приближаться никакой нечестивый и участвовать в служении Ему. Уже язычники хорошо сознавали, что только человек с чистыми руками и чистым сердцем может приносить жертвы богам. По требованию ветхозаветного законодательства никто не мог без символического очищения своего тела являться в храм, или в другом каком месте принимать участие в совершении религиозных действий³¹. И если это требовалось от обыкновенных членов религиозных обществ, то ещё больше нравственная чистота требовалась от совершителей священнодействий; так как они своим недостойным служением привлекают не только на себя, но и на все общество гнев Божества, бесчестят религию и оскверняют святое. «Жрецы, приступающие к Господу Богу, да освятятся, да не когда погубит от них Господь (Исх.19:22); и егда приходят к жертвеннику святых, да не наведут греха на ся» (Исх. 28:43), – так говорит Сам Бог устами Моисея.

Если мы обратим внимание на христианскую церковь, то увидим, что и она также пользовалась тою формою наказания, которая столь употребительна во всех человеческих обществах. Хотя св. писание, признающее за верховными пастырями церкви карательную власть над подчинёнными им клириками (1Тим.5:19–20), прямо и не указывает на неё, однакож можно думать, что форма эта, как лежащая в самой природе вещей, появилась и выработалась ещё в апостольский век. Климент Римский в своём послании к Коринфянам, которое вызвано было возникшими там беспорядками, и имело целью восстановить мир, ясно даёт видеть существование и употребление в его время этой формы церковного наказания. Коринфское общество восстало против некоторых пресвитеров и удалило их от должностей священнических. Апостольский муж не воспрещает поступать подобным образом относительно священнослужителей и находит достойным порицания только то, что карательные действия в данном случае направлены были против невинных, почему и требует, чтобы таковые были восстановлены, а виновники беспорядка были достойно наказаны. По свидетельству Тертуллиана³², один азийский пресвитер пустил в обращение под вымышленным именем апостола «Акты Павла и Феклы»; когда его оправдание, что он сделал это по любви к апостолу, не было принято в уважение, то он, уличённый и сознавшийся в своём авторстве, был наказан отрешением от должности.

Таким образом лишение клириков должностей в наказание за какие-либо проступки употреблялось уже в глубокой христианской древности. Оно имело две главные формы. Первая из них известна под именем «извержения» (καϑαίρεσις) или «низложения» (depositio), вторая – под именем «отлучения» (ἀφορισμός) или «запрещения» (suspensio).

И. Милованов

Дорогой друг мой! Ты спрашиваешь моего совета относительно того, как устроить тебе возможно лучше судьбу твоей любимой дочери. На это я тебе отвечу: существует у нас в России в настоящее время в жизни два пути, на которые может вступить девушка, получившая среднее образование. Первый путь, путь старый, издавна практикуемый родителями для своих дочерей, – это замужество; второй путь, путь новый, современный – это какая-либо научная профессия.

В настоящем моем письме к тебе я тебе изображу жизнь женщины как на том, так и на другом пути. Какой ты путь найдёшь, посоветовавшись с своею дочерью, сообразным с её наклонностями и влечениями, на тот путь и благослови её. Последний путь особенно заманчив для многих молодых и неопытных девушек, на нем рисуется им перспектива независимой и свободной жизни. Да и нельзя этим путём не увлечься в нынешний век.

Наш век – век прогресса и цивилизации, век развития науки, век изобретений и открытий. И что особенно замечательно в наш век, так это то, что научные знания проникают теперь всюду, до самых низших классов общества и всюду становятся достоянием не только мужчин, но и женщин. Ныне во всяком городе и во многих уже сёлах можно встретить девочек всех возрастов, которые с книжками идут в школу. Не мало теперь и таких женщин, которые серьёзно трудятся на поприще науки, поступают в высшие учебные заведения и в своей жажде новых и новых источников ведения не уступают иногда мужчинам. Все эти явления кажутся столь естественными, что против них никто не говорит ни слова. Даже за такие явления громко раздаются похвалы нашему времени: «вот так цивилизация! вот так прогресс! женщина учится... женщина выбивается из своего векового подчинения деспотизму мужчины, стремится к независимости, к самостоятельной жизни»!

Но, друг мой, всегда ли основательно это радование? Правда ли, что всякая женщина через современную светскую науку выбивается из своего как бы приниженного состояния и восходит на высокую степень совершенства? Напротив, часто не теряет ли женщина через науку многих своих дорогих, ничем не вознаграждаемых качеств? Не занимается ли нередко женщина науками во ущерб семье, обществу, религии, нравственности? Не подпадает ли иногда она через современную науку ещё в большую и худшую зависимость, чем в какой должна находиться от мужа, по мудрым и благим уставам природы? Не подвергается ли она тяжёлому игу бедности, лишений некоторых, одиночества? Не толкают ли нынешние новомодные учения на позорную скамью подсудимых преступников?

Не будем говорить о низших и средних учебных заведениях для женщин: они при благопопечительном надзоре воспитателей и наставников, несомненно, ведут женщин к благим целям, не унижая, а возвышая их природные достоинства. Это можно видеть на твоей дочери: она, слава Богу, прошла школу, приобрела знания и в тоже время сохранила в себе все то, что она получила в своей семье, в уроках твоих и своей матери.

Остановим прямо своё внимание на высшем женском образовании, которого столь многие женщины теперь у нас добиваются, мечтая о блестящей будущности.

Представь себе, друг, девушку, все время жившую под заботливым надзором своей любящей матери. И вот, эта девушка, неопытная и непрактичная, по бедности или по каким бы то ни было обстоятельствам, должна оставить свою родную семью и идти искать счастия в жизни. Со слезами на глазах она прощается с любимою старушкою материю и едет в столицу, – где, говорят, существуют высшие женские курсы, дающие такое или другое право на жизнь независимую, на жизнь богатую и довольную. Жила эта девушка под родительским надзором – ничего не знала, знала только родственные и любвеобильные материнские отношения. Она уехала из семьи чистою и непорочною. Она доверчива, откровенна, ибо ещё не знает всех козней людских. В столице эта девушка сходится с «столичными» искателями науки, мужчинами. Хорошо, если они народ честный, благородный – есть такие, – но есть и такие, которые, пользуясь неопытностью девушки, её бедностью и беззащитностью, её оторванностью от семьи и добросовестных руководителей, живущую без надзора любящего существа, но в тоже время молодую, кипящую желаниями; мнящею в науке найти возможность покорить себе весь мир, соблазняют её и пользуются ею для своих целей.

И вот вам готов тот тип наших учёных женщин, который с такою яркостью выступал в политических процессах, на скамьях подсудимых. Там женщина убила молодого человека; там женщина является рьяною поклонницею и распространительницею зловредных политических учений; а иногда из уст женщины с высшим образованием слышатся цинические слова и речи, которые необразованный крестьянин постыдился бы говорить публично. Идти ли далее?! Указывать ли на те факты, с которыми познакомили нас судебные процессы по делам политических преступниц? Указывать ли на те печальные явления в среде женской учащейся молодёжи, из которых видно, что женщины теряют веру, совесть, стыд, словом теряют все то, чем гордится человек, как существо Богоподобное? Но довольно! Грустное и подавляющее чувство является при перечислении подобных явлений нашей жизни! Зачем они? Где их причина, и корень? Неужели сама женщина, по своей природе существо любящее, доброе, стыдливое, сама доходит до такого состояния?..

Но, слава Богу, не все таковы. Большинство учащихся женщин подпадают хорошему и доброму влиянию людей честных и благородных. Но счастливы ли и эти? Вот перед вами взрослая уже сформированная девушка, создание нежное, доброе, достойное любви и ласки. Сидит это существо, слабое, тщедушное за мудрёною книгою, изучает законы мира и вселенной. Прежнее розовое, полное жизни и здоровья, девическое лицо, теперь покрыто какою-то желтоватою бледностью. Волосы, одно из важных украшений женщины, острижены... Игривость и наивность женского характера сменилось какою-то холодною важностью и чопорною учёностью. Высокая грудь, принадлежность здоровой и правильно развитой женщины, заменилась жалкою чахлостью. При виде её тощей фигуры невольно скажешь «измельчал тип красивой и гордой славянки».

Какова же жизнь этой труженицы науки? Жизнь трудовая, полная душевных томлений и невзгод, богатая иногда голодом и холодом, лишённая всех чисто женских радостей и наслаждений... «Вот, говорят глубокомысленно некоторые бесшабашные ревнители просвещения и науки, вот какая ревность к занятиям, какая любовь к науке: бросила все, оставила может быть престарелого отца, покинула любящую старуху мать, малолетних братьев и сестёр, отказалась от замужества, начала учиться, невзирая на предрассудки времени и старых отсталых людей».

Но, друг мой, женщина всегда останется женщиною. Вот среди своих учёных занятий невольно эта труженица отрывается от книги, невольно эта любительница науки уносится своею памятью в прошедшее. Как бы ни была горька её прежняя семейная жизнь, но все-таки ей рисуется образ её матери, блещущий любовью и радостью, тихо и томно склонившейся к ней своею головою. Вот она, не взирая на печальную обстановку тихо и сладко нашёптывает ей, тогда малютке, свои ласки.

Что-то неведомое, но близкое к сердцу девушки заставляет её сердцу биться скорее и скорее, сильнее и сильнее... Вот мать слагает её персты и учит её молиться; а вот малютки сестры и братья игриво и доверчиво протягивают к ней свои руки и с серебристым, беззаботным смехом бегают вокруг неё. Вот ей припоминается, как она уже взрослая, кончивши курс в гимназии, уже прочима была родителями в замужество, но она, гордая сознанием своей учёности, зная нечто о независимой, трудовой жизни, отвергла жениха и пошла учиться. В сотый раз повторяет она: «а может быть я была бы за ним счастлива! а теперь что я? Что ожидает меня в будущем? Теперь жизнь одинокая, трудовая, и далее жизнь одинокая и трудовая... Не с кем перемолвиться, высказать печаль и никто не скажет мне искреннего приветливого слова. Но вот и старость приблизится, не будет сил молодых, я опять одинокая и беззащитная, в свете все чужие, умереть придётся на чужих руках, чужие руки закроют глаза на смертном одре»...

Так идёт изо-дня в день, увядает, гибнет когда-то цветущее, нежное, способное любить, существо, и превращается в бездушное, холодное. В жизни нет предмета для любви, столь свойственной женщине, а любить вечно мёртвую книгу не возможно... И хотелось бы опять поскорее бросить науку, выйти замуж, приобрести себе семью, в которой она была так счастлива во время детской поры своей жизни, хотелось бы ей иметь мужа любящего, доброго, являющегося ей опорою и поддержкою; хотелось бы ей иметь детей, на которых бы она могла излить всю свою любовь, с которыми бы она могла шутить, играть, резвиться и заниматься ещё с большею осмысленностью и с большею заботливостью, нежели она в детстве занималась своими куклами...

Но нет этого уже и едва ли может быть! Она избрала себе тот путь, где не могут раскрыться, где позабываются почти все благороднейшие женские привычки и склонности матери, жены, хозяйки дома.

Теперь, друг мой, рассуди, что такое стремление женщины к высшему образованию, как не наболевший протест исторически накипевшей в них злобы за их бесправность, протест против ненормальных отношений к ним мужеского люда. Если снять с нынешнего стремления женщин к науке покрывало наслаждения, получаемого женщинами от науки, то мы в большинстве случаев увидим все-таки страждущую и недовольную своею судьбою женщину, тяготящуюся своим положением в обществе, ищущую правильного исхода из своего неопределённого и двусмысленного положения в нем. Кто здесь виноват? – Очевидно не женщина. Виноват здесь такой строй нашей жизни, по которому (это только, между прочим) уже многие мужчины не считают нужным жениться. Почему это так, от нравственных или от социальных условий зависит такое явление в нашей жизни, я решу в другом письме к тебе, – но все-таки это факт. Безбрачие многих, очевидно, не может не влиять вредно на женщин. Они, если не обладают особенными качествами и ценностью на бирже современного брака, остаются незамужними, следовательно бесприютными, бескровными, являются поэтому даровыми ртами у отца чиновника и у вдовы матери. Но вот является счастливый исход, нужно только учиться и тогда свой труд даст содержанье и возможность избежать бедности и зажить счастливо. Но солон будет для этой бедной труженицы трудовой и самостоятельный хлеб даже и тогда, когда она счастливо окончит курс. Припомни только письма студентки Некрасовой из Болгарии и кажется «Записки акушерки» во «Слове»: ты не можешь не согласиться с этим положением. О гувернантках и домашних учительницах мы не говорим – их жизнь, часто жизнь наёмницы, вечной няньки чужих детей, полная зависимости от господина дома.

Конечно, грешно бросить камень осуждения и укора в этих женщин – борцов за право своей человеческой жизни на земле, – жизнь так хороша! Все же нельзя, друг, не назвать их личностями трагическими, и своего рода страдалицами. При виде этих безответных тружениц, по какой-то случайной игре судьбы обязанных добывать себе хлеб и право на жизнь, лишённых всех женских радостей, нельзя не проникнутся особенною симпатией к этим современным страдалицам, жертвам нашего времени. Конечно, никто не станет спорить, что их доля гораздо лучше положения тех несчастных девиц, которые, не имея возможности выйти замуж, на всю жизнь или остаются бременем для родных или должны нести тяжёлое иго бедности; поэтому то нельзя не отнестись с глубоким чувством благодарности к благопопечительному правительству, давшему возможность женщинам достигать высшего образования и чрез то улучшать свою будущность.

Но нельзя не пожалеть о тех девушках, которые, имея все «данные» к счастливому выходу замуж, всё-таки увлекаются модою, предпочитают замужеству скользкий путь науки, идут на курсы, где под фирмою труда нередко скрывают безделье.

Положим, нам нужны женщины врачи, гувернантки, учительницы, но нам более все-таки нужна христианка мать... нам нужна верная любящая и добрая жена, самоотверженная помощница мужу; нам нужна воспитательница и руководительница детей, будущих деятелей общества и человечества.

Ты знаешь, друг, что женщина всегда была весела, довольна и счастлива, когда она была христианкою, хозяйкой дома, скромною и стыдливою женою, когда у неё был добрый и разумный муж, когда её окружали красивые и здоровые дети. Посмотри на матерей женщин-христианок Эмилию и её мать Макрину, воспитавших Василия Великого и Григория Нисского, посмотри на Нонну, воспитавшую Григория Богослова, посмотри на Анфусу, овдовевшую в 20 лет и воспитавшую Иоанна Златоустого. В светских ли науках, о которых тогда почти не имели понятия, эти жены искали себе силы, средства и умение воспитать таких великих людей, перед которыми благоговеет мир христианский и которым удивлялся мир языческий? Неправда ли, как счастливы эти жены? Какая была утеха для престарелой матери иметь такого почтительного сына как Иоанн Златоуст? Он, движимый любовью к уединению, к аскетизму, хотел оставить мать и уйти в пустыню. Но стоило лишь матери изъявить своё нежелание расстаться с любимым сыном и он, является покорным и послушным сыном...

Вот где для женщин их идеальная жизнь – это в христианской семье. Работая в своей семье, сосредоточивая в ней всю свою деятельность и имея для руководства под руками библию, женщина может сделаться, если захочет, такою же счастливою женою, как и жены первых веков христианства. Не думай, что семья представляет ей малое и узкое поприще для её деятельности, мало даст возможности принести пользу обществу и человечеству. В семье она может принести пользы более, нежели на всяком другом месте.

Приходит с дневной работы муж в семью усталый, разбитый, опечаленный своекорыстными, себялюбивыми и властолюбивыми заботами мира сего; он устал в борьбе, сидит поникнув головою... он задумался. Стоит только жене подойти к нему, сказать слово с любовью и ласкою и черные тучи, навеянные людскою завистью и злобою, рассеиваются от этого семейного солнца. В сердце мужа невольно возникают новые силы, возрождается любовь ко всему и ко всем: за один добрый и любвеобильный взгляд дорогой жены – он готов все всем простить, опять готов идти на борьбу с жизнью.

Кому же, друг, как не женщинам спасти мужчин от холодной и бездушной деятельности и сохранить им любовь – этот неиссякаемый источник всякого счастья на земле!

О! это высокая и святая миссия для женщины. И только она одна, любящее и доброе существо по самой своей природе, способна поддержать этот угасающий источник человеческих радостей и людского счастья в наш меркантильный, утилитарный век. Только женщина–мать может поддержать светоч любви в человечестве, передавая его с своим молоком малюткам детям – будущему потомству.

Но вот женщина–мать. У неё на руках малютка – дитя. Оно улыбается, доверчиво протягивает к ней свои руки, хотя оно ни слова ещё не говорит, но вся его физиономия и игривое настроение показывают, что оно уже разумеет материнскую любовь и ласку. О, сколько здесь может быть высоких наслаждений для разумной матери! Сколько тут будет истинно-счастливых для неё часов?!

За любовь матери, за любовь искреннюю, дети всегда заплатят искреннею любовью. Все качества и пороки матери дитя всасывает с её молоком.

Вот религиозная и верующая мать становится на колена перед образом, резвившееся подле неё дитя спешит подражать матери и малютка тоже становится на колена, строит серьёзную мину и, хотя неумело, но все-таки своими детскими перстами силится полагать на себя крестное знамение – оно молится... Вот где начало и первый задаток религиозности, какую уже не уничтожат все превратности нашей земной жизни. Вот где начало той христианской твёрдости и мерности в жизни, начало той христианской самособранности, каковые замечаются в христианах первых веков.

Но вот начинается пора «грамоты» и здесь добросовестная мать много может сделать для своих детей.

Но скажут: женщина не получила высшего образования, не слушала курса психологии и педагогики, каким же образом она может правильно воспитывать детей?

А жены первых веков христианства какие психологические системы имели в своё руководство, когда воспитывали Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Златоустого и др. Нам кажется, что лишь женщина делается материю, лишь является у неё малютка, она уже приобретает и такт воспитательницы, учительницы, такт такой, какого не дадут никакие научные знания, такт происходящий из любви к детям, не мать этого такта иметь не может. Все её воспитательные действия делаются уже как бы непроизвольными, рефлективными.

Тебе, друг, сельскому жителю может быть приходилось видеть, как поселянка–мать забавляет своё дитя. Она знает, что дитя её не понимает, но она по целым часам разговаривает с ним и, по-видимому, в простых действиях и ничего незначащих забавах, она учит его между прочим и ходить, и говорить, и слушать, и видеть – словом кладёт начало всему тому, чему дитяти надлежит научиться впоследствии. Из этих материнских простых и бесхитростных уроков, как из семени развиваются впоследствии все склонности и привычки уже взрослого человека. Уж наверно, друг, все эти действия матери являются у ней не по расчёту мысли, не по наперёд обдуманной теории, но они являются совершенно непроизвольно, инстинктивно.

Можно даже, кажется, безошибочно предположить, что большая часть улучшений в методиках обучения чтению, письму, арифметике и др... вероятно произведены самими матерями, давным-давно ими практиковались, но только подмечены и формированы они были различными знаменитыми педагогами, Базедовыми, Гразерами, Песталоцци и др... Словом можно сказать, что мать в дошкольный период дитяти, составляет для него все – и кормилицу, и воспитательницу, и няньку, и учительницу. Это ли не работа для женщины над своими собственными детьми?

Говорить ли о том, как счастлива мать в своей старости, имеющая взрослого любящего почтительного сына, уважающего её седины, который за все материнские скорби и страдания, за бессонные ночи, пережитые материю во время его малолетства, платит такою же заботливою предупредительностью.

Итак, друг, ясно, от женщин зависит иметь таких детей, от них самих зависит их счастье и радость...

Суди же теперь, друг, где более женщина счастлива: в христианской ли семье, или с вечным одиночеством на научной профессии? Где более независима женщина: в семье ли, где даются ей все свойственные женщине права, где даётся ей значение существа облагораживающего, упорядочивающего, где она является поддерживающею живую жилку любви, добрых и вообще материнских отношений, или она более имеет прав и независимости тогда, когда она одна блуждает по стогнам мира, где с страшным упорством и живучестью господствуют «похоть плоти, похоть очес и гордость житейская»? Но... sapienti sat.

Н. А.

Поступил в продажу 2-й выпуск систематического указателя статей, находящихся в духовных журналах и Епархиальных Ведомостях по предмету Св. Писания Ветхого и Нового Завета (Исторические книги Ветхого Завета и Прибавление: о евреях от конца ветхозаветной истории до настоящего времени). Составил Иван Знаменский. Полтава. 1880 года. (Стр. 1–134). Цена 25 коп. без пересылки, а с пересылкой 35 коп.

Адресоваться: В Казань, Помощнику Инспектора Казанской Духовной Академии Ивану Знаменскому.

По тому же адресу можно выписывать и 1-й выпуск Указателя (Общее введение и Законоположительные книги Ветхого Завета). Цена 50 коп. без пересылки, а с пересылкой 60 коп.

Цена 1-му и 2-му выпускам вместе 65 коп. без пересылки, а с пересылкой 80 коп.

Выписывающие не менее 10 экземпляров за пересылку не платят.

Копейки можно высылать мелкими (не выше 7 коп. достоинства) почтовыми марками.

(Третий выпуск приготовляется к печати).

Товарищество «Лурье и Якушин» в Пинске (Минск. Губ.)

(Бывш. Якушик и Билинко, в с. Достоеве).

изготовляет следующие машины и орудия: плуги, бороны, окучники, драпачи, почвоуглубители и т. д.

Машины высылаются по получении 1/3 денег; а остальные 2/3 уплачиваются при получении машин с жел. дороги.

В 1877 году, в нашем журнале помещена была статья по поводу нареканий на архипастырей, каковые нарекания в то время были в большой моде и, кажется, с особенным удовольствием печатались в разных газетах и журналах. Статья эта была под заглавием; «плодотворная деятельность современных нам архипастырей». В ней выставляя несправедливость таких нападений, большею частию основанных на разных слухах и толках, недоступных никакой проверке, мы обращали внимание публики на письменные документы, доступные всякому, ясно свидетельствующие, что наши архипастыри таких нареканий вовсе не заслуживают, а напротив, более или менее представляют в своём лице качества подобные тем, которые издревле украшали высших иерархических лиц православной церкви. К таким документам мы относили во множестве отпечатанные приветственные речи, по случаю юбилейных празднеств, в честь некоторых наших маститых иерархов, также речи, произносимые при переходе архипастырей из одной епархии в другую и особенно некрологи недавно умерших архипастырей. «Церковно-общественный Вестник» тогда же поспешил заметить нам, что указанные документы не могут дать верных понятий о личных качествах иерархов, потому что в них авторы и по пристрастию, и по требованию приличия, стараются выставлять одни только достоинства, действительные и недействительные, воспевая их на разные лады, и совершенно умалчивают о недостатках, так свойственных каждому смертному. Вместо того, чтобы черпать сведения из этих источников, заключающих в себе будто бы много лести и неправды, «Церковно-общественный Вестник» рекомендовал вам обратить внимание на келейные письма архипастырей, в которых невольно, но верно, обрисовывается личность со всеми её оттенками.

Мы несогласны с мнением «Церковно-общественного Вестника», будто бы в приветственных речах архипастырям и в их некрологах заключается много неправды и лести. Те и другие обыкновенно первее всего представляются вниманию многочисленных свидетелей, хорошо знающих восхваляемую личность и её деятельность, пред которыми сказать неправду или незначительное какое-либо дело представить в блестящем виде – крайне неудобно, а при нынешней свободе печати даже опасно. Обличения неправды после каждого подобного случая наверно не замедлили бы явиться в том или другом печатном органе; а между тем относительно упомянутых речей и некрологов мы такой критики в печати ещё не встречали. Что же касается совета – обратить внимание на келейные письма архипастырей, мы приняли его с живейшею благодарностью и всегда готовы были им воспользоваться при первом благоприятном случае. К сожалению, доселе у нас не было под руками таких архипастырских писем.

Недавно пришлось нам приобрести несколько подлинных писем покойных митрополитов С.-Петербургского Серафима и Московского Филарета к Парфению, архиепископу Владимирскому, впоследствии Воронежскому, скончавшемуся в 1852 году, именно: четыре письма преосв. Серафима и семь писем пр. Филарета. В особенности замечательны последние, которые, как нигде ещё не отпечатанные, могут служить важным дополнением к материалу для его биографии.

Письма как того, так и другого митрополита большею частию поздравительные или ответственные на поздравление по случаю праздников – Рождества и Воскресения Христова или дня ангела; только четыре письма преосв. Филарета писаны по особым случаям. В поздравительных письмах обоих излагаются обычные мысли и чувствования с возможным разнообразием и с малым применением к обстоятельствам лиц переписывающихся. В них, конечно, большего интереса для публики нет; разве только в литературном отношении письма преосв. Филарета могут интересовать, особенно его находчивостью разнообразить приветствия, которые приходилось ему излагать, может быть, не одну тысячу раз. Собственно интересны в письмах того и другого митрополита приписки или постскриптумы, иногда довольно обширные. Здесь высказывается многое с братскою о Христе откровенностью. На эти то приписки, равно и на четыре письма преосв. Филарета, писанные по особым случаям, мы главным образом обратим внимание.

Прежде всего в переписке резко бросается в глаза болезненное состояние всех трех лиц. Оба митрополита описывают свои недуги преосв. Парфению и выражают сочувствие его болезням, утешают, стараются сколько можно помочь участием, советами, указанием на опытных врачей. Преосвящ. Филарет в письме от 28-го апр. 1831 г. пишет: «описание Вашей болезни и читать болезненно, да исцелит Вас Господь, а до исцеления да подкрепит благодатью терпения. Ванны Ваши не слишком ли горячи и не делают ли тем более ощутительным недостаток естественного жара? Советуетесь ли с г. Высоцким? С тех пор, как я месяц у него на руках, я ещё более прежнего нахожу достойными внимания его советы». Преосв. Серафим в каждом письме своём выражает сочувствие телесным недугам преосв. Парфения. «Вы ещё в средних летах, пишет он, а слабы как какой-либо семидесятилетний старик», (пис. 13 нояб. 1837 г.) «Сердечно радуюсь, что здоровье Ваше поправляется; дай Бог, чтобы оно совершенно утвердилось». (пис. 10 апр. 1825 г.) «Обрадовался было я получив письмо Ваше; но прочитав оное крайне опечалился... Приезжие из Москвы уверяли меня, что Вы освободились от недугов своих и в доказательство сего поставляли, что Вы нередко стали выезжать, и притом даже на обеды; а Вы пишете, что лечение Ваше в Москве не помогло Вам нисколько. О пользовавшем Вас докторе все отзываются, что он опытнейший и искуснейший в лечении, и притом, известно мне, что он Ваш родственник и душевно предан Вам и однакож при всем искусстве своём, прилежании и усердии не вылечил Вас, то могу-ль я надеяться, что Владимирские лекари более, нежели он, помогут Вам? И так остаётся надежда на одного только Великого Врача, который исцеляет все недуги без всяких лекарств единым словом Своим». (пис. от 11 окт. 1832 г.) О себе преосв. Серафим тоже в каждом письме говорит, что здоровье его очень слабо. «Моё здоровье, говорит он, вянет как осенью лист на дереве»... (в том же письме). «Здоровье моё слабо и плохо, но я уже стар, а старость сама по себе уже есть болезнь», (пис. от 13 нояр. 1837 г.) Преосвящ. Филарет по летам много моложе преосв. Серафима, но по здоровью кажется был ещё слабее его. «Я приехал из Петербурга, пишет он от 2 июня 1830 года, почти все в шубе, здесь скинул оную: лечусь; чувствую действие укрепления, но в тоже время усиление припадков геморроидальных. Мне и теперь думается, как я и прежде Вам говорил, что я иду следом за Вами. Простудная боль в одном боку ходит у меня почти непрерывно». В письме от 4 янв. 1838 г. он пишет: «путешествие в сильный холод сделало мена совершенно больным в Петербурге, так что и праздник Рождества провёл я в келии и только теперь оживаю». А в 1831 г. поздравляя с светлым праздником, он писал: «простите, что чужую руку употребляю. Болезненное состояние не тяжёлое, но бессильное не даёт много делать и праздник провёл я у домашнего алтаря в затворённой келии. Пятую неделю вместо камилавки служит мне то, что у хирургов называется cancer Saleni. Конца ещё не вижу».

При всей болезненности своей эти лица не уклонялись от труда и во исполнение долга всецело себя посвящали ему, как бы забывая о своём болезненном состоянии. Преосв. Парфению митрополит Серафим ещё в 1837 году советовал просить себе викария. «Вам, говорил он, нужен помощник не по причине только слабости Вашего здоровья, но и по обширности паствы и церквей. Я готов буду помогать Вам, когда поступит от Вас по предмету сему просьба». И конечно сделал бы так, что просьба была бы удовлетворена. Но преосв. Парфений не хотел этим утруждать св. Синод, и только в конце 40-х годов, когда к болезни присоединилась и старость, он стал просить себе викария, вследствие чего и переведён был в Воронеж, где уже было викариатство. А кому неизвестно, как неустанно трудился преосв. Филарет до самого конца своей жизни? Никогда неупадавшая энергия его духа в тяжёлых трудах побеждала в нем природу и заставляла забывать о своём слабосилии и болезненности. В одном из писем описывая свои труды при посещении Москвы Государем Наследником в 1837 году он сам удивляется, как доставало у него сил, когда ему пришлось сделать так много движения. «Во время бытности Государя Наследника в Москве, пишет он, подлинно мне много было движения, но весьма приятного, а потому я почувствовал усталость только по отбытии его. Теперь не понимаю, как меня тогда доставало. Наприм. в одно утро был я с ним в Симонове, на крутицах, в Новоспасском и даже на балконе над трапезною церковью в Симонове ходил, где никогда быть не думал по своей немощи. Также: в первый день Августа служения в Успенском соборе; я ходил на воду, (Государь Наследник также был на сей литургии и на воду ходил), а возвратясь к себе поехал в Лавру к вечеру слушать всенощную, а на другой день там принимал Государя Наследника, служил литургию, обходил с ним Лавру и Вифанию, гостеприимствовал и проводил его уже к шести часам вечера. И в пребывание Государя Императора в Москве с трудом перебивался я моим малосилием, однако также, благодарение Богу, должное исполнил».

Но что особенно достолюбезно, так это теснейший – братский или дружеский союз между нашими архипастырями, дающий живо чувствовать себя в этих оставшихся от них письмах. Все приветствия их проникнуты мыслию об этом союзе, все благожелания направлены к тому, чтобы он укреплялся ко благу церкви. «Да будет благословен Бог и за то, что радостью (о празднике) взаимно приближает и соединяет сердца, призванные на служение святым, которым паче прочих достоит быти едино с ним», пишет преосв. Филарет от 4 янв. 1838 г. «В духе мира и любве Христовы сретаюсь с святительским духом Вашего преосвященства, дабы в единстве служения вместе с Вами прославить Бога», говорит он в другом письме от 8 янв. 1831 года. Изложенные в письме Вашем по случаю дня моего ангела истинно христианские и дружеские ко мне чувствования и благожелания тронули меня до глубины сердца. В полной мере чувствую любовь Вашу и утешаюсь ею. Да будет всегда посреди нас Бог мира и любви и да поможет он нам благодатию своею ходить достойно звания своего», пишет преосв. Серафим от 12 ноябр. 1822 года. Тон дружеской беседы можно сказать самая выдающаяся характеристическая черта писем последнего. Преосв. Серафим может быть более, чем двумя десятками лет был старше преосв. Парфения, притом он был первенствующим членом св. синода; различие положения наверно сказалось бы в письмах даже незаметно для самого пишущего. Но если бы на этих письмах не было именной подписи, мы бы не могли догадаться, что их писал старейший к младшему и в некоторой степени начальствующий к подчинённому. Так сглажено в них это различие союзом дружеской любви.

При тесном дружеском союзе преосвященные с искреннею откровенностью поверяют друг-другу свои мысли и чувствования, при чем главный предмет – не личные какие-нибудь интересы, а интересы церкви. «Дела наши церковные идут, слава Богу, довольно хорошо», пишет преосв. Серафим в письме от 10 апр. 1825 г. В другом письме от 10 дек. 1832 г. он пишет: «дела святыя церкви нашея, благодарение Господу Богу, текут очень хорошо, так что сердце радуется. В Перми до 12 тысяч раскольников обращаются на путь истинный, из униатов не мало также присоединяются к св. церкви». «Преосв. митрополитом Евгением я весьма доволен. Пастырь отличнейший по всему, я в нем имею наилучшего сотрудника». (пис. от 10 апр. 1825 г.) «Атмосферу от смраду М. – очистил сам Господь Бог; Вы счастливы, что у Вас его не было и нет. Когда б его нигде вовсе не было: поскольку он весьма тяжёл и вреден для головы и для сердца тех, кои любят истину, любят Бога Спасителя своего». (пис. от 12-го нояб. 1822 г. Не знаем, какое лицо здесь преосв. Серафим разумеет под буквою М.)

С наибольшею силою всецелая преданность интересам церкви и глубокое внимание ко всем сторонам её жизни выражаются в письмах преосв. Филарета. Характер и тон письменной беседы его с преосв. Парфением о разных предметах церковных даёт понять, что между нашими иерархами, хотя действующими самостоятельно в своих епархиях и не собирающимися по временам на областные соборы, при дружеском союзе, существует и то постоянное взаимное общение по духу канонов св. церкви, о котором так ясно сказано в 34 правиле апостольском. По крайней мере по разбираемым письмам так можно заключать о времени, когда жил и действовал Московский митрополит Филарет. Около него приметно группировались окрестные епархиальные архиереи, как члены одной семьи около старейшего в ней – не по требованию какого-либо внешнего закона, который в нашей церкви, при существовании высшего и общего церковного центра, не практикуется, а по сознанию высоких достоинств этого великого иерарха и крайней нужды для церкви в подобного рода взаимных отношениях. И преосв. Филарет не отказывался от такого значения в кругу равных ему по власти архипастырей, очевидно также вследствие сознания пользы от этого для церкви. Поэтому, кроме сообщения о разных новостях в жизни церковной, не мало в письмах его встречается мнений по разным предметам, советов и даже внушений, высказываемых под видом просьб или ходатайств. Заметно сверх того, что помимо личной переписки с преосв. Парфением, преосв. Филарет интересовался получать разные сведения о его епархии и из других источников. А что такое отношение Московского митрополита было не к одному архиепископу Владимирскому, а и ко многим другим епархиальным архиереям, это можно усмотреть из самых же его писем. Например, в одном из них (от 28 апр. 1831 г.) преосв. Филарет говорит: «Что сделалось преосв. Черниговскому бывшему – не знаю. Года за два пред сим он скорбел и помышлял об отставке по случаю неприятного доноса: я ему советовал быть великодушным, в правде защищаться, неправду терпеть, ошибки поправлять и остерегаться впредь. Он послушал и дело кончилось лёгким образом. Теперь что быть ему – не знаю». Встречаются также известия о состоянии здоровья того или другого епархиального архиерея, свидетельствующие о частой переписке с ними.

Из мнений и советов, которые преосв. Филарет высказывал, очевидно, по запросам преосв. Парфения, замечательно мнение относительно епархиальных архитекторов, при чем выразился взгляд Московского владыки на материальный быт духовенства вообще. «Архитекторов иметь при епархиях, конечно, было бы не лишнее, но за сие тогда уже приниматься надобно, когда не будут голодны консистористы, благочинные, священники, канцелярские служители. По моему мнению о сих надобно подумать прежде», (пис. от 2 июня 1830 г.) Немало встречается замечаний относительно монашествующих, которые под руководством преосв. Парфения подготовлялись к высшему служению или которые за разные проступки были на исправлении под его надзором. За первыми, как видно, зорко следили архипастыри, глубоко сознавая всю свою ответственность за их будущее служение на высших степенях. «Радуюсь, пишет преосв. Филарет, что о. Анастасий здравствует. В нем есть доброе, достойное участия и подающее надежду. Только надобно ему более смиренномыслить, нежели смиреннословить. Внимание Вашего преосвященства много ему помочь может». (пис. от 2 июня 1830 г.) «Возвращаем Вам преосвящ. Павла (служившего под ведением преосв. Парфения и по посвящении в архиерея имевшего проезжать чрез Владимир). Договаривайте ему, чего я не договорил. Есть на сие и Ваша обязанность: ибо Вам надлежало более занимать его консисторскими делами, чрез что он более был бы приготовлен к пастырскому служению». (В том же письме). С живейшим участием относится преосв. Филарет и к тем личностям, которые сбились с прямого пути и посланы на исправление. А в епархии преосв. Парфения было такое ссылочное место – Суздальский монастырь. Об одном из таких несчастных преосв. Филарет пишет: «ещё давно говорили мне, будто архимандрит Амфилохий в Суздале сетует, что ему не дозволено приобщаться св. тайн и просит сей милости. Что тут правда? То ли, что он в таком беспорядке, что сие ему не дозволено по необходимости? – тогда не на кого пенять. Или из запрещения ему священнослужения не выведено ли и запрещение приобщения, хотя он исправился столько, что мог бы допущен быть до приобщения. В сем последнем случае Ваше преосвященство могли бы, не дозволяя ему священнодействовать самому, дозволить однако же, по разрешению духовника, приобщаться в алтаре при священнослужении другого. Говорю сие на случай: нет ли подлинно в монастыре недоразумения, которое до Вас не доходит», (пис. от 22 окт. 1830 г.) «О Мелхиседеке важное ли то, что я имел честь говорить с ним и потерял оную? Он объявлял о себе то, чего я не имею дерзости написать. Господь да спасёт его ими же весть судьбами», (пис. от 2-го июня 1830 г.) Вероятно этот Мелхиседек похвастался пред преосв. Парфением, что удостоился беседовать с митрополитом Московским.

Отношения преосв. Филарета к епархиальным архиереям, как лица старейшего между ними, к которому последние обращались за советами и от которого приминали даже внушения, не укрылось и от самих паств, так что когда паствы недовольны бывали какими-либо распоряжениями своих архипастырей, они принимали смелость обращаться к преосв. Филарету, в надежде, что его влияние на их епархиального архиерея будет им полезно. Преосв. Филарет не отвергал таких заявлений, когда они оказывались стоящими внимания, и под видом ходатайства располагал епархиальных архиереев удовлетворять недовольных. Так случилось с жителями Юрьева (Влад. губ.). Они стали строить церковь на свой счёт, но собранных ими денег оказалось недостаточно на постройку. Они просили преосвящ. Парфения выдать им книжку для сбора пожертвований. Преосвященный прогневался за их неосмотрительность и решительно отказал им в просьбе. Тогда они отправили депутацию в Москву к преосв. Филарету. И вот что преосв. Филарет по этому случаю пишет Владимирскому архипастырю: «имейте терпение, с докукою к Вам приступаю. Вы знаете в Юрьеве церковь, построения которой так усиленно домогались, которая и построена, но не совсем отделана. Предпринявшие в начале надеялись иметь много помощников, но сие не оправдалось. Способы их истощились. Вы не желали начинать сего дела, но не пожелаете также оставить построенную церковь без совершения. Благословите дать для сего сборную книгу. Не гневайтесь на людей, которые предприняв доброе дело обсчитались, и то не по своей вине, а потому, что им дан план тяжелее предположенного ими. Сжальтесь над их затруднением и окажите им помощь, которая Вам не дорого будет стоить. А меня простите в сем ходатайстве и во всем, (пис. от 20 февр. 1843 г.) Письмо это, как нам положительно известно, имело действие. Преосв. Парфений хотя и осердился на просителей за их жалобу, а книгу все-таки разрешил им выдать.

Важным предметом заботливости архипастырей, как видно из писем, было учительство или проповедание слова Божия. В то время они были почти единственными выдающимися проповедниками и в этом отношении между ними было замечательное общение. Сказанные по тем или другим случаям проповеди они сообщали друг другу. В одном из писем (от 22-го окт. 1830 г.) преосв. Филарет пишет: «посылаю четыре холерные проповеди». В другом письме (от 20 февр. 1848 г.) он пишет: «Вы обделили меня, не прислали Ваших проповедей. Благодарение князю Сергию Михайловичу, что не оставил меня в сем обездоленным».

Но более всего проявляется заботливость архипастырей, преимущественно преосв. Филарета, о духовных семинариях по епархиям. Духовные семинарии наиболее близки были его сердцу, так как ему обязаны новым устройством и направлением с начала нынешнего столетия. Он написал для них проект устава; он был деятельнейшим членом комиссии духовных училищ; он зорко следил за ними в Московском округе по обязанности председателя конференции Московской Академии. Из писем его видно, что он большое участие принимал в выборе ректоров семинарий. «При выборе Вам ректора, пишет он в письме от 2 июня 1830 г., принимали в соображение особенную важность места по многолюдству семинарии и выбрали по возможному удостоверению в благонадёжности. Сколько знаю, нет Вам причины сожалеть, что не получили Феодотия, хотя он и порядочный человек». С неменьшим участием относился он и ко внешнему устройству семинарий. «Если Вы думаете строить семинарский дом, пишет он от 2 июня 1830 г., на 800 человек: то я Вам удивляюсь. Я не понимаю, как можно такое число содержать вместе. Как прокормить? Как усмотреть? В кадетских корпусах помогает строгость военная: но и там многолюдство вредит». «Одну ли лучше, или две семинарии Вам строить, пишет он от 4-го янв.

1838 г., не могу сказать решительно: только чрезмерное многолюдство в одном месте затруднительно для верного надзора и охранения. Заглазное положение семинарии, правда, не хорошо: однако, благодарение Богу, сие обстоятельство не очень затрудняет меня в отношении к Вифанской семинарии». Заботливость преосв. Филарета о внутреннем благосостоянии иноепархиальных семинарий со всею силою выражается в его письме от 28 апр. 1831 года. Здесь довольно ощутителен тон начальнический в отношении к преосв. Парфению, смягчаемый впрочем уверением в личном доброжелательстве. «Что-то слышно о Вашей семинарии. Обратите Ваше внимание сильнее. Бывший её инспектор, нынешний Калужский ректор, сказывал, что в его инспекторство дня не проходило без жалоб и разбирательств, частию даже в сношении с полициею. Это не хорошо, особенно ныне, как дух лукавый и ребятами хочет лукавствовать, как большими. Советую побуждать ректора и инспектора к бдительности и худую траву скорее кидать из поля вон, а не давать ей разрастаться. Не прогневайтесь, пишу по доброжелательству и по нужде охранять духовенство от нареканий, слишком охотно рассееваемых». Замечательно, что это письмо писано во время болезни, когда преосв. Филарет даже не в состоянии был писать собственноручно.

Из писем видно, что преосвященные иногда обращались друг к другу с просьбами за лиц близко знакомых или родственников. Преосв. Филарет, например, в письме от 2-го марта 1827 года ходатайствовал о содействии чиновнику комиссии храма (Спасителя) Маслову, отправлявшемуся в Владимирскую епархию на следствие по делу, касающемуся этой комиссии. «Комиссии храма советник Дмитрий Николаевич Маслов отправляется в Вашу область с поручением по делу Синжанского имения комиссии, довольно трудному и запутанному. поскольку самый добрый и благородный образ мыслей его всегда располагает меня к участию в нем; а теперь вижу его по необходимости службы с прискорбием принимающего на себя дело неприятное: то желая утешить его чем могу, вызвался я сим письмом ввести его к Вашему преосвященству. Прошу принять его с доверенностью. Может быть, он будет иметь до Вас надобность для назначения способных духовных лиц к увещанию или другую, касающуюся духовной власти: споспешествуйте ему в таковых случаях к успеху дела его. Если имеете способ споспешествовать тому, чтобы поставить его в доброе положение с начальником губернии и сим сделаете добро доброму человеку и конечно пользу делу. Аще что можеши помози, а и Вам да поможет Бог во всем благом». Преосв. Парфений после сего немедленно послал чрез консисторию предписание благочинному той местности о содействии г. Маслову, как собственноручно замечено им на этом письме. Письмо это, как видно из его содержания, писано не по просьбе г. Маслова, а сам преосвященный вызвался ходатайствовать за него по уважению и сочувствию к нему, а также по живейшему участию в деле, порученном ему. Но, как видно, иногда преосв. Филарета высокопоставленные люди осаждали просьбами ходатайствовать пред преосв. Парфением о предоставлении священнических мест Владимирской епархии за сиротами, иначе сказать – за женихами осиротевших девиц. И такие просьбы принимаемы были им к исполнению, хотя и неохотно. Так в одном письме он пишет (от 22 окт. 1830 г.): пишу Вам, чтобы освободить себя от данного слова препроводить к Вам записку, при сем прилагаемую, об определении священника в село Малычино. По догадке я представил затруднение, которое может встретиться в сем деле, то есть, что учёный вероятно не пойдёт, а неучёных производить не велено: мне отвечали, что тут может жить священник безбедно: Вы сотворите что велит правда и милость». С своей стороны и преосв. Парфений обращался к Владыке Московскому с ходатайствами за своих Московских родственников; его же и сестра, как видно из писем, жила в Москве. Здесь также дело касалось предоставления мест сиротам девицам, причём ещё необходимо было ожидать совершеннолетия невесты. Ответ от 8 янв. 1831 г. на одну из таких просьб весьма замечателен. «Не прогневайтесь на меня за Вашу сестрицу. До сих пор не знаю что сделать, выдумайте что могу сделать и сделаю. Меня просили предоставить место за дочерью на год или более, но я никогда сего не делаю с местами священническими или диаконскими: ибо думаю, что это грех против таинства священства заарендовывать оное полу, который не может получить священства». Как несправедливы после сего упрёки архипастырям, в недавнее время высказывавшиеся многими за то, что они предоставляли места сиротам и даже девиц делали наследницами священнических и диаконских мест. Они всегда тяготились этою необходимостью, считая её за грех против таинства, но в виду крайней беспомощности осиротевших семейств вынуждаемы были уступать ей, стараясь совмещать правду и милость. Теперь есть положительный закон против этого, и они его не нарушают, но побуждаемые чувством сострадания к несчастным и беспомощным семействам, могущим остаться без хлеба, позволяют дочерям умерших священников или диаконов в определённый, всегда непродолжительный срок приискивать достойных женихов, обещая последним места умерших. Неужели кто за такую милость, нисколько не унижающую священства, осмелится порицать их? Кто знает бедственное положение сирот духовенства, тот всегда отнесётся к таким распоряжениям архипастырей с живейшею благодарностью.

Два письма преосв. Филарета писаны были во время холеры: одно 22 окт. 1830 г., другое 8 янв. 1831 г. Оба замечательны тем, что касаются этого бедствия и среди его дают видеть великие качества ума и сердца сего архипастыря. «Вы с Вашим градом, кажется, хранимы, пишет он в первом письме, да будет и продолжится так. А мы умираем и нисходим в землю, как вода мимо текущая. Общие сведения имеете. Из духовенства Московского семь священников и один протоиерей скончались в сие время, как жертвы своих обязанностей, от утомления (ибо кроме больных очень много здоровых говеющих и молящихся), частию от близости к больным. Но оных Господь хранит дивно, особенно входящих в больницы, которые остаются целее не входящих. Помолись о нас, преосвященнейший, да смиримся в день гнева и обрящем милость, ещё не совсем от нас удалившуюся». Во время этой эпидемии, тогда ещё можно сказать в первый раз с такою силою появившейся и крайне загадочной по недостатку исследований, ходило много разнообразных толков легендарного характера, смущающих народ. Между прочим, распространилось известие в Москве о какой-то необыкновенной туче, разразившейся на Переяславском озере. Преосв. Филарет в том же письме спрашивает об этом преосв. Парфения, к епархии которого принадлежит упомянутая местность. «Вот в чем хочется мне получить от Вашего преосвященства дознание истины: была ли в Переяславле туча, после которой будто вода в тамошнем озере повредилась так, что была долго ли, коротко ли, вредна для здоровья людей и самой рыбы в воде». Самый тон этого запроса и то, что преосв. Филарет вставляет его среди других, не имеющих с ним никакой связи, как бы мимоходом, показывает, что он вовсе не верил таким толкам, а желал получить дознание от Владимирского владыки только для разубеждения легковерных. В другом письме, писанном в то время, когда бедствие народное стало уже проходить, преосв. Филарет говорит: «У Господа есть милость и во гневе. Не милость ли, например, что в таком многолюдном городе, как наш, в такое долгое оцепление не видно было ни недостатка, ни неустройства, между тем как в нескольких городах в короткое время то и другое оказалось. Но видно мы ещё не довольно заслуживаем милость, что гнев ещё являет свои знамения, а облегчением его может быть мы не довольно умеем пользоваться. Например, на сих днях общий наш с Вами врач сказал мне об одном заболевшем на сих днях холерою: и как же? Дней десять он пьянствовал и потом получил холеру. Десять таких человек: – и говорят: Москва заражена. Случай сей был в квартире министра внутренних дел: он однако продолжает верить в заразу холеры, не обращая внимания на заразу пьянства, которая тут в виду, тогда как холеры в том доме ни прежде ни после не открывалось».

Мы исчерпали почти все содержание писем двух преосвященных, таких писем, которые они писали к другу, притом нисколько не воображая, чтобы эти письма когда-либо были опубликованы, след. с полною откровенностью, причём личность каждого невольно выступает с её характеристическими чертами, а также даётся некоторое понятие и о лице, к которому письма адресованы.

Пусть же читатель скажет теперь, положа руку на сердце: есть ли здесь что-либо унижающее архипастырское достоинство; видно ли здесь какое-либо пристрастие к выгодам житейским, или недостаток справедливости, гуманности, или презрение к подчинённому духовенству, барская небрежность о его нуждах и тому подобное, что могло бы служить поводом к нареканию на них. Если бы всё это было господствующим недостатком архипастырей, ведь оно бы не утаилось при такой откровенности.

Р.

Возвратный тиф.

(Синонимы: febris recurrens, возвратная горячка, голодный тиф).

Чтение древней медицинской литературы даёт право заключить, что возвратный тиф – болезнь, существующая с давних времён. Но прежде болезнь эта, вследствие неудовлетворительных научных наблюдений весьма часто смешивалась с другими болезнями – перемежающейся лихорадкой, сыпным тифом, возвратами брюшного тифа. Только в недавнее время, возвратный тиф является одною из наиболее изученных и определённых в медицинской науке болезней.

Вопрос о причине и происхождении болезни совершенно выяснился только с 1873 года, когда доктором Обермайером найдены были в крови больных возвратным тифом микроскопической величины низшие организмы, грибки, называемые протолицетами. Последующие исследования показали, что названные грибки неизменно всегда в большем или меньшем количестве находятся, во время приступов, в крови больных возвратным тифом. Со времени этого открытия, происхождение и распространение этой болезни поставлено в зависимость от попадания в человеческий организм, или иначе сказать – от заражения человеческого организма и передачи окружающим людям сказанных выше микроскопических грибков. Грибки эти, паразиты, как сказано уже, не видимы простым глазом; под микроскопом они представляются в виде весьма тонких, прозрачных, спирально извитых нитей, проявляющих чрезвычайно быстрое, зигзагообразное движение, уменьшающееся и совершенно прекращающееся с охлаждением и свёртыванием исследуемой под микроскопом, содержащей их, крови. Тоже движение эти грибки–паразиты производят и в живом организме человека, заболевшего возвратным тифом. В каждый частичке, исследуемой под микроскопом крови больных возвратным тифом, число этих грибков–протолицетов бывает, по большей части, весьма велико. Протолицеты находятся в крови больного только во время приступов болезни; в промежутки же между приступами они, по-видимому, исчезают из организма и в это время не были находимы в крови больных возвратным тифом. Описанные грибки отличаются способностью легко переноситься с места на место, обладают лёгкой способностью передаваться от одного субъекта другому и отличаются, по-видимому, значительной жизнепродолжительностью. Они могут быть переносимы с одного места на другое при посредстве больных возвратной горячкой, их одежды, воздуха, пищи, воды, почвы и т. д. Попавши в ту или другую среду, они могут оставаться в ней без действия до тех пор, пока, тем или иным способом, попадут в организм человека, где быстро развиваясь и размножаясь – производят болезнь. В силу такой лёгкой передаваемости от одного субъекта другому, достаточно заражения одного человека для того, чтобы болезнь развилась до степени большей или меньшей эпидемии.

Размножению протолицетов и, таким образом, распространению болезни благоприятствуют некоторые условия. К таким благоприятным условиям могут быть напр. отнесены: болотистая почва, грязная и гнилая вода, употребляемая для питья, скопление в тесных жилищах массы жильцов, особенно при несоблюдении ими условий чистоплотности и вентиляции помещений. Но кроме всех этих влиятельных условий, наиболее выгодное условие для заражения составляет непосредственное соприкосновение с больными этого болезнью. Вследствие этого, при появлении в доме возвратного тифа, скорее всего заболевают ухаживающие за больными члены семьи и прислуга. Напрасно некоторые голод считают причиной заболевания возвратным тифом. Такое мнение могло существовать до открытия непосредственной причины болезни – протолицетов. Наконец и прямые наблюдения показали, что эпидемии возвратного тифа далеко не всегда совпадали с голодными годами и болезнь далеко не всегда поражает одних только субъектов, истощённых голодом. Конечно, голод, как и всякая другая причина, ослабляющая физическое состояние человека, может служить, до некоторой степени, предрасполагающей причиной к заболеванию возвратным тифом. Считать же голод непосредственною причиною происхождения и развития болезни положительно не имеет основания. Поэтому и название возвратного тифа – тифом голодным – название устарелое и несоответствующее действительности.

Возвратный тиф всегда свирепствует в виде больших или меньших эпидемий, благодаря лёгкой способности болезни передаваться от больного здоровым. Замечается часто появление в известной местности возвратного тифа вместе с сыпным, или же в начале эпидемии появляется возвратный тиф, который, постепенно ослабевая, уступает место сыпному. Разумеется – и возвратный и сыпной тифы могут развиваться и каждый отдельно, при отсутствии другого. Не смотря на часто бывающее совместное появление возвратного и сыпного тифов – обе эти болезни нужно считать болезнями самостоятельными и друг от друга независимыми, так как заражающее вещество при этих болезнях различно. В силу этого – заболевание возвратным тифом не гарантирует от заболевания другими видами тифа – сыпным и брюшным. В противоположность брюшному и сыпному тифам, заболевание возвратным тифом, по-видимому, не предохраняет от повторных заболеваний этою же болезнью. Время года не имеет влияния на развитие эпидемий возвратного тифа – болезнь эта одинаково может свирепствовать во все времена года. Пол также не влияет на частоту заболеваний. Что касается влияния возраста на частоту заболевания возвратной горячкой, то наибольший процент больных возвратным тифом падает на первые годы жизни и вообще детство. Затем большая часть случаев заболевания этого болезнью падает на возраст от двадцати до тридцати лет. От тридцатилетнего возраста, с увеличением лет, болезнь встречается все реже и реже и, после пятидесятилетнего возраста, она составляет редкость. От момента заражения возвратным тифом до появления болезненных явлений проходит, как полагают, средним числом 5–8 дней.

Обратимся теперь к симптомам и течению болезни. Болезнь, в большинстве случаев, является внезапно; если же наступлению её и предшествует появление так называемых предвестников, то последние, обыкновенно, не особенно беспокоят больного и состоят, по большей части, из общей усталости, слабости, недомогания, общих мышечных болей, лёгкого головокружения, потери аппетита. После одного или двух дней, в которые больной испытывает эти неопределённые признаки болезни (если же таких предвестников не бывает, то внезапно), по большей части днём, у больного является сильная лихорадка, сопровождающаяся ознобом, длящимся около часа и более; а затем наступает жар. Температура тела повышается и доходит по утрам до 39 градусов по термометру Цельсия; по вечерам же она поднимается до 40° и даже выше. Пульс ускорен: по утрам учащается до 100, а к ночи подымается за 120 ударов в минуту, а у детей и того более. Кожа горяча, но слегка влажна. На коже не замечается никакой сыпи, столь характерной при описанных прежде формах (сыпного и брюшного) тифа. Только в лёгких формах болезни, после первого приступа лихорадки, больные ещё некоторые время могут оставаться при своих прежних занятиях. В большинстве же случаев, после первого же проявления болезни – наступившего лихорадочного приступа, сильная головная боль, боль в пояснице и во всех членах заставляют больного слечь в постель и принять в ней, по возможности, покойное положение; только последнее ещё несколько ослабляет силу всех этих болей. Головная боль на второй, третий день болезни часто ослабевает; боли же в остальных частях тела и собственно, в мускулах, продолжаются и при покойном положении больного, увеличиваясь до невыносимой степени при движении в постели или давлении на мускулы. Впрочем, во время утренних понижений температуры тела больного, все эти боли несколько уменьшаются; когда же к ночи температура повышается, то и боли обыкновенно усиливаются до того, что больной не может успокоиться и уснуть в продолжение всей ночи. Описанные мышечные боли составляют весьма характерный для возвратного тифа признак, а вместе с тем симптом самый мучительный. В редких случаях мышечные боли, при возвратном тифе, бывают на столько слабы, что не беспокоят больных. При всем этом опухания суставов не замечается и все члены представляют нормальную подвижность. Головокружение в самом начале болезни представляет также крайне мучительный симптом и если больные при лёгкой форме болезни и способны ходить, то ходят походкой шаткой, как пьяные – вследствие головокружения. Часто замечается болезненная раздражительность и всей кожи на теле больного. Несмотря на значительное лихорадочное состояние при возвратном тифе, потери сознания, бреда, спячки, столь характерных при брюшном и сыпном тифах, почти никогда не бывает.

Со стороны кишечного канала симптомы болезни не отличаются особенною характеристичностью. Отсутствие аппетита и жажда замечаются с самого начала болезни. Во время приступа язык обложен, но не сух и не покрыт трещинами. В первые дни болезни бывают тошнота и рвота, которые потом прекращаются. У больных замечается запор, или небольшой понос. Уже с первого дня болезни, больные, обыкновенно, жалуются на боли в верхней части живота. Боли эти происходят вследствие болезненного припухания печени и селезёнки.

Печень, в большинстве случаев, представляет умеренное напухание, почему и болезненность в правой верхней части живота не так значительна, как в противоположной верхней левой стороне, где болезненность от распухшей селезёнки часто бывает нестерпимо сильна. Вместе с этим на 5–6 день болезни замечается незначительное желтушное окрашивание кожи (слабая желтуха). Боль значительно усиливается в стороне селезёнки на четвёртый–пятый день болезни, при чем селезёнка увеличивается в это время в несколько раз против нормальной своей величины, производя значительное вытягивание брюшной стенки, вследствие выхождения селезёнки из под рёбер. При давлении на это место боли значительно усиливаются. Моча отделяется в небольшом количестве, красноватого цвета. Такие серьёзные болезненные явления заставляют и больного и окружающих предполагать наступление опасной болезни и ожидать с каждым днём усиления болезненных явлений.

Но приступ болезни, с описанными выше симптомами, длится обыкновенно 5–7 суток, по истечении какого времени происходит перелом болезни – кризис. Кризис ни при одной болезни не наступает так скоро и не является так внезапно, как при возвратном тифе. По большей части, перелом болезни происходит ночью, и больные часто просыпают и падение температуры своего тела и начало улучшения припадков. В несколько часов совершенно изменяется положение больного. Высокая температура тела больного сразу понижается до нормальной – в 36 с лишним град. Ц. (падая сразу от 3 до 6 градусов); пульс приходит к норме 70–80 ударов в минуту. Кожа покрывается обильной испариной. Боли головные и мышечные или совершенно проходят, или уменьшаются до значительной степени. Головокружения прекращаются. Ненормальности со стороны кишечного канала приходят к норме, аппетит возвращается, жажда исчезает, отправления кишечника делаются нормальными, стул правильным: язык становится чистым. Боли в верхней части живота быстро уменьшаются, вследствие быстрого возвращения к норме опухших печени и селезёнки. Больной сразу чувствует себя бодрым и ощущает общее телесное благосостояние, так что скоро оставляет постель. Таким образом прошёл первый приступ болезни. Внезапное наступление болезни и внезапное уменьшение и даже прекращение болезненных явлений (совместно с описанными выше болезненными симптомами приступа) составляют весьма характерный признак для возвратного тифа, легко отличающий его от других видов тифа и болезней. В редких случаях болезнь этим и оканчивается.

Дальнейшее течение болезни не менее характеристично. Такое, только что описанное, с каждым днём улучшающееся, состояние здоровья больного продолжается около недели (иногда и менее, а иногда, хотя и редко, продолжается и до 2 недель). Силы у больного значительно восстановляются, так что больной и начинает уже забывать о своей болезни, как неожиданно наступает второй приступ болезни. Начинается он, по большей части, ночью, большим или меньшим ознобом, скоро переходящим также в жар и за тем появляются опять все те мучительные припадки, которые были описаны выше при изложении симптомов первого приступа возвратной горячки – описанное повышение температуры тела, колебания её по утрам и вечерам, учащение пульса, болезненные явления со стороны нервной системы (головные, мышечные боли и т. д.), кишечного канала, печени, селезёнки и т. д. Протолицеты, исчезнувшие из крови в промежуточное между приступами время теперь снова появляются в крови, в таком же количестве, как и во время первого приступа. Болезненные явления, впрочем, во время второго приступа возвратной горячки бывают обыкновенно слабее выражены, чем в первом приступе и продолжаются на дня два менее первого приступа. Так что продолжительность второго приступа в среднем выводе равна 3–5 суток. По истечении этого времени, снова внезапно наступает кризис болезни, после которого все болезненные явления начинают исчезать, как и после первого кризиса. По большей части этими двумя приступами болезнь и оканчивается. В редких случаях, чрез 4–7 дней наступает (также неожиданно, как и первые два) третий приступ, продолжающийся 4–5 дней и по своим припадкам совершенно схожий с первыми двумя, отличаясь только меньшею силою, или более слабым проявлением этих припадков. По окончании этого приступа, хотя боли и не исчезают и больной снова испытывает чувство телесного благосостояния, однако слабость и значительное исхудание после трех переменных приступов (даже часто и двух только) и появление, по временам, болей в мускулах, особенно в ногах, чувствуются выздоравливающим после возвратного тифа часто в продолжение нескольких недель, пока больной не возвратится совершенно к норме и сделается способным в обыкновенной своей работе. Аппетит возвращается или сразу после последнего приступа болезни, или же постепенно. Лихорадочное состояние, с окончанием приступа, по большей части сейчас же прекращается и, если не оставляет больного долгое время в периоде выздоровления, то, большею частию, вследствие других болезней, присоединившихся к перенесённому возвратному тифу.

Одного приходского священника позвали к умирающему юноше для напутствия св. таинствами. Священника встретил доктор с предупредительностью, чтобы говорить как можно тише, дабы не обеспокоить больного, у которого поражено сердце и который находится в бессознательном положении (агонии). Священник возразил: «как же он будет исповедывать больного?» Доктор: «да вы его исповедуйте глухою исповедью и причастите!..» С удивлением он узнал от священника, что глухой исповеди быть не может, что исповедь должна быть вполне сознательною, что только после такой исповеди возможно причащение св. Таин. Доктор: «да вы отказом о причащении убьёте мать, вы сделайте это для успокоения её»... Вот какое понимание имеют некоторые доктора о св. Таинствах Церкви! Священник позволил с своей стороны заметить доктору, что он, видя опасность больного должен бы был сказать откровенно окружающим об опасности, чтобы они позаботились больного исповедать и причастить, когда он был в полном сознании. Понятно, что доктор, настаивавший на глухой исповеди, не мог согласиться с священником. Больной не был известен приходскому священнику, потому что за несколько дней приехал в Москву из провинции и остановился в гостинице, – и умер без таинственного напутствия, чего бы не случилось, если бы заблаговременно дан был доктором добрый совет, обращённый к здоровым, окружавшим больного.

(Моск. Цер. Ведом.).

Одним из главных вопросов, на который в настоящее время обращено внимание духовенства почти всех епархий, есть вопрос об епархиальных женских училищах. Это и понятно. Образование дочерей духовенства теперь так необходимо, так важно, что составляет самую существенную сторону жизни нашего духовенства. Но не везде этот вопрос стоит на одной точке. В одних епархиях училища только ещё устраиваются; в других – преобразуются уже устроенные; в-третьих – они расширяются; в-четвертых – эти училища уже отдают духовенству отчёт во всех сторонах своей жизни. Одним из новых явлений в жизни епархиальных женских училищ представляется вопрос об открытии при них педагогических классов. Эти классы указали бы образованию дочерей духовенства серьёзную, практическую цель, которой доселе они не имели, и приготовили бы воспитанниц к этой цели. «В большинстве мы учились потому, – пишут в Харьковских епархиальных ведомостях, – что нас родители привезли в школу для учения, а затем, чтобы не навлечь на себя порицания за леность со стороны учителя, мотивов же сознательно разумных к образованию не было. В большинстве мы мало задавались вопросами о своём призвании и даже на пороге школы недоумевали, куда-то нас теперь забросит судьбина. Тоже, вероятно, делается в большинстве случаев и с нашими воспитанницами, оканчивающими курс в епархиальном женском училище, как заведении, дающем общее образование и специально не готовящем их к известной, определённой деятельности». Между тем, народная нужда и собственные выгоды духовенства указывают на народное образование, как на самый достойный предмет занятий для воспитанниц женских епархиальных училищ. «Мы не будем говорить о той пользе, – пишет священник Голубев в Пензенских епархиальных ведомостях, которую принесут они нашему отечеству вообще, доставляя знающих своё дело наставниц, привычных к сельской жизни и всем её невзгодам, в противоположность воспитанницам гимназии, большею частию горожанкам по происхождению, но и самому духовенству они доставят немалую пользу. Не всякий может обеспечить дочерей на всю жизнь капиталом или замужеством, и можно думать, что духовенство более всего смотрит на образование, как на средство к жизни. Дочери, знающей науку, точнее сказать ремесло наставницы, не придётся скитаться по чужим углам: ремесло это доставит ей кров и кусок хлеба. Правда, на жалованье учительницы нельзя жить роскошно, но за то оно доставляет возможность и не умереть от голода, и можно надеяться, что труд наставниц не всегда будет вознаграждаться так скудно, как в настоящее время». На эту просветительную цель женских епархиальных училищ указывает и §3 устава этих заведений, который предоставляет воспитанницам их, по окончании курса, право на звание домашних учительниц тех предметов, в коих они оказали хорошие успехи. Но педагогическая подготовка воспитанниц епархиальных училищ довольно низка и ограниченна и заключается лишь в том, что они, кроме общего образования, выслушивают курс педагогики и дидактики. Не говоря уже о том, что это курс теоретический, – на преподавание педагогики и дидактики в епархиальных женских училищах полагается всего два годичных урока. При таком ограниченном числе уроков по педагогике и дидактике, очевидно, много нельзя сделать. Правда, на преподавание того же предмета и в духовных семинариях полагается также два урока; но при духовных семинариях обыкновенно существуют воскресные школы, где воспитанники, под руководством преподавателя педагогики, практикуются в преподавании и успевают приобретать такую или иную педагогическую подготовку; они поступают в начальные школы уже с некоторыми практическими познаниями по дидактике; притом и теоретическая их подготовка полнее, так как они в ΙV классе выслушивают курс психологии. В видах поднятия педагогической подготовки воспитанниц епархиальных училищ, член учебного комитета Μ. X. Григоревский выразил желание, чтобы при Пензенском епархиальном училище была открыта воскресная школа. Но какое бы значение в деле практической подготовки будущих учительниц ни придавали воскресным школам, они не могут заменить собою специально педагогического класса. Вот почему советы некоторых епархиальных женских училищ подняли вопрос не о воскресных школах при училищах, а о VII дополнительном специально-педагогическом классе. Такой вопрос возник в епархиальных училищах Харьковском, Полтавском, Нижегородском и Черниговском. Это много практичнее, целесообразнее и надёжнее. Прекрасный пример в деле устройства VII дополнительного класса подала Кавказская епархия. Почин этому благому делу положил исправляющий должность председателя совета, преподаватель местной семинарии А. Васильев. Указывая на §3 устава женских училищ, который предоставляет кончившим курс в епархиальном училище девицам право на звание домашних учительниц по предметам с хорошей аттестацией, г. Васильев усомнился в возможности воспользоваться этим девицам предоставленным им по уставу правом в силу сильной конкуренции со стороны воспитанниц других заведений с лучшей педагогической подготовкой. Директоры народных школ при определении на учительские места всегда будут и обязаны предпочитать из девиц тех, которые кончили общеобразовательный курс учения и слушали специально-педагогические уроки. И теперь уже, по словам Саратовских епархиальных ведомостей, для поступления воспитанницы епархиального училища на должность преподавательницы в начальную школу требуется иногда знакомство, ходатайство и проч.; что же будет после?» При таком порядке вещей, воспитанницы епархиального училища должны будут и действительно уже поступают, для практической подготовки, или в дополнительные классы светских женских гимназий, или на педагогические курсы при учительских семинариях. Некоторые из воспитанниц Саратовского епархиального училища отправляются даже в Петербург, Москву и Казань для продолжения своего образования. Во всяком случае, воспитанницам епархиальных училищ приходится, по окончании курса, быть поставленными в крайне затруднительное положение: бороться и с материальными, и с нравственными стеснениями. «Наконец и прямые интересы учебно-воспитательного дела в женском епархиальном училище, по словам г. Васильева, требуют, чтобы совет училища, при замещении мест воспитательниц и учительниц в младших классах училища, руководился педагогическою опытностью лиц, ищущих означенных должностей. И совет, в этом случае, поставлен будет в затруднительное положение, когда ему придётся делать выбор между воспитанницами, окончившими курс в епархиальном училище, и воспитанницами других женских учебных заведений, практически подготовленными к учебно-воспитательному делу в специальных педагогических классах». Последняя мысль уже нашла себе подтверждение в Пензенском епархиальном училище, в которое определена в прошлом году классной дамой, предпочтительно пред другими кандидатками, девица, окончившая курс с золотою медалью в Пензенской женской гимназии и прослушавшая педагогический курс в дополнительном VIII классе.

На основании подобных соображений, г. Васильев составил и план будущих педагогических классов, применительно к положению о VIII дополнительном классе при гимназиях министерства народного просвещения.

Содержание его проекта положения о VII классе в общем таково, что воспитанницы поступают в VII класс по окончании VI без экзамена и специализируются в течении одного года, а не успевшие могут оставаться ещё на повторительный курс; что учебные предметы VII класса те же, которые полагаются и по программе училищ, но только они и значатся более обстоятельно теоретически, а вместе с тем по ним ведутся и практические уроки под руководством преподавателя педагогики. В практическом отношении замечательно то, что воспитанницы поочерёдно назначаются исполнять обязанности воспитательниц в трех низших классах; каждой воспитаннице поручается туторство за тремя или четырьмя девочками низших классов, при чем обязана вести педагогический дневник, который после обсуждается комиссией из инспектора классов, начальницы и преподавателя педагогики. Практические упражнения в преподавании состоят в том, что в первое полугодие курсистки посещают уроки низших классов во время классных занятий и обязываются составить конспект нескольких уроков по тем предметам, которые каждая из них посещала. В течении второго полугодия воспитанницы сами дают, уроки в низших классах под руководством преподавателя – руководителя предмета, в присутствии комиссии и подруг, по начальному обучению, письму, русскому языку и счислению и, кроме того, по специально избранному каждой предмету. Урок этот воспитанница обязана вести по тому конспекту, который ею наперёд составлен для своего урока и просмотрен комиссией из инспектора, начальника, преподавателя педагогики и преподавателя предмета. Пробные уроки воспитанниц комиссией обсуждаются после класса, при этом приглашаются к выражению своего суждения и подруги, присутствовавшие при пробном уроке.

Все расходы по содержанию и устройству классов при Кавказском женском епархиальном училище исчислены на первый год в 2620 р., а в следующие годы по 2236 р. Духовенство единогласно постановило внести расходы в смету и об открытии классов ходатайствовать пред высшим начальством. Вследствие представления местного преосвященного, Св. Синод, согласно заключению учебного комитета, указом от 16 августа 1879 года утвердил ходатайство об открытии класса. Этот педагогический класс с начала 1880–1881 учебного года уже открывается.

По примеру Кавказской епархии, и в других епархиях проектируется устройство педагогических классов при епархиальных женских училищах, на тех же общих основаниях, но с некоторыми изменениями, в частностях. Изменения главным образом касаются §10 Положения, по которому «каждая воспитанница обязана дать пробные уроки по начальному обучению чтению, письму, русскому языку и счислению» и проч. Но это требование наполовину неосуществимо; оно не соблюдается и в гимназиях, так как в гимназии даже в приготовительный класс принимаются дети уже грамотные, по экзамену; обучать их грамоте, т. е. чтению и письму, не приходится. При епархиальных же училищах часто нет даже и приготовительного класса; следов. практики для педагогисток, собственно, по первоначальному обучению не может быть. Ее могли бы доставить воскресные школы, рекомендуемые членом Григоревским, но г. А. Попов в Пензенских епархиальных ведомостях указывает на пример учительских семинарий, при каждой из коих есть начальная школа с трёхгодичным курсом. В эту школу принимаются дети неграмотные, с которыми учительские семинаристы и упражняются в обучении грамоте, счислению и проч., что особенно важно в педагогическом отношении. Кроме того, при обучении в начальных школах весьма важное обстоятельство заключается в том, чтобы уметь заниматься одновременно с тремя отделениями. Если поднять вопрос об открытии при епархиальных женских училищах VII дополнительного класса, – продолжает г. Попов, – то одновременно с этим нужно позаботиться и об устройстве при них начальных женских училищ. С устройством этих последних, педагогические классы были бы поставлены вполне целесообразно и практично. Мысль об устройстве начальных женских школ при епархиальных училищах нашла уже своё осуществление в Курской епархии. При Курском епархиальном училище земство, отдавшее предпочтение воспитанницам училища пред гимназистками, устроило на свой счёт женскую школу, в которой воспитанницы и практикуются в обучении. С устройством же педагогического класса, такая школа становится тем нужнее. В проектируемой начальной женской школе при училище, по проекту г. Попова, должна быть особая учительница, с вознаграждением не менее 300 р. в год и с помещением при школе. Можно ожидать, что к устройству образцовой школы при училище отнесётся сочувственно и земство и примет на себя часть расходов по школе, примерно – уплачивая жалованье учительнице, как это сделало Курское земство.

Но, пока духовенство будет ждать от земства пособия на учреждение начальных образцовых школ при женских епархиальных училищах, – оно не должно пренебрегать и теми готовыми элементами, которые уже имеются и в настоящее время в некоторых епархиях для образования образцовой школы, и при том же из среды самого духовенства. Так напр. при Саратовском епархиальном женском училище находится приют для детей духовного звания, по уставу которого воспитанницы VI класса училища допускаются в известное время заниматься под руководством учителя педагогики с детьми по разным предметам элементарной школы. В текущем учебном году совет училища был озабочен составлением инструкций для наличного состава служащих в приюте, с целью ввести более правильные в учебном отношении занятия с детьми: чтобы и воспитанницы VI класса имели в приюте педагогическую практику, необходимую им для личной пользы, а вместе, чтобы и детям была польза от занятий такого большего штата учительниц, которые должны не практиковаться только, но и учить, вести детей от вопроса к вопросу без перерыва и замешательств по составленной для них программе. Из этого приюта для детей духовного звания сама собой возникнет с течением времени образцовая начальная школа, необходимая для практики воспитанниц VII педагогического класса.

Таким образом, вопрос об открытии классов при женских епархиальных училищах в теоретическом отношении разработан довольно полно и обстоятельно. Всюду признается необходимость учреждения этих классов при епархиальных женских училищах. В основе принимается и проект учреждения педагогических классов, составленный г. Васильевым для Кавказского епархиального училища применительно к положению педагогических классов при женских гимназиях министерства народного просвещения, но с дополнениями пробела в этом проекте относительно учреждения для практики педагогисток. Этим учреждением может быть или воскресная школа, или образцовая начальная школа с тремя отделениями по образцу подобных школ при учительских семинариях, или, наконец, приюты для детей духовного звания, существующие при некоторых епархиальных женских училищах.

К сожалению, план об учреждении педагогических классов при епархиальных женских училищах встречает много затруднений и препятствий для своего осуществления на практической почве. Все эти затруднения сводятся к недостатку помещения училищных зданий и недостатку средств к их расширению и содержанию. Например, в Саратовских епархиальных ведомостях пишут о местном епархиальном женском училище следующее: «несмотря на то, что к началу настоящего учебного года построен корпус для помещения в нем классов (в количестве 7), несмотря на то, что к началу прошедшего учебного года прикуплено соседнее к училищу место с домом, где ныне помещаются спальные комнаты приютских детей, – все таки больше расширять заведение, по количеству учащихся, к чему необходимо поведёт открытие VII класса, решительно нет никакой возможности при настоящем помещении. Совет училища в настоящее время, как слышно, сильно озабочен и тем, как и что делать с началом следующего учебного года. Вследствие большего наплыва в нынешнем году желающих поступить в училище открыт параллельный класс к первому и образовалось с ним всех семь классов. В последующий год едва ли окажется меньше желающих, поступить в училище. Что же тогда делать?» Для удовлетворения этих нужд, единственным источником средств в некоторых епархиях служат епархиальные свечные заводы. Вероятно, в надежде на расширение деятельности местного свечного завода, в Саратовской епархии находят необходимым отложить осуществление вопроса об учреждении педагогического класса при женском училище на год, на два.

Мы с своей стороны полагаем, что с предполагаемым увеличением доходов свечного завода прогрессивно увеличатся и запросы на общее образование в женских епархиальных училищах, и потому вопрос об открытии VII педагогического класса при этих училищах на данной почве едва ли сколько-нибудь придвинется к своему решению. Поэтому следует подумать о том, нельзя ли наличными средствами епархиальных женских училищ распорядиться таким образом, чтобы и при них возможно было открытие педагогических классов, без большой проволочки времени. Для решения этого вопроса, мы обратимся к женским гимназиям министерства народного просвещения и ведомства Наследницы Цесаревны. Эти гимназии требуют только помещения для классов и начальницы, тогда как в женских епархиальных училищах воспитанницы не только слушают уроки в училищных зданиях, но и живут в них на полном или половинном содержании. Следов., чтобы женским епархиальным училищам не стесняться помещением не только для педагогического класса, но и для параллельных отделений в других классах, – для этого нужно только сделать эти заведения или совершенно открытыми заведениями, по примеру светских гимназий, с приходящими ученицами, или, по крайней мере, полуоткрытыми, по примеру духовных семинарий, с казённокоштными и своекоштными ученицами. Тогда и наличных помещений достаточно было бы для епархиальных училищ, тогда духовенству не приходилось бы производить для своих епархиальных женских училищ бесконечные постройки и пристройки, и начальство училищное освобождено было бы от несвойственных ему экономических занятий и неосновательных обвинений в неумении вести дело, как последнее случилось недавно в Саратовском и Тульском епархиальных училищах. Что же касается содержания воспитанниц, то они могли бы помещаться в пансионах или общежитиях, устраиваемых самим же духовенством. Таким путём учебная часть в епархиальных женских училищах отделилась бы от несвойственного ей дела призрения дочерей духовенства, не имела бы в нем тормоза для себя и стояла бы на подобающей ей высоте современных педагогических требований. В противном случае, женское образование в духовенстве всегда будет отставать от образования в светских женских гимназиях и не будет достигать своей цели.

Н. П.

«История христианской церкви», общедоступно изложенная свящ. магистром Павлом Образцовым.

«Церковная история» о. Образцова состоит из трех выпусков, из которых первые два были изданы ещё в 1877 году, а последний в прошлом 1879 году. Первый выпуск распадается на три отдела, второй на четыре, а третий на пять, во всех трех выпусках таким образом двенадцать отделов.

В первом отделе говорится о распространении и устройстве Христовой церкви трудами апостолов, преимущественно апостолов Петра и Павла, отмечаются все более или менее важнейшие явления и события во внешнем и внутреннем её состоянии, начиная с сошествия Св. Духа на апостолов до кончины их.

Второй отдел обнимает историю гонений на церковь Христову и её внешнего положения в период времени от Императора Траяна (79–117 г.) до окончательного торжества христианства над язычеством при Феодосии I, Великом (392 г.).

В третьем описывается внутренняя жизнь церкви Христовой, собственно христианское учение и состояние духовного просвещения в первые три века, – раскрытие и усиление христианского учения в писаниях апостолов и служб апостольских, происхождение ересей в среде христиан из иудеев и язычников, деятельность св. отцов и учителей церкви по охранению христиан от ересей, образование представителей церкви, и те богословские наставления, которых они держались при раскрытии христианского учения, неблагоприятные последствия разных богословских направлений, господствовавших в церкви вод влиянием разных школ.

Четвёртый и пятый отделы составляют продолжение третьего, а именно: в четвёртом излагается история вселенских соборов, определивших и утвердивших важнейшие догматы веры по поводу различных ересей, в пятом – догматическое учение более замечательных поборников православия, как-то Афанасия Александрийского учение о Боге Едином, об Иисусе Христе и Св. Духе, о сотворении мира и о человеке, и Иоанна Дамаскина учение о Триедином Боге, о творчестве Божием и взаимных отношениях Творца и разумных тварей, о вочеловечении Сына Божия для спасения падшего человека; о возможности и способе усвоения верующими приобретённого для людей заслугами Иисуса Христа спасения.

В шестом – о богослужении православной церкви, – местах и временах богослужебных, о совершителях, о составе общественного богослужения, о частном богослужении – крещении, миропомазании и пр.

В седьмом об устройстве церковного управления и о нравственном состоянии верующих в древневселенской церкви, равно как о происхождении и устройстве монашеской жизни на востоке и западе.

В восьмом излагается история отпадения церкви западной от союза с церковью вселенскою и окончательного разрыва между восточною и западною церквами.

Девятый отдел посвящён рассмотрению разностей в учении и обрядах католической церкви с православною.

Десятый трактует об упадке папства и о происхождении реформации и протестантизма.

Одиннадцатый заключает очерк особенностей протестантского учения касательно источников вероучения, первобытного состояния человека, прародительского греха и т. д.

Наконец, двенадцатый знакомит с различными протестантскими сектами, – кафарами, вальденсами, меннонитами и пр. и борьбою с ними римско-католической церкви при помощи особенно учреждённых монашеских орденов.

Если рассматривать церковную историю Образцова с научной точки зрения, то уже из краткого и беглого обзора её содержания можно видеть, что она не представляет из себя вполне стройного и целостного изложения исторической жизни христианской церкви. Каждая сторона исторической жизни церкви рассматривается в ней особо и не по периодам, как бы следовало. При такой постановке дела теряется тесная, историческая связь между всеми сторонами жизни церкви и не даётся ясного, цельного представления о судьбах и деятельности церкви в данный период времени.

Несмотря на то, что «церковная история» о. Образцова не имеет вполне научной постановки, она имеет не маловажное значение в другом отношении. Наша богословская литература не может похвалиться богатством общедоступно-изложенных изданий по истории христианской церкви. Между тем «Общая церковная история» составляет самую лучшую и неопровержимейшую апологию истинности церкви православной и содержимых ею догматов, обрядов и постановлений. Потому мы вполне сочувственно относимся к опытам о. Образцова сделать «общую церковную историю» достоянием для возможно большего круга читателей, чтобы всякий хотя сколько-нибудь просвещённый и любящий духовное просвещение мог ознакомится с историческою жизнью Христовой церкви и чрез-то прийти к убеждению, что из существующих ныне церквей одна православная осталась верною древне-вселенской церкви и следовательно имеет право называться единою, святою, соборною и апостольскою. И попытка о. Образцова, по нашему мнению, не будет бесполезною: большинство – читателей публики и не получившей богословско-школьного образования по «церковной истории» о. Образцова может, хотя в общих чертах, ознакомиться с историческою жизнью Христовой церкви, найдёт в ней довольно подробный очерк догматического учения, как оно было раскрыто в писаниях апостолов и более замечательных св. отцев и учителей древне-вселенской церкви (Оригена, Афанасия Александрийского и Иоанна Дамаскина), и как оно содержится православною церковью и по настоящее время, встретит критический обзор разностей в учения и обрядах римско-католической церкви и протестантских обществ с православною, и таким образом увидит, как далеко уклонилась римско-католическая церковь, а тем более протестантские общества, от вселенской истины и правды. Можно сказать, что «церковная история» о. Образцова прочтётся и не без интереса, потому что в ней нет голого и сухого перечня фактов и чисел, неосвещённых анализом авторской мысли. Передавая те или другие события и явления, происходившие в жизни Христовой церкви, автор кратко и удачно выясняет причины, вызвавшие их, подмечает связь между ними, указывает и те последствия, которыми они сопровождались. Наприм., говоря об отпадении римской церкви от восточной, о. Образцов приводит целый ряд исторических обстоятельств, способствовавших возвышению власти римского епископа, затем объясняет, каким образом римский епископ, достигнувши фактического господства на западе, хотел упрочить и действительно упрочил своё владычество и юридически; после того рассматривает, как у римского епископа могла зародиться мысль о своём главенстве не только над западною, но и восточною церковью, какие попытки делал папа к осуществлению этой мысли и какие исторические обстоятельства ему, по-видимому, благоприятствовали в том, и, наконец, почему подобные попытки не увенчались успехом и повели даже к разрыву между восточною и западною церквами. (См. вып. 3 апр. 1–13). Или, излагая историю ересей, наприм. арианской о. Образцов обращает внимание на причины, породившие арианство, усматривает связь арианства с оригенизмом, находит влияние на развитие арианства антиохийского училища и т. д. (вып. 2 стр. 1–3 и сл.). Само собою разумеется, что такая передача исторических фактов придаёт немалый интерес «церковной истории» о. Образцова. Речь автора чисто – русская, простая. По внешнему виду «церковная история» о. Образцова должна быть признана опрятным изданием. Цена ей назначена очень умеренная – за все три выпуска (в 379 стр. убористой печати) всего 2 руб. и с пересылкою.

З.

Несколько лет тому назад в нашем журнале заявлена была, по вопросу об учреждении в епархиях учебно-ремесленных сословных школ с общим образованием для недоучек духовного происхождения, мысль о взаимопомощи между белым и черным или монашествующим духовенством. Там именно развивалась мысль об учреждении учебно-ремесленных школ для детей духовенства при наших монастырях. Воспитанники, – говорили мы тогда, – трудами рук своих окупили бы содержание себя и наем учителей, и следов. ничего бы не стоили духовенству, приобретали бы практические сведения в ремёслах, обеспечивающие для них кусок насущного хлеба, и наконец получали бы вместе с тем учебно-воспитательную подготовку, с которою, по мере своих дарований и успехов, могли бы пролагать дорогу к дальнейшему своему образованию. Вот в этом-то случае монастыри и могли бы оказать помощь белому духовенству. Известно, что все русские монастыри обязываются в последнее время содержать какое-либо благотворительное учреждение. В числе таких учреждений мы видим несколько монастырских ремесленных школ и заведений. Так как монастыри наши принадлежат к духовному сословию, за которым Высочайше подтверждены все его материальные специальные средства, то очень естественно желать, чтобы монастырские благотворительные учреждения и, в частности, ремесленные школы исключительно принадлежали лицам духовного происхождения. Черное и белое духовенство должны подать друг другу руку и объединить свои интересы... Это тем более удобно, что есть лицо, связующее то и другое духовенство, их общий начальник и общий отец – местный архипастырь³⁴.

Вопрос этот и доселе имеет прочное своё значение и разрабатывается не только теоретически, но, что важнее всего, и практически. В нем можно различать два члена или пункта: призрение и воспитание сирот и вообще бедных духовного звания и участие в этом деле наших монастырей. По обоим этим пунктам мы находим за последнее время несколько теоретических и практических решений, которые мы и пересмотрим, с целью подвинуть вопрос далее.

I

Сильный голос в пользу устройства учебно-ремесленных заведений для не окончивших курса и вовсе не получивших образования в духовных училищах детей духовенства поднят в Харьковских епархиальных ведомостях. Смотритель Ахтырского духовного училища М. Преображенский говорит здесь, что с реформою духовно-учебных заведений в 60-х годах громадная масса детей духовного звания должна была остаться за стенами заведения. С обновлением училищ являлась прежде всего необходимость разделить великовозрастных от малолетних, неблагонадёжных от нравственных, малодаровитых и слабых от развитых и успешных. Следствием этого распределения было то, что из трех духовных училищ Харьковской епархии, при полном их комплекте, состоящем из 662 воспитанников, 230 учеников, т. е. больше 1/3 всего количества должны были оставить училище к концу 1867–68 учебного года, когда последовала реформа. Затем по введении реформы, в течении первых десяти лет ежегодно увольнялись малодаровитые и слабые, и даже вовсе неспособные к продолжению дальнейшего образования в училищах. Таким образом к концу десятилетия в Харьковской епархии уволено по различным причинам из разных училищ до 320 воспитанников, что с оставшимися сверх штата при самом начале преобразования и выбывшими из училищ в разное время среди учебного года составит цифру свыше 600, средним числом до 60 человек ежегодно. Если положить по такому же числу оставшихся сверх штата и исключённых учеников в каждой из остальных 75 епархий, имеющих семинарии с учащимися, то во всей России недоучек за десятилетие духовно-учебной реформы приблизительно простирается до 45600 человек, кроме учеников, исключённых из семинарий, средним числом до 4560 человек в год. Прежде эти недоучки поступали или в причётники, или на гражданскую службу. Но в настоящее время прежние причётники постепенно вытесняются псаломщиками из окончивших курс семинарии; да и самое число псаломщиков должно уменьшиться с сокращением приходов. И гражданская служба тоже становится неудободоступною для духовных недоучек. И здесь, как на службе по духовному ведомству, почти одновременно шло преобразование должностей и сокращение штатов, вследствие чего почти закрыт для недоучившейся духовной молодёжи доступ к гражданской службе. Куда бы мы ни послали своих недоучившихся детей, везде потребуют от них соответственных дарований, хорошей научной подготовки, законченного в своём роде познания, которого они, на беду, не имеют. Подумаем теперь об их положении. Оно не только не обеспечено, но и со всех сторон безвыходно. Помочь горю можно двояко. Необходимо одно из двух: или снова поставить наших детей на прежний путь училищного образования, возвратив им утраченное положение в учебно-воспитательной духовной школе; или, минуя эту школу, проложить новый путь, указать новую деятельность для наших отсталых детей, снабдив их надлежащим пособием и руководством в жизни. Но первое, очевидно, трудно, непосильно и, по меньшей мере, несбыточно. В выборе пред нами остаётся, следов., другой и единственный путь, который мы назвали путём вне школы. Таким поприщем, способным в настоящую пору прийти на помощь нашим недоучившимся детям, мы признаем единственно устройство учебно-ремесленного заведения, где бы соединялось образование с обучением ремёслам и искусствам.

Но доказав пользу и необходимость учебно-ремесленного заведения, г. Преображенский не указал практических путей к осуществлению своего плана. Но в других епархиях мы видим, что призрение и воспитание бедных берут на себя церковные братства. При Саратовском братстве св. Креста, на архиерейском подворье, существует бесплатная столовая для бедных и нищих и при ней училище – приют для таких же детей. В бесплатной столовой в 1878/79 году накормлено 55917 человек, а за пять лет её существования слишком 200000. Собственно в приюте – училище находится до 50 детей обоего пола, из них 17 человек живут в приюте на полном содержании; прочие живут дома, но получают от приюта или все содержание, или временную помощь в одежде и обуви. Завтракают же и обедают все дети без исключения в столовой. Приют представляет правильно организованное начальное народное училище. Средства на оба эти учреждения получаются исключительно из доброхотных пожертвований деньгами и разными припасами. Вольское Крестовоздвиженское братство Саратовской же епархии, избрало для своей благотворительности такую форму: оно учредило учебно-заработный дом, в котором на полном содержании братства живёт 29 человек детей, по большей части круглых сирот, или детей беднейших родителей. Братство имеет целью, кроме доброго воспитания этих детей, приучить их к постоянному полезному труду. Поэтому занятия детей распределяются так: утром они уходят в разные учебные заведения г. Вольска: в прогимназию, в приходское училище, в начальную школу, а после обеда, от 4–6 часов, занимаются разными ремёслами: башмачным, сапожным и т. п. Летом, кроме того, возделывают разные овощи в своём огороде, отведённом для приюта городской управой.

Хотя эта просветительная и благотворительная братская деятельность организована по инициативе и при участии духовенства; но она имеет в виду призрение и воспитание не одних детей духовенства, но детей всех сословий. В данном случае для нас поучительны могут быть только самые способы и формы благотворительности, которые могут быть приложены к призрению и воспитанию бедных детей духовного происхождения. А мысль об учреждении приютов для малолетних сирот духовенства уже приводится в исполнение в некоторых епархиях. Указом св. Синода дано знать Курскому преосвященному, что согласно определению св. Синода от 7 ноября – 10 декабря 1879 года, г. Синодальный Обер-прокурор имел счастие всеподданнейше донести до Высочайшего Государя Императора сведения об учреждении в г. Курске, в память чудесного спасения жизни Его Величества от угрожавшей опасности 2-го апреля 1879 года, детских приютов для малолетних сирот духовенства тамошней епархии. Его Императорское Величество на всеподданнейшем докладе по сему предмету, в 29-й день декабря 1879 года, изволил собственноручно написать: «благодарить».

Мы не имеем пока сведений об общих основаниях и подробностях учреждения детских приютов для малолетних сирот духовенства Курской епархии; но во всяком случае этими приютами обеспечивается участь сирот духовенства, не имеющих возможности поступить в регулярные духовно учебные заведения, или, по крайней мере, приготовиться к поступлению в эти заведения; следов. хотя отчасти разрешается проблема, предложенная г. Преображенским.

II

Переходим к другой стороне занимающего нас вопроса, именно к практическому решению вопроса об участии наших монастырей в деле призрения бедных духовного звания. Мы уже упоминали, что при некоторых монастырях давно уже существуют ремесленные или учебно-ремесленные заведения, в которые поступают и дети духовенства. Одно из таких учреждений при Бершадском монастыре Подольской епархии мы видели лично и убедились в полной его целесообразности и прочности постановки. Это учреждение существует и до настоящего времени, и весьма желательно было бы, чтобы достопочтенный настоятель Бершадского монастыря обнародовал сведения об учреждении этого заведения и современном его состоянии, в назидание белому духовенству, нуждающемуся теперь в подобных заведениях.

Но в настоящее время помощь монастырей белому духовенству обращена на другие его нужды не менее насущные и неотложные. Мы имеем в виду призрение бедных престарелых и больных лиц духовного звания. Один из первых и обратил внимание на эту нужду духовенства покойный митрополит Киевский Арсений, пожертвовавший 50000 р. на устройство в Костромской епархии дома для престарелых и больных лиц духовного звания. Не без его содействия предположено было устроить подобный приют и в г. Киеве. В Астраханской епархии священно-церковнослужители, получающие известные награды, делают пожертвования в пользу епархиального дома призрения. Но самую существенную услугу в этом деле оказывают в последнее время монастыри. Г. Обер-прокурор св. Синода довёл до Высочайшего сведения, что духовенство Владимирской епархии, по случаю совершившегося двадцатипятилетия царствования Его Императорского Величества, положило основать в г. Владимире, на собственные пожертвования, приют для безмездного содержания и лечения бедных престарелых и больных лиц духовного звания, для какового учреждения Боголюбовским монастырём уже пожертвован и дом. На всеподданнейшем докладе о сем г. синодального Обер-прокурора Государю Императору благоугодно было в 20 день февраля сего года, собственноручно начертать: «благодарить».

На новую почву поставлено дело призрения престарелых, немощных и слабых сирот духовного звания в Нижегородской епархии. Для этой цели предположено здесь воспользоваться средствами упразднённого Макарьевского Желтоводского монастыря, с восполнением их из других источников. Преосвященный Нижегородский Макарий дал Нижегородскому попечительству о бедных духовного звания следующее замечательное предложение: «Многие из престарелых, немощных и слабых сирот духовного звания Нижегородской епархии, не имея собственных келий, ни близких сродников, ни случайной благотворительности, доживают остаток своих скорбных дней в чужом, бесприветном, часто холодном и голодном углу, а иные сироты и совсем, быть может, остаются без пристанища. Поэтому недостаточно одного денежного, притом ничтожного пособия, производимого от попечительства по местам их жительства; необходимо обеспечить и другую сторону их вопиющей нужды, – бесприютность заменить надёжным приютом, именно: иметь епархиальное богаделенное учреждение для призрения бесприютных престарелых сирот духовного звания в Нижнем Новгороде. Так как упразднённый Макарьевский Желтоводский монастырь причислен в ведение Попечительства со всем его имуществом и угодьями, в видах «усиления средств к призрению бедных духовного звания», как изъяснено в указе св. Синода; то я нахожу вполне законным воспользоваться, по крайней мере, частию средств сего упразднённого монастыря на устройство вышесказанного богаделенного учреждения... Тем более возможно осуществление мысли о богадельне, что и место для возведения зданий (против архиерейского дома) давно уже готово; оно состоит также в ведении попечительства и уступлено ему городом на сей именно предмет, т. е. на устройство богадельни от духовенства. Почему предлагаю духовному попечительству неотложно приступить к образованию на сей предмет капитала, по преимуществу из средств означенного упразднённого Макарьевского монастыря и войти в соображение, не возможно ли будет: 1) отчислить на сей предмет все суммы, поступившие и имеющие поступать от продажи имущества упразднённого монастыря – зданий, колоколов, церковной утвари и проч., часть аренды или всю арендную сумму от подворья в Москве, принадлежавшего тому же монастырю, и часть доходов от Макарьевской часовни, что на Нижегородской ярмарке; 2) пригласить к пожертвованию на это святое дело доброхотных дателей как из духовенства, так и из светских лиц, чтущих св. память преподобного Макария и проч... Устроить это истинно-полезное и богоугодное заведение необходимо не только по отношению к облегчению безвыходного положения престарелых сирот, но и по отношению к самому упразднённому монастырю. Купечество, торговавшее там на ярмарке около 200 лет, жертвовало щедрою рукою от своих преизбытков на нужды и украшение обители. Священный долг требует от нас молитв за сих бывших благодетелей и выполнения завещанного поминовения имён их по старым монастырским синодикам. Где же это ближе всего выполнить, как не в церкви преп. Макария, имеющей быть устроенною при сем учреждении на средства древнего монастыря? Где лучше и удобнее примирить факт упразднения монастыря, доселе волнующий умы и совесть многих, как не в этом богоугодном доме приюта и успокоения, когда тёплые молитвы призреваемых, вместе с бескровною жертвою, будут возноситься к престолу Всевышнего за своих бывших и настоящих благодетелей из рода в род?» К этому преосвященный Нижегородский Макарий сообщил к сведению, что: 1) устройство иконостаса с иконами и всею утварью для богаделенного храма во имя преп. Макария он преосвященный принимает на свой счёт; 2) при открытии богадельни, обещает принять на себя успокоение 6-ти сиротствующих лиц и внести соответствующий для сего капитал на вечное время в одно из кредитных учреждений; 3) соборный протоиерей Парийский внёс в один из местных банков капитал в 2200 руб. на содержание двух старческих кроватей после его кончины; 4) Нижегородский купец Вяхирев выразил готовность пожертвовать 100 т. кирпича на возведение богаделенного здания, предоставляя воспользоваться сею жертвою, когда будет угодно.

Вследствие сего предложения, Нижегородское попечительство о бедных духовного звания проектировало богадельню на 60 кроватей, с церковью и службами, постановило постройку богаделенного корпуса производить хозяйственным образом, часть кирпича для построек взять из упразднённого Макарьевского монастыря, разобрав для этого так называемый армянский корпус и стены вокруг монастырского сада. Средства для этого, кроме доброхотных приношений, – следующие: от продажи церковного имущества упразднённого монастыря 16000 р., доходов от часовни, арендных статей и % с капитала монастырского – в год до 4800 р. Занятия по устройству богадельни уже открыты.

Мы желали бы обратить особенное внимание наших читателей на вышеприведённое предложение преосвященного Нижегородского Макария местному попечительству о бедных духовного звания, так как это предложение мотивировано такими началами и соображения, которые могут иметь место и во всякой другой епархии. В каждой почти епархии есть упразднённые монастыри, или заштатные, которым тоже угрожает закрытие. На всех этих монастырях лежали и лежат религиозно-нравственные обязательства, преимущественно состоящие в поминовении создателей и благотворителей сих обителей; но эти обязательства, с упразднением монастырей, остаются без выполнения. Священный долг – скажем словами преосвященного Макария, – требует от нас молитв за сих бывших благодетелей и выполнения завещанного поминовения имён их по старым монашеским синодикам. Где же это ближе всего выполнить, как не в богаделенных церквах на месте упразднённых монастырей? Где лучше и удобнее примирить факт упразднения монастыря, как не в богоугодном доме приюта и успокоения, когда тёплые молитвы призреваемых, вместе с бескровною жертвою, будут возноситься к престолу Всевышнего за своих бывших и настоящих благодетелей из рода в род? Словом, всего естественнее и целесообразнее учреждать приюты для бедных духовного звания в упразднённых или заштатных монастырях.

Для практического решения этого вопроса, необходимо иметь точные и подробные сведения о числе упразднённых и заштатных монастырей в каждой епархии, о времени и условиях их закрытия, о движимых и недвижимых имуществах этих монастырей и настоящем их положении. Но подобные сведения уже чисто местного характера и могут быть собраны только в епархиальном городе каждой отдельной епархии.

Н. П.

Возвратный тиф, не смотря на тяжёлые симптомы болезни, должен быть признан самою благоприятною формою тифа. Смертность при этой форме тифа не превышает 2–3 процентов. Смерть наступает от сильного истощения больного. В других же случаях – всегда от болезней, присоединившихся к возвратному тифу. Из таких болезней наичаще всего случается воспаление лёгких (симптомы: сильное стеснение в груди, одышка, грудная боль, колики в груди, кашель, отделение мокроты пенистой, с следами крови в ней), воспаление мозговых оболочек (симптомы: жестокая головная боль, рвота, беспамятство, бессонница, судороги, бред, а после тупоумие, спячка, параличи и смерть), воспаление почек (симптомы: сильные боли в пояснице, задержание мочи, водянка – сначала на лице, а потом и брюшная водянка и отёк кожи на ногах), образование нарывов в опухшей селезёнке, которые могут долго поддерживать у больного лихорадочное состояние и повести к истощению и смерти или же произвесть заражение гноем крови больного и таким образом – повесть к смерти; разрыв селезёнки, убивающий больного от смертельного кровотечения внутрь брюшной полости, симптомы которого (при разрыве селезёнки) уже были описаны мною в статье о брюшном тифе. У беременных женщин возвратный тиф ведёт к невременным родам, состоянию в значительной степени опасному для предсказания благополучного исхода болезни.

Степень болезни при возвратном тифе бывает различна. В то время, как в одном случае симптомы болезни проявляются в самой слабой форме, в других – болезнь отличается особенною силою и продолжительностью своих приступов. Между этими крайними состояниями могут быть многочисленные переходные ступени.

В местах появления эпидемий возвратного тифа, кроме описанной выше, обыкновенной формы болезни, вместе с последнею, иногда встречаются случаи заболевания более злокачественною формою болезни, называемою в медицинской науке желчным тифоидом (typhus biliosus). Ещё не определено, не решено – отдельная, самостоятельная ли это болезнь, или же только тяжёлая форма обыкновенного возвратного тифа. Большинство врачей придерживаются последнего мнения, почему и мы желчный тифоид рассматриваем, как видоизменение описанного выше возвратного тифа, не отделяя его в особую болезнь. При существовании этой формы болезни, смертность, столь незначительная при одном простом возвратном тифе, значительно увеличивается. При желчном тифоиде не столь явственно выражены те характерные приступы болезни, которые столь резко обозначены в простой форме возвратного тифа. Желчный тифоид, по-видимому, отличается меньшею способностью заражения, чем простая возвратная горячка. При желчном тифоиде, кроме всех описанных выше признаков болезни, свойственных возвратному тифу, являются следующие характерные симптомы: сильное расстройство желудка, при сухом, покрытом трещинами и налётом языке; сильная рвота, по большей части желчными массами, появляется ещё в самом начале болезни; сильная боль в правой верхней части живота – в стороне печени; появление между 4 и 6 днями болезни значительного желтушного окрашивания кожи. При этом появляются – значительное ослабление организма и мозговые припадки – сначала бред, беспокойство, а потом – апатичное состояние, спячка. При такой форме болезни больные умирают уже на 5–6 сутки, чаще же всего смерть здесь наступает на 8–12 сутки болезни, при постепенно усиливающихся только что описанных болезненных явлениях и в состоянии беспамятства. Предсказание при такой форме возвратного тифа благополучного исхода болезни весьма сомнительно, в виду серьёзности болезни. Разумеется, и здесь в отношении предсказания могут быть случаи весьма различные по силе припадков, продолжительности и течению болезни, а потому и предсказание, сообразно всем этим условиям, в каждом отдельном случае, само собою разумеется, будет различное.

Обратимся теперь к лечению возвратного тифа. Средства, употребляемые при возвратном тифе, как и в предыдущих, изложенных нами видах тифа, должны состоять из мер предупредительных, и собственно лечебных. Имея в виду происхождение возвратного тифа от паразита–грибка и значительную заразительность болезни, принятие предупредительных против болезни мер играет громадное значение. Все источники заражения воздуха миазмами, как среда благотворная для развития протомицетов, должны быть уничтожены удалением их. Гнезда заразы, кроющиеся в грязном, неопрятном содержании зимних помещений, должны быть очищаемы проветриванием помещений, побелкою стен с прибавлением к последней хлористой извести, тщательною очисткою пода и окуриванием таких помещений посредством сжигания в них серы. Те же меры должны быть применяемы в помещениях после больных. Вообще в этих случаях, должны быть применяемы все те санитарные меры, о которых много было уже подробно сообщено при описании дифтерита и тифов – сыпного и брюшного.

Содержание больных требует, по возможности, просторных помещений, чистоты в них, средней температуры воздуха, покойного положения больных. Больные должны получать молоко, суп, говяжий бульон, вино и как питье – чистую воду или какое-нибудь кисловатое питье. Средство, убивающее протомицетов в организме человека, ещё не найдено, а потому, при лечении возвратного тифа, мы не можем прервать течения болезни. Все внимание наше должно быть направлено, при подании медицинской помощи больным возвратной горячкой, только к тому, чтобы, по возможности, ослабить некоторые болезненные припадки и поддержать силы больного. Течение должно быть выжидательное – симптоматическое.

Сильные головные боли умеряются от прикладывания к голове пузыря со льдом, или холодных примочек часто переменяемых, чтобы они не нагревались во время ожесточённых болей. Тоже средство применяется и при сильных болях в области левого подреберья – при напухании селезёнки. При мышечных болях употребляется втирание в болящие места смеси из равных частей масла и сернокислого эфира (или хлороформа с маслом – в такой же пропорции), повторяя такие втирания несколько раз в день. Если у больного в течении суток нет стула, даётся касторовое (рициновое) масло, или делается промывательное из комнатной воды. При сильном поносе, значительно ослабляющем больных возвратным тифом, даётся внутрь опийная настойка по 5 капель 3–4 раза в день и назначаются промывательные из отвара крахмала, с прибавкою от 5 до 8 капель опийной настойки на каждый клистир. Такие клистиры должны при сильном поносе назначаться больному от 1 до 3-х раз в день. При упадке сил, при значительном ослаблении увеличивается количество даваемого больным вина (через часа 3 по столовой ложке), назначается водка, ром, пунш. Хинин, при лихорадочном состоянии в возвратном тифе, не действует. Тоже симптоматическое лечение приложимо и при описанной выше форме – желчном тифоиде.

В период выздоровления от возвратного тифа – для скорейшего возвращения сил, болевший должен пользоваться чистым воздухом, питательной и удобоваримой пищей (мясо, молоко, яйца и т. д.): назначается употребление вина. Как укрепляющее рекомендуется водочный настой хинной коры по 1–2 рюмке в день. Бледность, малокровие больных, после возвратного тифа, требует, кроме того, употребления железных препаратов, из которых наилучшие в этом случае аптечные препараты: настойка яблочно-кислого железа: tinctura ferri pomati (приблизительно по 15–20 капель 3 раза в день) и раствор фосфорнокислого железа с фосфорнокислым натром – solutio pyrophosphatis ferri et sodae по три столовых ложки в день принимать).

Врач М. Гошкевич

М. Борисполь, Полтавской губ.

В числе времён суточного богослужения назначено уставом и начало ночи, – начало ночи положено освящать особенною службою, называемою повечерием.

Повечерие, как особенная церковная служба, по времени своего происхождения, одна из позднейших. Оно получило своё начало не ранее IV века и притом в монастырях восточных. До IV века обстоятельства времени не позволяла все время суток разделять на те части, на какие оно теперь делится, и каждую часть суток, знаменательную для христиан по воспоминанию тех или других священных событий, посвящать на общественное молитвословие. С IV века, когда христианство получило полную свободу, явилась возможность разделить все время суток на определённые части, и к каждой части суточного времени приурочить молитвословия и песнопения, – учредить так называемые постоянные часы богослужения. Оно действительно так и было. Св. Афанасий Александрийский в своём трактате о девстве уже предписывал, чтобы утро, часы 3, 6 и 9 посвящали на богослужение. Василий Великий, много заботившийся об устройстве церковного богослужения, также писал, чтобы в числе других часов для молитвы назначали и вечер, и наступление ночи. «По окончании дня, – писал он, – должно благодарить Бога за все, а также приносить покаяние; должно молиться и при наступлении ночи, испрашивая покойного сна»³⁶. Предписывая совершать молитвословия в определённые часы суток и, между прочим, при наступлении ночи, эти великие отцы церкви имели в виду монашествующих, – первый девственниц, а последний иноков. Иначе и быть не могло. Народ времени Афанасия Александрийского и Василия Великого скучал продолжительностью даже одной важнейшей службы – литургии. Почему мудрые пастыри, зная и чувствуя немощи и нужды мирских людей, снисходя их слабостям, невозможности сократили древний чин литургии. Могли ли они, после того, назначать для общественного богослужения часы 3, 6 и 9, вечер, начало ночи, полночь и утро? Могли ли они требовать, что бы все христиане нарочито всякий раз собирались на молитвословия во все эти времена? Но что невозможно было для всех, то удобно и полезно было для монашествующих. Устроители монастырской жизни желали, чтобы иноки со всем благоразумием и строгостью пользовались временем, известные часы посвящали обыденным занятиям, напр. рукоделью, а другие – на молитву и песнопения. И желание ревнителей и устроителей монашеской жизни без труда могло выполняться людьми, посвятившими себя богомыслию и постоянному служению Богу. Правила великих подвижников и устроителей монашеской жизни не везде и не всегда исполнялись иноками одинаковым образом. Иноки большею частию вели жизнь отшельническую и пустынническую; посему если они исполняли правила относительно богослужения в известные часы суток, то исполняли келейно. Только к концу IV века и в начале V века, стали появляться так называемые лавры и киновии. Первые состояли из многих одиночных келий разбросанных на значительном пространстве и отстоящих друг от друга на большом расстоянии; другие похожи были на наши монастыри, т. е. келии иноков группировались близь какой-либо церкви. С устройством лавр и киновий возник обычай собираться на общественную молитву не только утром и вечером, но и при наступлении ночи и в другие часы. Этот обычай, по словам Иоанна Кассияна, впервые явился в монастырях Палестинских и Месопотамских. Первые учредители монашества – египетские монахи, – говорит он, кроме вечерних и утренних собраний не имели постоянных часов для общественных молитв, и что они остальное время дня проводили в рукоделии, соединяя с оным беспрестанное домашнее упражнение в писаниях, псалмопении и молитве; вскоре после того в монастырях Месопотамии и Палестины ввели в обычай собрания для псалмопения и молитв в 3, 6 и 9 часу; наконец некоторое особенное богослужение, отличное от дневного, получило своё начало в монастыре Вифлеемском, а оттуда перешло и в другие монастыри, так называемое повечерие, как богослужение отличное от вечернего и неизвестное до введения в монашество³⁷.

Так как одни из иноков вели жизнь отшельническую и пустынническую, а другие жили в киновиях, то сообразно с условиями жизни монашеской последования часов, равно повечерия и полунощницы, должны были получить такой вид, что эти последования могли отправляться и в общем собрании монахов и келейно. И действительно последования постоянных часов, повечерия и полунощницы представляли из себя ряд псалмов и молитв, которые могли отправляться как в общем собрании, так и домашним – частным образом. Известно, напр., что по уставу Саввы освящённого можно было и одному отправлять последование постоянных часов, повечерие и полунощницу. Симеон Солунский свидетельствует, что по уставу Саввы освящённого иноки должны были собираться на общественное богослужение во дни воскресные и субботние, а в прочие дни они могли совершать молитвословия в келлиях. О самом Савве рассказывается: Однажды лев, придя в полночь и увидя, что там в пещере сидит блаженный, взял одежду его и потащил вон из пещеры. Но поскольку Савва проснулся, и начал совершать ночное псалмопение; то лев вышел вон, пока старец не окончил своего правила. В другой раз, когда император занимался делом с адитором Трибунианом, в так называемом магнавре, блаженный отойдя не далеко, тайно читал псалмы Давидовы и совершал богослужение 3-го часа³⁸. Такой вид упомянутые последования удержали и до настоящего времени. Повечерие настоящего времени, равно как полунощница и часы, представляет из себя такое последование службы, которая может быть отправлена частным образом: здесь нет священных действий, которые могут быть совершены только священнослужителями; вместо возгласов полагаются молитвы, которыми каждый может начать и окончить то или другое последование; нет благословений со стороны священнодействующего, а оно испрашивается у Господа (Боже ущедри ны и благослови ны).

Само-собою разумеется, что состав повечерия, равно как часов и полунощницы, сложился не сразу и не во все времена был однообразным. Самою общеупотребительною книгою при богослужении всегда была книга псалмов: не было и нет ни одной службы, на которой не полагалось бы чтение или пение из книги псалмов, так что христиане при ежедневном и частом повторении псалтыри затверживали псалмы на память и во время своих занятий обыденных пели те или другие из этих псалмов. «Земледелец, – говорил Иероним, – держа соху, поёт аллилуия; жнец, покрытый потом, утешается псалмами; виноградарь с ножом своим поёт что-нибудь Давидово». Книга псалмов была самою употребительною книгою при христианском богослужении потому, что содержание её самое разнообразное и из ней легко и удобно было выбирать те или другие псалмы, приспособительные к временам, назначенным для общественного богослужения. Из ней-то выбрано было несколько псалмов и приспособительно к началу ночи, как скоро это время суток предписано было посвящать на служение Богу. Так Василий Великий говорил, что по окончании дня должно благодарить Бога за все, а также приносить покаяние, и назначал петь в это время псал. 104-й, а при наступлении ночи, по правилу того же отца церкви, нужно испрашивать покойного сна и читать 90 псал.» Какие ещё псалмы пелись в общем собрании монахов при наступлении ночи, неизвестно. С достоверностью только можно сказать, что их полагалось несколько. Быть может, пелись те же псалмы, которые и теперь читаются на повечерии, как псалмы приспособительные к началу ночи. Во всяком случае для нас важно то, что по правилу Василия Великого должно было петь на повечерии 90 пс., тот самый, который и у нас читается на этой службе.

Псалмы в древней церкви обыкновенно пелись, но более или менее продолжительное пение псалмов могло быть утомительно. Почему ещё отцы собора Лаодикийского постановили, что бы не было однообразия в порядке служб и пение должно было сменять чтением³⁹. Мысль отцов собора Лаодикийского вполне разделяли и другие вселенские отцы и учители церкви, как напр., Василий Великий, Иоанн Златоуст и пр. Сказавши, что иноки не должны опускать без молитвы ни одного из назначенных для богослужения времён, Василий Великий прибавляет, «различные же молитвы и псалмопения, совершаемые в определённые часы, по моему мнению, полезны потому, что от однообразия душа часто скучает и рассеивается, а напротив, когда чтение (молитв?) и псалмопения каждый раз разнообразятся и переменяются, чрез это жар её усиливается, возобновляется». Сознавая необходимость смены песнопений молитвословиями при богослужении, он занимался составлением молитв. Нам известно, что он составил две молитвы для полунощницы – «Господи Вседержителю», «Тя благословим», две молитвы междочасия первого часа – «Боже вечный, безначальный», «Посылаяй свет и идет», молитву в конце шестого часа – «Боже и Господи сил», молитву в конце девятого часа – «Владыко Господи», молитву вечерни – «Благословен еси Господи». Им же составлена молитва, которая читается на повечерии настоящего времени – «Господи, Господи, избавлей нас». Таким образом мы видим, что в нынешнем повечерии некоторые молитвы и псалмы принадлежат времени и установлению св. Василия Великого⁴⁰.

Повечерие времени Василия Великого ещё не получило того определённого и законченного вида, какой оно имеет в настоящее время: в нынешнем повечерии находится много таких песнопений и молитв, которые не принадлежат времени Василия Великого. С другой стороны, повечерие и не во всех монастырях отправлялось одинаковым образом. Каждая область имела свои последования служб и каждая знаменитая область руководствовалась собственными особыми правилами. Но ни в чем так много не было разнообразия, как относительно пения псалмов. В некоторых монастырях за каждою службою пели по 12 псал., в других более, а в иных менее – по три. Неопределённость и разнообразие в отправлении служб уже обращали на себя внимание отцов церкви IV века и побуждали их установить определённый чин богослужения. Так, отцы собора Карфагенского, бывшего в 307 г. признали нужным, чтобы «молитвы одобренные на соборе или вступления или увещания или возложения рук повторялись всеми, и что бы другие вопреки вере не были произносимы, а только те, которые собраны благоразумнейшими»⁴¹, отцы собора Лаодикийского также требовали, что бы как самое время молитвословий, так и самое молитвословие совершалось по определённому порядку⁴². Знаем и то, что Василий Великий, Иоанн Златоуст писали последование служб, особенно литургии. Но определённый последования служб, составленные знаменитыми отцами церкви, все-таки не могли скоро получить повсеместного употребления. В V и VI вв. мы встречаем более решительные попытки как на востоке, так и на западе привести последования служб к однообразному и повсеместному употреблению. Собор Эпаонский в 516 г. полагал: «при отправлении божественной службы порядок, какой соблюдают митрополичьи церкви, должны будут соблюдать и их областные. Другой собор Бречьский в 563 г. издал пять правил о чине церковного служения. Собор положил: угодно всем по общему согласию, что бы в утреннем или вечернем служении соблюдаем был одинаковый порядок псалмопения, и что бы различные и частные обыкновения монастырей не были смешиваемы с правилом церковным (сап. 19). Угодно также, чтобы в праздничные дни во время бдения или мисс читали не разные, а одинаковые чтения (сап. 20) Тоже угодно, чтобы миссы отправлялись всеми одинаковым образом, как некогда Профутур еп. сей митрополичьей церкви принял письменно от самого времени апостольского. (22) В сап. 29 тоже требуется относительно чина крещения. Собор Турский в 461 г. также требовал (сап. 15) однообразия в богослужении от областных церквей⁴³. В то же время и на востоке явились попытки привести последования служб к однообразному и повсеместному употреблению. Савва освящённый, живший в конце V и в начале VΙ века, написал устав в руководство для всех монастырей им основанных – трёх лавр и трёх киновий, и пред своею смертию завещал ненарушимо сохранять составленные им чинопоследования. Тогда-то последования служб вообще и повечерия в частности начали отправляться с большим однообразием уже в значительном количестве монастырей палестинских. Тогда-то в чин повечерия занесена была и покаянная молитва Ефрема Сирина и употреблялась согласно, с указанием устава Саввы освящённого во многих монастырях. Ефремом Сирином составлена была молитва: «Господи и Владыко живота моего». Начало употребления этой молитвы при великопостном богослужении, если несовременно творцу её, то по крайней мере недалеко от времени его жизни. О ней предписано в законоположении о поклонах, помещённом в нашем уставе; самое законоположение ссылается на древнейшие уставы, к которым по справедливости должно отнести и устав Саввы освящённого, а в этих уставах говорится о покаянной молитве Ефрема Сирина, как об общеупотребительной. Тогда же в чине повечерия, несомненно, помещена была и другая молитва Ефрема Сирина к Пресвят. Богородице «Нескверная, неблазная»⁴⁴.

Устав Саввы освящённого в VII веке вошёл в употребление в обителях и церквях Иерусалимских при Софронии патриархе Иерусалимском. Причина этого заключалась частию в уважении современников к св. Савве и его лавре, частию в древности сего устава, частию в достоинстве самого устава, отличавшегося полнотою и определённостью. Вместе с повсеместным употреблением устав Саввы освящённого подвергся значительным изменениям, лучше сказать, дополнениям сначала в руках Софрония патр. Иерусалимского, а потом от св. Иоанна Дамаскина. Дамаскиным составлено было множество канонов, стихир и отдельных тропарей. Очевидно, отсюда должна была произойти большая перемена в круге церковного богослужения, тем более что в то же время церковь получила много песнопений иp рук друга св. Дамаскина – Козьмы Маюмского епископа. Эта перемена и сделана была Дамаскиным. Он включил вновь составленные песнопения в круг богослужения и весь порядок церковных служб изложил сообразно обстоятельствам своего времени с большею подробностью и полнотою. Симеон Солунский пишет, что после Софрония устав Саввы освящённого был вполне пересмотрен и написан Богословом Дамаскиным, и что св. Савва и Дамаскин считаются по преимуществу составителями устава Иерусалимского. Нектарий патриарх Константинопольский (ΧVΙΙ в.) пишет, что св. Дамаскин, пересматривая устав св. Саввы, внёс в сей устав правила о чтении канонов и самогласных песней, составленных им и св. Козьмою. Таким образом последование дневных служб, трудами Дамаскина, обогатилось новыми песнопениями; обогатилось и последование повечерия: в нем явились новые тропари, – «Помилуй нас, Господи, помилуй нас», «Милосердия двери отверзи нам, Богородице», «Многая множество прегрешений», «Все упование мое на Тя возлагаю, Мати Божия», «Честнейшую Херувим». Все эти тропари, за исключением «Честнейшую Херувим», читаемые на повечерии настоящего времени, составлены самим Иоанном Дамаскиным, а песнь «Честнейшую Херувим» св. Кузьмою еп. Маюмским, другом его; своим же песням и песням своего друга св. Дамаскин, как мы видели, назначил должное место в порядке дневных служб⁴⁵.

Последования дневных служб подверглись новым изменениям и дополнениям после Дамаскина в монастырях Студийских в 9 и 10 вв. Св. Феодор Отудит, умерший в 826 году, ревновал о строгости жизни иноческой; он желал, что бы жизнь иноков во всех её подробностях была верна требованиям закона Христова и всего более чужда самоволия. В том же духе написан был им устав для обители Студийской. Св. Димитрий Ростовский, говоря о сем уставе, пишет, что «слава о законоположениях и уставе преподобного разнеслась повсюду и многие обители окрестные и дальние списали для себя и ввели в употребление устав сей, а наши и поныне держат»⁴⁶. Устав Студийский, как известно, перенесён был при Феодосии Печерском в Киевский Печерский монастырь, а потом перешёл во все монастыри и церкви русские. Этому уставу, вероятно, и принадлежит одна из позднейших и более полных редакций повечерия; по крайней мере несомненно, что настоящий свой вид приняло повечерие в монастырях общежительных. Так, в конце службы священнослужащий испрашивает себе благословения и прощения у других в форме, сообразной с условиями общежительных монастырей («благословите отцы святии, простите ми грешному), какими в греческой церкви был студийский, а в русской – печерский и др., принявшие в руководство устав св. Феодора Студита.

Повечерие по своему составу разделяется на два: великое, совершаемое в св. четыредесятницу и в некоторые великие праздники, как в праздник Рождества Христова, Крещения Господня и Благовещения, – и малое, совершаемое в прочие дни⁴⁷. Великое повечерие состоит из трех частей, из которых каждая начинается воззванием к предстоящим «Приидите, поклонимся». Малое же повечерие есть сокращение великого, – в нем нет почти двух частей, находящихся в великом. Содержание того и другого повечерия, как нельзя более естественно приспособлено к обстоятельствам времени, в которое оно совершается, – к наступлению ночи. С наступлением ночи является в природе какая-то безжизненность и человек остаётся одиноким среди ночной тишины как бы на огромном кладбище; все это не может не вызывать в душе человека тяжёлых чувств одиночества и уныния. Псалом великого повечерия выражает такого рода чувства и заставляет человека обратиться к Богу с молитвою: «Господи услыши молитву мою и вопль мой к Тебе да приидет... Уподобихся неясыти пустынной; бых, яко нощный вран на нырищи. Бдех и бых, яко птица особящаяся на зде» (Пс.101). В ночном мраке, когда человек готов погрузиться в сон, он более чем когда-либо может подвергнуться действию враждебных и темных сил; потому мысль о невидимых врагах, равно как и о грехах своих, вызывает в христианине чувство страха и скорби, сознание необходимости особенной помощи, заступления и утешения. Такие мысли и чувства и выражаются в первых шести псалмах великого повечерия: «Нищ есмь и убог, Боже, помози ми... в мире усну и почию»; «Живый в помощи Вышнего, в крове Бога небесного водворится»; «Помилуй мя Господи, яко немощен; исцели мя, яко смятошася кости моя и душа моя смятеся зело» и пр. Обыкновенный сон может нечаянно свести нас с ложа во гроб, и потому на великом повечерии слышатся молитвенные слова: «Просвети очи мои, да не когда усну в смерть!» Смерть может застигнуть нас не готовыми и тёмные дела наши пойдут тогда вслед за нами: для предварительного очищения и читаются на повечерии покаянные псалмы Давида, с молитвою царя Манассии, в которых грешник испрашивает себе прощения у Судии неумытного. По смерти всех ожидает суд: одна из песней повечерних живо напоминает нам, «яко страшен суд Твой, Господи, ангелом предстоящим, человеком вводимым, книгам разгибаемым... кой суд будет мне, зачатому во гресех!» С другой стороны, обыкновенный сон сам по себе есть великое благо для человека, утруждённого дневными заботами. Церковь не забыла и этой мысли и потому заставляет нас молитвою Антиоха просить Господа о покое и сне нощном: «Даждь нам, на сон грядущим, покой тела и души». Как временный, так ещё более смертный сон возбуждает чувство разлуки со всем, что видим, чувствуем, любим, ненавидеть здесь нельзя, неестественно, и потому всем желаем добра, за всех желаем молиться и молитвенно выразить свои благожелания. Эта мысль выражается в последней молитве повечерия: «Ненавидящих и обидящих нас прости Господи» и пр. Наконец, если у человека ещё остаётся какое-либо тревожное чувство и волнует его какая-либо мысль, то он приглашается возложить живое упование на источник всякие жизни: «Упование мое Отец, прибежище мое Сын, покров мой Дух Святый». Из этого краткого содержания повечерия можно видеть, что всякая молитва и стих повечерия верно приспособлены к свойству тех мыслей и чувств, которые переживает добрый христианин, подходя к своему ложу⁴⁸.

Содержание повседневных служб обусловливается не только приспособленностью к тому времени дня, в какое они совершаются, но и теми священными и важнейшими событиями из истории домостроительства Божия о спасении людей, воспоминание о которых соединено с этими службами. Тоже нужно сказать относительно и повечерия, как одной из повседневных служб. В служебнике говорится, что «иерей, повечерие и ко сну идя молитвы совершая, благоговейно да размышлять: како пресвятая душа Спасителева, Божеству совокупленная, во ад сошедши, державного князя тьмы связа, того царство плени, и души от века всех сущих тамо праведных от мучительства его свободи, с собою возведе, и в рай даже до своего преславного вознесения всели. Тем благодаря Его за вся благодеяния, яже спасительною страстью и животворною своею смертию роду человеческому сотвори, прилежно молит, да и его вся согрешения тех ради очистив, от вечные муки избавит его, и царствия своего сподобит. Пресвятую же Богородицу, сообщницу страстем и смерти Сына Своего бывшую, и сия зрящи соболезновавшу, прилежно молит, еже в житии сем предстательницею и ко всем добродетелем помощницею быти, и в день исхода от тела, душу от всех диавольских нахождений, крепким своим предстательством избавивши, в царствии Сына Своего вселит. Вся бо, яко мати у Сына Своего верно к Ней притекающим испросити может» (Учительн. извест. в служебн.). Сообразно с этими воспоминаниями в повечерии помещены некоторые молитвословия и песнопения. Так в первой части великого повечерия помещены, между прочим, такие псалмы, в которых выражается упование на Господа, что Он после сна смертного сподобит почить с праведниками, произносятся исполненные упования на Господа те слова, которые изрёк Спаситель на кресте, когда предавал дух Богу Отцу: «Знаменася на нас свет лица Твоего; дал еси веселие в сердце моем; в мире вкупе усну и почию; яко Ты, Господи, единого на уповании вселил мя еси» (Пс.4:8–9). «В руце Твои предложу дух Мой» (Пс.30:6) и пр. В третьей части повечерия, в псалме «Боже в помощь мою вонми» (69 пс.) говорится: «Да возрадуются и возвеселятся о Тебе вси ищущии Тебе, Боже; и да глаголют выну: да возвеличится Господь, любящий спасение Твое». И в псалме «Господи, услыши молитву мою» (Пс.142) слышим: «Яко погна враг душу мою, смирил есть в землю живот мой, посадил ми есть в темных, яко мертвые века... Имени Твоего ради, Господи, живиши мя, правдою Твоею изведеши от печали душу мою». Здесь содержится как бы указание на то, что Господь, сошедши во ад, возвёл из темницы ада души праведников. В каноне прославляются святые, возрадовавшиеся и возвеселившиеся о Боге, ищущие Бога, которых Господь оживил и души коих правдою Своею извёл от печали⁴⁹.

Короче говоря: все великое повечерие так составлено, что с наступлением ночи в молитвословиях и песнопениях этой службы мы испрашиваем себе у Господа мирного и безмятежного сна для тела и духа и, так как сон есть верное подобие смерти и легко может обратиться в сон смертный, то просим подателя всех, что бы Он сохранил нас и от смертного сна греховного, что бы Он, освободивший праведников от сени смертней, и нас избавил от вечной смерти.

З.

Мы имеем в виду несколько данных из хроники Переяславской епархии прошлого века; но эти данные такого рода, что они могут характеризовать внутреннюю жизнь и других южнорусских епархий прошлого века, вследствие одинаковых или, по крайней мере, сходных условий жизни, и весьма интересны при сопоставлении их с современным состоянием православной русской церкви.

Переяславская епархия в XVIII веке некоторое время управлялась епископами – Коадъюторами Киевской митрополии и обнимала части нынешних губерний – Киевской, Черниговской, Полтавской и Херсонской. Она была погранична, так сказать сторожевою епархиею в русской церкви. С одной стороны, она граничила с Запорожьем и Крымом, с другой с бывшей Речью Посполитою и даже вторгалась в её владения. Все это были беспокойные и даже опасные для русской народности и православия соседи, которые не могли не вредить внешнему и внутреннему благосостоянию Переяславской епархии то путём нападений и грубого насилия, то путём нравственного растления и соблазна, заносимых в её пределы бродягами и беглецами из заграницы и особенно из Польши. К этому заграничному отребью присоединялись беглецы и бродяги из самой России, державшиеся ближе к границе, чтобы, в случае нужды, ускользнуть за её пределы. Вследствие этого, в пределах Переяславской епархии в ΧVIII в. скиталась целая масса тёмного, подозрительного люду, который нарушал нормальное течение гражданской и церковной жизни и имел вредное влияние на нравственность самих коренных жителей. Положение епархиального начальства и духовенства было тяжёлое и трудное. Местной церковной иерархии предстояло и заботиться, порой, о целости русских границ, и преследовать бродячие, неспокойные элементы, и бороться с грубостью нравов и произволом местного населения, и хранить чистоту православного богослужения и обрядов и приводить их к общей норме русского православного богослужения; но низшее духовенство нередко само было разъедаемо окружавшею их средою и не всегда стояло на высоте своего звания, а потому вся работа о внешнем и внутреннем благосостоянии падала главным образом на епархиальную власть, которая, кроме попечения о пасомых, заботилась также об исправлении недостатков самого духовенства и его образовании. Мероприятия епархиальной власти отличаются в большинстве случаев патриархальною грубостью, согласно, впрочем, с существовавшими узаконениями, и недостатком юридической или канонической почвы (оснований), и производят довольно тягостное впечатление и нередко вызывают в нас сочувствие скорее к осуждаемым и караемым лицам, чем к судьям. В таком виде представляется нам состояние Переяславской епархии по имеющимся у нас официальным документам. Это – большая связка документов Баришовской протопопии, в м. Баришовке, нынешнего Переяславского уезда, заключающая в себе копии указов Высочайших, Сенатских, Синодальных, циркуляров гетмана и малороссийского генерал-губернатора, полковых промеморий, передаваемых чрез консисторию, и наконец консисторских указов и архиерейских предписаний. Постараемся передать содержание тех из этих документов, которые имеют церковно-исторический интерес, разделив их, по содержанию, на пункты: I) о политическом состоянии епархии; II) епархиальном управлении; III) образовании духовного юношества; IV) быте духовенства; V) богослужении и обрядах, и VI) состоянии паствы.

I

Переяславская епархия в XVIII веке, будучи пограничною, часто подвергалась нападениям внешних врагов, – то крымской орды, то Польши и предпринимала против них свои меры. В начале 1739 года Полковая Переяславская канцелярия промеморией дала знать Переяславской консистории следующее: «Во един момент в полученном его Высокородием от Его Высокопревосходительства господина генерала аншефа и кавалера Александра Ивановича Румянцева ордеру по полученном его высокопревосходительством от подполковника Шипова достоверном известии чрез нарочно посланного от его заграничного жителя Григория Осядчи предложено, яко де орда, состоящая под Черним лесом, всеконечно на сих днях впадет в граници Ея Императорского Величества, и будто из того лесу два чернеца наймя один Малахей, а другий Васка, котории били сами между татарами, при коих – от орди послано в Малороссию восемь человек шпедионов, одни пошли к Мишуриному Рогу, другие против Власовки, ища способу к переходу чрез Днепр, а вышепомянутая орда ожидает тих возвратно шпедионов, а возвратились ли шпедионы, орда к Днепру отправилась, или нет, о том еще неизвестно». Изложив приметы чернецов – шпионов, промемория подтверждает, «чтобы от такого неприятеля иметь зело наикрепчайшую предосторожность, и не только ежечасно, но и во мгновении ока наблюдать, а особливе вышепрописанных подлинных шпедионов непрестанными разъездами, употребляя не толико надежних, но и самих находящихся при тех форпостах командиров и старшин». Консистория дала знать о сем своему духовенству и особенно предписала ему следить за подозрительными лицами. В конце 1769 года подверглась неприятельскому нападению Елисаветградская протопопия. Священник слободы Мурзанки, Елисаветградской протопопии, Новороссийской губернии, Антоний Семперович, 19 дек., 1769 г., донёс преосвященному Переяславскому Гервасию, «что он Семперович с другими своими полковыми священниками во время бывшего на тамошния места неприятельского нападения утвари и прочее церковное имущество вывезли с собою в безопасные места». В 1748 г. Киевский генерал-губернатор М. Леонтьев извещал, что «прошлого де мая 29 дня прислан в Киевскую генерал-губернаторскую канцелярию из Козельца Малороссийского Киевского полку, из полкового суда пойманный злодей, зажигальщик Иван Чухна, который де допросом показал, что он с товарищи с пятью человеки прислан с польской сторони для зажигательства в Малой России городов, местечек, сел и деревень; товарищи же его такий злодеи не пойманни, но разбежались». Имена их Николай, Грицко, Василий Шершниов, Иван Бейко.

Если не безопасно было сидеть дома, то ещё рискованнее было положение людей, которые решались перейти границу, хотя бы и с самыми миролюбивыми целями. Желая зла России, наши неприятели и в русских подданных подозревали шпионов и своих врагов. В этом отношении характерна участь Пещанского священника Круць. «Взявши билет от городского Золотонощекого головы, этот священник отправлялся по своим делам на правую сторону Днепра, в пределы бывшей Польши; но здесь он, без достаточного основания заподозрен был в том, что имеет фальшивые двугривенные и без дальшего о фальше разбору угнетаем был в селе Мижириче поляком хоренжим содержанием в колодках и в партикулярной работе чрез три месяца». Другой подобный случай был с четырьмя запорожскими козаками – Тимофеем Белым, Осипом Перевертайло, Максимом Мадро и Иваном Гладищенко, которые подали в 1772 году доношение «в сотенное Киевское правление о учиненных им невинно поляками обидах и пакостях, мучениях. В оной коллегии будучи добрашиванни доброволно, между протчим показали согласно, что де в 770 году, когда войска запорожского кошовий Петр Калнишевский с войском запорожским в Сеч возвращался, и они были с походу продолжающейся ныне с портою Отоманскою войны на зиму к своим местам в Сеч: то они первое по усталости лошадей, а другое что заготовленного для лошадей в Сечи сена не имели, и зная, что оного достать тамо с трудностью, оставившись от команди войска Запорожского, поехали без пашпорта по Новороссийской губернии, Елисаветской крепости, Криловского шанца, в слободу протопопа Кириловского, прозываемую Протопопицу, где з них Белий и Гладищенко чрез целую зиму у войта Сукура прожили, а Перевертайло и Мадро, товарис Степан Белец, кой за выпуском их в Полще остался в Семибелках при брату его выборном казаку Василю Белцю, в неделю состоящуюсь от прописанной слободи в боде, прозиваемой Переводчиковой в (у) свойственних их по допросам поимянно поименованних. По наступлении ж де весняного времени намеревали ити в Сеч, для этого взяли у означенного протопопа свидетельство в том. «что они во время их чрез зиму в тех местах пребывания и никому обиды и никакого своевольствия не произвели», «и перво намерены были явиться к своим куреням, а посля хотели с тем свидетельством проехать к первой армии. Но в польском де селе Тишновке, по забратому в того данного им свидетельства сумнительству, взяти были польскою командою под караул и отведенни первее в местечко Турию, а с оного в местечко Шполу, потом в город Корсун к тамошнему рейментару Ержку, с Корсуна ж в местечко Кодню представленни были, – однак что они никакому злу некосни, то и по чинимим в полку ж чрез распроси мучениям утвердили, и затем де их по невинности и освобожденно з неволи и дано им в Кодне от авдитора Дзерчиновского свидетельство».

Впрочем, и сами запорожские казаки, в последнюю пору существования Сечи, составляли самый беспокойный элемент населения и только увеличивали беспорядки внутренней жизни края. Высочайшим указом императрицы Анны Иоанновны разрешено было в 1734 году возвращаться в Россию беглым крестьянам и людям воинского и всякого звания и в том числе запорожским казакам, удалившимся в пределы Турции после Полтавской баталии. Но, воротившись в Россию, они были совершенным анахронизмом при тогдашнем воинском строе России и, с постепенным заселением Новороссийского края, – не имели более для себя никакой серьёзной задачи: характер запорожского казака измельчал и опошлился, так что казак стал не народным героем, а сорвиголовой и обманщиком. В наших документах мы встречаем официальное предписание не верить запорожцам, «яко они ко лжи заобыкли». Около 1755 г. Харьковский житель Потап Даценко, отправившись в Сечь, от живой жены, женился на другой, девице Безугловне. Приехавшие с ним Даценком в село Митки товарищи его запорожци при заруки онем Даценком означенной Безугловне ручились пред священником Митковским, что в него Даценка жены не было. Для того велено (консисторским) указом по всей протопопии публиковать с притверждением сим, чтоб запорожцам, а паче незнаемим, не веренно в таких случаях и венечных памятей по их свидетельствам не выдаванно, яко они ко лже заобыкли; ибо ежели кто по запорозкому свидетельству з священников к кому надлежит за выдачею венечной памяти от себя свидетельства писатимет и в том изобличится, подвержен будет неминуемому ответу от духовной консистории, штрафу, истязанию.

Благодаря близости границ и обилию бродячего подозрительного населения, дух своеволия и анархии удобно проникал даже в самую Гетьманщину, т. е. в регулярные казацкие полки, находившиеся под властию гетмана. Рельефным выражением этого духа в ΧVIII веке было самозванство Миницкого, в тяжёлое, тёмное царствование Анны Иоанновны. Иван Миницкий был работным человеком, т. е. рядовым козаком в команде Басанского сотника Семена Климовича. Забыв природную свою подлость, он вымыслил ложно, аки бы от некоторых сонных видений ему бывших, что он – царевич Алексей Петрович, и такие злодейственные и возмутительные слова говорил неоднократно наказному сотнику Малороссийского Переяславского полку, сотни Баришевской, Андрею Полозку и прочим, а к тому его прелестническому и злоумышленному делу и намерению предводителем и сообщником был Малороссийского ж Киевского полку, Бобровской сотни, села Ярославец, поп Гаврила Могила. Действие открывается в селе Ярославце, в доме козака Павла Малмеги, который, один из первых уверовав в самозванца, услуживал ему, посылал за попом Могилой своего сына, ходил по атамана Бобровской сотни Ивана Краснощокова, представлял его самозванцу и вместе с Краснощоковым ездил к Бобровицкому сотнику Василию Косташу, приглашая явиться к самозванцу и проч. Вероятно, в это же время пристали к самозванцу солдаты Новгородского пехотного полка, поставленные в с. Ярославце на учреждённой почте – Осип Стрелков, Алексей Маскурин, Еремей Шурляев, Степан Онуфриев, Артемон Микулин и Зот Козлов.

Оставя и презря свою присяжную должность, они явились к самозванцу и оказывали ему услуги. Из них Стрелков, Маскурин и Шурляев кланялись самозванцу в землю и стояли пред ним на коленах, а Стрелков, как первый зачинщик, «с плачем говорил тому самозванцу, что хотя б о вышеобъявленном злодействе и донеслось, но они де за него самозванца стоять будут. И потом он Стрелков, а после того по приказу его, означенной Маскурин, оберегая оного самозванца, стояли у него с ружьём на карауле. И после того, по согласию с тем самозванцем, к имевшему у себя ружью примкнув штыки, пошли с тем самозванцем в церковь, и идучи дорогою оный солдат Стрелков, злодейственно обнадёживая, говорил оному самозванцу, чтоб он ничего не опасался, и куда хочет итти, и они за ним итти ради и стоять за него будут, и шли по сторонам того самозванца с заряженным пулями ружьём, примкнутыми штыками». Когда самозванец с помянутыми солдатами пришёл к церкви и за ним пришли многие другие подлые люди, тогда поп Гаврила приказал учинить звон в колокола, а сам облачась в ризы, вышел на встречу того самозванца, имея в руках блюдо, а на блюде крест святый, а в тож самое время вынесены были хоругви из церкви, а в церкви, по приказу того попа Гаврила «пред св. местными иконами в лампадах зажжены были свещи большия, каковы в торжественные праздники бывают засвещаемы, царские двери растворени были, и во время того, как помянутый самозванец к церкви приближался и взошел на паперть, тогда взял у него попа Гаврилы с блюда крест святой, приложился, а потом он поп Гаврила к тому ж кресту, который тогда оной самозванец Меницкой держал уже в своих руках, приложился и поцеловал у того самозванца руку, а после того с тем крестом пошёл он самозванец обще с оным попом и с прочими, в церковь и дерзнув войти царскими дверьми в алтарь коснулся престола Божия и взяв на престоле св. евангелие и обратясь из алтаря к собравшемуся тогда народу, стоял он самозванец в царских дверях, и солдаты и бывший тогда народ в церкви, подходя к нему самозванцу прикладывались ко кресту и ко св. евангелию и целовали у него руку. Между тем поп Гаврила в это время служил в церкви молебен, часы, а потом читал акафист чудотворцу Николаю и на эктениях воспоминал оного самозванца Царевичем Алексеем Петровичем и по приказу его ж пели тому ж многолетие и тропарь пятьдесятницы. Во время молебна приставшие к самозванцу солдаты стояли все у царских дверей. Они намеревались, по выходе из церкви, стрелять из ружей для знания, что оной самозванец есть подлинно царевич, потом идти к сотнику Климовичу и, в случае нужды, силою заставить его признать самозванца царевичем. Но Климович, получив об этом сведение от наказного сотника Андрея Полозка, сам явился с казаки в Ярославскую церковь и заарестовал самозванца с его сообщниками. Расправа с ним была короткая. Маскурин с товарищами и атаман Кучаковский казнены смертью в С.-Петербурге, другим сообщникам учинены жестокие наказания и ссылка частию в Петербурге, частию в Москве; но самые страшные казни велено произвесть на месте преступления, в селе Ярославце. «По указу Ея Императорского Величества, по силе государственных прав, велено вышеозначенных самозванца Миницкого, распопу Гаврила Могилу, Осипа Стрелкова, наказного сотника Полозка (за нерешительное действие против самозванца), казака Павла Малмегу, за вышепоказанные, зловымышленные, злобедственные их вины при публике в объявленном селе Ярославце, где от них вышепоказанное злодейство происходило, казнить смертию, а именно: самозванца Миницкого и распопу Гаврила посадить живых на колья; солдат Стрелкова, наказного сотника Полозка четвертовать; у Павла Малмеги сперва отсечь ноги, а потом голову, и те головы, руки и ноги взоткнуть на колья, а тела их положить на колеса, – которым оные казни в помянутом селе учинены».

В этой-то среде общественно-политической жизни должна была действовать духовная власть Переяславской епархии.

В городе Таганрог у протоиерея Василия Бандакова, продаются девять томов и 10-я брошюра, в которых заключается 1245 простых и общевразумительных бесед и поучений.

За все 9 томов с брошюрою «На 50-й псалом» 10 р. с. с пересылкою.) а отдельно: I том, при котором приложен портрет автора – 1 р. 50 к., II том 1 р. 40 к., остальные: III, IV, V, VI, VII и VIII тома по 1 р. 30 к., а IX том 1 р. 75 к. с пересылкою же; выписывающим же от 3-х до 10-ти экземпляров всех девяти томов делается уступка 10%, от 10 до 20 экземпляров – 15%.

Примечание. 1) За пересылку в губернии: Архангельскую, Вятскую, Вологодскую, Пермскую, Уфимскую и Оренбургскую, а также и во все места Сибири, к означенной выше цене прибавляется по 10 к. на каждую пересыльную книгу.

Примечание 2) Кроме вышеупомянутых 9-ти томов в 1880 году будет отпечатана следующая книга сего же автора: «Царство благодати», или собрание истин и примеров из жития святых, по алфавиту расположенное (в помощь проповедникам Слова Божия), которая выйдет из печати не ранее Января 1881 года. – Цена которой 2 р. с пересылкою.

Отзывы о сих поучениях:

1) Члена С.-Петербургского духовного цензурного комитета.

«Сила мысли и выработка речи – краткой и выразительной чувствуется при чтении каждого поучения; здесь даётся читателю чувствовать, что он слышит не младенческий лепет, не колеблющееся суждение; но твёрдый голос и решительный приговор зрелого и опытного мыслителя, говорящего с полным убеждением.»

Склад настоящий в «поучениях о. Бандакова по преимуществу практический; внушения заимствуются большею частию не из теории, а из действительной жизни слушателей, и направляются прямо, нередко беспощадно, к исправлению этой жизни, выставляемой без всяких прикрас, в подлинной её наготе. Можно восхищаться за проповедника, что авторитет его настолько упрочен, что он позволят себе так откровенно обнажать не только частные, но и общие язвы своего прихода; можно радоваться и за прихожан, которые с таким вниманием выслушивают отеческие наставления своего пастыря, так настойчиво ревнующего о чистоте их семейной жизни, и, без сомнения, применяют их к своему поведению. Для подтверждения нашего суждения мы затрудняемся выбрать лучшее и более выразительное поучение; все поучения так выразительны, что между ними нельзя делать сравнения» (сокращено).

«Сугубыя чести (1Тим.5:17) достоин пастырь-проповедник, добре прилежагощий своему делу; многосодержательные, при всей краткости, поучения о. Бандакова, могут служить немалым поощрением и пособием для молодых проповедников, желающих право правити слово истины (2Тим.2:15)».

Член С.-П. Д. Ц. К. Архимандрит Иосиф.

(Напечатано в «Страннике» за 1876 год, Июль месяц стр. 158).

2) Отзыв журнала «Домашняя Беседа».

«У нас все жалуются, что пастыри наши не говорят поучений, что они ленивы в деле благовествования, и равнодушны к нравственным нуждам своих пасомых. Жалобщики эти, | сколько нам известно, принадлежат большею частию к числу тех господ, которые и в храм-то Божий редко заглядывают; а от произносимых там проповедей бегут, как некое существо от ладана. А между тем и поучения пишутся и говорятся, и, нетронутый цивилизацией и ложным прогрессом добрый русский народ, в сладость и пользу душевную, слушает их. Да и как не слушать и не назидаться такими поучениями, как поучения о. Василия Банакова? Кратки они; но сколько в них простоты Евангельской, сколько теплоты духовной, сколько силы заимствованной не от светского красноречия, не от хитросплетений часто лгущего разума, а от Духа Божия. Прочтешь одно поучение, – тянет к другому, к третьему, и так до конца книжки. Мы хотели было выписать хоть одно из поучений о. Василия Бандакова; но, признаться, растерялись и не знали, на котором остановиться: одно другого лучше, одно другого назидательнее».

Виктор И. Аскоченский.

(Из «Домашней Беседы» за 1875 год № 52-й).

Товарищество «Лурье и Якушин» в Пинске (Минск. Губ.)

(Бывш. Якушик и Билинко, в с. Достоеве).

изготовляет следующие машины и орудия: плуги, бороны, окучники, драпачи, почвоуглубители и т. д.

Машины высылаются по получении 1/3 денег; а остальные 2/3 уплачиваются при получении машин с жел. дороги.

Одним из самых жгучих церковно-общественных вопросов в последнее время сделался вопрос о контроле над церковным хозяйством. При настоящем положении церковно-приходского хозяйства, духовенство имеет основательные поводы стремиться к более строгому и правильному контролю церковно-приходских сумм, а в силу своей ответственности за последние оно должно стремиться к этому. Между тем, едва вопрос об этом поставлен был решительно и твёрдо, не на бумаге, а на самом деле, он возбудил против себя сильное раздражение, особенно между Московскими церковными старостами. Обе заинтересованные в церковном хозяйстве стороны, т. е. духовенство и церковные старосты, встали в оппозицию одна другой и даже дошли до того, что перенесли борьбу на шаткую почву газетных толков, пересудов и сплетен. Явились защитники и противники как духовенства, так и церковных старост.

Церковный Вестник почти с уверенностью утверждает, что причина раздражения церковных старост заключается в их корыстолюбии. «Факт знаменательный, говорит этот официальный церковный орган, что церковные старосты не тревожились, пока дело ограничивалось перенесением свечной операции из рук частных промышленников в руки епархиального духовенства; но когда поднялся вопрос о контроле епархиальной свечной операции и в частности свечной продажи по церквам и церковного хозяйства, Московские старосты громко возопили. Не нужно большой догадливости, чтобы понять, отчего происходит это, почему контроль церковных сумм нежелателен для старост, и почему, не надеясь предотвратить введение контроля, они желали бы ослабить его силу, сами приняв в нем деятельное участие... Потому что это – якорь спасения тех прибытков, какие имели некоторые старосты от церквей».

Действительно, состояние церковного хозяйства до настоящего времени предоставляло старостам полную возможность злоупотреблений. Бывший церковный староста пишет в Московских Ведомостях, что он из собственного пятилетнего опыта «вынес полное убеждение, что нигде нельзя так безнаказанно злоупотреблять доверием общества, как при служении церкви Божией; мы скажем, выражаясь яснее, ни одно учреждение не представляет такого удобного случая к присвоению или неразумному употреблению чужой собственности, как церковь Божия». И примеры подобных злоупотреблений церковным имуществом бывали нередко.

Но Московские Церковные Ведомости, считая случаи нечестного отношения старост к церковному сундуку едва ли не исключением из общего правила, стараются понять в наилучшем смысле то раздражение, которым встречено было среди Московского купечества введение строгого контроля церковно-приходских сумм. Они приписывают это раздражение Московскому консерватизму, верности историческим преданиям, твёрдому хранению сложившихся веками форм жизни, неруководимыми просвещённым сознанием. «Действует тут, несомненно, в некоторых лицах и чисто стихийное начало, взявшее силу тоже за давностью. Ничто так не способно делать человека горделивым, упорным, властолюбивым и своенравным, как капитал. В этом последнем случае человек не всегда спасён от указанных нравственных произведений капитала даже и тогда, когда он благотворит: чем более щедра его благотворительность, тем более способен он воображать, что мир только им и стоит, а потому все и все должны ему подчиняться. Неоднократно приходилось слышать: «какой же контроль надо мною, когда в церкви всё – моё? Что контролировать-то?..» На помощь к ним пришли некоторые газеты и фарисействуя, как будто ратуют за истинную, строго-каноническую постановку вопроса о церковном хозяйстве, они на самом деле занимались более инсинуациями, клеветою и бранью на духовенство».

С своей стороны, церковные старосты или, точнее, их непризнанные защитники обвиняют духовенство в чрезмерных притязаниях на распоряжение церковным имуществом. Так, газета «Голос», ещё в самом начале возбуждения вопроса о церковном хозяйстве, рассуждала на этот счёт в таком роде, что церковные де старосты не могли с своей стороны подать повода к возбуждению означенного вопроса, ибо они слишком несамостоятельны в деле расходования церковно-приходских сумм, что это дело находится почти в исключительном заведывании причта, и что, следов., если однако духовенство, для устранения существующих неурядиц в церковном хозяйстве, стремится учредить ещё более строгий контроль над старостами, нежели какой существовал до селе, то в этом должно усматривать его желание решительно оттеснить общественный или приходской элемент в деле церковного хозяйства, и без того слишком слабо представляемый в настоящее время только личностями церковных старост, и все дело церковно-приходского хозяйства подчинить исключительно своему влиянию. Если действительно желается улучшение церковно-приходского хозяйства; то надо признать необходимость более тесного сближения прихожан с этим делом, надо не только приглашать их к пожертвованиям, но и дать им известную долю участия в заведывании церковными сборами. Необходимо, чтоб приходское хозяйство было действительно делом всего прихода, а не канцелярскою работою одного причта.

Другая газета «Современные Известия», по поводу слуха, что Московские церковные старосты намерены войти в Св. Синод с прошением, «чтобы церковные имущества, а равно и контроль церковно-финансовых операций переданы были в заведывание выборных от прихода», выясняла и оправдывала это стремление Московских церковных старост опасением, что с новыми порядками утвердится «исключительная власть духовенства над церковными имуществами и доходами и исключительный его контроль».

При такой запутанности данного вопроса, очень благовременно появились в Церковно-общественном Вестнике статьи, под заглавием: «Об отношениях духовенства к церковному хозяйству». Вот вопросы, которые наметил себе автор этих статей в виду нареканий на духовенство, будто оно, в исполнение своей и нравственной и должностной обязанности стремясь к восстановлению должного контроля над церковным имуществом, желает приобресть себе антиканонические права над последним: 1) «Кому принадлежит церковное имущество? 2) Кто должен управлять им? 3) На какие предметы оно должно быть употребляемо? 4) Согласны ли с саном священства занятия по устройству и управлению свечными заводами?»

Церковное имущество, по исследованию автора, есть плод любви и преданности христианина к Богу. Назначение его – прославление в том или другом виде имени Божия. Итак, несправедливо мнение, будто единственный и всецелый собственник церковного имущества есть церковно-приходская община; оно есть «имение или стяжание Господа» (Апост. прав. 38 и 40. Соб. кор. пр. 41), собственность целой церкви, вследствие чего и употребляться должно не только для удовлетворения нужд приходской общины, но всюду, где только потребует того прославление имени Божия и благо церкви вообще. Как известная община не имеет права требовать от государства, чтобы поступившие в его казну доходы с её стороны оно употребляло только на её нужды, так не может она требовать того же и от церкви. Этот взгляд на церковное имущество, как на собственность вообще церкви, проводит и действующее у нас гражданское законодательство, изложенное в нашей «Кормчей», которое юридическим собственником церковного имущества считает не церковно-приходскую общину, а храм. Отсюда уже очевидно, кому должно принадлежать управление церковным имуществом: главный и всецелый распорядитель церковного имущества есть епископ, ответственный в этом случае пред собором епископов, пред Св. Синодом. Во времена апостолов распорядителями добровольных приношений христиан были не жертвователи, а апостолы или поставленные от них и действовавшие под их наблюдением диаконы. Тот же порядок всегда сохранялся в церкви и впоследствии. Все каноны церкви самым несомнительным образом признают только за епископом право распоряжаться церковным имуществом, а отнюдь не за жертвователями, ибо, – говорится в 1 правиле собора Константинопольского, так называемого двукратного, – «аще не может кто либо быти обладателем того, что подарил человеку; то как может быти попущено кому восхищать обладание тем, что он посвящает и приносит Богу?» В каждом же отдельном приходе главными лицами, заведующими церковным имуществом, понятно само собою, суть поставленные от епископа лица – пресвитеры и диаконы. Конечно, в этом деле имеют участие и прихожане, но только для того, чтобы «домостроительство церковное не без свидетелей было, чтобы не падало нарекания на священство» (24 прав. Халкид. соб.). Главные же ответственные пред епископом за церковное имущество лица суть пресвитеры и диаконы. В силу такой ответственности, пресвитеры и диаконы имеют не только право контролировать церковных старост в распоряжении и заведывании церковным имуществом, но и прямую свою обязанность, от которой они не могут отказаться, если бы почему-либо и захотели. Что касается вопроса, на что должно быть употребляемо церковное имущество, то во всяком случае несправедливо мнение, будто церковное имущество должно расходоваться, после нужд храма, только на нужды бедных приходской общины. Что улучшение быта бедных должно составлять одну из забот церкви, в этом нет никакого сомнения. У церкви есть и другие, не менее важные задачи, разрешаемые тоже чрез церковное имущество. Таково, между прочим, приготовление пастырей церкви. Но указанный взгляд неоснователен даже с той точки зрения, на которой он стоит. Пусть будет справедливо, что церковное имущество должно расходоваться на нужды бедных приходской общины. Но первыми бедными, имеющими прежде всех право на материальную помощь от церкви, должны быт признаваемы члены клира. Насколько важным признавалось всегда в церкви обеспечение клира, это видно из того, что 59 апост. правило грозит отлучением тому епископу или пресвитеру – распорядителям церковного имущества, который не подаёт потребного клиру и признает такового убивающим брата своего. Что касается видов помощи бедным членам клира от церковного имущества, то в разное время она может быть и бывала различна. В настоящее время церковь, кроме некоторой помощи вдовам и сиротам духовенства, помогает последнему из своих средств главным образом чрез воспитание его детей, что так прекрасно совпадает с просветительными целями церкви, с её заботами о доставлении каждой церковной общине достойных служителей алтаря и о том, чтобы пастыри церкви беспрепятственнее могли исполнять религиозно-нравственные задачи своего служения.

Но, по замечанию Московских Церковных Ведомостей, автор этих статей (ещё не оконченных) слишком исключительно останавливается на защите истины, что духовенство и первое имеет право на помощь из церковных доходов, и первое же имеет не только право, но и обязанность контролировать заведующих церковным имуществом, и лишь мимоходом касается той стороны вопроса, что и церковная община, по существу дела и в силу действующего законодательства, должна иметь к церковному имуществу то или другое отношение.

Более полное рассмотрение данного вопроса с точки зрения ныне действующего законодательства представляет постановление Таврической духовной консистории «О порядке свидетельствования церковных сумм в Таврической епархии.» «Таврическая дух. консистория, по выслушании рапорта одного из благочинных церквей Таврической епархии касательно допущения выборных от обществ для ежемесячного свидетельствования церковных сумм, с разрешения Его Преосвященства постановила: В инструкции церковным старостам говорится: §9, по прошествии каждого месяца, в присутствии священно и церковнослужителей и почётнейших из прихожан, буде они от того не отрекутся, староста высыпает из ящиков и кружки накопившиеся деньги, и по надлежащем счёте их и поверке, записывает в данные ему книги, сколько денег в каждом ящике оказалось. Все таковые суммы соединяются вместе и хранятся в кладовой или ризнице за ключами старосты и печатями как его, так и священнослужителей; §10, на сем же самом основании, т. е. по прошествии каждого месяца и в присутствии почётнейших прихожан и священно-церковнослужителей, делается свидетельство расходов, в сие время бывших. Примечание: Таковое свидетельствование прихода и расхода должно быть подписываемо всеми особами, при сем находившимися, т. е. прихожанами, старостою и священно-церковнослужителями; §12. На старосту возлагаются покупки нужных для церкви вещей, подряды, починка и постройки; но производить сие надлежит ему не иначе, как с предварительного согласия священнослужителей и почётнейших прихожан. В случае же значащих издержек и починки внутрь алтаря и церкви, староста и священнослужители имеют испрашивать на сие благословение архипастыря, на основании именного Высочайшего указа 1799 года, марта 21, и Синодом 4 апреля по епархиям разосланного. Кроме того, в уставе духовной консистории говорится: ст. 146, о суммах, поступающих в церкви, по разности источников поступления их чинятся и различные распоряжения, а именно: §2, о суммах кошельковых, кружечных и доброхотно-дательских и по разным сборам и поступающих за отдачу в наем церковных лавок и домов и т. д. Консистория наблюдает, чтобы оные вписывались в приходорасходные книги, что бы ежемесячно свидетельствовались церковным причтом со старостою и почётнейшими прихожанами, и чтобы из них никаких произвольных расходов производимо не было. О кошельковых суммах, собираемых по церквам в течении года, доносится Св. Синоду по данной форме. Затем, Высочайше утверждённым 21 декабря 1870 года положением Св. синода предоставлено отчислять 21% с кошельковых, кружечных и свечных доходов на потребности учебной части духовного ведомства, а в 1878 году отчисление процентов на сказанные нужды увеличено до 25% с годового поступления сказанных сумм. Сверх того, указами Св. Синода от 12 октября, 1868 г., за № 62-м и 30 апреля, 1873 г., за № 18-м, и приложенным к сему последнему указу заключением учебного комитета, за № 36-м, разъяснено, что церковные доходы, за исключением лишь сумм имеющих какое либо определённое назначение, т. е. сумм жертвуемых на устройство и украшение храмов и т. п., состоят в непосредственном распоряжении духовного начальства и могут быть расходуемы по усмотрению сего начальства на нужды духовно-учебных заведений, и что ни церковные старосты, ни прихожане не имеют права вмешиваться в распоряжения духовного начальства по расходованию церковных сумм. Таким образом оказывается, что участие прихожан в свидетельствовании прихода и расхода церковных сумм должно заключаться лишь в том, что бы а) высыпаемые из кружек, а равно выручаемые от продажи свеч и собираемые в кошелёк деньги были записываемы полностью по приходо-расходным церковным книгам; б) расход денег был бы производим согласно существующим на сей предмет по духовному ведомству законоположениям и распоряжениям начальства, и в) чтобы покупки необходимых для церкви предметов, а равно, подряды, починки и постройки производились правильно и с особенною бережливостью; но и в сем последнем случае прихожане должны отдавать, преимущество указаниям на нужды и потребности церкви своих причтов, так как причтам более, чем прихожанам, известны эти нужды и потребности; так например, в деле церковного строительства и приобретения церковных вещей простому прихожанину не могут быть так известны, как священнику, все потребности храма и его благолепия. На сих началах участие прихожан или их доверенных в свидетельствовании и расходовании церковных сумм неоспоримо законно и полезно. А потому к допущению выборных, избираемых обществами для присутствования при ежемесячных свидетельствованиях прихода и расхода церковных сумм, на изложенных выше началах, препятствий со стороны епархиального начальства не встречается».

Некоторым дополнением к этому постановлению Таврической духовной консистории может служить постановление Новгородского епархиального начальства о часовенных старостах. В виду произвола часовенных старост, Новгородское епархиальное начальство постановило: 1) должность старосты часовенного отдельно от должности церковного старосты, существовать не может; 2) заведывание хозяйством часовни точно так же, как и заведывание церковным хозяйством должно лежать на старосте церковном; 3) в тех случаях, когда причтом и благочинным признано будет, что церковный староста не может с удобством и пользою вести часовенного хозяйства, ему дозволяется иметь доверенного от себя, которому он может поручить хозяйство часовни, но с тем, чтобы ответственным лицом по ведению этого хозяйства и отчётности в нем был сам староста; 4) свечи для часовни должны быть приобретаемы из местной церкви, а не откуда-нибудь со стороны, и продаваться они должны по той же цене, как в церкви; 5) высыпка из часовенных кружек и учёт по свечной операции должны быть производимы в те же сроки и на тех же основаниях, какие указаны для того и другого правилами Св. Синода; 6) старостам всех епархиальных церквей вменяется в обязанность, чтобы по предъявлении им настоящего определения дали своему причту и благочинному письменный отзыв о том, принимают ли они сами на себя ведение хозяйства по часовням на законных основаниях, или с согласия причта и благочинного поручают его, до срока выборов новых старост, доверенным от себя лицам; 7) те из часовенных старост, которым церковные старосты не поручат часовенного хозяйства, от всякого участия в этом хозяйстве немедленно устраняются.

Последними двумя официальными, авторитетными постановлениями духовных консисторий исчерпывается данный вопрос о ведении церковного хозяйства в сфере существующих узаконений. Пока ещё не последовало пересмотра существующих правил относительно церковного хозяйства с целью большего согласования их с условиями современной жизни, означенные постановления могут иметь руководственное значение для духовенства в тех епархиях, в которых не последовало особых по сему предмету распоряжений.

Н. П.

Наш простой народ особенно любит рассказы про святых угодников, о чем в достаточной мере может свидетельствовать существование в устной словесности народа рассказов на разные манеры про Алексея Божьего человека, про Марию Египетскую, про Иосифа прекрасного и друг. угодников. Если есть у кого в селе Минея–четья и является чтец, то простой народ собирается к нему в избу и с умилением слушает рассказы про жизнь и труды аскетов и подвижников.

Если существует у простого народа запрос на подобного рода знания, если он сам по себе выискивает пути и средства к знакомству с жизнью угодников, то пастырь церкви сделал бы более чем полезное дело, если бы он пошёл на встречу простому народу в этом отношении. Конечно, при хозяйстве, при более или менее частых требах сельскому пастырю неудобно у себя на дому устраивать эти чтения, но этих неудобств легко можно избежать, если ввести в обычай во время всякого праздника на утрени прочитывать житие святого, того ли память которого воспоминается в этот день, или даже того, намять которого почитается в близь лежащие дни, но жизнь которого отличается особенно чем-нибудь поучительным и вразумительным для простых верующих. Утреня избирается для подобных чтений потому, что на литургии по заведённому обычаю может быть сказана проповедь. Собственно говоря, чтения за Богослужением житий святых не будут новостью, – они искони употреблялись в практики церкви. Доказательством этого положения в достаточной мере могут служить встречающиеся в наших церковных минеях синаксари, где рассказываются события праздника. Но только этот прекрасный обычай чтения почему-то вышел из церковной практики и теперь нельзя уже встретить чтения этих синаксарей, кроме как в некоторых обителях, отличающихся особенным уставо-держательством.

Во всяком случае в виду очевидного удовлетворения запросу и любознательности простого народа и в виду особенной пользы чтения этих житий недурно и нелишне было бы восстановить этот древний и похвальный обычай. Не нужно опасаться того, что чтение жития святого особенно увеличит утреннее богослужение и утомит молящихся, – существуют издания житий святых краткие, – чтение которых может увеличить службу много, много на 5–10 минут. Служба от этих 5–10 минут существенно не увеличится, но за то польза будет очевидна. Церковь и её служба действительно явится училищем веры и нравственности. Чтения житий святых могут оказать в этом отношении существенную услугу. Наши минеи-четьи представляют из себя практически исполненную и пережитую догматику и правила нравственности. Жития святых – это история, где мало того, что можно найти представителей всякой добродетели, пережитой в самой действительной жизни подвижника, но это есть кроме того история борьбы, нравственных падений и восстаний, словом всего того, что составляет сущность и душу нравственного самовозвышения и совершенствования христианина. Поэтому чтения житий святых для народа более чем полезно для него. Из них он может незаметно для себя научиться жить по вере и евангелию. Жития святых могут в корне разоблачить те софизмы и отговорки, которые простой человек созидает в виду кажущейся невозможности жить так, как заповедует церковь. Жития святых как бы говорят читающему: смотри, святые были такими же людьми как и ты, жили в миру, а между тем все-таки спаслись. Зачем же ты отказываешься исполнять то, что такие же люди, как и ты при желании спастись исполняли с Божиею помощию.

Чтение житий святых в деле религиозно-нравственного воспитания прихожан может иметь даже большее значение, чем самая проповедь. Проповедь как бы жива, ясна и понятна ни была, все-таки не может быть чуждою большей или меньшей отвлечённости и догматизма. Случается нередко и то, что простой народ очень хорошо разумеет и знает содержание проповеди, знает её требования, но не исполняет этих требований. Такое значение проповеди для простого народа, очевидно, происходит от того, что он не может найти перехода от отвлечённой заповеди, как требования, к воплощению этой заповеди в своей собственной жизни. Ибо он не знает, так сказать, метода спасения, не проразумевает того, на чём главным образом он должен сосредоточиться в своей жизни, если хочет спастись. Жития же святых покажут ему ясно, на живом и конкретном примере, где, как и в чем должна заключаться сущность и душа нравственного подвига, укажут ему воочию тот путь, каким совершается дело человеческого спасения.

Н. А.

Солнце поддерживает жизнь на земле: каждый год весною будит оно уснувшую природу, земля покрывается растительностью, одни животные покидают зимнюю спячку, другие начинают своё периодическое путешествие из тёплых стран, нарождается новое поколение, – и всё живёт полною жизнью. Каждое утро мы замечаем подобное же явление: с первым лучом солнца все просыпается и начинается вечный круговорот жизни, затихший с вечера. Возвращение весны, света и тепла, также как и возвращение дня производит своё действие и на человека: силы крепнут, чувствуешь избыток энергии, является потребность в усиленной деятельности.

Если же мы перенесёмся мыслью за несколько тысячелетий назад, то увидим своих предков, дикарей, бродящих по лесам или кочующих по степям со своими стадами; на них все эти явления должны были производить гораздо большее влияние, чем на нас, потому что они гораздо ближе нас стояли к природе жизнь их вполне зависела от тех явлений, которые производятся солнцем и распределялась по временам года. Поэтому-то и вполне естественно, что солнце для них – источник всех благ – стало предметом поклонения. И действительно, мы знаем, что все народы, стоявшие вне божественного откровения, боготворили солнце, а также и луну, как помощницу солнца; в историческую эпоху воздвигались им храмы, приносились жертвы и в честь их был установлен целый ряд праздников. Представляя, таким образом, солнце божеством, от которого зависит все благосостояние человека, древние народы с ужасом смотрели на его затмения: они видели в них борьбу злых демонов мрака со светлыми богами и боялись, как бы божество не изнемогло в борьбе и не прекратило бы своего благотворного влияния на землю. Так напр. у индусов до сих пор сохранилось верованье, что солнце затмевается черными когтями дракона Ананти, старающегося схватить светило и проглотить его. В продолжение этого явления по всем городам и сёлам Индии для устрашения дракона подымается страшный вой, оглушительные звуки труб, медных тарелок и барабанов, при чем реки покрываются головами индусов, погрузившихся в воду, священную стихию, чтобы рассерженный дракон не осмелился повредить кому-нибудь. В Китае древний закон предписывал мандаринам (государственным сановникам) при затмениях собираться во дворец и с оружием в руках охранять императора от дурного влияния небесного знамения. При этом министр музыки бил в барабан, а император, облёкшись в простое платье, налагал на себя пост. Вообще в Китае затмение считалось важным государственным событием: там существовали особые «министры небесных дел», из которых двое по рассказу китайских летописей, в царствование императора Чунг-Канга (за 22 столетия до Р. Хр.) поплатились жизнью за то, что не возвестили вовремя о близком затмении. Просвещённые греки долгое время думали, что луна во время своих затмений бывает заколдована и что волшебники чарованиями могут сводить её с неба.

Таким образом мы видим, что в языческом мире затмения считались грозными предзнаменованиями общественных бедствий и такой взгляд господствовал у самых просвещённых народов древнего мира. Отсюда возникает вопрос: если наука в то время стояла так высоко, что заранее составлялись астрономами предсказания затмений, если, след. люди знали истинную причину этого явления, знали те непреложные законы, по которым оно совершается, то как объяснить тот страх, с которым народы взирали на это явление, как объяснить существование странных обрядов и церемоний при затмениях? Вопрос решается очень просто. В те времена наука составляла достояние исключительно одной привилегированной касты, в большинстве случаев – жреческой; все научные открытия намеренно хранились втайне, с целью эксплуатации тёмного люда. Те же брамины (индийское духовенство), которые прекрасно знали истинную причину затмений, старались поощрять народные суеверия, находя выгодным для себя держать в страхе невежественную массу: невежда всегда доверчивее и легковернее человека просвещённого, невежду всегда легче обморочить мнимыми чудесами, застращать гневом и карою бездушных кумиров или фантастических божеств.

Распространение христианства, а с ним и науки значительно рассеяло суеверный страх пред затмениями, так как и ревностные пастыри заботились о его искоренении. Так в одно время жители города Медиолана были напуганы затмением луны и, собравшись массами на улицах, громкими воплями выражали своё соболезнование по этому поводу. На другой день св. Амвросий Медиоланский произнёс с церковной кафедры своё замечательное «слово обличительное», в котором резко, энергично порицает тупоумных суеверов⁵⁰.

И у нас на Руси во времена язычества господствовали такие же понятия о затмениях, как и у других народов. Солнце считалось у Славян добрым Дождь–богом, т. е. божеством, подающим свет и тепло, а с ними и жизнь всему. Поэтому наши предки полагали, что при затмениях светилу наносится действительный вред темными демонами. Взгляд этот весьма рельефно выражен в летописных сказаниях. Под 1065 годом читаем: «Солнце пременися и не бысть светло, но яко месяц бысть, его же невегласи глаголють: снедаему сущу». Невегласи – недостаточно просвещённые христианским учением – толковали это явление по язычески, летописец же, как человек стоявший выше массы по своему образованию, не разделяет их мнения, а только передаёт факт. Но и после того, как с распространением христианского просвещения отвергнуто было языческое объяснение затмений, русские, вследствие непонимания естественных законов этого явления, оставались несвободны от суеверного страха пред затмениями, считая их предвестниками бедствий. Это видно из многих мест летописей, свидетельствующих, что и сами летописцы разделяли с народом этот страх. Напр. под 1091 годом находим такое замечание: «бысть знамение в солнци, яко погибнути ему и мало ся его оста и аки месяц бысть». С упадком просвещения на Руси от ига монгольского всё чаще и чаще встречаются летописные сказания в таком роде: 1399 г. «солнце погибе и явися серп на небеси, а потом явися солнце, кровавы лучи испущающе с дымом (?)»; «сицевая бо знамения не на добро бывают но точию к гладу, или к мору, или к кровопролитию и к пленению». Да и кроме упадка просвещения одною из важных причин, поддерживавших и укреплявших в древней Руси суеверный страх пред затмениями, служило то обстоятельство, что с XII века самая история России представляет непрерывный ряд бедствий: удельная система, служившая источником крамолы, междоусобий, тяжёлое иго татарское, а затем – редкий год проходил без какого-нибудь общественного бедствия, то мор, то страшная засуха и голод, то пожары, – и каждое из них толковалось, как следствие предшествовавшего затмения, или другого подобного ему естественного, но непонятного явления. По поводу затмения 1230 года летописец замечает: «бысть на всех страх и трепет велий и смутишися и ужасошася людие и отчаяшася живота, мняще яко скончание мира прииде»: все население плакало и молилось, чтобы знамение это прошло «без пакости». Так много выстрадал русский народ и так крепка была в нем вера в дурное знаменование затмений!

Но в этих замечаниях летописцев нельзя не подметить одной черты: желания найти в Священном Писании оправдание для своего неправильного взгляда на затмения. Думать так о слове Божием, очевидно может только человек с самыми скудными религиозными сведениями: нигде в книгах Ветхого и Нового Завета не найдём и намёка на поощрение этого суеверия. Правда в Евангелии упоминается о затмении солнца, происходившем во время крестной смерти Спасителя (Мф.26), но это затмение было чудесное, ибо оно не могло случиться в силу естественных мировых законов. Еврейская пасха празднуется в день первого весеннего полнолуния, а крестная смерть Спасителя совершилась за день до пасхи, в то время, когда естественное затмений солнца никаким образом не может произойти, – это читатели узнают из предлагаемого ниже объяснения затмений. Да и продолжительность времени этого затмения не позволяет считать его естественным, так как полное солнечное затмение не может длиться более 8 минут. Затмение, которое, по словам Иисуса Христа, произойдёт пред кончиною мира также не имеет ничего общего с затмениями естественными, ибо оно послужит началом общего разрушения мира физического. Солнце померкнет, а вместе с тем и луна, лишившись солнечного света, не даст света; одновременно же произойдёт разрушение земли и других мировых тел; звезды спадут с неба и все силы небесные поколеблются (Мф.25). Поэтому несомненно, что и всегда во власти Божией состоит являть для вразумления людей чудеса, к которым может относиться и помрачение солнца или луны. Что же касается до тех затмений, которые описываются летописцами, то из признаков их легко заметить, что это были обыкновенные явления, совершающиеся по естественным законам.

Рассматриваемый нами суеверный взгляд на естественные солнечные и лунные затмения существует в простом народе и поныне и даже выражается подчас в подобных же фактах, как и в древности, фактах, правда, комичных, но наводящих на грустные размышления. В Чернигове, в 1840 году, во время полного солнечного затмения, народ, собравшийся на ярмарку, так был напуган, что все бросились бежать в разные стороны. В то же самое время в Пензе произошёл страшный переполох: народ, собравшись на улицах плакал и молился, ожидая светопреставления. И подобных фактов можно бы набрать очень много, но в этом нет нужды, так как каждый припомнит их несколько из собственных наблюдений.

Познакомим теперь читателей с научным объяснением этого явления, имея в виду, что ревностные пастыри не преминут воспользоваться им, так как одна из высоких целей пастырского служения – искоренение заблуждений, суеверий и вообще всяких остатков языческого взгляда на природу и насаждение в народе правильного понимания мест св. писания, которые иногда он профанирует, ища в них подкрепления своим суеверным взглядам на естественные явления.

Всякий наблюдательный человек может заметить, что солнечные затмения случаются исключительно в новолуние, а лунные – только в полнолуние. Является вопрос, нет ли какой-нибудь связи между взаимным положением солнца, земли и луны и затмениями? Действительно, есть, и мы сейчас эту связь поймём, если наглядно представим себе движение луны. А для этого советуем читателям устроить самый простой опыт: поставьте среди стола свечку, – она будет изображать нам солнце; на некотором расстоянии от солнца поместите какой-нибудь круглый непрозрачный предмет (напр. яблоко), который заменит нам землю, а вокруг земли будем медленно вращать другой шарик, тоже непрозрачный, но меньших размеров, – это будет у нас луна. Поместим теперь нашу луну между землёю и солнцем, а себя вообразим стоящими на земле, которую заменяет у нас яблоко: солнце будет освещать ту часть луны, которой с земли не видно, к земле же обращена неосвещённая часть. Это будет новолуние. Станем теперь медленно двигать луну справа влево: с земли увидим сначала только узенькую полоску освещённой части луны; постепенно нам будет казаться, что освещённая часть все увеличивается: на самом же деле луна только все более и более поворачивает к нам свою освещённую сторону. Когда луна совершит четверть своего оборота около земли, то будет казаться нам светлым полукругом, выпуклость которого обращена к солнцу. Это и есть та фаза, которую называют первою четвертью. Двигая луну дальше, мы поставим её в такое положение, когда сторона её, обращённая к земле, вся будет освещена солнечными лучами, т. е. поместим луну на одной линии с солнцем и землёю. При новолунии было подобное положение, но тогда луна помещалась между землёю и солнцем, а теперь она находится как раз на пол-оборота от прежнего положения. Эта фаза называется полнолунием. Двигая луну дальше, мы с земли увидим те же фазы, только в обратном порядке и при том выпуклость лунного диска обращена теперь влево, а не вправо. Луна начинает убывать, как говорят, т. е. постепенно поворачивать к нам неосвещённую свою часть. Последняя четверть будет в тот момент, когда луна пройдёт три четверти своего оборота. Потом постепенно дойдём опять до новолуния и так далее.

После этих предварительных замечаний приступим к объяснению солнечных и лунных затмений. Каждый непрозрачный предмет бросает от себя тень в сторону, прямо противоположную источнику света. Когда одна сторона земли освещена солнцем, когда на одной половине её поверхности день, то другая сторона бывает всегда погружена в тень, отбрасываемую освещённою половиною и на ней тогда ночь. Подобное явление происходит и с луною в её фазах: неосвещённой части луны мы не видим, благодаря тому обстоятельству, что она также находится в тени, падающей на неё от освещённой части. Когда луна придёт в такое положение, что тень от неё будет падать на землю, – а это, очевидно, произойдёт, когда луна будет находиться между солнцем и землёю, – мы увидим затмение солнца: луна закроет для нас это светило. А когда тень от земли будет пролагаться на луне (когда земля будет находиться между луною и солнцем), то произойдёт лунное затмение. Теперь, полагаю, читатели догадываются, почему солнечные затмения бывают только в день новолуния, а лунные – исключительно в день полнолуния: в первую из этих эпох лунная тень может быть отброшена на землю, во вторую – земная тень упадёт на луну. Но почему же не каждое новолуние и полнолуние бывают затмения? Потому что не всегда в эти фазы луна находится строго на линии, соединяющей солнце с землёю; иной раз она пройдёт несколько выше этой линии, иной раз – ниже; по той же причине не всегда в полнолуние земная тень падает на луну. Солнечные затмения бывают трех видов: полные, кольцеобразные и частные. Полное солнечное затмение произойдёт, когда луна находится в самом близком расстоянии от земли⁵¹ и представляется нам кружком или равным по величине солнцу, или несколько большим его. Кольцеобразное затмение бывает, когда луна находится строго на одной прямой линии между землёю и солнцем и когда видимая величина луны меньше величины солнца, т. е. когда она наидальше отстоит от нас. Частное же затмение произойдёт в том случае, когда луна закроет собою только определённую часть солнечного диска. Лунных затмений возможны только два вида: полное и частное, – по той очевидной причине, что земля гораздо больше луны, а потому и земная тень, в область которой входит луна во время своего затмения, гораздо шире тени лунной. Читатель теперь и сам уже может ответить на вопрос: почему лунные затмения вообще случаются гораздо чаще солнечных и почему так редки полные солнечные затмения?

До конца настоящего столетия на всей земле будут видимы только три полные солнечные затмения, из которых два будут наблюдаемы и в России, хотя и не во всех её местностях: затмение 6 августа 1887 г. будет видно в южной части европейской России, а затмение 27 июля 1896 года – в Сибири.

Такова истинная причина естественных затмений, совершающихся в определённые времена, которые наука всегда с точностью может указать даже за целые столетия. Будем надеяться, что наша статья не пройдёт бесследно, а послужит сельскому пастырю для беседы с прихожанами, и дай Бог, чтобы эта беседа принесла добрый плод.

В. Г.

Только что вышла из печати новая книга: Историческая Христоматия, для изучения истории русской церковной проповеди, с общей характеристикой периодов её, с биографическими сведениями о замечательнейших проповедниках русских (с XI–XVIII в. включительно) и с указанием отличительных черт проповедничества каждого из них.

Большой том 600 и I–VΙ стр. Сост. свящ. М. А. Поторжинский, преподаватель Киевской духовной Семинарии.

Цена 2 руб. 25 коп.: с пересылкою 2 руб. 50 коп.

С требованиями обращаться: в Киев, преподавателю семинарии, священнику Поторжинскому.

Там же продаётся Свято-отеческая Христоматия с биографическими сведениями о св. отцах проповедниках вселенской церкви и с указанием отличительных черт проповедничества каждого из них. Цена 1 руб. 25 коп., а с пересылкою 1 руб. 50 коп.

Выписывающие оба издания вместе платят за один экземпляр того и другого 3 руб. 25 коп. без пересылки и 3 руб. 50 коп. с пересылкою. Выписывающие десять экземпляров того и другого издания за раз пользуются даровою пересылкою. Книгопродавцам уступка по соглашению.

Об извержении из сана или низложении.

Именем «извержения» называлось такое церковное наказание, по которому клирик лишался всех прав, преимуществ и отличий, присвоенных известной иерархической степени и тесно связанных с священным саном, исключался из духовного звания, и причислялся к разряду мирян.

1) Изверженные или низложенные клирики лишались прежде всего своих священно-служебных прав и преимуществ. Епископ, бывший доселе первым священнодействователем и совершителем таинства в своей частной церкви, переставал быть таковым после низложения. Он уже не имел более права рукополагать во священники и в прочие чины церковные, не мог освящать мира и антиминсов; терял даже право совершать такие священнодействия, которые возможны для низших, сравнительно с ним, священных чинов. Он не мог приносить евхаристическую жертву, совершать таинства и отправлять священнослужение. Бывши некогда главным учителем в своей церкви и для простых верующих, и для самых пастырей, епископ с низложением терял всякое право учительства и, подобно всем другим мирянам, должен был поучаться, а не поучать. Некогда главный правитель в своей частной церкви, имеющий полную власть над подчинённым ему клиром и паствою, пользовавшийся особенным и преимущественным правом в деле вязания и решения грехов, епископ после своего низложения становился уже в разряд подчинённых и, подобно остальным мирянам, не имел никакого участия в церковном суде и управлении.

Точно такое же действие оказывало «низложение» на пресвитеров и диаконов. Единственное различие заключалось в том, что здесь оно ограничивалось такими священно-служебными правами и преимуществами, которые присвоены этим священным степеням, и, само собою разумеется, не могло распространяться на то, чего они не имели. Таким образом низложенный пресвитер терял власть учительства по отношению к своим пасомым, полученную им от епископа вместе с рукоположением, не мог совершать таинств и вообще священнодействий и т. д. Равно также диакон, не имеющий права священнодействовать, вместе с лишением сана переставал быть «пособником» и сослужителем епископам и пресвитерам.

Справедливость всего сказанного нами ясно открывается из церковного законодательства и практики церкви. Так испанские епископы Василид и Марциал за грубые преступления были низложены. Сначала они приняли наказание это, но потом, побуждаемые некоторыми из своих сообщников, обратились к папе Стефану с апелляцией, и чрез ложные показания достигли того, что папа повелел восстановить их в прежнем сане. Не соглашаясь с требованием Стефана, основывавшемся на ложном показании и фальшивом изображении дела, церкви Лионская, Астурийская и другие послали епископов Сабина и Феликса к св. Киприану с просьбою переисследовать это дело и дать надлежащее решение. Последнее и дано было на соборе Карфагенском. Подтверждая справедливость низложения Василида и Марциала, собор говорил между прочим: «очевидно, что такие люди не могут начальствовать в церкви Христовой и не должны приносить жертвы Богу»⁵³. Первый Вселенский собор, осудив Милетия, постановил между прочим, что он «отнюдь не должен с сего времени ни рукополагать, ни избирать и для этой цели не должен являться ни в селении, ни в городе»⁵⁴. Хотя собор упоминает здесь только о рукоположении и избрании, но он без сомнения имел в виду и остальные священнослужебные права, что ясно видно из того, что он дозволяет ему пользоваться только епископским титулом «сохранить одно имя своего достоинства», т. е. быть епископом только номинально⁵⁵.

Что касается далее пресвитеров и диаконов, то между соборными определениями весьма мало таких, которые прямо говорили бы об извержении и подробно перечисляли бы все действия оного. Соборы выражают свою мысль об этом обще, словами: «да будет извержен», не обозначая при этом подробно объёма и содержания этого наказания, и без сомнения потому, что они сами собою понятны. Кто извергался из сана, тот очевидно не мог более отправлять тех обязанностей, которые налагаются вместе с саном, и составляют его неотъемлемую принадлежность. Лишить сана и значит прежде всего лишить права священнодействия. Впрочем, между церковными правилами есть одно такое, которое прямо говорит о запрещении священнослужения, как одной из составных частей низложения. Таково 3 правило собора Антиохийского. По смыслу этого правила пресвитеры и диаконы, самовольно перешедшие в другую епархию и отказывающиеся от возвращения, не смотря на все убеждения со стороны епископа, «должны быть совершенно извержены от священнослужительства» (λειτουργίας). Что здесь говорится о «низложении», это ясно из того замечания, какое делает этот собор, и которое находится в этом же самом правиле и выражается словами: «без возможности восстановления в прежний чин». Таким образом собор Антиохийский вместо обыкновенного, самого употребительного выражения: «да будет извержен», обозначающего весь объем рассматриваемого нами наказания, указывает только на одну из составных частей этого наказания, – употребляет таким образом часть вместо целого. Отсюда же с несомненностью открывается и справедливость той мысля, что запрещение священнодействий составляло непременную принадлежность низложения. Между церковными правилами встречается далее несколько и таких, в которых подробно обозначается – на какие из священно-служебных прав и преимуществ простирало своё действие низложение. Так 1 правило собора Анкирского говорит, что пресвитеры «идоложертвовавшие, но потом возобновившие подвиг за веру, да не лишаются чести седалищ, но не имеют власти совершати приношение, проповедывати, и вообще священническое что-либо действовати». Точно также св. Василий Великий относительно пресвитера, «по неведению обязавшегося неправильным браком», говорит: «пресвитерским седалищем пусть он пользуется, от прочих же действий пресвитерских да удержится» (27), и как бы для большего уяснения своей мысли прибавляет: «да не благословляет он (пресвитер) ни всенародно, ни особь, и тела Христова да не раздаёт другим, ниже иное служение да совершает» (там же). Хотя здесь говорится не о низложении в собственном смысле слова, потому что низложение лишало клириков и прав чести (что мы увидим в своём месте), а здесь пользование ими предоставляется наказанным и только воспрещается священнослужение, – однако ж правила эти имеют значение для нас и некоторое отношение к раскрываемой нами мысли. Наказание, о котором здесь речь, принадлежит к числу малоупотребительных в древности, и состояло в лишении прав священнодействия с сохранением прав чести. Хотя оно и было наказанием самостоятельным, но в сущности своей оно ничто иное, как одна из составных частей низложения, только в уменьшенном и умеренном виде. Значит все, что о нем говорится, говорится в то же время и о той составной части низложения, о которой у нас речь. Таким образом пресвитер после низложения не имел уже права, по силе этих правил, совершать литургию и вообще священнодействовать, проповедовать, благословлять и вообще «священническое что-либо действовать», по выражению отцев Анкирского собора.

Во главе епархиального управления стоял Переяславский епископ, то в качестве коадъютора Киевской митрополии, то как самостоятельный епископ, зависевший только от Св. Синода. В наших документах первым Переяславским епископом–коадъютором упоминается, под 1705 годом, Захария Корнилович, а за ним Кирилл Шумлянский, бывший прежде Луцким епископом и скончавшийся в Переяславе в 1726 году. По смерти его, учреждена была, 23 декабря, 1726 года, в Переяславе духовная консистория. Как Захария Корнилович и Кирилл Шумлянский, так и следовавшие за ними архиереи Иоаким и Варлаам, будучи коадъюторами Киевской митрополии, титуловались только Переяславскими епископами. Но указом Св. Синода от 31 августа, 1733 года, вследствие ходатайства Переяславского епископа Арсения Берла, предписано, чтобы епископ Переяславский не считался впредь коадъютором Киевской митрополии, и титуловался Переяславским и Бориспольским. «Слышится, – сказано в указе, хотя весьма неизвестно, будто бы Переяславский архиереи были прежде сего в коадъюторех архиерея Киевского». После Арсения, считались самостоятельными Переяславские и Бориспольские епископы Никодим, Иоанн, Гервасий, Иов и Иларион, до 1785 года. Впрочем, и в течении этого времени Переяславская епархия не совсем прервала связи с Киевскою митрополиею и, вместе с другими южнорусскими епархиями, помогала последней в деле вспомоществования заграничным православным монастырям и церквям, находившимся в пределах бывшей Польши. Указом Св. Синода от 23 декабря 1763 года, последовавшим вследствие ходатайства игумена Виленского Духова монастыря Сифа Гамалеи, между прочим предписано было, сообщив о жалобе Гамалеи на католиков и униатов Коллегии Иностранных дел, 1) поручить Киевскому митрополиту «во всей своей епархии по церквам, по примеру греческого обыкновения, а паче по св. Павла к Коринфяном учреждению, особливый в кошельки от доброхотных дателей сбор, коего уповательно де от каждой церкви далеко превосходнее от рубля в год будет; а если бы в коей церкви было сбору и ниже рубля, то оное де от церковного кошелькового ж доходу дополнять, а о монастырях, яко ни куды никакими окладами не обложенных, а довольство свое имеющих такожь о своей кафедре особливо же Его Преосвященству к помянутому снабдению иметь рассуждение о страждущей тамо братии учинить вспомоществование и оное подаяние в силе указов повсегодно переводить и раздавать егож преосвященству по своему рассмотрению во объявленные заграничные в польской области находящиеся епархии его преосвященства на монастыри и церкви», с требованием от них подлежащего отчёта и представлением его Св. Синоду; 2) «понеже в той же польской области и в Белорусской епархии имеются в таковом же состоянии благочестивые нашей веры монастыри и церкви, того ради для подобного-ж снабдения и оных учредить в епархиях Переяславской, Черниговской и Белоградской с состоящих в слободских полках церквей и монастырей против вышеписанного-ж сбор и оный отсылать к преосвященному Белорусскому на снабдение неимущих означенных епархий Его Преосвященства монастырей и церквей», с надлежащею отчётностью. Из других документов мы имеем основание заключать, что местные архиереи означенных в указе епархий были очень недовольны распоряжениями Св. Синода и даже видели в его действиях племенные великорусские тенденции. В 1763 году Белгородский епископ Иоасаф писал полтавскому своему приятелю следующее: «Беда да горе! всы тепер малороссияне везде в крайнем презрении; самые честные люде остаются с нашых, а в Тфер, а в Владимир промованы, котории еще и недавно монахами с русских, однак добрие люде и достойные. Сие по прочете прошу сожеч; а я, рассуждая тепер пребедное отчества состояние, плачу и воздыхаю. Господи помилуй».

Преосвященный Переяславский и Бориспольский Гервасий, «рассуждая о всех епархии здешней церковных», потребовал мнения протопопов, которые отозвались, что «самыя здешней епархии церкви все почитай на одних кошельковых сборах со скудостию содержатся, а других приходов, кроме доброхотного подаяния, не имеется; тех же кошельковых доходов в кошелек в оной церкви и ниже рубля собирается, а теми де одними доходами во всяких нуждах снабдевается», и потому докладывать в сбор до рубля из кошельковых денег не приходится. Вследствие сего преосвященный Гервасий, соглашаясь на учреждение доброхотного сбора, ходатайствовал пред Св. Синодом об освобождении церквей его епархии от восполнения сбора до рубля из кошельковых сумм. Но в 1785 году Переяславская епархия опять лишилась своей самостоятельности и совершенно почти изменилась в своих границах. 9 июня сего года, хиротонисован был в сан епископа Переяславского, коадъютора Киевской митрополии, Виктор Садковский, с поручением ему в управление всех православных церквей и монастырей, находившихся в пределах тогдашней Польши. Местопребыванием ему назначен Слуцкий монастырь, Минской губернии, где была учреждена и консистория. Что же касается православных церквей прежней Переяславской епархии, находившихся в пределах России, и самого г. Переяслава, то с 1785 года они подчинены были непосредственно Киевскому митрополиту и Киевской консистории. Преосвященный Виктор Садковский в 1789 году, был арестован поляками и содержался в Варшаве в заключении до второго раздела Польши, после которого он сделан был в 1793 году Минским архиепископом в новоприсоединённом к России крае, и вместо него Переяславским епископом и коадъютором Киевской митрополии с 1793 года, является Димитрий Устимович. Резиденцией епископа опять становится Переяслав, и Переяславская епархия получает теперешние свои границы и в начале нынешнего века становится самостоятельною и переименовывается в Полтавскую епархию.

На содержание архиерея назначен был Переяславский кафедральный монастырь, которому принадлежали разные вотчины и «кафедральное Переяславское Киево-подольское подворье». Но этот же монастырь содержал, до 1743 года, не только архиерея, но и его канцелярию. Но так как архиерейская канцелярия ведала дела не одного только кафедрального монастыря, а всей епархии; то, по указу Переяславской консистории, вся епархия и должна была содержать её. Поэтому, по примеру других епархий, учинено расположение в год собирать денег с причтов и монастырей 85 руб. 60 к., а именно: писарю кафедральному 30 р., двум кафедральным канцелярским 20 р., на сторожа и кухара 10 р., на бумагу, сургуч, чернило 10 р., на отвоз рапортов в Синод 15 р.; а с монастыря кафедрального отпускались только харч, свечи и дрова. Кроме того, на архиерея и консисторию шли с духовенства разные налоги, прямые и косвенные, натурою и деньгами. Из прямых натуральных налогов в наших документах упоминается обязательный по епархии сбор овса на архиерейских лошадей. Он установлен был ещё при Кирилле Шумлянском, отменен в 1748 году и восстановлен был в 1753 г. В этом году наместник кафедры иеромонах Сильвестр доносил преосвященному Переяславскому Иоанну, «что за бывых де преосвященных Кирилла, Иоакима, Арсения и Никодима установлено было с епархии для конюшни архиерейской в прокормление лошадей овсы собирать, которые до минувшего 1748 года по генварь месяц были и собираны, по расположению от церкви, а показанного года покойным преосвященным Никодимом тое давное определение прежде пожежи (пожара) отставлено, а ныне за скудостию паче по разорение кафедральное как из вотчин, так и из монастырской казны, потребного числа овса выстачить (доставить) невозможно, и просим по силе прежнего уставления всех бывых архиереев, по причине скудости убогих и в малом числе находящихся в вотчине земель, паки собирати овса от церквей по расположению». В этом смысле и последовал консисторский указ от 22 сентября, 1753 года. Деньгами собирались на архиерея столовые деньги, которые в 1736 году требовались рублевиками, и часть платы за квиты или разрешительные на брак свидетельства, выдаваемые протопопами или наместниками, без которых приходские священники не могли совершать браков. Указом 14 ноля, 1734 года, Переяславский епископ Арсений Берло предписал протопопам и наместникам, «дабы всяк протопоп или наместник, даючи квиты хотящим сочетатися браком, на тех же данных квитах означал год и месяц и число, что денег по указу Ея Императорского Величества за квит взято будет с новобрачных, полуторобрачных, второбрачных и с троебрачных, так в казну нашу архиерейскую, яко и на себе, под совестию иерейскою записовал; а каждый священник, когда от протопопы своего или наместника таковый квит получит, допрашивал бы неотложно тех же людей, тое ли число денег в квиту прописанное от них взято, или более, по якому допросу объявленную их людей словесную сказку должен всяк священник на том же квиту протопопском или наместничом, сколько денег, якого приходу, с своего ли, или с иного, и от кого именно взято будет так в казну нашу архиерейскую, яко и на себе, праведно в книгу записывал бы, изображая в оной же книге свидетелей, за квитом приходящих, и означая також год, месяц и число, для проверки и обревизования доходов».

В пользу присутствующих архиерейского дома поступала определённая плата от ставленников, свыше которой указом 22 мая, 1738 г., запрещалось брать какие-либо подарки. В 1765 г. выдача предбрачных квитов протопопами и наместниками была уничтожена, а вместе с тем прекратился и один из доходов архиерейских; но с течением времени все более и более увеличиваются денежные штрафы с духовенства за разные неисправности и проступки, взимаемые на кафедру или на консисторию. Так напр., в 1744 г. положено штрафовать священников за пьянство – в первый раз тремя рублями, во второй раз – вдвое; в 1758 г. велено штрафовать приготовляющих церковные свечи с большими толстыми гнотами, в пользу кафедры; в 1771 г. один священник оштрафован 5-ю рублями за то, что презентовал сына своего во священники непосредственно преосвященному; в 1784 г. священник и дьякон села Богриновой слободы оштрафованы были – первый 20 руб., а вторый 5 руб. на консисторию за то, что совершали чин погребения над пустыми марами. Иногда виновные священно-церковнослужители назначались в «монастырскую работизну» в кафедральный монастырь.

Но средства кафедрального монастыря не всегда вручались в благонадёжные руки. В 1764 году кафедральный наместник иеромонах Герман донёс Переяславскому епископу Гервасию, «что де катедри здешней начальствующий иеродиакон Варлаам, которому де в содержание поручены были библиотека, ризница, семинария, семинарские кандициональные, певческие, надлежащия на катедрального писаря и канцелярию деньги, сего-ж апреля 3 против 4 числа ночью, подговоря с собою и катедрального-ж иеродиакона Тивуртия, безвестно бежал, а вышеписенное де все в крайнем беспорядке оставил, так де, что деньги где девались, никакого вида нет, а осталось только семнадцать рублей, всех же де тех содержаниев денег является выше ста рублей».

Второстепенными органами епархиального управления были протопопы, наместники, протопопские правления, поветовые протопопы и благочинные. Старее всех название протопопов, упоминаемое в наших документах под 1721 годом, а под 1736 годом упоминаются и наместники, – десятоначальники которые, по-видимому, имели одинаковые с протопопскими обязанности и были ниже их по рангу. В известной протопопии было до трех наместников, – и они являются на сцену только тогда, когда не было в наличности протопопа. Это были более благонадёжные в протопопии священники, которые в более важных делах помогали своему протопопу, не называясь наместниками. Так напр., в 1738 году, поручено было Баришовскому протопопу описать угодья причтов протопопии и взять к себе в помощь трех благонадёжных священников. Впоследствии времени, в царствование Екатерины II, учреждены были протопопские правления, в которых, кроме протопопа, заседали три или по крайней мере, два члена из священников. В самом конце XVIII и начале нынешнего века являются поветовые протоиереи и благочинные.

Содержание протопопов и наместников не было определено с точностью, как доселе не определено и не обеспечено содержание наших благочинных. Под 1736 годом есть указание, что протопопы и наместники, выдавая квиты на бракосочетание, брали, по положению, и на себя известную долю. В 1743 году местным архиереем предписано было собирать по епархии «четырём протопопским писарям 40 руб., четырём протопопам на бумагу и сургуч 8 руб., с таким прибавлением: «а больше протопопам и писцам их не брать, под лишением чести протопопской».

Кодекс духовных постановлений был слишком мал и неустойчив. Основания для консисторских и архиерейских решений обыкновенно получались из Кормчей книги, Регламента, ставленой грамоты и требника. В 1772 году преосвященный Иов Переяславский разыскивал по своей епархии «святейших Александрийского, Антиохийского и Московского патриархов и многих греческих и всех российских иерархов изложение учинённое в лето от создания мира 7276, от Рождества Христова 1667 года, о котором в духовном регламенте при конце воспоминается». Но между книгами консисторского характера нередко цитуется сочинение «Мир с Богом» 1669 г. и на основании его делаются решительные приговоры, напр. приговор Киевской консистории 1750 г. об отлучении от св. причастия на 6-ть лет.

При наступлении нового года я невольно останавливался мыслями на животрепещущем вопросе об улучшении быта духовенства. В прошлом, канувшем в вечность, году, мы не могли решить этого вопроса, как и предсказывал «Церковно-общественный Вестник» ещё в самом начале прошедшего года (№ 1-й Церковно-общ. Вест. 1879 г., конец первой статьи). Какие-то предсказания со стороны печати будут на 1880-й год?!.. Что до меня, то, не будучи пророком, относительно улучшения быта духовенства я сказал бы собратьям своим тоже что в начале прошлого года сказал и «Церковно-общественный Вестник»: «вот, братие вопрос, который, по примеру прежних лет, в наступающем 1880 г. мы тоже неразрешим: однако ж – что же за беда? имем глаголати)!»

Такие мысли, в числе других, я записал на лоскутке бумаги, лоскуток положил в стол, и очень скоро забыл было совсем о нем. Скоро же однако, обстоятельства заставили меня вспомнить об этом «поучительном» лоскутке: движущиеся и говорящие люди засвидетельствовали предо мною, что беда ли вам, или не беда говорить об улучшении быта своего, но жизнь подлинно не схоронила ещё совсем вопроса этого и не перестаёт глаголать о нем – даже до сего дня.

«С новым годом, с новым счастьем!» приветствовал меня приехавший ко мне в конце святок товарищ мой – священник. А это, – продолжал он, невинно улыбаясь и указывая на явившуюся вместе с ним молодую особу в рясе, – имею честь представить вам молодую, свежую, новую силу: мой племянник, города Ν, священник ΝΝ.

– Очень рад, говорю я, познакомиться с силою, особенно – молодою, свежею! Прошу покорно!..

А сам, между тем думаю себе: «посмотрим, мол, что это за сила такая»?!..

Гости свободно стали расхаживать в моей избушке и свободно стали рассуждать. Личность молодого священника произвела на меня благоприятное впечатление: одет он, хоть и бедно, но не неряшливо, держит себя скромно и степенно; говорит «не громко и не тихо»; в глазах его светится ум и доброта и проч. и проч.

Уселись чай пить. Я приступил прямо к делу. Разговор начался в довольно шутливом тоне.

– Новая сила и с новыми взглядами, конечно? – спрашиваю я, смотря на самовар.

– Ещё бы! – отвечает мой товарищ.

– А вы читаете, отец Ν, «Церковно-общественный Вестник»? – обращаюсь к молодому священнику.

– Не имел удовольствия читать, и недавно услышал ещё, что есть такой «Вестник».

– Как же так?! восклицаю я, и, после некоего молчания, обращаясь к моему товарищу, говорю: извините – ваш любезный родственник скорее принадлежит к типу духовенства нашего – доброго–старого времени, а стало быть, и со старыми, а не с новыми взглядами?

– В том-то вот и сила – отвечает мне товарищ, – что «Церковно-общественного Вестника» не читает он, а между тем проповедует почти тоже, о чем проповедует и «Церковно-общественный Вестник»: помешался, например на вопросе об улучшении быта духовенства, – не может говорить даже спокойно о теперешнем своём положении, хотя, надо сказать, и священствует уже шестой год.

Интересно было узнать мне, чем и как живёт и движется молодая сила.

– Вам понравится настоящее ваше положение? с улыбкой спрашиваю я молодого священника.

– Я думаю, отвечал он мне скромно и вместе с тем серьёзно, положение моё одинаково с положением вашим, точно также как и с положением каждого священника. Скажите: разве уродливые явления, не нормальности, абсурдны, аномалии – могут нравится кому?

«Вот оно – классическое-то образование.» подумал я. – То правда, говорю я, что в положении священников есть много общего, но правда и то, что есть много и особенностей, зависящих от разных причин, например: от материального достатка прихожан, их развития, местных нравов, обычаев и т. д. В этом же я совсем не могу согласится с вами, что уродливости никому не нравятся: что для одного, например, абсурд, то для другого – истина, – что для одного аномалия, то для другого – самое желанное явление.

Молодой священник молчал и что-то как будто соображал.

– Вы весьма бы обязали меня, продолжал я, если бы, для первого моего знакомства с вами, сообщили мне хоть несколько подробностей о вашей жизни в приходе, о ваших отношениях к приходу и прихода к вам, о ваших взглядах на вещи и т. п.

– Извольте, – батюшка, отвечал молодой священник, – расскажу кое-что, хоть и действительно неприятно, горько, тяжело мне и говорить даже о моём положении.

– Говорят, отзываюсь я, высказанная пред другими туга сердечная облегчает скорбь и тяготу души?

– Едва ли легче будет мне от разглагольствия, кажется напротив, но – слушайте.

– Я совсем, ведь, не знал, начал рассказ свой молодой священник, что это такое за жизнь «поповская». Сиротой я жил, и с малых лет воспитывался в губернском городе у одного родственника моего – светского человека. Духовных отцев я видел только в церкви и редко–редко в доме моего родственно. Вероятно, как «духовного по рождению», или по каким-либо другим причинам, меня отдали для образования в училище и затем я перешёл в семинарию. Образование моё открыло для меня почти единственный путь – к «поповству». Впрочем, откровенно говорю вам, что священников я всегда любил и уважал, и никогда не прочь был сам сделаться священником, мало того, – в семинарии, на последних годах, под влиянием высоких уроков пастырского богословия, я составил даже в уме своём самый возвышенный идеал пастырского служения, сердечно сочувствовал ему и всей душей желал осуществить впоследствии этот идеал в своей собственной жизни. Теперь же убедился я, что осуществить нарисованный нам наставниками и принятый нашим умом и сердцем идеал пастырского служения, при существующих условиях жизни пастырства, – выше обыкновенных сил человеческих. Я всегда негодовал, как и теперь негодую, зачем это наставники наши, рисуя пред нами высокий идеал пастырского служения, ничего почти не говорили нам о том, какие именно скорби и страдания должен встретить священник при осуществлении этого идеала, где именно заключаться будет источник этих скорбей и страданий, какая именно обстановка ожидает пастыря в приходе, каковы будут или могут быть его отношения к тем или другим лицам в приходе, к тому или другому сословию, обществу, – и насколько эта обстановка и эти отношения станут мешать ему в деле его пастырского служения и т. п. А нарисовать эту мрачную картину было бы для нас в. полезно – поучительно: тогда мы знали бы, по крайней мере, что именно нам нужно ожидать от жизни; заранее бы свыклись с мыслию о предстоящих нам страданиях, заранее подготовились бы ко всем ударам судьбы, и – эти удары, по этому самому, не так бы сильно действовали на нас как стали действовать, настигши нас врасплох... Я говорю: нужно бы заранее нарисовать нам полную картину пастырского служения, так как убеждён, что и все вообще воспитанники семинарии, с малолетства оторванные от родного крова, не знакомы или не вполне знакомы с этой картиной, тем более что по различию местностей, – как справедливо изволили вы заметить мне, она много разнообразится. Конечно, и сам я не мог думать и не думал, чтобы путь пастырского служения был усыпан одними лишь розами: я знал и знаю, что всех вообще последователей Христовых в жизни скорби ждут, следовательно тем большие скорби ожидают представителей этих последователей: но то, что встретилось со мною в жизни – превзошло самые крайние мои ожидания. Поступил я священником в небольшой городок, где церквей, однако ж, чуть не до десятка. Половину прихода моего, состоящего из 300 душ, составляют городские жители – купцы, которых, правда, оч. не много – и бедные мещане, другую половину – жители деревенские. Жалованья мы, как городские церковнослужители, не получаем; процентов с капиталов в пользу причта при моей церкви нет; церковных домов, лавок в пользу духовных и т. п. мы не имеем; земли пахотной, сенокосной и лесной для пользования причта церкви наши тоже не имеют: относительно способов содержания мы зависимы вполне от прихожан. Народ у нас, числящийся православным, вообще придерживается духа старообрядческого и к церкви и духовенству мало расположен. Что до моего прихода, – то на отношения моих прихожан к церкви и духовенству неблагоприятно влияют и другие условия: церковь моя поставлена на краю города, а прихожане мои городские все до единого жительствуют как раз на другом противоположном конце города, так что все другие городские церкви ближе к их жилищу, чем своя; деревенских прихожан отделяет от церкви большая река, и все другие городские церкви тоже ближе к их жилищам, чем своя. Понятное дело, что, при этих условиях, храм свой прихожане посещают чрезвычайно редко – раза два–три в год в самые большие праздники, и притом, конечно, далеко не все; в прочие же воскресные и праздничные дни его посещают: из прихожан один лишь староста церковный, богатый местный купец, и несколько чуже-приходных обывателей, жительствующих поблизости к церкви; о буднях и говорить нечего: служи хоть каждый день: в церковь никто не заглянет. Отсюда, если только вам известно, что значительную часть доходов городские причты получают от своего «служения» – праздничного и будничного, – вы можете уже заключить несколько о моём материальном положении. Источниками моего пропитания служат доходы от треб и сбор с крестьян «нови», которой, впрочем, подают мне прихожане мало, потому что плохо их я угощаю, а если бы совсем не угощал, то и ничего бы не получил. Доходов от треб, при ничтожной за них плате, и от нови я получу в год от 80 до 100 рублей. Чем жить? Жененным приданым? Но я женился не по расчёту и за женой не взял денег ни гроша. Да если бы и взял: разве мы жить должны на счёт жён своих. Между тем за одну квартиру – небольшую конуру каждомесячно я должен уплачивать 3 рубля. Детей у меня уже трое, их надо будет образовать и устроять. Итак, обстановка моя – крайне бедна. Но это только ещё начало моих скорбей, самая сущность и сила их заключается впереди. Не думайте, что я хочу говорить теперь о тех нравственных страданиях, которые испытывает священник при неизбежной продаже святыни, при взимании платы за таинства вслед за совершением их, – при хождениях за сбором ржи, овса, шерсти, яиц, сметаны и т. п. Нет! Моя речь здесь, хоть и о подобных же страданиях, но в некоем ином роде, – указанная мною цифра годового моего дохода, как нельзя яснее, говорит, что жить на эту цифру положительно невозможно священнику, особливо семейному, не говорю о причетниках, получающих от треб и нови цифру гораздо меньшую. Как же жили, спросите, – предшественники мои в моём приходе? Как и чем живу я? Как живут причты остальных церквей одного со мною города, так как и их положение, что вы могли приметить из сказанного мною ранее, недолжно быть завидно? А вот как:

При невозможности существовать прямыми доходами от службы, причты моего города (с которого именно времени, – мне неизвестно) придумали своеобразные местные способы для своего пропитания.

Кроме «слав» в Рождество и Пасху и хождения со св. водой в Крещение, каждый из причтов от 10 до 15 раз в год ходит по домам прихожан – не своих только, но и чужих – со святой водой, для каковой цели причты с водоосвящением празднуют не престольным только праздникам, но и нарочито составляют таковые праздники в честь разных св. икон, почему-либо, на взгляд причта, достойных особенного празднования. Таким образом домы всех более или менее состоятельных граждан моего города, по намерению причтов, должны освящаться до 100 раз в год или почти два раза в каждую неделю! Вы поймёте конечно, что не слишком-то благоволительно взирают граждане города на эту навязчивость причтов со св. водою, особенно – если примете во внимание, что народ у нас, как говорил я вам, придерживается духа мнимого старообрядчества. И действительно – очень часто бывают такого рода явления: одни из граждан запираются на все замки от такого нашествия причтов, другие – отзываются «не временем»; третьи подарки свои обязательно высылают причту на улицу; принимающие в домы – принимают не охотно: то в глазах причта занавесят свои старые иконы; то прямо скажут: «ходить ходите, а кропить – не кропите» а то оговорят и другим каким-либо, ещё более бесцеремонным, образом, и т. д. Несмотря, однако ж, на все эти и им подобные вещи усиленные старания причтов о приобретении себе пропитания увенчиваются некоим успехом: получая от освящаемого дома от 2 до 10 копеек, в течении года несколько десятков лишних рублей каждый причт приобретёт в свою братскую кружку от этого местного способа своего содержания.

Другие придуманные причтами, тоже не известно когда местные способы пропитания доставляют доход не в братскую кружку, а в руки каждого члена причта и составляют доход, называемый у нас «поручным».

Как на первый из этих способов, я укажу вам на доход от хождения поминаючи родителей, под каковым названием доход этот и слывёт у нас. Народ у нас, потому ли что придерживается духа старообрядческого, или по другим каким-либо причинам, никогда не просит священников поминать на проскомидии – «себя за здоровье и родителей за упокой»: по умершим родителям он просит нас иногда отпеть «панафидку» по большей же части поминает их сам, чрез своих грамотеев, которых и рядит читать на могилах и по домам какие-то кануны. Следовательно – так называемого дохода «от проскомидии» – у нас совершенно нет. Зато есть доход поминаючи родителей. В родительские субботы во всех церквях наших обыкновенно отправляется служба, хотя молящихся и не бывает в храмах ни одного человека, тем более что день субботний у нас день базара. Помянув всех от века умерших, священники, дьяконы и причетники, по окончании обедни, каждый отдельно отправляются на базарь; там ходят по всевозможным лавкам и палаткам, и, протягивая руку к хозяевам их, обыкновенно говорят: поминаючи родителей! – точь-в-точь, как делают это настоящие нищие! Хозяин, понимая уже что это значит, или подаёт лепту свою просящему, или же, отвернувшись несколько, скажет только: «Бог подаст!» Этот способ пропитания у нашей братии духовной, особливо же причетников, столь широко практикуется, что многие из них чуть не все субботы в году обратили в родительские.

Другой способ, доставляет «поручный» доход, состоит в следующем: накануне праздников Рождества, Пасхи, самого главного храмового праздника, духовные, тоже каждый отдельно, с мешком или без оного, отправляются в домы или лавки богатых прихожан своих и там униженно кланяясь богачам, приговаривают обыкновенно: не пожалуете ли чего на праздник?! – «От чего же не пожаловать смиренному нищему на праздник», – рассуждают богатые купчины–прихожане, – «эфто де дело доброе, душеспасительное?!» И смотря по благоутробию своему на тот раз, жалуют то или другое количество – один «мучицы», например, другой – говядинки, третий – чайку–сахарку и т. п.

Укажу вам и ещё на поручный доход причтов моего города. Впрочем, здесь сделаю пред вами некую оговорку: кто выдумал для духовных этот местный способ их пропитания, о котором буду говорить сейчас, – сами ли духовные, или их прихожане, или – же те и другие вместе: определить этого я никак не могу. Заключается он в следующем: в воскресные и праздничные дни, на всенощной по 9-й песни священник с дьяконом ходят кадить – с нарочною целью, чтобы во время каждения этого усердные богомольцы подавали им в руки свои лепты, и усердные богомольцы, хотя, конечно, далеко не все, подают свои лепты, обыкновенно медью: кто гривну подаст, например, кто семитку, кто копейку, а изредка кто-либо подаст и пятачок⁵⁷. – Это называется у нас: доход под кадило! За обедней же подобные лепты усердные богомольцы вручают священнику, по окончании литургии, после отпуска при целовании креста; тут же вручают их и диакону, который стоит, во всё время целования креста, около священника. Это называется доход под крест. Что касается причетников, то лепты для себя, каждый отдельно, они собирают, ходя по церкви с тарелкой, как во время всенощной, так и во время обедни.

Насколько все эти и им подобные местные способы улучшают быт духовенства нашего, – я не могу знать. Что до меня, то не принося действительного улучшения моему быту, они принесли и приносят мне действительное горе, истинные глубокие страдания, – я готов бы был отказаться от их, если бы это зависело лишь от меня. Мало того, если бы то зависело от меня лишь, я готов бы был отказаться и от таких, повместно практикуемых на Руси способов нашего пропитания, каковы, например «славы в Рождество и Пасху», согласитесь: ведь они совершенно потеряли в глазах народа свой истинный смысл и значение! Для примера укажу хоть на славленье в Пасху: «путешествуя в этот праздник по деревням своего прихода (у нас ходит причт со славами каждый поодиночке) и получая – с ломтём хлеба – от кого медную монету, от кого яйцо, а от кого и все сие вместе, я очень нередко встречал явления такого рода: иные из крестьян или крестьянок, лишь только завидят, что приблизился я к их дому, тотчас же выбегают на улицу, или же открывают окно, и заявляют: денег нет, батюшко, не ходите; другие же издали кричат: ни одна, батюшко, не обновилась, ни одна не обновилась, не ходите. Это значит курицы ещё не начали нестись, как те же крестьяне и разъяснили мне моё недоумение предложенное им мною по поводу этого воззвания. Итак, денег нет, ни одна не обновилась: следовательно и прославлять Христа в доме не зачем». Сколько вы ни старайтесь выяснять народу настоящую цель хождения со славами, он не поймёт ваших слов и не поверит им. Горько, тяжело мне ходить по приходу со славами, все же я хожу, потому – неволя. Но относительно хождения по приходу со св. водой, а равно и других местных способов содержания нашего духовенства, не смотря на неволю, я поступил несколько иначе: многие дома я совершенно перестал посещать со св. водой, чем, конечно, возбудил против себя неудовольствие и ропот моего причта; поминаючи родителей я ни разу не ходил; не пожалуете ли на праздник – тоже ни разу не просил, доход под кадило – лично для себя – тоже очень скоро уничтожил, из чего вы можете, конечно, заключать уже, как подействовало это явление на меня – новичка, никогда не слыхавшего даже доселе, что у духовных есть доход и под кадилом.

Молодой священник на этих словах на несколько минут остановился.

Я прервал его молчание:

– Я повторю вам, батюшка, предложенный нам в вашем же рассказе вопрос, чем же и как же вы живете, – чем и как будете жить с семьёй своей, если от доходов духовенства отказываетесь?

Семье моей помогал и помогает мой тесть – благочинный, не очень семейный человек. А если бы не он, – то пришлось бы мне поступить на пищу препод. Антония, из сапогов в лапти, детей готовить в маляры, столяры и т. п. – Впрочем, что будет дальше, – я ещё не знаю: постоянные – глубокие нравственные страдания заставляют меня как бы забыть о бедности материальной моего быта. Вы не думайте, что эти страдания мои кончились с моим отказом от многих местных способов содержания: они лишь увеличились от этого отказа. Прежде всего этим отказом я навлёк на себя неудовольствие моего причта, о чём я уже и упоминал вам, – потом – неудовольствие причтов других церквей моего города, причты эти стали смотреть на мою особу, как на выскочку, и трактовать меня, как выскочку, пред обществом. Наконец этим отказом я навлёк на себя неудовольствие моих прихожан. Вы, без сомнения, поймёте что, при существующей у нас крепостной зависимости духовенства от народа, вообще странно было бы ожидать первому уважения себе от последнего: не духовенство у нас – сила, а народ, – духовенство же машина, долженствующая двигаться по влечению этой силы, всякое противление которой, необходимо, конечно, должно сопровождаться для него – гибельными последствиями; по крайней мере это совершенно верно относительно нашего народа и нашего духовенства. Что до моего прихода, то здесь уважение или неуважение прихожан к своему священнику, завися от причин общих, зависит в то же время и от причин частных, относящихся собственно до моей церкви. Я вам сказал, что церковь мою из прихожан посещает обыкновенно один лишь староста церковный, – самый богатый в моём приходе человек и следовательно самый первый прихожанин мой; в должности старосты он состоит несчётное уже число лет. Прихожане мои, совершенно чуждые своей церкви, но по форме всё-таки приписные к ней, очень рады конечно, что нашёлся между нами для их храма такой великий благодетель и радетель, – такой усердный и ревностный хозяин. Суждение этого хозяина о церкви и служащем при ней духовенстве, по их мнению, должно быть непогрешимо. Если бы, например, он взвёл на священника всевозможные преступления: «все бы руки приложили». Сознавая своё всемогущество, сей церковный староста дозволял себе предшественника моего священника, бываго своего раба, в глаза даже обзывать ни более ни менее как дураком и т. п. Понятное дело, как он должен был отнестись ко мне, когда заметил, что я не хочу идти – не только по следам своего предшественника, но не желаю следовать даже и исконным обычаям всего местного духовенства: мой отказ от местных способов содержания духовенства, питающих самолюбие богачей, положительно взбесил его: «как?! Он не протягивает ко мне руки за подачкою! Я его!». И действительно он стал оскорблять меня почти на каждом шагу и изыскивать всяческие случаи вредить мне. Иду я, например, в родительскую субботу по базару: завидя меня, нарочно выйдет из лавки и на весь базар кричит: эй! поп, поп! что не идёшь поминаючи-то сбирать! и т. п. Или: «а–а! он не хочет прийти ко мне и за мучкой на праздник! скажи ему, что худо не будет»! приказывает он передать мне чрез дьякона или причетника, явившихся к нему с молением: «не пожалуете ли на праздник»! Да и не перечесть всех оскорблений, какие несу я от него! и к тому же и грозное пророчество его – худо не будет – сбылось: пред прихожанами моими и пред обществом он меня осрамил – наконец и от высшей власти нашей мне передают предостережение: «если я стану жить так в приходе, – то с меня снимут рясу»!!! Вот тут и поживите!!!

Это, продолжал молодой священник, только одна ещё горькая сторона положения моего – сторона зависящая от бедности и беспомощности духовенства, отданного на произвол прихожан. А вот и другая.

При всей моей бедности, при всех моих скорбях и напастях, я ничуть не забывал, что я – пастырь и должен иметь нравственное влияние на моих пасомых, – должен просвещать народ сидящий во тьме и тени смертной. А как говорить проповеди? Я говорю каждый воскресный и праздничный день проповеди, хоть и собирались сюда, и притом в весьма небольшом числе, слушатели чужие – из чужих приходов; я думаю действовать на них и на моего старосту, а чрез их и чрез старосту действовать и на приход, и на все даже общество. Что же? каждое слово в моей проповеди староста принимает на свой счёт, а это даёт ему лишь повод – «сплетать обо мне свои песни» в приходе и обществе и таким образом, вместо благотворного влияния, мои проповеди производят влияние злотворное. Действовать на прихожан при исповеди? Но к исповеди у нас очень редкие являются, потому – причастье не снесём – говорят, – а к одной исповеди не стоит же и ходить. Ходить самому мне для назидания прихожан по домам, – действовать на них при разных требах и случаях?? Я хожу и действую, но согласитесь; много ли тут я могу сделать в виду тех препятствий действию моей проповеди, о которых говорил я вам, и весьма многих препятствий, полагаю, понятных для вас?!

Таким образом в конце концов – бедность и нищета, всяческие оскорбления, глубокие скорби и страдания, ежеминутное опасение и страх – подвергнуться ещё большим новым скорбям и страданиям и – как плод всего этого – горькое, мучительное сознание своего бессилия сделать для прихода то добро, какое хотелось бы сделать: – вот доля моя! со вздохом заключит рассказ свой молодой, священник.

– Не красиво!.. «Грустна эта песня», сказал я.

– Да, – вторит мне молодой священник: «грустна эта песня, но истина в ней»!..

Однако ж, – говорю я, – зачем унывать? Зачем бесплодно слезы лить? Я полагаю, – вы думаете когда-нибудь, чем бы можно горю пособить?

– Я очень хорошо вижу, что в нашем месте совершенно бесцельно существует большое количество церквей и приходов. Заметьте, – мой приход один из самых многолюдных, хотя и один из самых бедных в городе, а то есть у нас приходы во 100–120–200–250 душ и т. п. Большое количество малолюдных приходов, сгруппированных в одном небольшом месте, не пользу приносит пастырям и пасомым, а положительный вред: оно разобщает и разъединяет первых от последних и на оборот; мешает пастырям знать своих овец и овцам своих пастырей, из пастырей, как вы и могли видеть в моем рассказе, делает лишь нищих, не могущих, при всем желании своём, сделать добро для своих же прихожан; из сих же последних, по отношению к своим пастырям, делает лишь грубых деспотов, которые сами, конечно, не ведят что творят и проч. и проч. Я удивляюсь только, зачем настроено столько церквей у нас? Кому они нужны были?! Уничтожить у нас большую половину церквей и приходов – было бы самым лучшим средством улучшить наш материальный и нравственный быт. Я знаю, что Высочайше утверждённым присутствием по делам православного духовенства это самое средство для многих местностей и признано одним из лучших средств – поднять нас; знаю, что и у нас когда-то, до меня ещё, составлялись какие-то комиссии в видах проведения в жизнь указанной мною мысли Высочайше учреждённого присутствия; впрочем, что именно для нашей местности выработала комиссия наша, того не могу знать: но вижу, что и доселе у нас – обстоит все благополучно – по старому. Я думал заявить в каком либо журнале, что для нашей местности одним из самых лучших средств к улучшению нашего быта служит – прежде всего сокращение и соединение приходов и затем, в виде добавочного средства, жалованье; – думал заявить, что, при настоящем нашем положении, нам жить невозможно, а между тем, если бы, при этом нашем положении, нам и возможно было бы дать жалованье, – так давать-то нам его не за что, потому что все мы сидим, сложа руки, собственно для пастырских целей ничего почти не делая, и занимаясь лишь по большей части ремеслом нищих. Думал, говорю, заявить, но – по некоем размышлении, – пришёл к тому заключению, что если бы в журналах и газетах целого даже света, на всевозможных языках и наречиях напечатали заявление моё: ровно ни к чему бы не привело это! Так и оставил своё намерение.

При этих словах молодого священника, я невольно думал – говорил сам с собою: «да! в не многое сравнительно время этот молодой священник много пережил – испытал»!

– А если, – обращаюсь я к молодому священнику, – если дела ваши и навсегда останутся на теперешней своей точке: тогда как вы станете поживать?

– Не знаю, что сказать...

– Вот что советуют нам, говорю я: искать прежде царствия Божия и правды его, – делать дела, к которым мы призваны, и – все нужное приложится нам, – прихожане поймут нас, оценят, наградят, наделят земными благами. А то, – говорят, – мы не с того конца берёмся за улучшение своего быта?

– Когда я, отвечал молодой священник, ищу улучшения своего материального быта: в тο же самое время и даже этим самым я и ищу царствия Божия. Скажите: разве я не делаю своего дела?! И что же? Я выставлял вам плоды моего делания, к числу которых причислите и моё – с семьёй моей – нищенство. Не спорю, впрочем, – продолжал он после некоторого молчания, – пастыря усердного, ревностного и послушного своему долгу даже до смерти, после его смерти, может быть – и оценит кто-либо.

Товарищ мой, дядя молодого священника, хорошо уже знавший историю молодого священника и во все время моего разговора с ним внимательно читавший какую-то журнальную статью, вслушался, однако ж, в последний предмет разговора.

– Прихожане поймут, – оценят нас за наше пастырское дело?! Никогда! – горячо откликнулся он. Я сам, говорит, сказываю проповеди неопустительно, законоучительствую в школе и дело своё делаю по совести. Что же? Относительно моего проповедания в храме вот как разглагольствуют деревенские слушатели мои: «попам, бают, ноньче велено читать в церкви, – виш ты – цезурные комитеты какие-то ноне уставлены, – сичас штрафт, коли читать не будут»! Законоучительство моё в школе располагает прихожан моих лишь к уменьшению мне их даянии; «попу, бают, из нашей же мошны (из наших денег) много платят ноне за робят наших: так ему надо меньше давать, – жить ему и без того вольготно ноне» и т. п. Нет! Не только простые – тёмные люди, но и совсем не тёмные даже не доросли ещё до того, чтобы добровольно – по достоинству оценивать труд, так сказать, духовный, потому что он, так сказать, невидим, не осязаем. Сократить, где можно и нужно, число приходов и дать надлежащее жалованье духовенству – вот, по моему мнению, единственные средства к улучшению быта нуждающегося духовенства. Я говорю: нуждающегося, – потому что есть приходы, где жалованье излишне – не нужно, но таких приходов сравнительно не много, большая же часть приходского духовенства действительно нуждается в жалованье.

– Говорят, возражаю я, при жалованье духовенство примет характер чиновничества?

– Нет! По моему мнению, жалованье не отнимет духа пастырского у тех, в ком дух этот есть. Притом же – нуждающиеся священники и не заявляют, без сомнения, претензии на такое большое жалованье, которое бы, помимо прихода, обеспечило их вполне, и следовательно разорвало как бы всякую связь их в этом отношении с приходом: в определённом жалованье они, полагаю, желали бы найти лишь опору самостоятельности в их пастырской деятельности, оклад в размере приблизительно 500 р., думаю, послужил бы для священников, по крайней мере нашей епархии, твёрдою в этом отношении опорою, и нуждающиеся священники наши, нет сомнения, этим окладом были бы вполне удовлетворены.

– Где же, говорю я, вы возьмёте жалованье на нашу братию – на столь огромное количество духовных?

У людей, для которых нужны мы, – живо перебил меня молодой священник, – а как? Это дело не наше, – дело тех же людей, нуждающихся в нас: просвещённые из них не должны бы отдавать нас в жертву нищеты и на поручение тем, о которых говорил я, что они неведят, что творят!

– Послушайте, что скажу я вам, обращаюсь я к молодому священнику: по правде-тο сказать, таких, как вы, не много: ведь, 5–6 лиц, быть может, во всех-то там местах ваших. Большая же часть духовных, думаю я, настоящим положением своим довольствуются и живут себе припеваючи; я знаю, что весьма многие из нашей братии ещё с семинарской скамьи мечтают об овсе, шерсти, яйцах, сметанке и т. п., как «о сладких плодах своего горького учения»; да и сами вы говорили, что новизной своих взглядов и действий вы вооружили против себя всех, в том числе и духовных своих братьев. Скажите: стоит ли из-за ничтожного числа недовольных ломать старое, веками сооружённое, здание?! Не лучше ли вашего-то брата приплюснуть, так сказать??

– Да всё ли у нас в самом-то деле благополучно? – отвечал молодой иерей: невежество не убывает, секты растут как грибы, пороки и злодеяния умножаются и проч. и проч.!!! В этих глубоко-печальных явлениях невиновато ли, между прочим, и наше нищенство, связывающее нас по рукам и ногам и препятствующее нам оказывать на народ наше благотворное – пастырское влияние?! И если двое–трое говорят правду: то не лучше ли послушать их голоса, чем «глядеть» на безмолвно движущуюся толпу?!

– Как безмолвно?! – шутливо остановил племянничка своего дядя: Погоди – молод ты! Постарше будешь: и ты с нами запоёшь одну песню.

– Если и запою: это будет значить только, что и я – причислился к живым мертвецам!.. Тогда... пожалейте меня!!

– Однако ж, повторяю я снова молодому священнику: что ж вы будете делать теперь, – в видах улучшения своего быта?

– Не знаю...

– То–то вот и есть, – говорю я: остаётся нам, стало быть, терпеть, терпеть и терпеть, но, конечно, без ропота, с покорностью и преданностью воле Божией. Будем утешать себя тем, что мы близоруки, что к небу Бог ведёт и нас, и прихожан наших, и детей наших, непостижимыми и Ему Одному ведомыми путями! Вечность – одну вечность будем иметь всегда в виду, и путей к этой вечности не станем мерять какою-либо земною, временною мерою! Пусть нищие мы, пусть прихожане наши не понимают нас, пусть дети наши будут маляры, плотники, штукатуры и т. п.: будем думать, что эти пути – одни из самых лучших путей для всех нас к небу и что в этом-то и заключается – все наше спасение!

Молодой священник, при этих словах моих, сложил на крест руки на груди, поднял глаза свои к потолку, и, со вздохом, сказал только:

– Утешительно!..

Священник Аркадий Левашев

Троица-Чудца.

О духовных школах в Переяславской епархии мы не имеем никаких сведений до 1733 года. В этом году последовал общий указ Св. Синода о не принуждении учителей духовных училищ к поступлению в монашество. «Архиереи некоторые, по словам указа, дают причину, яко бы учителем не постриженным в монашество – быть неприлично, и в противность духовному Регламенту постригают собою без надлежащего трилетного искушения, к тому же ещё хуще весьма младых; обретающихся в епархиях при школах студентов, без трилетного по духовному Регламенту искушения в монашество отныне впредь никого отнюдь непостригать, а ежели кто из оных студентов пострижения пожелают, таковым в школах имеющихся учеников учить по обыкновению три года без пострижения; а то их учение в надлежащее трилетное к пострижению искушение, и потому кто явится но достоверному свидетельству состояния доброго и жизни неподозрительной и не меньше тридесятилетнего возраста, и других никаких к препятию виновных причин не покажется, таковых монашеского чина сподоблять», с донесением о них Св. Синоду. Но этот указ Св. Синода не имел особого значения для Переяславской епархии, так как в ней тогда ещё вовсе не было духовных школ. Но в 1738 году последовало несколько Высочайших и Синодальных указов, которые положили прочное начало духовной школе в Переяславской епархии. В этом году «повелено священно и церковно-служительским детям Киевской епархии в Киевских, Черниговской епархии в Черниговских училищах обучаться, а епархии нашей Переяславской священно-церковно-причетническим детям не отменно в школьном обучении быть при доме нашем архиерейском в Переяславе и об оных точию в определённое время прислать по примерным формам в Св. Синод ведомости, для чего оным священно-церковно-служительским детям против прочих обучающихся разночинцев своевольно бродить от единых училищ – в другие не попускать, кто-ж пожелает и разночинцевых детей так сего, яко и других полков, свободно будет обучатися». «На содержание тех школ и на препитание школьников (Высочайше повелено) из архиерейских и монастырских и церковных доходов, которые по сие время на архиереов и в монастыри собирались, сумму определить» и проч. Во исполнение сего, Переяславский епископ Арсений Берло в том 1738 г. 1) устроил при своей кафедре училищный дом и приискал учителей; 2) назначил быть классам – фаре, инфиме, грамматике, синтаксиме, поэтике и риторике; 3) предписал учившихся уже в других школах священнослужительских детей представить к 1-му июля для продолжения учения, с тем, что «которые слушали сантаксими, то здесь поэтики, которые поэтики, то здесь риторики, которые риторики где слушали, то здесь риторики-ж слушали-б непременно»; 4) предписал остальных детей, не обучавшихся в латинских школах, приготовлять к латинскому учению дома или в церковных школах и учить их по крайней мере псалтыри, письму и чтению славянскому; 5) предписал протопопам, чтобы они, избрав по три благонадёжных священника с своей протопопии, объехали все приходы, описали пахотные и сенокосные земли и пожитки церковные и представили о том архиерею, для назначения сборов на содержание школ. Сборы эти были различные, и деньгами, и натурою: натурою доставлялись – пашня, мука и дрова, но епархиальное начальство старалось мало-помалу заменять натуральные сборы деньгами. В указе Переяславской консистории от 24 августа, 1739 года, говорится следующее: «понеже от церковных земель пахотных в расположении означенную пашню для учеников привозить в Переяславль с трудностью имеется ктиторам, и за тим по сие время ещё некоторие не поотдавали; то вместо оной пашни, сколько от якой церкве надлежит четвериков и якой пашне, за оную собрав денги, жита по два золотии, пшенице по рублю, гречки по три гривне четверик, учреждении в протопопии зборщики привозили-б в катедру и отдали-б оние денги определенному семинарискому прокуратору, об отдачи же тих денег всяк зборщик себе взимал би от прокуратора квитанцию. А на священников положенную в оном расположении муку, всяк свой четверик, отсилая годовий архипастырский овес, присилал би в следующем месяце сентябре непременно и також квитанцию взимал би о приеме. Особливо же всечестному протопопу з наместниками старательство свое приложить от церковних угодий приходящие в расположении денги третая часть, також где имеются з пчел и сенокосов надлежащия денги, были б собрани праведно и от тех зборщиков привезени в катедру, для нужнейшего ученикам препитания, в скорости; а ныне за получением сего ордера и мало не отлагая (буде ещё не описано) так старие пчели, яко и сего летние рои, все описать по самой сущой истине, и сколько где будет, обстоятельное ведение о пчелах прислать в духовный Консистор».

Экономические распоряжения относительно материального обеспечения школ, по-видимому, исполнялись довольно точно: по крайней мере, мы почти не видим в документах подтверждений, которые вызывались бы неисправностью платежей. Но самое латинское учение не находило в духовенстве сочувствия себе и туго к нему прививалось. Одни из священников женили своих сыновей, чтобы отвлечь их от школы, – другие скрывали их у себя; «иные за дочерми своими приход свой и церковь вместо вена пущают и росписуются затьям своим, не ведая сего, яко не во власти их содержится», писал в 1741 году епископ Арсений Берло. Если и поступали духовные воспитанники в семинарию, то не заботились об окончании в ней курса и часто убегали. В 1761 году преосвященный Гервасий узнал, что «многие из учащихся в здешней семинарии в надежду получения священства, не изучась совершенно не токмо риторического учения, но и пиитического, стараются о получении оного, для того соизволил определить, чтоб отныне впредь все учащийся в здешней его преосвященства семинарии в надежду священства первие прилежно вислушав два года риторического учения и тогда искали священства оного, меньше же сего учения никто священства не получит». Но уклонения от науки и побеги из школы всё-таки продолжались. В 1771 году, при преосвященном Иове, последовал указ консистории, следующего содержания: «понеже семинаристы чрез частие из школ побеги теряют неоцененное и самое способное к учению время и чрез то на учителей и на училища бывает нарекание, будто оных худо учат и только напрасно кошт родительский теряют, для того послать во все духовные правления указы, дабы бегающих из школ детей отцы в домы не принимали, а зараз бы в школы высылали; то ж би и родственники их и знаемие с побегов не принимали и у себя не передерживали и не укрывали и дячки би по школам их не принимали, под опасением штрафа неопустителного». Консистория предписывает духовным правлениям посылать нарочных для разведок, «тотчас брать и присылать на счёт их отцов чрез нарочных в консисторию в колодках или в путах железных». Вместе с тем она распорядилась отпущенным хоть на краткое время ученикам всегда давать билеты, о чем сообщила и светским командам, чтоб на караулах спрашивали билетов.

Но Полтавская семинария, до самого конца XVIII века, все-таки была неполная: в ней недоставало высших классов философского и богословского. Поэтому воспитанники, желавшие окончить своё образование, обращались в Киевскую академию, или в полные семинарии соседних епархий. В 1798 году консистория требовала чрез благочинных ведомостей не только об обучающихся и обучавшихся в Переяславской семинарии, но и в Киевской академии. В 1800 году преосвященный Сильвестр открыл в Переяславской семинарии богословский класс и потребовал сюда сыновей местного духовенства, воспитывавшихся в Киевской академии и в семинариях Черниговской, Новороссийской и Харьковской, кроме воспитанников, назначенных в 1798 году кандидатами для поступления в академию.

Изложенные в дневнике о. Левашева довольно оригинальные способы собирания дохода городским духовенством напоминают нам виденные нами подобные же способы в одной из центральных епархий в городе уездном. Может быть, в настоящее время, благодаря успехам просвещения, они и выводятся там из употребления; но года два–три назад они практиковались во всей силе. Во всяком случае, нелишним считаем заявить о них, как о памятнике незавидного положения нашего духовенства. Это доходы: а) под кадило, б) под крест и в) от стояния с рукой.

а) Доход под кадило собирается на всенощном бдении под великие праздники, когда бывает величание. Он собирается два раза: во время величания и по 9-й песни канона. В первом случае священник, после каждения пред праздничною иконою и в алтаре, обходит с кадилом всех стоящих в храме и получает от них лепты в приподнятый к груди передний край ризы, так как в руку все лепты вместиться не могут; вслед за ним идёт диакон с подсвечником, в верхней части которого нарочито устроена чашечка, вмещающая в себе приблизительно до трёх рублей медною монетою, и тоже собирает лепты на этот подсвечник. Во всё время каждения, совершающегося довольно долго, особенно при большом стечении народа, на клиросах попеременно поют величание. По возвращении священника на средину церкви, диакон немедленно относит подсвечник в алтарь, а к священнику подходит причетник с тарелкою, на которую и высыпаются набранные деньги, при чём звук от медной монеты раздаётся по всей церкви. Подобным образом собирание совершается и по девятой песни. Священник, уже другой, так как в этом городе большею частию по два священника при церквах, выходит с кадилом пред царские врата и, окадивши иконостас, обходит народ с приподнятым краем ризы, куда таким же порядком влагаются монеты, и вслед за ним c тем же особенного устройства подсвечником идёт уже не диакон, а причетник в стихаре. Таким образом, собственно говоря, сбор производится во время всенощной в четыре руки. Этот доход опускается в общую кружку. В общей сложности каждый раз денег набирается не слишком много, потому что не все присутствующие в храме жертвуют, да и те, которые отличаются усердием, идя в церковь, стараются запастись самою мелкою монетою, так чтобы это дело выходило и благочестиво, и ненакладно. В соборной церкви, очень обширной и привлекающей к себе много народа, церковный староста рассчитал, что во время продолжительного обхождения с кадилом при пении величания сгорит свечей в церкви на сумму вдесятеро большую, чем какая набирается при этом священнослужителями; поэтому ассигновал определённое количество денег на причт, с тем чтобы таких сборов не было. Да ещё в одной приходской церкви знаменитый прихожанин, человек весьма развитой и облагороженный, хотя и не получивший школьного образования, ассигнованием определённой суммы на причт уничтожил этот не совсем благообразный обычай. В прочих же приходских церквах этот обычай остался во всей своей патриархальной простоте. В пасхальную утреню священники производят каждение со сбором денег во время пения первой песни канона и девятой; но как в это время рука священника, занятая крестом и трикирием, уже не может поддерживать край ризы, то обыкновенно за священником идёт с тарелкой причетник и безцеремонно подставляет её каждому прихожанину, а за ним уже диакон с своим подсвечником или причетник с тем же подсвечником, в стихаре.

б) Доход под крест собирается в конце литургии. Здесь особенность та, что по большим праздникам становится около священника диакон или причетник с блюдом, на котором нарезаны мелкими кусочками просфоры и лежат несколько целых просфор. Тем, которые влагают монеты или в руку священника или на блюдо с просфорами, сам священник подаёт кусочки просфоры, а людям богатым и знатным вручается и целая просфора, за что они, конечно, не останутся в долгу. Так как в этом городе большею частию по два штата при церквах, то другой священник, облачившись, идёт с крестом в придел и становится там против затворённых царских врат; его сопровождает причетник, несущий блюдо с изрезанными и целыми просфорами; и там производится тоже, что и при главном алтаре, где совершалась служба. В некоторых церквах, в былые, впрочем времена (не знаем, как теперь), второй священник становился с крестом близь западных дверей для того, чтобы доставить возможность приложиться к кресту и получить часть просфоры и тем из паствы, которые спешат выйти из церкви, что называется, «без оглядки».

в) Стояние с рукой. Это бывает только по субботам в великий пост, когда причащаются прихожане, да ещё в Успенский пост, так как и тогда бывают причастники. Обыкновенно в конце литургии, по прочтении благодарственной молитвы, служащий священник выходит с крестом и становится на солее подле правого клироса; рядом с ним становится другой священник не служивший, без облачения, потом диакон и причетники, так что занимается все пространство до левого клироса. Впереди причта выстраивается их юное потомство, которое обыкновенно всегда бывает далеко не малочисленно. При этом дети иереев стараются занять места первые, ближайшие к своим родителям, хотя бы возрастом и значительно уступали детям диакона или причетников; сии последние, зная свой чин, обыкновенно и не претендуют на высшие места в этом строю. В прежние времена стоило посмотреть, с каким усердием дети бегут к обедне по субботам великого поста. Те из них, которые обучаются в училище, отпрашиваются в церковь у наставников, а в случае несогласия наставников на увольнение от класса, убегают самовольно, рискуя быть высеченными или оставленными без обеда. Причастники прежде прикладываются ко кресту и влагают священнику монету в руку; затем от другого священника принимают благословение и тоже влагают ему в руку монету, диакон, причетники и дети держат протянутые руки и получают от причастников монеты. От этого собственно обычай и получил название «стояния с рукой». Собираемые причтом деньги уже не влагаются в общую кружку, а остаются собственностью каждого лица. Само-собою разумеется, кто дальше стоит в ряду, тому меньше и достаётся. Но всё-таки при множестве причастников даже и дети набирают бывало копеек до 30-ти.

Все означенные способы собирания доходов есть завещание предков и получили начало в незапамятные времена. Без сомнения, они практиковались в прежнее время не в одном городе, где нам пришлось наблюдать их, а в целой епархии, а может быть и на обширном пространстве. Но в настоящее время в других городах этой епархии не приходилось о них слышать, по крайней мере о двух из них – собирании доходов чрез каждение и стояние с рукой. Видно, сознание неприличия этих способов уже давно развилось в этих местностях и успело одолеть старину.

Но виновато ли само духовенство в том, что столь неблагообразные способы собирания доходов введены и поддерживаются? Городское духовенство в центральных епархиях, не получающее никаких окладов, по большей части не наделённое и землёю, единственные средства содержания имеет в доходах от прихожан. А кто не знает, что прихожане в этом случае вообще слишком расчётливы и скупы. Русский человек тогда только даёт, когда видит дело или труд, прямо совершаемый в его пользу. Поэтому, духовенству необходимо приурочивать сборы к трудам совершаемым для каждого прихожанина или обставлять эти сборы такими трудами, например: покадить на каждого отдельно, покропить, пропеть, прочитать ему что-либо сверх обыкновенного, дать приложиться ко кресту, преподать кусочек просфоры и т. под. В противном случае, прихожанин, не видя ничего в действиях духовных лиц лично к себе относящегося, и не подаёт им ничего. Например, за обедню, утреню и вечерню, совершаемые для всех вообще по заведённому порядку, он никогда ничего не подаст в пользу священно-церковнослужителей. Во время славления, например, на Рождество или на Пасху, прихожанин вручая священнику монету, прямо говорит: «вот вам, батюшка, за труд!» Но так как за труды, лично относящиеся к каждому из прихожан, сии последние дают обыкновенно понемногу, то очевидно духовным лицам необходимо возможно чаще предъявлять прихожанину свои труды для него и таким образом вызывать его на даяние. Правда, русский человек сметлив, особенно городской торговый человек; его, как говорится, не проведёшь: если в одном случае он передал, в другом непременно не додаст; и вообще, чем чаще обращаются к нему со сбором, тем менее становится его пожертвование. Но всё-таки при учащённых сборах перепадает кое-что лишнее против того, как если бы эти сборы бывали реже.

Если взглянуть на духовенство этого города, нельзя не согласится, что оно нисколько невиновато в том, что поддерживает старинные способы собирания доходов. На причетниках редко можно увидеть суконное платье, да и то старое, потёртое; даже иногда на священниках рясы поношенные, засаленные, с обитыми подолами, и шляпы порыжевшие от ветхости, смятые, продырявившиеся. И вообще вид духовенства сразу даёт знать, что оно под гнетом нужды, содержится, что называется «в черном теле». По недостаточности доходов для содержания причетники должны отыскивать средства работою, не редко тяжёлою. Некоторые из них занимаются бочарным или столярным ремеслом, иные дерут лыки для местных кожевенных заводов или трудятся на огородах; вообще же занимаются откармливанием свиней или держат коров для продажи молока. Скотоводством в значительных размерах, насколько это возможно в городах, занимаются и некоторые священники. Занятие неунизительное; оно в обычае было и у древних патриархов; но патриархи имели слуг, которые разделяли с ними труды; священники же этого города и при большом хозяйстве, в видах экономических, стараются обходиться без самой необходимой домашней прислуги, разделяя труды по хозяйству с членами семейства. В летнее время раннею утреннею порою можно встретить священника в рясе с тростью, прогоняющего домашних животных в городское стадо. Он как будто делает это, кстати, по пути в церковь на утреню; но на самом деле потому, что у него, кроме его, некому этого сделать. Очевидно, среди такой обстановки можно заглохнуть, заскорузнуть умственно и нравственно; можно сжиться, свыкнуться со многим, что для непривычного взгляда представляется диким и, пожалуй, ни с чем несообразным. Некоторые из священников этого города по своим умственным способностям и по образованию могли бы с честью проходить высшее служение. Они тяготятся существующими неблагообразными способами собирания доходов; готовы бы даже отказаться не только от этих сборов, но и от славления на Пасху и на Рождество, особенно по богатым домам чужих приходов, что сопряжено с большим унижением, потому что приходится простаивать подолгу у ворот богача, пока совершается доклад. Но этим они должны лишить крайне бедных причетников некоторой доли дохода и возбудить их ропот против себя. А русский человек, видя прекращения тех или других сборов, разве захочет понять настоящую причину этого, разве подвигнется вознаградить духовных лиц за то, в чем они откажут себе добровольно? Нисколько! Он скорее выведет заключение что, стало быть, батюшки разжились от продажи свиней и молока, разбогатели до того, что не хотят протянуть руки за обычным даянием. Здесь должно прийти на помощь духовенству само общество, позаботиться об избавлении духовных лиц от неблагообразных способов сбора, унижающих и духовный сан и святость служения, порождающих невыгодные отношения пасомых к пастырям. Другое дело собирание денег детьми чрез стояние с рукой или хождение по приходу на Рождество и Пасху. Оно, где остаётся, должно быть уничтожено самим духовенством, потому что здесь кроется зло самой большой руки. Дети чрез это с малых лет привыкают к нищенству и развивают в себе жадность к грошевым сборам. Притом же эти доходы едва ли составляют какое-нибудь подспорье в средствах содержания и облегчают родителей. Большею частию они обращаются детьми на лакомство, что тоже влечёт за собою дурные привычки. А в тех случаях, когда родители отбирают у детей эти доходы, дети утаивают часть из них; стало быть, с ранних лет приучаются к плутовству. Мы уже не говорим о том, как падают дети в глазах прихожан чрез это сборы, служащие одною из причин дурной славы «кутейников».

Не можем не остановить внимание ещё на одном обстоятельстве. В этом городе, где духовенство, вынуждено поддерживать старинные способы собирания доходов, прихожане отличаются, можно сказать, чрезвычайною щедростью на устройство и украшение храмов. Все семь городских церквей каменные, большею частию весьма обширные, с высокими колокольнями, и громадными колоколами на них. Некоторые из них, подлинно, могли бы служить украшением столиц. А внутренность многих храмов имеет в высшей степени богатый и изящный вид. Иконостасы вызолоченные, искусной Московской работы, с художественными, можно сказать, иконами; по стенам роспись работы лучших живописцев; во всех храмах есть иконы в богатых серебряных вызолоченных ризах, а в иных храмах таких икон множество; пред иконами дорогие подсвечники с громадными свечами; ризница, можно сказать, блистательна, да и вся утварь церковная весьма ценная. Кроме того, все храмы в зимнее время отапливаются, что при местной дороговизне топлива требует значительной затраты денег, а в иных храмах и летние или так называемые «настоящие» приспособлены к отоплению, так что в них служба совершается беспрерывно целую зиму, – и все это богатство не памятник только давно минувших лет, а ежегодно растёт и приумножается. В недавнее время во многих храмах сделаны значительные перестройки и распространения и во всех почти обновлены как иконостасы, так и стенная живопись. А в последние годы при одной церкви воздвигнута высокая колокольня, стоящая до двух десятков тысяч рублей, несмотря на то что прежняя колокольня была очень недурна. Видно какое-то соревнование у одних приходов с другими в украшении и обогащении храмов. И оно проявляется между зажиточными гражданами не у старых только купцов, одевающихся в длинные кафтаны, а в равной мере и у молодого купеческого поколения, которых по одежде не отличишь от чиновников. Нельзя глубоко не задуматься над этим резким контрастом между бедностью служащего духовенства и чрезвычайным благолепием храмов. Такой контраст, впрочем, замечается не в одном только этом городе, а, можно сказать, везде по епархиям средней и северной России; только в южном и юго-западном крае можно встретить противоположное явление, т. е. далеко безбедное состояние духовенства и крайне бедное состояние храмов. Но почему же в средней и северной России проявляется большое усердие народа к устройству и украшению храмов и малое к обеспечению духовенства в необходимых средствах содержания? Причина, конечно, заключается в духовенстве прошлого, давно минувшего времени и разве только отчасти настоящего. Видно, народ издавна слишком мало ощущает духовной пользы, получаемой от духовенства. Должно быть он привык видеть в них только требоисправителей, почти машинально исправляющих своё дело, и потому издавна дёшево оценил их труд. Относительно духовенства давно минувших дней, по крайней мере в большинстве случаев, это правда, особенно когда священники бывали из дьячков, получивших образование только у мастеров: от них не было для народа ни учения, ни руководства пастырского, ни назидательного примера. Духовенство нового времени не таково; но поддерживаемые им старинные, способы собирания доходов естественно служат поддержкою и утвердившегося исстари понятия в прихожанах о духовенстве. В самом деле, как бы ни был образован священник, как бы ни усердствовал учить прихожан и подавать им добрый пример, но если он то и дело протягивает руку за грошами, он не будет иметь авторитета пред прихожанами и останется в их глазах таким же дёшево стоящим, какими они привыкали считать священников с давних времён. Чувство уважения к нему, возбуждаемое его пастырскими достоинствами и заслугами тотчас подавляется и убивается там неприятным чувством, какое порождают часто производимые им неблагообразные и надоедающие сборы денег. Самому духовенству слишком трудно прекратить эти сборы, чтобы заставить прихожан переменить о себе мнение: это значит обречь себя на продолжительное тяжкое лишение, пока прихожане сами вдумаются в дело и достойно оценят доставляемую им духовную пользу. Таким образом мы приходим опять к тому же, что сказано нами выше: само общество, взятое во всей своей целости, должно прийти на помощь духовенству, позаботиться об избавлении духовных лиц от неблагообразных способов сбора, унижающих и духовный сан и святость служения, порождающих невыгодные отношения пасомых к пастырям. Само-собою разумеется, инициатива в этом случае должна принадлежать представителям общества, каковы теперь у нас члены городского или земского управления; ибо кроме их некому взяться за это дело. В городе, о котором у нас шла речь, городское управление успело уже очень много сделать полезного. Оно вымостило улицы, по которым была почти непроходимая грязь; завело освещение фонарями, устроило больницы, богадельни, приюты для бедных; открыло женскую прогимназию, имеет порядочную публичную библиотеку; сделало кое-что для увеселения публики в летнее время. Пора бы, кажется, обратить внимание на духовенство, в котором сокрыт залог истинного благоденствия народа.

Акафисты, в последнее время довольно часто появляющиеся в нашей духовной литературе, составляют подражание подобным произведениям древних песнописцев церкви греческой. Редко они представляют живое, многосодержательное изложение мыслей и чувствований, какое видим в образцах, издревле украшающих богослужение православной церкви. В последних идея, глубоко прочувствованная талантливыми и богопросвещёнными мужами, свободно изливалась в известной форме, или иначе сказать сама создавала для себя форму. Нынешние составители акафистов, большею частию не усвоив духа древних песнописцев и поставляя главною задачею строго соблюсти обычную форму, вынуждены бывают или сокращать мысли, где следовало бы изложить их в полноте, или напрягать усилие в подборе слов и выражений там, где мысль могла бы выразиться кратко, вынуждены постоянно стеснять поток чувствований, заставляя течь его по пробитому руслу, и часто делать очевидные натяжки, чтобы каждый кондак непременно оканчивался песнью «аллилуиа» и чтобы каждый икос заключал в себе определённое количество воззваний «радуйся». При таком положении очевидно автору нужно обладать большою находчивостью, чтобы удовлетворить всем требованиям формы, завещанной священною древностью, и выйти из всех затруднений. Акафист святому равноапостольному великому князю Владимиру, составленный достопочтенным о. Симеоном, уже давно заявившим себя на этом поприще составлением акафиста св. пророку Илии, представляет во многих отношениях явление замечательное, из ряду выходящее. В нем форма греческих акафистов выдержана строго, но в тоже время он заключает в себе богатство содержания как по мыслям, так и по чувствованиям, которые притом не насильственно втискиваются в обычную форму, а являются в ней совершенно свободно, как в своей естественной оболочке. Видно, что автор вполне владеет славянским языком и глубоко проникнут духом церковно-богослужебных книг, так что без всяких затруднений мог высказать созревшие в душе его мысли и чувствования к великому просветителю земли русской, высказать этим священным языком, как своим родным, и в духе древних песнописцев как бы их ближайший современник. Чтобы ознакомить читателей с этим произведением, весьма назидательным для православных сынов России, рассмотрим его содержание.

В акафисте св. равноапостольному великому князю Владимиру первее всего обращает на себя внимание краткое, но отчётливое изложение великих деяний Владимира с изъяснением достославных качеств его ума и сердца в порядке сколько возможно последовательном. Каждый кондак и икос посвящается отдельным моментам его деятельности, притом так, что икосы служат или разъяснением или продолжением высказываемого в кондаках.

Первый кондак по обычаю содержит в себе сущность всего акафиста, характеризуя вообще значение равноапостольного князя для русской страны во все времена. «Избранного от языческого зловерия на служение истинному Богу и просветившего светом божественной веры всю страну российскую, восхвалим тя, угодниче Божий, святый благоверный княже Владимире; ты же, яко выну предстояй со дерзновением Царю Небесному, сохраняй твоими молитвами царство русское от лютых бед и обстояний, да со умилением благодарственно зовем ти: радуйся»... В первом икосе изъясняется причина, почему божественное Провидение предъизбрало князя Владимира в своё орудие к просвещению великого царства русского, именно: Оно провидело его крепкий разум и твёрдое произволение, при которых он мог соделаться «пречудным корнем, из него же произрасте в земли российстей велие древо правоверия». Во втором кондаке и икосе описывается начало обращения князя Владимира в христианство: как он сознал суету и ничтожество идолов и возжелал познать Бога истинного, как он при своём здравом и остром уме прилежно вникал в сущность различных вер, чтобы найти веру истинную и спасительную. Он в сем случае как бы «уподобился пчеле трудолюбивой, мудре взыскавшей цветы, в них же сладкий мед истины и спасения и с отвращением взглянул на ухищрения и лжесловия проповедников неправых вер». В третьем кондаке и икосе представляется новый опыт мудрости Владимира в совещании его с сановниками царства и в посольстве-избранных мужей для исследования вер и богослужений на месте. Все это делалось для того, чтобы предрасположить и народ к великой перемене, которая уж решена была в его душе, а вместе найти ещё более твёрдое подкрепление и для своей решимости. Предположенная цель была достигнута. Послы Владимира вынесли из Царьграда благодатное, впечатление и в новом народном собрании засвидетельствовали о превосходстве православной веры. Четвертый кондак и икос представляют эти торжественные минуты, когда великий князь в кругу сочувствующих ему представителей народа высказывает решимость принять св. крещение, «не колеблясь бурею неверия, сомнений и недоумений», причём как путеводная звезда предносится пред взором всего собрания пример праматери Владимира мудрейшей княгини Ольги. В пятом кондаке и икосе изъясняется, что при всей своей решимости Владимир, ещё не возрождённый благодатью Св. Духа, не мог вдруг отрешиться от мыслей и чувствований языческих. Рассуждая и чувствуя по правилам, к которым привык из детства, он находил приличным завоевать новую веру и заставить силою царей греческих послужить ему в просвещении земли русской, взять веру от них как военную добычу. Это была, так сказать, последняя вспышка умирающего в нем язычества, за которой проторгся обильный источник радости и для царей греческих, объятых было страхом при взгляде на грозное воинство Владимира. Они возрадовались, когда князь русский исповедал пред ними своё желание сделаться христианином, и, охотно вступивши с ним в родственный союз, явились усердными споспешниками ему в деле просвещения страны русской, готовыми делиться с ним всеми сокровищами веры. В шестом кондаке и икосе описывается новый поход великого князя уже в землю русскую, не с воинством, вооружённым огнём и мечом, но с воинством духовным, которое даровали ему цари греческие, – с проповедниками и учителями для водворения света веры божественной в стране русской, объятой мраком идолослужения. Сам Владимир, облечённый теперь багряницею крещения, без сравнения славнейшей порфиры царские, возвращается в землю русскую как «светильник огнем благодати возженный», с полною уверенностью победоносно, при помощи Божией, разогнать в своём царстве мрак языческого суеверия, ибо во св. крещении совершилось над ним самим великое чудо: «вместе с воссиянием в душе его света благодати воссиял пречудне и чувственный свет в помраченных недугом слепоты очах его». Седьмой кондак и икос изображают ревность Владимира о просвещении народа божественною верою. Здесь тоже мудрая постепенность, какая явлена в перемене веры самим Владимиром. Он желает, чтобы крещение каждого из его подданных было плодом сердечного убеждения в превосходстве новой веры. Зная, как могущественно действует на народ русский пример высших, он спешит прежде всего просветить крещением сынов своих и вельмож, «да вси людие, последующе стопам их, с благим произволением и подобающим усердием, приступят ко святому крещению, благочестно зовуще Богу: аллилуиа». Но в тоже время он убедительно для каждого явил в лице своём доказательство спасительного и плодотворного действия новой веры, «внезапу по приятии крещения переменив образ жития своего: ибо первее в сластолюбии нечестия погрязая, последи же святое воздержание и целомудрие зело возлюбил; первее жесток и горделив, последи же вельми кроток и милостив был». Воспламенив в себе самом благие мысли и чувствия, он силен был освободить и людей своих от порабощения идольского, «яко же древле великий Моисей избави Израиля от работы египетские». Восьмой кондак и икос посвящены описанию «преславного и прерадостного события крещения народа, егда тмочисленный сонм мужей и жен, юнош и дев и незлобивых младенцев с радостию течаху к реце Днепру, яко же ко Иордану, в нюже вси вшедше, кийждо поль особь, погружахуся в воде и крещахуся во имя пребожественные Троицы». А сам Владимир, объятый восторгом при этом зрелище, воссылая хвалу Богу, усердно молит Его об утверждении св. веры в стране российской. В девятом кондаке и икосе песнописец, изображая радость небожителей о просвещении нового царства славянского, свидетельствует, что «витии многовещанные не могут изобразить величие благодеяний, дарованных князем Владимиром на все века царству русскому» и прославляет его как основателя могущества и славы нашего отечества, как насадителя в нем истинного просвещения и благочестия, как искоренителя языческих суеверий и злых обычаев, как устроителя св. храмов и иноческих обителей. В десятом кондаке и икосе воспеваются труды Владимира в просвещении не только ближних, но и отдалённых стран царства российского, для чего он не только всюду посылал пастырей духовных, но и «сам обходил грады и веси», и вообще воспевается его мудрое и усердное попечение о временном и вечном благе сынов России. К нему, как присноживущему пастырю народа русского, готовому споспешнику ищущих вечного спасения и истинного просвещения, и мощному споборнику в брани, возносится молитва, чтобы он был защитником нашим от враг видимых и невидимых, помощником в нуждах наших и скорбях. В одиннадцатом кондаке и икосе та же молитва излагается с большею подробностью: именно здесь высказываются умилённые прошения о насаждении православной веры среди всех языков царства русского, об искоренении в ней ересей и расколов, о споспешествовании проповедникам православной веры, наставникам юношества, законодателям, народоправителям и начальникам царства. В двенадцатом кондаке и икосе испрашивая у него ходатайства пред Богом, чтобы насаждённая вера христианская в царстве русском оставалась не бесплодна, но благодатью Божиею всех сынов России соделала достойными вечного блаженства, изливаются пред ним чувства благодарения за все великие труды и подвиги, за все незабвенные заслуги для православного народа русского не только во дни его жизни, но и во все века царства российского, о котором он «выну призирает и о благах которого пред Господом ходатайствует, как первостоятель святых русских». Последний тринадцатый кондак заключает в себе молитву св. равноапостольному Владимиру о том, чтобы он «милостиво принял сие благодарственно – хвалебное пение и своими молитвами помог нам сподобиться вместе с ним, как чадам с отцом, во веки воспевать Богу: «аллилуиа». В конце акафиста приложена особая молитва св. равноапостольному князю Владимиру, содержащая в себе извлечение из акафиста и применение к настоящему нашему состоянию.

Представленный нами обзор кондаков и икосов показывает, что они содержат в себе всю историю равноапостольного князя Владимира; но история здесь, как в хвалебной песни, служит только основанием или подкладкою тех молитвенных и благодарственных чувствований, которыми наполнено сердце песнописца и которые он имел в виду пробудить в сердцах других. По сей причине подробного изложения всех исторических обстоятельств, а равно и строгого соблюдения хронологического порядка от акафиста требовать решительно невозможно. Чувство в своём быстром полете не подчиняется рассудочному анализу событий или хронологической последовательности их. Поэтому-то в разбираемом вами акафисте нередко можно встретить воззвания, по-видимому, не имеющие исторической опоры, так как она остаётся в уме песнописца, или встретить упоминания о последованиях событий прежде указания на самые события; но тем не менее внимательное чтение акафиста может глубоко напечатлеть в душе читателя все важнейшие деяния св. Владимира в связи со многими обстоятельствами, их сопровождавшими, даже в душе читателя незнакомого с подробным жизнеописанием сего просветителя земли русской.

Далее при обзоре кондаков и икосов разбираемого нами акафиста нельзя не видеть, что они содержат в себе достойное прославление равноапостольного, основанное на глубоком сознании его великих деяний и заслуг. Обилие метафорических выражений есть установившаяся, неотъемлемая особенность акафистов; и в разбираемом нами акафисте кондаки и икосы большею частию наполняются такими оборотами речи; но все. сравнения для восхваления достоинств равноапостольного подобраны здесь весьма удачно. Подлинно, он «пречудный корень, из него же произрасте в земле российстей велие древо правоверия», «крепкомощный лев, расторгнувший узы идолопоклонства и нечестия», «быстрокрылый орел, воспаривший от чувственного к духовному», по истине, он уподобился «трудолюбивой пчеле, взыскающей лучшие цветы», когда исследовал различные вероисповедания, «евангельскому купцу, ищущему доброго бисера» и «мудрому мужу обретшему нетленное сокровище, сокровенное на селе Господнем», когда предпринимал для сего трудный поход в Грецию; по истине, он сделался «светильником, огнем божественной благодати возженным» и просветившим сидящих во тьме, – «потоком сладости, напоившим водою благочестия страну российскую», «источником благословений и милостей Божиих к народу русскому». Вообще все хвалебные воззвания проникнуты глубоким чувством благоговения и благодарения к этому «первостоятелю русских святых» и при полной удобопонятности способны пробудить в сердце или оживить в нем молитвенные чувствования к достойно ублажаемому святому, тем более ещё, что этот святой наш русский, близкий и родной нам, и поприще, на котором развились его великие подвиги, есть наша родная страна русская; не малое значение в сем случае имеет указание, неоднократно встречаемое в акафисте, на родственную и духовную связь его с достоблаженною княгинею Ольгою, которая как денница предтекла ему в просвещении земли русской и прославленными по всей России Борисом и Глебом, которые как «две пречудные отрасли произрасли от этого первого райского древа», каким явился Владимир в заросшей тернием земле русской. Все это близкое, дорогое для сердца русского естественно усиливает сердечное умиление читателя или слушателя. Правда некоторые хвалебные воззвания иным, при неполном знакомстве с подробностями жизнеописания Великого Князя, могут казаться однообразными, а с другой стороны для знакомого с этими подробностями наверно желательно бы видеть более рельефное указание на некоторые черты, как наприм. на попечение Владимира о нищих, на его заботливость о духовенстве, беспримерно им обеспеченном, на мудрое законодательство относительно церкви и т. п., чего нет в акафисте, или на что есть одни слабые намёки. Но не забудем, что ведь это первый опыт, не исключающий конечно дальнейшего усовершенствования.

Имея в виду все вышеуказанные качества, отличающие содержание акафиста св. равноапостольному князю Владимиру, можно отвести сему произведению далеко не последнее место в ряду назидательных сочинений, тем более что подобного труда к прославлению св. Владимира у нас доселе ещё не было; с этой последней точки зрения, даже оно имеет весьма важное значение. Нельзя не сознаться, что мы русские, на все века столько облагодетельствованные св. Владимиром, не так относимся к нему, как бы этого требовал долг истинной признательности. Другие христианские народы торжественно празднуют память своих первых просветителей, в особенности если эти просветители прославленные святые; в стране же русской день памяти св. Владимира не отмечен особенным празднеством; можно сказать, многие из русских совсем не знают, когда бывает этот день. Даже в Киеве, где княжил св. Владимир и откуда начал просвещение земли русской, где хранится как святыня гроб с его мощами, светло торжественное празднование сего дня началось сравнительно в очень недавнее время, именно только с шестидесятых годов нынешнего столетия, когда благодаря стараниям одного известного своим благочестием лица учреждён был в этот день с особенными церемониями крестный ход к тому источнику, в котором Владимир крестил своих сыновей. Такое отношение к памяти св. Владимира, впрочем, не свидетельствует о том, чтобы русские никогда не ценили великих благодеяний, полученных от него. Памятники старины показывают, что его заслуги были оценены народом по достоинству и в века ближайшие к нему прославлению памяти его посвящали свои таланты и церковные витии и народные поэты. Но последующие тяжёлые обстоятельства, унизившие древнюю нашу столицу и оторвавшие надолго южнорусское народонаселение от остальной семьи русской, а также новые блестящие светила одно за другим восходившие на тверди православной церкви русской в течении веков и привлекавшие к себе внимание народа, – все это было причиною того, что яркие черты, которыми замечательна память Владимира в сознании народа, как бы стушевались. Мы не берём на себя произносить за это суд над минувшими поколениями; но в настоящем веке, когда окончательно вся Русь слилась в одну семью, когда и престольный град св. Владимира быстро стал развиваться, возвращая свой прежний блеск и становясь на ряду с важнейшими городами русскими, – долее оставаться в прежнем отношении к памяти Владимира, положившего основание величию России, было бы крайне не извинительно. Что касается Киева в нем в течении нынешнего столетия, кроме восстановления светлого празднества в честь Владимира, не мало и ещё сделано для прославления памяти сего святого. Его имени посвящён здешний университет, ему воздвигнут богатый памятник над Днепром, в честь его созидается уже несколько лет великолепный собор, превосходящий обширностью и архитектурою церкви киевские; уже около двух десятков лет существует в Киеве братство св. Владимира, поставляющее своею задачею содействовать религиозно–нравственному просвещению края по примеру равноапостольного. Достопочтенный о. Симеон, посвятивший свой талант и труд прославлению св. великого князя Владимира составлением акафиста ему и чрез то содействующий оживлению благодарных чувств и всего народа русского к этому великому князю, оказывает не малую заслугу, отвечающую живо сознаваемой потребности нашего времени.

Р.

Духовенство разделяется на белое и черное или монашествующее.

В состав белого духовенства входили священники, диаконы и причетники.

Священнослужители сначала поставлялись по презентам или рекомендациям владельных лиц и даже мирян, как это было в бывшей Речи Посполитой Польской. Но епархиальная власть старалась мало-помалу ослабить этот обычай и себе одной усвоить назначение священнослужителей. В указе епископа Арсения Берла, от 22 мая, 1738 года, говорится: «Многие, желающие получить себе чин священства или диаконства, к тому стараючись о своем постоянстве свидетельств так мирским и духовным властям многие дарки и посулы дают и покамест у них надлежащие себе испросят презента, то в том немалой труд и убыток имеют и тем самым нам архипастыреви позор наносят чрез побочные свои дарки, по христианской же своей должности о добром, честном и постоянном человеце и без жадных посул засвидетельствовать надлежит, посулы же и дарки безчестному чести и постоянства и паче к священнству прислушающей исходатайствовать не может, и дабы впредь такие яко неналежние дарки ни от кого не были взиманы, всечестности твоей, також и мирской власти вовсе запрещаем, яких дарков и всем дому нашему архиерейскому присутствующим, кроме определенной кондиции, взимать мы пастырь накрепко возбранили». Подобное говорится в указе консистории 4 сент., 1769 года. «Сказалось, – говорится здесь, – что промующиеся во священство ходят за подписом презентов по избам; а как самое состояние священства не таково есть, чтобы в оное самим пролезать и вдираться, но надлежит, чтоб те, кому потребен священник, сами его избирали и, требуя, за ним старались и ходатали, для того духовная консистория, не поставляя того обычая за благой, за лучшее признали, чтоб промующиеся во священство точно другим честнейшим образом во взятии презентов поступали, а хотя и тако: тот промот, который избран во священство, в день каковой праздничный или недельный в тот приход, куда промуется, ежели есть церковь, являсь в оную на литургию, объявит тамошнему священнику, буде же священника того сын, о намерении своем и просил бы священника, чтоб по выходе литургии с церкви всем огласил об нем и потребовал бы от всех общего изъявления, желают ли его себе иметь священником, и буде объявят, что желают, то по написании презента просил, чтоб в одном каковом дворе или где в каковом другом частном месте подписались на том без всякого шуму и ссоров, как о святом деле, со всякою честностию и благочинием, наипаче без каковых либо напоек, под неполучением священства такому промоту, который бы напоевал, и дабы один сей честный обычай в том святом деле и во всей епархии соблюдался». Презентованные таким образом должны быть представляемы местному архиерею, для получения рукоположения, чрез духовные правления. Естественный порядок вещей требовал, чтобы ставленники рукополагались местным архиереем; но в те времена часто недостойные кандидаты обращались за рукоположением к заграничным архиереям, особенно волошским, и за это наказываемы были запрещением священнослужения на всю жизнь. В 1751 году, «епархии Киевской, протопопии Крестовой Дубенской да Пирятинской некоторые священнические сыны, а именно: Крестовой Дубенской Стефан да Феодор Клеопов, Антоний Туринский дьячек да Пирятинской Петр Галабутский, зная свое к получению иерейского чина недостоинство и в чтении крайное неискуство и минуя архипастыря своего, отшед за рубеж к чужестранным епископам без всякой правильной причины, без указных презентов, и ни к какому месту, на один точию ваканс ухищренным образом, против правил св. отец жребий священства похитили; почему, за силу св. апостол правила 35 в книге Кормчей на листе 9 положенного, по определению его преосвященства, для пресечения впредь подобных случаев, дабы и другим чинить того неповадно было, велено оным неправильно рукоположенным иереям по смерть их не священнодействовать».

В большинстве приходов было по нескольку священников или половинных, или подчинённых один другому. Но в том и другом случае были неудобства и неурядицы. Нередко настоятели обращались со своими викариями и остальным причтом, как с своею прислугою. В указе консистории от 23 декабря 1761 года пишется: «В некотором в духовной консистории произведенном грехе явилось, что один настоятель своего викария не рассуждая, яко он викарий равный чин священства с ним настоятелем имеет, не как сослужителя, но яко служителя своего почитает, с чего духовная консистория примечая, что многие священники настоятели суть таковы», за состоявшимся преосвященного Гервасия определением «приказали публиковать во всю епархию указами с тем, чтобы всяк настоятель викарию своему яко сослужителю, любовь братнюю и почтение любовное, яко ровный характер Св. Духа на себе содержащему, отдавал и ведал бы всякого настоятель, что его викарий отличен тем только от него, что доходы меньшие настоятельских получает, и не инаково-б его имел, как себе во всем, кроме одних доходов». В другом указе консистории, от 6 февр., 1764 года, говорится, что «настоятели, котории имеют при церквах викариев, редко когда в приходских своих церквах как в воскресные так и в праздничные дни служат, да и служителей церковных, как-то дьячков и Пономарев вовремя викарийских служений к услугам церковным викариям не попускают, а притом в преподании треб христианских и других по домам прихожан необходимых требованиях сами только викарии трудятся, что им одним с немалою тяжестию есть». Были попытки назначать на один приход равноправных, половинных священников; но от этого происходили отсутствие единства действий и беспорядки. В 1764 г. протопоп Скрипчинский представил в консисторию следующее мнение: «Понеже де в епархии здешней, где при церквах имеются по два настоящие половинные священника, те будучи между собою имеют несогласия и там в благочинии церковном бывают худые соблазны и замешательства, с чего буде каково последует упущение или небрежение о починке церковной, течь где или нечистота в церкви и в цвинтаре, також и в церковных вещах, в сосудах, облачениях и в книгах какова порча и пропажа случится (как-то заобыкли священники книги церковные брать для обучения детей, свечи церковные и воск в приватное употребление, приходы церковные денежные и хлебные забирать), а паче в сохранении святых божественных тайн какое небрежение усмотрится, то с них священников один на другого вину слагает, и кто с них тому причиною, того в тонкость разобрать и с них винного сыскать невозможно». В прекращение такового нестроения, консистория приняла проект Скрипчинского, «чтоб из двоих приходских половинных священников одному быть первенствующим», с тем, чтобы в его единственно ведении состояли церковники, дьячки, пономари и проч., «впредь же, како-то было пред сим, по настоятелям дьячкам и пономарям собственным небыти, но поединому при всяких церквах имети (кроме подъячих и других школьников)». Прихожане должны обращаться за требами к первонастоятелю, который или сам исполняет их, или поручает другому священнику. Несмотря на эти правила, полного согласия между священниками не было. Поэтому нередко встречаются подтверждения епархиальной власти, «дабы священники и диаконы, сущии во вражде между собою, или с другими какими людьми, священнодействовать отнюд не дерзали».

Класс диаконов в Переяславской епархии до 1737 года был весьма незначителен. В этом году епископ Арсений Берло предписал протопопам позаботиться о приискании диаконов в более многолюдные приходы, по примеру великороссийских епархий, как мы увидим ниже.

Причетники, т. е. дьячки и пономари сначала избирались и из казаков; но в 1740 году последовало распоряжение – впредь не принимать казаков в причетники без аттестаментов мирских властей. С того времени причетнические должности все более и более стали замещаться священнослужительскими детьми, которые нередко искали промоции во священство. Положение этих причетников было самое незавидное. Священники и даже их жены смотрели на них, как на своих служителей и употребляли их в домашние работы, отвлекая иногда от исполнения прямых их обязанностей. Если в приходе было два священника, то каждый из них имел своих причетников, как будто бы они служили не церкви, а лично священнику. Частые запрещения епархиальной власти священникам употреблять причетников на домашние работы свидетельствуют только о бессилии этих запрещений.

Духовным Регламентом предписано было избирать из прихожан добросовестного человека для сбора кошельковых подаяний в церкви. Это – нынешний церковный староста. Но продажа церковных свеч, как видно, долго ещё не находилась в ведении церковных старост. В 1740 году поднят был вопрос о том, «кто свечи будет при церквах продавать, по-прежнему ли попадьи похотят, или кто иной».

Круг обязанностей членов причта обстоятельно определён инструкциею преосвященного Гервасия, составленною 12 генваря, 1758 года, из 27 пунктов. Кроме правил о благолепии храмов Божиих и богослужении, здесь есть несколько наставлений относительно домашнего и общественного быта духовенства, очевидно вызванных противоположными недостатками. Здесь, между прочим, предписывается: 11) Священники «отнюдь не ярилися-б ни в каком случаи, безчинными и скверными словами и матерными браньми и диаволами ни кого бы не бранили»; 12) «Священникам подобает дом свой хранити от всяких пороков и соблазна; жены их были-б трезви, чисти и постоянни, повиновалися-б своим мужем и благоговейно их почитали, пред людьми им не переговаривали б и не пререкали и с соседьми не ссорились и не ярились»; 13) «В суетных и маловажных, а хотя-б и многоважных вещах именем Божиим не клятися»; 14) Всего же паче блюстися от тех неблагообразий, яже в прибавлении духовного Регламента в 28 пункте показано, именно – по ярмалкам не бродить, пьянствуя в будках и по улицам валяясь, дабы от того чину священническому поругания и бесчестия, мирским же людям соблазны не происходили»; 15) «Везде сего крепко наблюдать, бродячих как монахов, так попов и диаконов и протчиих церковно-причетников, не токмо нашей епархии, но из других мест без паспортов волочащихся, и по корчмам, и по мирским школам и домам валяющихся, дабы отнюдь нигде не было, а где явятся, таковых за силу указов брать и отсылать под крепким смотрением в духовную нашу консисторию для непоблажного наказания»; 16) «Хотя на свадьбах на веселлях крестьянских и прочиих народных пирах можно быти священникам для благословения трапезы и приседети там покамест честнии разговоры и беседы точатся, когда же начнут плясы, безчинные кличи, смехотворения и протчия шутовства творити, тотчас от того священникам уходить»; 17) «Никому из духовного чина, без благословения нашего пастырского в отдаленные места и в чужия епархии не ездить и не отлучаться, не взяв себе пашпорта от духовной нашей консистории, а внутрь епархии кто из приходских священников по нужде намерен отъехать куда и от прихода своего отлучиться, таковый должен от протопопы своего дозволение принять, с показанием термина возвращения своего, дабы за отсутствием священника не было остановки набоженству и прихожане не лишилися-б в нужде треб христианских»; 18) «Священникам и диаконам, яко духовным чинам почтенным, должно ходить в одеянии честном долгопошитом, не светлого якого, но темного сукна; тако-ж и шапки имети священнические от шапок мирских людей и от прочих кучом отличные, и як верхнюю, так исподнюю одежду хотя и не богатыя, только-б приличния и честния и чоботи не латания для церковного хожения и между люде имети и во всем чистоту содержать ради почитания чина своего священнического»; 19) «Священникам и диаконам, такоже и монахам и всем церковно-причетникам по мирским домам, корчмам и коморкам питейным с просфорами не таскатися для чарки сивухи или вытяжки какой деньги»; 20) «Всем церковно-причетникам пьяным в церковь Божию отнюдь не входить, входити-ж со благоговением и страхом Божиим», и проч. Наблюдение за исполнением этих и других пунктов Инструкции поручено было протопопу Скрипчинскому, который не раз подтверждал об исполнении того или другого пункта инструкции, нарушаемого на практике. Особенно развиты были между духовенством – пьянство, бродяжничество и самовольные отлучки, не смотря на жестокие наказания за эти пороки. Указы против пьянства духовных лиц проходят почти через весь XVIII век. Епископ Кирилл Шумлянский в 1726 году писал своим протопопам следующее: «Донеслося нам пастырю вашему ведати, что за многим нерадением и за оспалым небрежением многие в протопопии вашей попы, забывши страх Божий и страшное на втором пришествии Господнем о стаде своем истязание, пошли путем развращенным, по стременам своея слепотствующия воли, блудяще от утра до вечера, от вечера до утра по корчемных пределех, где не токмо ум свой душепагубным пьянством помрачают, но и подчиненных себе духовных детей по томужде блазненному пути руководствующе, не образом благих дел, но всякого безчиния сами едини примером бывают, за чим вы отец протопоп Баришевский за получением сего нашего пастырского указу, благоволите таковых священно-корчемных председателей со протчими в домех своих и на учтах не престанно сикеру гонящих, а не Господеви работающих, в едино к себе собравше, обстоятельно житие их, соблазны и нерадение о стаде Божии, паче же по многих наказаниях неисправления описав, помышляя, яко мука их и пагуба от руки вашея взыскани будут, нам пастырю своему на письме объявить и самих ко исправлению в дом наш архиерейский присылать». В чем состояло это исправление, – это видно на примере одного священника, из-за пьянства не служившего по праздникам, который в 1740 году за такое «преступление и самохотное в звании своем небрежение, по наказании плетному, не священнодействуя целый год в монастырской работизне пребывал». В 1744 г. епископ Арсений Берло велел пьянствующих по корчмам и коморкам священников и диаконов за первый раз штрафовать тремя рублями, за второй – вдвое и доносить консистории для истязания. «Аще же по двоим штрафам и наказаниям не уразумеется и от проклятого пьянства не престанет, таковому всячески от всего священнодействия архиерейско запрещаем и от прихода отдаляем, доколе же не оставит пьянства и всякими добродетельми, священником подопающими, жития своего не исправит совершенно». В 1763 году донесено было на Бариспольского священника Феодора Дмитриева, что, совершая крещение, в пьяном виде, он не помазал крещаемого св. миром, и что за его пьянством, дьячки сами часто оправляли утреню, часы и вечерню. Дмитриев лишён был за это священнического сана.

Другую не менее важную язву тогдашнего духовенства составляли самовольные отлучи и бродяжничества. В 1780 году Тещанский священник Круць, взяв билет от городского Золотоношского головы, отправился по своим делам на правый берег Днепра, в пределы Польши, заподозрен был здесь в том, что имеет фальшивые двугривенники, содержался в Межириче в колодках и в частой работе три месяца и явившись в консисторию, отправлен был в уездной Золотоношский суд и был под делом, до решения оного, 11 месяцев. Тем не менее Переяславская консистория определила послать священника Круця в Богуславский монастырь на год на послушание. Несравненно строже поступаемо было с странствующими монахами. «З разних обстоятельств известно есть, – говорится в указе консистории 25 февраля, 1764 г., что разных епархий, а паче заграничных разных монастырей монахи в г. Переяславле и прочих здешния епархии местечках, под час торгов, а особлибо в ярмарки, бродят по корчмам и прочим шинкам и домам и упиваются, а в пьянстве валяются, дерутся с людьми и многие не только монашескому званию, но и добродетельным людям непристойные обхождения в соблазн всему народу без всякого зазору и опасности делают, рассуждая одно то, что они, яко не здешней епархии и не имеют зде своих комендиров, не могут быть за то штрафованы, а чрез то как нарекание и презрение монашескому чину происходит, так паче от таковых волочащихся бездельников и здешней епархии, монашествующим развращение бывает и многии подобию таковых починивши шалости, бежали из монастырей своих; особливо-ж того таковые бродяги возмущение по монастырям делают, как то и в недавнем времени многия шалости в девичьем Золотоношском монастыре, о чем из произведенного по консистории дела явилось, починили». На основании духовного Регламента, консистория определила – беспаспортных заграничных монахов представить в консисторию, допрашивать здесь, лишать монашества и отсылать в гражданский суд для учинения им тамо публичного наказания, здешних же мест монахов бесчинных, хотя бы и имеющих паспорта, брать под караул, писать к архиереям или настоятелям и требовать за то им достойного наказания. В 1771 году преосвященный Иов Переяславский дал своей консистории следующее предложение: «По причине открывшихся в Золотоношском ведомстве заграничных бродяг монахов сумнительных, из коих два по сыску бежали, послать во все духовные епархии указы, дабы таковии бродящий и проживающий по местечкам, селам, футорам, пасекам, лесам и другим местам заграничные монахи и монахини буди где сыщутся, без всякой покровки и утайки были ловлены и в консисторию под крепким караулом присылаемы». Были и такие заграничные духовные лица, которые запасались законными письменными видами, но пользовались ими для мошеннических целей. В 1762 году дьякон из Грузии Семен Давидов Цискарадзев выпросив из конторы Св. Синода дозволение собирать в течении года по книге деньги для выкупа от Лезгинцев своей матери, с обязательством явиться по истечении срока, в контору; но он не явился и в 1765 году разыскиваем был по всей России.

Корь – morbilli

Существование кори с древних времён вполне доказывается медицинской литературой. Но в описаниях врачей, до половины прошлого столетия, корь часто смешивается с другими сходными болезнями. Место и время первого появления кори медицинской науке неизвестно.

Корь принадлежит к числу болезней в высшей степени заразительных. Хотя существо коревой заразы нам ещё не известно, но существование вещества (животного или растительного свойства), выделяемого больными корью и способного легко передаваться всем лицам, не перенёсшим в жизни своей этой болезни, неизбежно должно быть принято. Вещество, заражающее корью, или так называемый, коревой контагий, находится в крови больных этою болезнью и особенно в крови их накожной сыпи, в носовой слизи, в мокроте, слезах, слюне. Это подтверждается тем, что прививка этих продуктов больного корью может вызвать заболевание корью, как прививка оспенного яда вызывает у прививших его себе оспу. Свойства коревого контагия – большая его летучесть, в силу которой он с большой лёгкостью может по воздуху переноситься с места наместо и способность приставать к лицам и всевозможных качеств предметам, находящимся в соприкосновении с коревыми больными, или даже – в соприкосновении с атмосферой, окружающей этих больных. При посредстве всех таких предметов, коревая зараза и может переноситься на большие расстояния, пока не попадёт в организм человека, восприимчивого к заболеванию корью. А раз уже появился один коревой больной, он может сделаться источником заразы корью в окружности, так и для отдалённых мест, путём того же переноса заражающего вещества воздухом, одеждою и другими подобными путями. Конечно, легче всего заразиться корью от непосредственного продолжительного или короткого соприкосновения с больными корью и скорее в тех помещениях, которые, содержа больных корью, плохо вентилируются, в которых, следовательно, летучее вещество, заражающее корью, скопляется в значительном количестве. Принимают, что только путём, каким-либо образом происшедшего переноса, заражающего корью вещества от больных корью и может появляться и распространяться болезнь то в том, то в другом месте. Самопроизвольное возникновение в природе коревой заразы медицинской наукой не принимается. Если же и бывают случаи, что по мнению больного и его окружающих, он, по-видимому, не мог ни откуда заразиться корью, то это ещё не показывает невозможности заражения, посредством занесения откуда-нибудь коревой заразы, а показывает только невыясненность способа заражения ворью в данном случае. Как долго коревой яд вне человеческого организма может сохранять свою способность заражения, положительных данных в науке нет, но, по имеющимся фактам, нужно полагать, что он обладает не особенно значительною живучестью. Корь – болезнь, поражающая людей только один раз в жизни. Вторичные заболевания этою болезнью наблюдаются крайне редко, а заболевания в третий раз, в течение жизни, составляют неразъяснённые исключения. Редко наблюдающееся вторичное заболевание одного и того же лица корью наступает или чрез несколько дней после первого заболевания, или же только чрез несколько месяцев и даже лет после него. В первом случае нужно принимать только возврат болезни, во втором же новое заражение одного и того же субъекта коревым ядом.

Корь способна поражать одинаково людей всех рас и племён. – Корью заражаются преимущественно дети, не имевшие ещё в течение жизни этой болезни. Так как взрослые, по большей части, уже перенесли в детстве и вообще в течение своей жизни, корь, то они и противостоят заражению ею. Однако же взрослые и даже старые столько же подвержены бывают заражению этою болезнью, как и дети, если они также ни разу не имели кори. Предрасположение детей к заболеванию корью в первые месяцы их жизни, по-видимому, значительно меньше, нежели в последующее время детского возраста. Однако же и месячные дети болеют корью, и даже дети в возрасте первых дней после рождения не могут считаться гарантированными от заболевания этою болезнью. Известны также случаи, что дети рождались уже поражёнными коревой сыпью, получившими болезнь от болевшей корью пред родами, или во время родов, матери. Корь может поражать и беременных женщин наравне с другими не болевшими корью. Лица, подверженные некоторым болезням, как напр. падучей болезни, страдающие параличом и др. подобными хроническими болезнями, по-видимому, способны более противостоять заражению коревым ядом, нежели здоровые. Тиф, рожа и др. острые болезни замедляют течение кори при одновременном заражении корью одного и того же лица, при чем корь на время прекращается и затем оканчивает своё течение снова, когда другая, присоединившаяся острая болезнь уже прошла. В других случаях корь может протекать и в одно время с другими острыми болезнями, у одного и того же лица, напр. вместе с тифом и рожей и т. д. Случаев, где корь поражала детей одновременно с натуральной оспой, скарлатиной, ветряной оспой известно достаточно.

Нельзя не заметить, что при заражении и корью большую роль играет предрасположение организма к заражению. В то время, как, при существовании коревой эпидемии, одни дети (не имевшие в жизни кори) заболевают сейчас же, легко, другие противостоят заражению или совсем (что, впрочем, бывает действительно очень редко), или же только на время одной, другой коревой эпидемии и, наконец, заболевают только в одну из последующих эпидемий этой болезни.

В больших городах корь почти никогда не прекращается, существуя в форме единичных заболеваний, иногда только усиливаясь до размеров больших или меньших эпидемий. В селениях же, особенно изолированных, корь в форме единичных случаев встречается в виде исключения и почти всегда проявляется в форме эпидемий. Раз в селении занесённая коревая зараза, вследствие лёгкого постоянного сообщества всех жителей её между собою, довольно быстро поражает всех лиц, предрасположенных к заболеванию (главным образом, конечно, детей) и прекращается тогда, когда уже все, расположенные к заболеванию субъекты, переболели. По прекращении коревой эпидемии, вновь народившееся население может не болеть корью и год, и два, и пять, и более до тех пор, пока, чрез некоторое время кто-нибудь опять не занесёт, каким-нибудь образом, коревой заразы в тоже селение. Попятно, чем менее сообщений имеет селение с большими населёнными местностями, где, как мы сказали уже, корь почти постоянно существует в форме отдельных заболеваний, тем реже появляются коревые эпидемии в этих селениях и на оборот. Чем чаще в известной местности бывают коревые эпидемии, тем они бывают каждый раз менее значительны, так как с частотою заболеваний корью каждый раз уменьшается и число лиц, восприимчивых к заражению корью. Потому то в больших городах, при постоянном почти существовании кори, число лиц, предрасположенных к заболеванию корью, бывает мало для развития обширных эпидемий. Совершенно изолированные селения могут не видеть кори в течении даже десятков лет и подвергаются поэтому сразу значительной коревой эпидемии, если каким-нибудь образом в такую местность будет занесена коревая зараза. В силу тех же самих условий, в каждой местности, после сильных эпидемий кори, следующие её эпидемии бывают соответственно слабее и наоборот. Все эти данные подтверждают большую заразительность кори, проявляющуюся на лицах, не перенёсших этой болезни в течение свой жизни.

Наиболее частое время года для появления коревых эпидемий – зима и осень. Быть может причиной этому служит большое скучение в это время народа в жилищах, отсутствие вентиляции в помещениях, где находятся коревые больные – вследствие чего увеличиваются благоприятные условия для большего распространения болезни. Время года не имеет заметного влияния на ход самой кори. Если же и замечается часто большая злокачественность коревых эпидемий и при них более значительная смертность в холодное время года – осенью и зимою, то это происходит вследствие чаще бывающих в такое время года осложнений кори болезнями лёгких и вообще простудными болезнями, какие осложнения при кори часто бывают опасны и увеличивают процент смертности при этой болезни.

Вопрос о том, в каком периоде болезни больные корью наиболее способны заражать здоровых был долго спорным, да и в настоящее время точное и определённое решение его невозможно, вследствие отсутствия достаточного числа точных практических наблюдений в этом отношении. Полагают, что болезнь одинаково энергично способна передаваться как со времени появления одного из первых симптомов кори лихорадки, так и во все время существования на коже больного сыпи. Возможность заражения корью от больных, находящихся в последнем периоде болезни, когда после скрывшейся сыпи, начинается шелушение кожицы, на основании имеющихся в литературе наблюдений, менее всего вероятно.

Средний период времени от первого поступления заразы в здоровый организм до появления болезненных припадков, равен 10 дням.

Под этим заглавием напечатана была в Подольских Епархиальных Ведомостях за прошлый год статья священника А. Змачинского о ненормальных явлениях в бытовой церковно-приходской жизни Подольской епархии. Но эти вопросы таковы, что они в одинаковой степени относятся и к некоторым другим епархиям, особенно южнорусским и западнорусским, и потому перепечатаны в некоторых органах других епархий. Явились даже посильные ответы на вопросы в некоторых епархиальных ведомостях. В виду важности этих жгучих вопросов современного пастырства, мы изложим сущность этих вопросов и ответов на них, дополнив некоторые из последних другими соображениями.

О. Змачинский говорит, что с уничтожением крепостной зависимости жизнь крестьян вступила в новые условия и в религиозно-нравственном отношении изменилась к худшему. Причина этого явления – или вообще тлетворный дух времени, перенесённый из городов и местечек в сёла, или то, что простой человек, почувствовал себя на свободе, стал обнаруживать свои животные, ничем не сдерживаемые инстинкты. Как поступить пастырству при этой неблагоприятной перемене? В частности, в жизни крестьян замечаются следующие недостатки:

1) Упадок целомудрия. Парни приживают детей с девицами; оставляют мать и ребёнка и женятся на другой в периоде беременности или родов прежде соблазнённой. Как поступить священнику с желающими такого брака? Вопрос о блудной жизни крестьян возбуждён был в казанской епархии, и казанская духовная консистория постановила, чтобы священник приглашал к содействию в исправлении нравственности в подобных случаях и местное волостное правление, которое обязано употреблять меры к прекращению блудных сожитий, и сверх сего, чтобы подвергнуть беззаконников надлежащей церковной эпитимии. Руководствуясь постановлением казанской консистории, нам пришлось, пишет о. Змачинский, обратиться в местное волостное правление, с предложением, на основании 4703 ст. разд. 1 кн. 5 т. 11 свода законов, предать волостному суду блудно-живущих лиц и о последующем решении волостного суда уведомить священника для представления епархиальному начальству. Волостное правление не отвечает на официальную бумагу и не даёт никаких распоряжений. Как поступить пастырю в таком случае как по отношению к ведущим дурную жизнь, так и по отношению бездеятельности сельской власти. Остановить браки незаконно. Уговаривать к браку с соблазнёнными непрактично. Оставлять огласившееся в выдающихся размерах прелюбодеяние ненаказанным не позволяет пастырская совесть, ибо это гибельно для семейного начала. Назначить церковную эпитимию блудникам – и не послушают, и не приведёт к цели. Увещаний и вразумлений не слушают. А между тем прелюбодеяние усиливается. В другом месте о. Змачинский указывает на один факт, как средство сильного влияния на искоренение прелюбодеяния в сельских приходах. Священник не возложил на молодого, уличённого публично в прелюбодеянии, венца во время венчания, объяснив на литургии предварительно значение венцов. Сначала роптали на священника, некоторые из крестьян высказывали даже мнение, что такой брак недействителен, но все это заявлялось только прикосновенными к свадьбе, большинство же крестьян признали эту меру справедливою, рассуждая приблизительно так: если один наберётся в церкви, стыда, то десятеро будут каяться и отцам, и матерям не будет стыд. Отсюда видно, что не возложение венца может служить сильною мерою к прекращению незаконного сожития; но она может быть употребляема в очень редких случаях, чтобы, сделавшись обыкновенною, не потеряла своей силы, и кроме того, для употребления этой меры следует каждый раз испрашивать разрешение епархиального начальства.

Перепечатывая статью о. Змачинского, литовские епархиальные ведомости справедливо замечают, что цитированной статьёй свода законов возлагается обязанность на волостные правления государственных крестьян заботиться о нравственности крестьян и, в случае надобности, обращаться к пастырскому содействию; но не выражается мысли, чтобы пастырь церкви для поддержания своего нравственного авторитета в исполнении своих пастырских обязанностей привлекал к содействию волостные правления посредством официальных предложений. Эта мера не имеет основания в законе. Следовательно, нужно предпринимать против не целомудрия меры в сфере предоставленных духовенству прав. Они намечаются в тех же Литовских епархиальных ведомостях и могут быть разделены на прямые и косвенные.

К прямым мерам относятся публичные и частные поучения и наставления. Для борьбы с этим злом, – говорит священник И. Б–н, – следует пред брачным сезоном (так как у крестьян на свадьбы есть особая пора, преимущественно пред весенней косьбой и после осенней уборки), сказать ряд поучений о том, как должно относиться к браку, в которых ярко выставить жестокие несправедливости и безобразия, проистекающие от незаконных сближений, под предлогом обещаний соединиться браком. При этом не заступаться особенно за соблазнённых, чтобы они чувствовали тоже вину своей разнузданности и тяжкие последствия своего собственного легкомыслия; однако же обещать им своё участие в таком только случае, когда они заявят о своей претензии к обольстителю за несколько времени до его брака с другою, даже по возможности до оглашений, чтобы можно было священнику принять меры вразумления. Само собою, как бы ни секретничала сторона обидчика, но сговора утаить трудно, а потому обиженная сторона имеет возможность заблаговременно пожаловаться священнику, и при первом же требовании оглашения священнику следует собрать к себе всех прикосновенных к делу, в том числе непременно родителей их. Тогда, тщательно расследовав, на сколько кто виновнее своим легкомыслием, поставить на вид всем присутствующим – мерзкий во всяком случае поступок мужчины, бедственную участь опозоренной им и брошенной на произвол судьбы, может быть и с плодом своего греха, и таким образом склонить его если не к исполнению нарушенного обещания жениться, то по крайней мере к успокоению претендующей, на возможно сносных для обеих сторон условиях. В крайнем случае, если претензия заявлена вовремя, можно бракосочетание провинившегося отложить, затянуть; но остановить в назначенный уже срок, или не допускать вовсе, для этого, нам кажется, нет оснований, и можно вызвать против себя серьёзные неудовольствия.

Впрочем, если представится случай крайнего соблазна и разнузданности, незнающей границ, так напр. когда идёт дело о таком женихе, на которого заявлены претензии не от одной им опозоренной (что тоже случается), в таком случае допустить его брак с лицом для него новым, ко греху непричастным, не значит ли послаблять и бездействовать? И так как относительно соблазнителей и развратителей закон допускает разные принудительные или исправительные меры (Кормч. ч. II, гл. 46, указ 1716 г. Марта 30, артик. 176 воин. уст. улож. о наказ. угол. и испр. ст. 592), священникам же предоставляет право, когда случится какова важная вина, относить дело к рассуждению епископа (Кормч. ч. II, гл. 50; дух. реглам. ч. II, пункт 11), в таком случае, не обращаясь понапрасну к суду волости, не лучше ли собрать краткие письменные заявления, засвидетельствованные, если не сельскими властями, то почётными братчиками, и чрез благочинного представить епархиальной власти? А пока воспоследует решение высшей власти, – оглашений не производить.

Косвенные меры к ослаблению прелюбодеяния состоят в устранении причин и условий, которые содействуют развитию подобной нравственной болезни в приходе. Эти причины и условия, по объяснению о. Г. Б-на, заключаются не в тлетворном только духе времени и не в том одном, что простой человек почувствовал себя на свободе, стал обнаруживать свои животные, ничем не сдерживаемые инстинкты, но и во всегдашней могучести соблазна, и в ослаблении прежних суровых мер взыскания, которые однако же теперь немыслимы, да и не желательны. Первою вредно влияющею причиною, кроме единичных индивидуальных случаев, нужно признать бытовые условия. Представьте себе одну жилую комнату в избе, на всех взрослых и детей, в которой, как нередко бывает, помещается вместе не одна чета, и в которой к тому же ещё плодятся взятые на зиму овечки; присовокупите к этому беззастенчивую речь простолюдина, непристойные шутки, а во время угощений и в пьяном виде – сальные рассказы, бесцеремонные заигрывания, – представьте всё это содеваемым тут же, на глазах малых, и в одном этом вы найдёте достаточно влияний, действующих самым развращающим образом. К числу пагубных влияний надобно отнести и воинские постои; но есть ещё одно зло, едва ли не самое вопиющее; это – так называемые ночлеги, на которые, чтоб покормить лошадей, домохозяева отправляют не только своих парней, но и девок, особенно наймиток (работниц). И действительно, бедные работницы – девки, лишённые почему- либо родительской опеки, чаще падают, чем хозяйские дочки.

К сожалению, экономический строй переделать трудно. Остаётся внушать и внушать, чтобы прихожане, во имя счастья детей, сами вникали в то, каким образом они развращают их то невоздержным словом, то непристойными удовольствиями, то легкомысленным отношением к молодёжи, и проч. Особенно следует почаще взывать к чуткому сердцу матерей и заклинать их всем для них священным, чтобы они бдительно и зорко оберегали чистоту своих детей, не отпуская ни за что, по крайней мере своих дочерей, в корчму, или на игрища, за скромность которых нельзя ручаться, и даже на службу в те хаты, в которых нравственность может подвергнуться испытанию. Напоминать домохозяевам, что они пред Богом и своею совестью не освобождаются от обязанности заботиться о нравственности своих слуг, устраняя от них всякие случаи возможных преткновений. Вообще необходимо почаще напирать против одной и той же аномалии в приходе и давать поучению характер, предупреждающий и предостерегающий, приноровительно к установившимся в народе сезонам для игрищ и браков. Можно ещё иметь в виду некоторые меры против влияний бытового характера, содействующих развращению нравов в приходе. Отчего не попробовать приняться за советы прихожанам, только не с кафедры и не всем, а более зажиточным, чтобы они, отстраивая свои новые помещения, непременно имели в виду подрастающее поколение; напр., пусть бы они сделали переборки в избе таким образом, чтобы дети на возрасте могли быть отделены от помещения и устраняемы от беседы взрослых, а ещё лучше, если бы избы строились на две половины Относительно другого зла – ночлегов на поде следовало бы не только убеждать, но и настаивать по-пастырски, чтобы домохозяева обдумали, – нельзя ли обязанность ночлежников сделать очередною по деревням, для того, чтобы можно было привлекать к исполнению её одни лишь мужские силы, – при чем кстати будет сослаться на то, что в других местностях имеют более правильный взгляд на вещи и не знают подобной нелепости, чтобы девок посылать на ночлеги. Это вовсе не женское дело.

С своей стороны мы полагаем, что единоличная деятельность приходского священника по искоренению распутства и других общественных пороков и недостатков никогда не будет иметь полного успеха, если она не опирается. на нравственные силы самих прихожан. Выражением же этих нравственных сил прихода служат церковно-приходские попечительства и братства, имеющие предметом своей деятельности и религиозно-нравственное усовершенствование прихожан. Священнику прежде всего следует обратить своё внимание на членов церковного попечительства или братства, раскрыть пред ними свои намерения и план действий, и нет сомнения, что эти лучшие и достойнейшие представители прихода будут и лучшими органами воздействия священника на прихожан. Из примеров других епархий мы знаем, что церковно-приходские попечительства делают обязательные для прихожан постановления относительно исполнения церковных требований и подвергают нарушителей их определённым штрафам. Что касается искоренения не целомудрия, то попечительства могли бы настоять на выполнении виновными эпитимий и вообще церковных наказаний и устранить в приходе многие неблаговидные обычаи, подающие повод к преткновениям. Но если бы попечительства и братства оказались несостоятельными и бессильными к искоренению таких вопиющих, безобразных обычаев, как совместные ночлеги парней и девок на поле; то священник может на вышеуказанных основаниях, относить дело к рассуждению епископа, который найдёт подобающие средства к пресечению зла. В этом отношении интересно и поучительно предложение высокопреосвященного Кишинёвского Павла местному духовенству, отпечатанное в Кишинёвских епархиальных ведомостях за прошлый год, где высокопреосвященный, изложив полученные им сведения о порче нравственности молодых крестьян обоего пола не табачных плантациях, особенно содержимых евреями; извещает своё духовенство, что он вошёл в сношение с губернским начальством о содействии к предотвращению и искоренению распутства, и вместе с тем приглашает духовенство к своей стороны следить за нравственностью их и особенно обращать внимание на общие для обоих полов ночлежные помещения на плантациях.

2) Второй из жгучих вопросов, поставленных о. Змачинским, касается беспомощности священника в своём приходе, зависимости его от сельских властей или пьяных, или безвластных. «Как тут поступить пастырю, спрашивает он, – что бы иметь влияние на этих людей и направлять к доброй цели их власть. Не прибегать же пастырю к магарычам, уполномочивая пьянства, и так сделавшееся огульным по многим сёлам! Не ходить же ему с жалобами на сельские власти по начальству! Это не в духе пастырства». Но этот вопрос отчасти находит для себя решение уже в предыдущем ответе. Из последнего видно, что священник не имеет законного основания официально привлекать волостные правления к содействию в исполнении его пастырских обязанностей; но может пользоваться помощью церковно-приходских попечительств и братств и, в случае нужды, обращаться к епархиальной власти.

3) «Укоренившиеся в крестьянах обычаи, – говорит о. Змачинский, противные уставам церкви и всякой доброй нравственности, так трудно отменяются, что единичная деятельность пастыря тут ничего не сделает, а нужна коллективная деятельность пастырей нескольких округов благочиния, смежных между собою». Указав для примера на рабство женщины, укоренившееся веками у крестьян и заявляющее себя дурными последствиями, – он продолжает: «нельзя ли общими силами пастырей смягчит это рабство? Нужно заговорить о нем с церковной кафедры везде в сёлах... Так как единичная деятельность пастыря не в силах разрешить все недоумения и вопросы, какие на каждом шагу являются в пастырской практике; то благовременно было бы обсуждение всех подобных вопросов на благочиннических съездах, и чтобы решения этих съездов были обязательны для окружного духовенства, по утверждении их архипастырем, и чтобы сообщаемы были соседним благочинническим округам, не признают ли и они удобным руководствоваться такими решениями. Это возбудило бы более деятельную пастырскую практику по некоторым вопросам и привело бы её к единству. А то в настоящее время мы видим такие факты: что один пастырь созидает в пастырской практике, то его сосед разрушает или игнорирует; и созидающий является новатором в глазах своих прихожан, к ущербу пастырского влияния, или даже к худшим последствиям».

В ответ на это Литовские епархиальные ведомости выразили только искреннее желание, чтобы «средство это было применяемо на наших благочиннических съездах. Много добра отсюда вышло бы, – говорят они, и эти съезды получили бы жизнь и надлежащую силу».

Мы с своей стороны заметим, что вопрос этот в некоторых епархиях вступает уже на практическую почву. Так напр., в Курских епархиальных ведомостях напечатан проект учреждения и действий блогочиннического совета и благочиннических съездов. К числу занятий съездов отнесено предпринятие мер к противодействию распространения современного вольномыслия по отношению к вере, церкви и её уставам, а также к искоренению предрассудков, суеверий, предосудительных поступков, пороков и обычаев, противных духу православной веры». Пожелаем, чтобы подобные проекты умножились и осуществились на практике. Но при этом не следует забывать, что благочиннические съезды в этом деле составляют только вторую, высшую инстанцию суда общественной совести, после церковно-приходских попечительств и братств, и потому решения этих съездов должны иметь в виду церковно-приходское представительство, его религиозно-нравственные нужды и уровень его развития в этом направлении. Иначе, решения благочиннических съездов по религиозно-нравственным вопросам и нуждам паствы, обращаясь к одним священникам и исходя от них, будут иметь бюрократический характер и далеко не принесут ожидаемой от них пользы.

4) Четвёртый из жгучих вопросов о. Змачинского есть вопрос о несвоевременном и безобразном справлении крестьянских свадеб. «По укоренившемуся традицией обычаю, крестьяне начинают свадьбу в субботу против воскресенья. Свадьба крестьянская представляет полный разгар дурных обнаружений, непочитаемых не только скверностью, но заявляемых, как удальство. Пунктуальное выполнение грязных обычаев свадебных крестьяне считают санкциею брака, а церковное таинство брака – принадлежностью его ex officio. Бывает так, что новобрачные не сходятся к сожитию две, три и более недели после венчания, пока отправится и не выполнятся свадебные обычаи. Кроткие вразумления священников не действуют. Указывают, что так делается в соседних сёлах. В субботу пред браком свадьба, в составе ста или более душ, ночью оглашает улицы скверными песнями, пляской и музыкой, в продолжении целой ночи, не церемонясь близостью церкви и дома священнического. Церковь воспрещает брак против праздников, а обычай тогда именно начинает свадьбу и оскорбляет канун праздника всем, чем только можно оскорбить его святость. Как поступить тут пастырю, если самые понятные внушения с церковной кафедры не действительны?»

«Мы думаем, – отвечает на это о. Б-н, что более действительными внушениями могут быть те, которые ратуют против очевидного для самих же прихожан зла, наприм. распутства. Но до такой высоты христианского сознания крестьяне не дошли ещё, чтобы считать недозволительными в канун праздника заветные обычаи старины глубокой, которые хотя действительно сопровождаются попойкой и козлогласованием, но нельзя сказать, чтобы были грязны. Напротив, в этих обычаях есть много трогательного и даже благоговейного; напр., когда собираются заквасить коровай, месить его, посадить в печь, стричь волосы невесте или жениху и т. п., тогда крестьяне поют песни, которые дышат либо набожным обращением к подателю благополучия, либо близкими сердцу мотивами их родного быта. Следов., если священник горячо обрушится на эту сторону быта прихожан, то его внушения не только не возымеют никакого действия, но покажутся им требованиями аскетизма, бременами неудобоносимыми, лишнею придирчивостью, тем более что в интеллигентных слоях тоже справляется девичник. Из сказанного позволяем себе сделать такой вывод, что если бывают случаи, когда пастырю приходится соединять змеиную мудрость с незлобием голубя, то в данном случае невозможно ему не отнестись в известной мере снисходительно к бытовым традициям национального свойства. А потому лучше стараться очищать их от приразившегося к ним пьянства либо бесчинства; даже можно воспользоваться ими, делая сравнения нынешнего века с прежним и посрамляя за то, что обычаи заветной старины остались, но той нравственной силы уже не имеют, какую имели в старину. Гораздо большее значение для священника должна составлять забота отучить прихожан от обычая – прямо из-под венца спешить в корчму, где шинкарь и шинкарка (из евреев), разыгрывая роль посаженных родителей, встречают новобрачных с хлебом–солью». Против этого обычая (местного) о. Б–н советует действовать соответственными пастырскими вразумлениями.

Мы прибавим к этому, что немалым подспорьем для священника в уничтожении безобразных брачных обычаев может быть деятельность церковных попечительств и братств в том же роде. По крайней мере, мы читаем в Тульских епархиальных ведомостях об Иворовском попечительстве, что оно совершенно уничтожило песни и звонки при отправлении свадебного поезда к церкви и искоренило суеверие, по которому кто из брачующихся прежде станет правою ногою на подножник, тот будто бы и будет больший. Что же касается отсрочки сожительства новобрачных после венчания, – то она положительно воспрещена Высочайшим указом из св. Синода от 16 ноября, 1744 года, в котором сказано: «известно де Ея Императорскому Величеству учинилось о являющихся в малой России браках таких, что по отправлении церковном брачного таинства, того ж времени разлучився, по нескольку лет до называемого по их обычаю брачного веселья живут в разных местах, а некии из них после оного таинства и к вечному между собою разлучению поступают, и для того всемилостивейше соизволила указать – оный церкви противный обычай всеконечно пресечь и впредь того чинить не попускать».

5) «По праздникам и воскресеньям, – говорить о. Змачинской – в корчме сельской играет музыка; тут собирается множество мужчин, женщин и детей. Пожилые мужчины пьянствуют, сквернословят, бранятся, дерутся, а молодые мужчины и женщины пляшут, дети глазеют на старых. Там пьяные служат худым примером для молодых. Священник предлагает: изберите себе другое место, где бы молодёжь собиралась поплясать под музыку, а не в корчме. На это отвечают категорически: где мы, там пусть будут и наши дети; не нами началось, не нами и кончится. Почему об этом нигде никто ничего не говорит? После такого ответа отпадает охота у самого ревностного священника затрагивать подобные вопросы.»

Кто с этим не согласится? замечать о Б–н. Но и то надо признать, что корчма составляет для деревенских жителей пока единственное место общественных развлечений и свободных собраний: тут их клуб, театр, биржа, гулянье, сходки, сделки и т. п. Разве только распространение грамотности отвлечёт простонародье к более разумным развлечениям. Современен, может быть, воскресные чтения, народные читальни, дешёвая газетка, либо русские харчевни с чаем, мёдом, калачами, качелями, каруселями и т. п. представят противовес корчемному злу и полугару. Думаем, что весьма сильным средством привязать к домашнему очагу было бы распространение чаепития. Но пока, что бы родители пи говорили и как бы они ни возражали, надо оберегать по крайней мере детей и девиц от происходящих в корчме сцен. – Впрочем, посещение корчмы в воскресный день ещё может иметь за собою то извинение, что выехавшие к обедне и на базар для покупки и продажи проголодаются, либо не могут обойтись без того, чтобы не закрепить какой-либо сделки, по заведённому, магарычом. Но больнее всего то, что в свободные первые дни святок и Пасхи корчмы также наполняются преизлиха. Тут не может быт извинения, и против этого восставать надобно всею силою слова. В одной местности на Волыни школьной учитель, стенавший себе уважение, объявил пред светлым праздником поселянам, что если кто пойдёт в первые три дня в корчму, то это будет для него доказательством, что он жил между ними столько лет бесполезно и пойдёт на другое место. Это до того подействовало, что ни один крестьянин в первые три дня Пасхи не был в шинке, так что шинкарь прибегал к учителю с слёзными мольбами спасти его от разорения. Между тем учитель, чтобы доставить разумное развлечение, распорядился на училищном дворе поставить качели, и все село собиралось веселиться на этот двор. Конечно, на такую энергическую меру не каждый может решиться; однако можно подобрать что-либо подходящее, в роде предупреждения, что если в первые дни великого праздника корчмы будут посещаемы, то священник в то лето не будет обходить село или деревню крестным ходом; ибо нельзя же гневить Бога и в тоже время рассчитывать на незаслуженные от Него милости. Не мешает также иметь в виду закон 18-го Июля, 1868 г., по которому сельским обществам предоставлено право составлять мирские приговоры о прекращении раздробительной продажи в питейных заведениях в наиболее чтимые церковью дни.

Об извержении из сана или низложении⁶³[cccxcv].

Точно такое же действие оказывало изложение и на священно-служебные права диаконов. Тот же собор Анкирский диаконам, впадшим в идолослужение, но потом «возобновившим подвиг веры», повелевает «престати от всякого священного служения, от возношения хлеба и чаши, и от провозглашения молений» (Пр.2)⁶⁴.

II. В общее понятие «извержения» входило далее лишение прав чести. Вследствие своего высокого положения в среде христиан, клирики имели много внешних преимуществ сравнительно с мирянами и пользовались большим почётом и уважением со стороны последних. Выражением такого почтения служили прежде всего те возвышенные наименования, какие усвояли христиане своим пастырям. Так епископы назывались в древности: «князьями, вождями и управителями церкви», – кроме того отцами отцев, папами и патриархами (последние два наименования употреблялись не в специальном смысле, а прилагались вообще к епископам), наместниками Христа и ангелами церквей»⁶⁵. К этим возвышенным наименованиям не редко прилагались не менее возвышенные эпитеты. Таковы напр.: блаженнейший, благословенный, преславный и т. п.⁶⁶ Подобные же почётные наименования усвоились и прочим клирикам, применительно к степени их иерархического достоинства. – К числу преимуществ и почестей относилось также «восседание» клириков (высших) в алтаре в определённое время богослужения, чего не дозволялось мирянам. Наконец преклонение главы пред епископами и пресвитерами для принятия от них благословения, целование их рук и т. п., – все это служило знаком особого почтения, оказываемого клиру народом.

Этих немногих замечаний достаточно для того, чтобы видеть, что сфера преимуществ и отличий, какими пользовался в древней церкви клир, была не мала, и что потери, какие в этом отношении влекло за собою «низложение» были весьма значительны и ощутительны. Что лишение прав чести составляло непременную принадлежность низложения, – это не нуждается в особенно сильных доказательствах. В этом убеждают нас прежде всего простые соображения здравого смысла. Во всех сферах служебной деятельности потеря должности всегда соединяется с лишением тех почестей, которыми окружалась известная должность. Тоже самое непременно должно быть и действительно было при лишении клировых должностей. Хотя между правилами церковными мы и не встречаем таких, которые прямо и очевидно связывали бы низложение с потерею прав чести, однако ж между ними можно встретить такие, которые, хотя и косвенно, приводят нас к этой мысли. Собор Антиохийский, повторив постановление Никейского собора о времени празднования Пасхи и угрожая низложением тем из клириков, которые станут праздновать Пасху вместе с Иудеями, замечает между прочим, что «изверженные лишаются и внешния чести, каковые были они причастны по святому правилу и Божию священству» (пр. 1). Хотя это правило столько же говорит в пользу нашей мысли, сколько и против неё, т. е. с одной стороны оно действительно доказывает, что низложенные лишались иногда «внешния чести», с другой стороны ясно даёт видеть, что это случалось только иногда, – тем не менее оно имеет для нас важное значение, как подтверждение того, что извержение из сана соединялось иногда с потерею прав чести. Этого пока для нас и достаточно. Выше мы видели, что соборы, когда хотели оказать некоторое снисхождение извергаемым, по вниманию к каким-нибудь извиняющим обстоятельствам, находящимся на стороне последних, всегда ясно замечали о сохранении низлагаемыми прав чести. Так, например, Анкирский собор, лишая пресвитеров «идоложертвовавших, но потом возобновивших подвиг веры» священно-служебных прав, ясно при этом замечает, что таковые не должны быть лишаемы «чести седалища» (1) – одного из важных внешних преимуществ. Подвергая такому же наказанию диаконов, собор ясно добавляет им «имети присвоенную им честь» (2). Точно такое же замечание делает Василий Великий при определении наказания пресвитеру, вступившему в незаконный брак (27). Чрез рассмотрение этих правил мы можем прийти к следующим двум заключениям: а) все означенные прибавления соборы и отдельные отцы делали с тою целью, чтобы показать, что речь идёт не о полном и совершенном низложении, а только об одной части оного, или, точнее сказать, не о низложения в собственном смысле слова, а о другом виде наказания (как об этом говорено выше); b) во всех тех церковных определениях, где нет подобных ограничений и прибавлений, и где карательный приговор просто выражается словами «да будет извержен», или «да извержется из своего чина», речь идёт о полном низложении, следовательно простирающем свои действия и на права чести. – Если мы обратимся далее к истории, то увидим, что хотя соборы иногда дозволяли низложенным клирикам пользование «внешнею честью», но делали это по одному снисхождению. Так первый Вселенский собор лишив Милетия священно-служебных прав и преимуществ, и дозволив ему «сохранить имя своего достоинства», ясно заметил в своём карательном приговоре, что он «желал оказать Милетию более человеколюбия, хотя последний, судя строго, не заслуживал никакого снисхождения»⁶⁷. Значит, если бы Милетию собор не оказал снисхождения, то он вместе с правами служебными лишился бы и внешних преимуществ, связанных с епископским саном. – Некоторого рода подтверждение для своей мысли мы находим наконец в следующем постановлении VI Вселенского собора: «оказавшиеся виновными в преступлениях, противных правилам, и за сие подвергнутые совершенному извержению из своего чина, и в состояние мирян изгнанные, аще, приходя добровольно в раскаяние, отвергают грех, за который лишились благодати и от оного совершенно устраняют себя: да стригутся по образу клира» (21). Если таким образом лишённые сана клирики низводились в сословие мирян, если далее они теряли даже свои внешние отличия и только в награду за раскаяние получали право на стрижение волос «по образу клира», то о сохранении ими внешних прав чести не может быть и речи.

Рассмотрим правильный ход болезни. Наступлению болезни предшествуют, большею частию, ненормальные болезненные явления, состоящие в ощущении утомления, общей слабости, головной боли, иногда рвоты, частых ознобов, насморка, кашля, отсутствия аппетита, жажды. Вместе с теми явлениями у больного обнаруживается горячечное состояние. Температура тела больного сразу повышается до 39–40 по термометру Цельсия⁶⁹. Такое повышение температуры длится обыкновенно приблизительно один день. На другое утро уже горячечное состояние или совершенно прекращается, и температура больного приходит к норме или чаще – слабо повышенная температура тела больного наблюдается ещё дня два–три, в течение которых к вечеру только температура тела обыкновенно более повышается, но утром же замечается, большею частию, самое незначительное её повышение, или даже в это время она приходит к норме. Иногда довольно редко в эти дни болезни, с уменьшением горячечного состояния, уменьшаются и остальные, описанные выше, болезненные явления; у больного возвращаются бодрость и аппетит. При таком течении болезни, и больной и окружающие полагают, что имеют дело с лёгкой и проходящей простудой. Однако же появление сыпи на теле больного на четвёртый или пятый день болезни и возвращение горячки рассеивают их заблуждение. В большинстве же случаев и с ослаблением лихорадочного состояния у больных на второй день болезни остаются признаки, указывающие на существование не простой простуды. Боль головная мучит больного и сосредоточивается, главным образом, в области лба, отличаясь характером давящей боли. Насморк усиливается, нос делается как бы закупоренным и выделяет в обильном количестве прозрачную, солёную жидкость; зуд в носу бывает постоянный, что вызывает частые приступы чихания. При этом иногда у детей бывают и кровотечения из носа. Вместе с этим глаза и веки наливаются кровью; веки припухают, глаза слезятся, появляется боль в глазах и сильная боязнь света. В следствие сильного насморка, лицо делается одутловатым. Кашель усиливается; по большей части он бывает сухой, хриплый и упорный. При появлении такого кашля, при описанных других явлениях, можно наверное предсказать наступление кори. Обыкновенно такой кашель за несколько часов, много – за сутки, предшествует появлению на теле больного коревой высыпи. Голос при этом становится грубым, или даже совершенно хриплым. Отхаркивания мокроты при кашле, большею частию, не бывает, при этом иногда бывает сдавление, боль в груди, а иногда и приступы удушья, не имеющие впрочем, при правильном течении болезни, дурного значения. Больной часто жалуется на боль в зеве, при осмотре которого, в нем замечается простая краснота и припухлость миндалевидных желёз. Болезненные припадки со стороны кишечного канала бывают редки, кроме только потери аппетита. Иногда бывает незначительный понос, в редких только случаях принимающий опасную форму. Также редкое явление в этом периоде болезни составляют судороги. В особенно исключительных случаях такой вид болезни, период предвестников, продолжается до 6–7 суток. Обыкновенно же описанные выше болезненные явления при кори продолжаются до четырёх суток болезни. На четвёртый же, или (много) пятый день болезни обыкновенно начинается период высыпания. Он характеризуется появлением на теле больного сыпи. Правильно развитая коревая сыпь состоит из круглых, иногда продолговатых или полулунной формы ярко красных, иногда с синеватым отливом, пятен, величиною от ½ до 4 линий во диаметре. Края этих пятен редко бывают ровны, большею же частию зубристы. Пятна эти, большею частию, отделяются одно от другого здоровой бледной кожей, иногда же они сидят на коже некоторых частей тела так тесно одно возле другого, что представляют сплошную равномерную красноту, на значительном пространстве кожи. Коревые пятна представляются несколько возвышенными над поверхностью окружающей их здоровой кожи и при давлении пальцем краснота и очертания их исчезают, являясь снова, по отнятии давящего пальца; только часто бывающий и более выдающийся центр коревого пятна не теряется и при давлении на него пальцем (пятна с пузырями в средине). Раньше всего коревая сыпь является на лице, прежде всего на подбородке; за тем на лбу, висках, щеках и на части головы, покрытой волосами. Затем сыпь последовательно переходит на шею и грудь и наконец, на верхний и нижние конечности, где она обыкновенно бывает менее выражена, в сравнении с другими частями поверхности тела. На верхних и нижних конечностях сыпь, в лёгких случаях болезни бывает менее густа и, большею частию, меньшей величины. Лице представляется всегда наиболее покрытым сыпью при кори; сыпь на лице обыкновенно более красна, чем на других частях тела. Часто даже замечается на лице, при коревой сыпи, припухание кожи. Коревые пятна на теле больного всегда бывают неправильного очертания и неправильно рассеяны. В весьма редких только случаях замечается сплошное слитие коревой сыпи на всем теле больного. Кожа, соответствующая местам сгибания суставов, пятки, подошвы и ладони не составляют исключения в появлении и на этих местах сыпи при кори. При слабом развитии у больного коревой сыпи пятна представляются редкими, редко сливающимися, или расположенными отдельными группами; а на некоторых частях тела в таком случае сыпи и совсем не бывают.

Вместе с высыпанием на теле больного коревых пятен, замечается изменение и в температуре тела больного. Незначительное обыкновенно, замечаемое пред высыпанием, лихорадочное состояние у больного, с появлением высыпа, сразу усиливается. В большинстве случаев, около 36 часов, после начала высыпания, температура тела больного достигает наивысшего своего развития, усиливаясь каждый раз больше к ночи и несколько ослабляясь по утрам. Во время повышения температуры, коревая сыпь делается наиболее красной, пятна её наиболее развитыми, часто чувствуется зуд на коже, Лице в это время особенно становится красным и даже припухшим. Глаза снова краснеют, в них появляется боль, светобоязнь, слезотечение. Появляются также боли во рту и зеве, является влажный кашель, с отделением слизисто-гнойной мокроты; часто у больного начинается понос. К этому присоединяется и усиление нервных явлений головной боли, головокружения, бреда и т. д. Период высыпания при кори продолжается от 1 до 2 суток; по прошествии этого времени сыпь достигает наивысшего своего развития. В таком наибольшем развитии своём сыпь остаётся обыкновенно 1–4 ½ суток и это время называется период цветения сыпи.

По прошествии означенного времени, значит, на седьмые или восьмые сутки от начала болезни одутловатость на лице исчезает и сыпь начинает бледнеть. Вместе с этим, температура больного, достигающая в периоде цветения maximum’а своей высоты, начинает понижаться, так что уже чрез 1 ½ – 2 ½ дня температура тела больного возвращается к норме, если, разумеется, болезнь течёт правильно, без осложнений. Где сыпь появилась раньше, там, при падении температуры тела она и прежде начинает исчезать. Так что сыпь начинает исчезать в следующем порядке – сначала на лице, потом последовательно на голове, туловище, плечах и бёдрах; предплечья и кисти рук, а также голени и ступни ног, по большей части, бывают дольше покрыты коревой сыпью. Иногда бывает, что при падении лихорадки и начавшемся обесцвечивании сыпи, температура больного снова повышается; тогда и побледневшая сыпь начинает опять краснеть, однако же в таком виде она остаётся не долго и краснота её в этом случае никогда не доходит до прежде бывшей красноты. Хоть редко, но случается, что с начинающимся падением высокой температуры тела больного, сыпь сразу исчезает на всем теле; такое явление, впрочем, по наблюдениям, не составляет дурного признака. При исчезании сыпи на теле коревого больного, вместе с побледнением её, сначала исчезает слитие пятен, так что пятна на теле редеют и становятся более отделёнными друг от друга пространствами здоровой кожи. При этом замечавшаяся возвышенность пятен исчезает и те маленькие возвышения, которые наблюдаются часто в центре пятен (пупырышки), ври полном развитии сыпи. Редко пятна коревой сыпи сразу исчезают после начавшегося их побледнения бесследно. Почти же всегда на месте бывших красных пятен коревой сыпи остаются пятна жёлтого или бурого цвета, остающиеся от 3-х до 14-ти дней и неизменяющие своего цвета и во время давления на них пальцем. За тем пятна эти более бледнеют и постепенно совершенно исчезают. Чем краснее была коревая сыпь, тем более тёмные пятна остаются после неё на теле больного и тем дольше они существуют, пока не сойдут совершенно. Между восьмым и двенадцатым днём от начала болезни, обыкновенно у больных начинается период шелушения кожицы, продолжающийся, средним числом, недели полторы. В это время, при видимом улучшении с каждым днём состояния больного, происходит отслаивание верхнего покрова кожи, в виде мелких отрубовидных пластинок, на местах, где были расположены коревые пятна. Более всего шелушение кожи замечается на лице; однако же часто оно замечается в значительной степени и на поверхности всего тела. Случаи, где, после перенесённой кори, не бывает шелушения кожицы крайне редки. Вместе с тем с падением лихорадки и исчезновением высыпи и остальные болезненные припадки мало-помалу начинают ослабевать. Кашель уменьшается, насморк, краснота глаз, слезотечение и светобоязнь проходят; отправления кишечного канала становятся совершенно правильными, сон становится покойным, правильным, аппетит возвращается; больные с каждым днём начинают чувствовать себя бодрее. При таком улучшении всех болезненных явлений, больные скоро становятся на ноги и чрез недели три от начала болезни могут считаться уже совершенно здоровыми. Таково обыкновенное, нормальное течение кори, по преимуществу, замечаемое в наших эпидемиях кори.