Ожесточение. Отчего черствеют сердца

Алек­сандр Тка­ченко

Оглав­ле­ние


Отчего сердце чело­ве­че­ское оже­сто­ча­ется? Ответ кажется про­стым и оче­вид­ным: от пере­не­сен­ных стра­да­ний и тягот, от нужды, от непо­силь­ного горя… А если еще точнее — от люд­ской злобы и бес­чув­ствия, на кото­рые чело­век просто вынуж­ден был научиться отве­чать тем же. Вроде бы все тут логично и пра­вильно. Но — лишь на первый взгляд. 

При более серьез­ном рас­суж­де­нии эта про­стая схема не выдер­жи­вает ника­кой кри­тики. Уже хотя бы потому что огром­ное мно­же­ство людей сумели не оже­сто­читься и сохра­нить спо­соб­ность к любви и мило­сер­дию в самых чудо­вищ­ных усло­виях — на войне, в конц­ла­ге­рях, в пала­тах для неиз­ле­чимо боль­ных. И напро­тив — вполне бла­го­по­луч­ные, ни в чем не нуж­да­ю­щи­еся и ничем не стес­нен­ные люди могут вести себя так, будто у них вместо сердца — камень. А самое глав­ное, если при­нять мысль о том, что оже­сто­че­ние чело­века — резуль­тат воз­дей­ствия на него извне, то с неиз­беж­но­стью нужно будет при­знать, что чело­век несво­бо­ден в своем выборе между мило­сер­дием и черст­во­стью, что выбор этот цели­ком зави­сит от обсто­я­тельств его жизни, а добрым и отзыв­чи­вым спо­со­бен быть только тот, кому судьба всю дорогу выда­вала одни лишь медо­вые пря­ники. Однако прак­тика убе­ди­тельно дока­зы­вает, что в реаль­ной жизни все обстоит ровно наобо­рот: как раз люди хлеб­нув­шие в жизни лиха куда чаще бывают спо­собны к состра­да­нию и уча­стию в чужой беде. И потом все мы хорошо знаем, что именно в пре­одо­ле­нии тра­ги­че­ских обсто­я­тельств выяв­ляют себя самые лучшие, самые бла­го­род­ные и воз­вы­шен­ные чело­ве­че­ские каче­ства. Само­от­вер­жен­ность, геро­изм, жерт­вен­ность в прин­ципе невоз­можны там, где все хорошо и где нет чело­ве­че­ского горя и стра­да­ний. 

Таким обра­зом, оче­видно, что тяготы жизни — лишь одно из воз­мож­ных усло­вий оже­сто­че­ния сердца чело­века, но никак не его при­чина. Это только собака, как известно из дет­ской песенки, бывает куса­чей от жизни соба­чьей. Ну так на то она и собака, у нее нет эти­че­ских кри­те­риев и сво­боды нрав­ствен­ного выбора. Чело­века опре­де­лять по этой же линейке можно лишь в том случае, если хочешь его уни­зить и при­рав­нять к живот­ному.

Лед­ни­ко­вый период

Но откуда же тогда берется столько оже­сто­че­ния в людях? За при­ме­рами далеко ходить нет нужды:

И ведь боль­шей частью ника­ких особо страш­ных бед при этом в нашей жизни не про­ис­хо­дит. Повод к началу такого «лед­ни­ко­вого пери­ода в сердце» может быть настолько ничтож­ным, что мы даже не всегда спо­собны его отсле­дить. Просто в опре­де­лен­ный момент вдруг кон­ста­ти­ру­ешь, что живешь словно бы в какой-то кап­суле, отде­ля­ю­щей тебя от всего осталь­ного мира, и любая попытка про­биться к тебе извне не вызы­вает в твоем сердце ничего, кроме раз­дра­же­ния и непри­язни. Соб­ственно, само слово «оже­сто­чить» бук­вально и озна­чает — сде­лать жест­ким, твер­дым, неспо­соб­ным вос­при­ни­мать какое-либо воз­дей­ствие извне. Не слу­чайно ведь про­ти­во­по­лож­ное жесто­ко­сер­дию каче­ство чело­века при­нято обо­зна­чать в тех же кате­го­риях, но с обрат­ным знаком — «мяг­ко­сер­деч­ный». То есть спо­соб­ный к пере­мене своего сердца, сохра­нив­ший эмо­ци­о­наль­ную пла­стич­ность.

Как же про­ис­хо­дит в чело­веке потеря такой дра­го­цен­ной спо­соб­но­сти? 

В хри­сти­ан­стве, без­условно, есть ответ на этот важный для каж­дого чело­века вопрос. Но для того чтобы пра­вильно его понять, необ­хо­димо сде­лать неболь­шой экс­курс в текст Свя­щен­ного Писа­ния. 

Казни еги­пет­ские

Есть в Библии место, кото­рое можно рас­смат­ри­вать как некий уни­вер­саль­ный ключ к пони­ма­нию чело­ве­че­ского жесто­ко­сер­дия во всех его мно­го­об­раз­ных про­яв­ле­ниях. Это исто­рия с фара­о­ном, к кото­рому Бог отправ­ляет про­рока Моисея выз­во­лять еврей­ский народ из раб­ства, и гово­рит ему при этом стран­ные слова: …когда пой­дешь и воз­вра­тишься в Египет, смотри, все чудеса, кото­рые Я пору­чил тебе, сделай пред лицем фара­она, а Я оже­сточу сердце его, и он не отпу­стит народа (Исх.4:21). Далее на Египет обру­ши­ва­ется целая череда бед­ствий, извест­ных под назва­нием «казни еги­пет­ские». В резуль­тате испу­ган­ный фараон сна­чала все-таки отпус­кает евреев домой, запла­тив им за годы раб­ства очень бога­тую ком­пен­са­цию. Но потом меняет свое реше­ние, отправ­ля­ется за ними в погоню, и в резуль­тате — гибнет в море со всем своим вой­ском1

В при­ве­ден­ных выше словах Бога можно уви­деть вопи­ю­щую неспра­вед­ли­вость. Еще бы: Сам ведь оже­сто­чил фара­ону сердце, а потом стал его же нака­зы­вать, и, в конце концов, погу­бил? Не уди­ви­тельно, что именно это место Библии ока­за­лось осел­ком, на кото­ром отта­чи­вали свое ост­ро­умие сна­чала совет­ские, а за ними — и сего­дняш­ние про­па­ган­ди­сты ате­изма. Однако поспеш­ные выводы во все вре­мена были сви­де­тель­ством не очень глу­бо­кого ума. И раз уж речь идет о реплике из Библии, навер­ное, есть прямой резон озна­ко­миться с тол­ко­ва­нием, кото­рое дает на нее Цер­ковь

Грязь и солнце

Слова «оже­сточу сердце», каза­лось бы, гово­рят о каком-то насиль­ствен­ном дей­ствии со сто­роны Бога, кото­рое лишает фара­она сво­бод­ного воле­изъ­яв­ле­ния. Но сама логика биб­лей­ского повест­во­ва­ния прямо гово­рит об обрат­ном. На это обра­щает вни­ма­ние пре­по­доб­ный Ефрем Сирин: «Если Бог оже­сто­чает сердце, то в сердце, кото­рое оже­сто­чает Бог, не могут про­ис­хо­дить пере­мены. Если же фараон, терпя нака­за­ние, гово­рит: «Отпущу», а по мино­ва­нии казни удер­жи­вает и не отпус­кает евреев, то значит, что оже­сто­че­ние сердца его было не от Бога, но от внут­рен­него рас­по­ло­же­ния, по кото­рому во время нака­за­ния готов он соблю­дать запо­ведь, а как скоро полу­чает облег­че­ние — попи­рает законы…». Соб­ственно, так оно все и про­ис­хо­дило: далее в Библии прямо гово­рится …И увидел фараон, что сде­ла­лось облег­че­ние, и оже­сто­чил сердце свое и не послу­шал их2, как и гово­рил Гос­подь (Исх.8:15)

Фараон сам оже­сто­чил свое сердце, и никто его к этому не при­нуж­дал, а уж тем более этого не делал Бог. Но тем не менее оче­видно, что Бог как-то участ­во­вал в этом, иначе не было бы смысла в словах Я оже­сточу. Вот только харак­тер этого уча­стия был совер­шенно иным, нежели может пока­заться при поверх­ност­ном про­чте­нии биб­лей­ского текста. 

Свя­ти­тель Фео­фи­лакт Бол­гар­ский пишет о при­чи­нах оже­сто­че­ния сердца фара­она так: «Что же значит — Бог оже­сто­чает? Каза­лось бы, это нелепо. Но о Боге гово­рится, что Он сделал жесто­ким гряз­ное сердце фара­она, подобно тому как солнце делает жест­кой грязь. Каким же обра­зом? Дол­го­тер­пе­нием, ибо Он делал его жесто­ким, являя к нему дол­го­тер­пе­ние. Здесь слу­чи­лось подоб­ное тому, что бывает, когда кто имея у себя пороч­ного слугу, обра­ща­ется с ним чело­ве­ко­лю­биво. Чем чело­ве­ко­лю­би­вее обра­ща­ется с ним, тем худшим делает его, не потому, будто сам научает его пороку, но потому, что слуга поль­зу­ется дол­го­тер­пе­нием его к уве­ли­че­нию своей пороч­но­сти, потому что пре­не­бре­гает этим дол­го­тер­пе­нием».

То же самое гово­рит и свя­ти­тель Феофан Затвор­ник, рас­про­стра­няя этот прин­цип с биб­лей­ской ситу­а­ции на все случаи чело­ве­че­ского оже­сто­че­ния вообще: «Слово оже­сто­чает не так сле­дует пони­мать, что Бог силою Своею про­из­во­дил оже­сто­че­ние в сердце непо­кор­ных, подобно фара­ону, а так, что непо­кор­ные нравом, под дей­ствием мило­стей Божиих, сами, по своему зло­нра­вию, не умяг­ча­ются, а более и более оже­сто­ча­ются в своем упор­стве и непо­ко­ри­во­сти».

Бог и совесть

Итак, слова об оже­сто­че­нии Богом сердца фара­она — не более чем фигура речи. Подоб­ным обра­зом в извест­ной лири­че­ской песенке гово­рится: «Ах, эта девушка меня с ума свела, Раз­била сердце мне, покой взяла». Хотя оче­видно, что с ума тут сводит себя сам пылкий поклон­ник, а упо­мя­ну­тая девушка может быть вообще не в курсе его когни­тив­ных и эмо­ци­о­наль­ных про­блем. 

Фараон сам оже­сто­чил свое сердце. И в этом факте можно уви­деть тот самый, упо­мя­ну­тый выше ключ к пони­ма­нию причин люд­ского жесто­ко­сер­дия. Ока­зы­ва­ется, твер­дым, словно засох­шая на солн­це­пеке грязь, наше сердце ста­но­вится в ситу­а­ции, когда нам откры­ва­ется Бог. И совсем необя­за­тельно это должно про­ис­хо­дить через вели­кие и страш­ные чудеса, подоб­ные тем, через кото­рые Бог являл Себя фара­ону. В нашей повсе­днев­ной жизни все обстоит куда проще, но тем самым и куда тра­гич­нее для нас — мы оже­сто­ча­емся, когда нам откры­ва­ется истина. Ведь, если опре­де­лять совсем просто, истина — то, что есть на самом деле, в про­ти­во­по­лож­ность обману или заблуж­де­нию. И когда чело­век вдруг начи­нает видеть себя именно так — без иллю­зий и само­об­мана, — это может ока­заться для него очень тяже­лым испы­та­нием, даже без каких-либо зна­ме­ний или чудес свыше. Ведь так непро­сто бывает осо­знать, что ты, мягко говоря, неправ в своих мыслях, словах или поступ­ках, даже когда эта неправота для тебя самого оче­видна. 

И тогда воз­можны два вари­анта реак­ции на открыв­шу­юся кар­тину своей жизни. Первый — это пока­я­ние, при­зна­ние своей ошибки, жела­ние испра­виться. Второй — глухая защита от уви­ден­ного, жест­кий блок, оттор­же­ние. Но… оттор­же­ние чего? Того, что есть на самом деле, то есть — истины! Так чело­век заку­по­ри­вает себя в некий духов­ный пан­цирь, отде­ля­ю­щий его от реаль­ного мира, так оже­сто­ча­ется чело­ве­че­ское сердце. 

Однако каким же обра­зом во всем этом участ­вует Бог, и почему это болез­нен­ное осо­зна­ние своей неправоты сле­дует счи­тать встре­чей с Ним? Дело в том, что у каж­дого чело­века есть уди­ви­тель­ное свой­ство, поз­во­ля­ю­щее нам без­оши­бочно опре­де­лять нрав­ствен­ное содер­жа­ние наших дей­ствий. Это — совесть, кото­рую пре­по­доб­ный авва Доро­фей прямо назы­вает боже­ствен­ным светом в нашей душе: «Когда Бог сотво­рил чело­века, то Он всеял в него нечто Боже­ствен­ное, как бы неко­то­рый помысл, име­ю­щий в себе, подобно искре, и свет и теп­лоту; помысл, кото­рый про­све­щает ум и пока­зы­вает ему, что доброе, и что злое: сие назы­ва­ется сове­стью, а она есть есте­ствен­ный закон». Поэтому дей­ствие нашей сове­сти с доста­точ­ным осно­ва­нием можно счи­тать дей­ствием Бога: ведь не слу­чайно каждый из нас на опыте знает, как совесть может всту­пать в кон­фликт с нашими пла­нами, оцен­ками, реше­ни­ями. Оче­видно, что в при­роде чело­века она как бы «не совсем наша», и по отно­ше­нию к лич­но­сти чело­века пара­док­саль­ным обра­зом явля­ется неким ее оппо­нен­том. Эта искра боже­ствен­ного, при­су­щая нашей душе, и высве­чи­вает перед нами ту неправду, кото­рую мы совер­шаем или даже еще только соби­ра­емся совер­шить. Кроме того, в хри­сти­ан­стве дистан­ция между этикой в отно­ше­ниях с Богом и этикой меж­че­ло­ве­че­ских отно­ше­ний прак­ти­че­ски све­дена к нулю сло­вами Христа: так как вы сде­лали это одному из сих бра­тьев Моих мень­ших, то сде­лали Мне (Мф. 25:40). И когда мы не желаем при­знать оче­вид­ной своей неправоты перед любым чело­ве­ком, это озна­чает не что иное, как оже­сто­че­ние нашего сердца перед Самим Хри­стом. 

Воск и глина

Ну и, нако­нец, еще один аргу­мент. В Еван­ге­лии Гос­подь прямо отож­деств­ляет истину — с Собой:  Я есмь путь и истина и жизнь (Ин.14:6). Здесь слово «истина» озна­чает уже не просто некую дан­ность, име­ю­щую место в дей­стви­тель­но­сти, а нечто неиз­ме­римо более высо­кое и важное. Истина в бого­слов­ском пони­ма­нии — это твор­че­ский замы­сел Божий о мире и о чело­веке, то, какими мы должны быть, согласно Божьему замыслу. 

Через душев­ную боль наша совесть еже­дневно пока­зы­вает нам, где мы укло­ни­лись от этой Истины, где мы укло­ни­лись от Христа. И не так уж важно, в каких обсто­я­тель­ствах это про­изой­дет: обидим ли мы жену или сами оби­димся, накри­чим на детей или просто с раз­дра­же­нием толк­нем слу­чай­ного про­хо­жего в улич­ной давке.

Ведь под сол­неч­ными лучами раз­лич­ные веще­ства ведут себя очень по-раз­ному: воск — раз­мяг­ча­ется, обре­тает спо­соб­ность при­нять новую форму, изме­ниться. Глина же, наобо­рот, твер­деет, сохнет, ста­но­вится жест­кой и нечув­стви­тель­ной к паль­цам гон­чара или скуль­птора. Так и сердце чело­века — при встрече с Богом может либо раз­мяг­читься, подобно воску, либо — ока­ме­неть, словно глина. А вот чему его упо­до­бить — глине или воску, — это решает лишь сам чело­век, в этом и заклю­ча­ется боже­ствен­ный дар сво­боды, полу­чен­ный людьми еще при сотво­ре­нии. Внеш­ние обсто­я­тель­ства нашей жизни могут быть самыми раз­но­об­раз­ными — бла­го­при­ят­ными, или кош­мар­ными; ров­ными, словно шос­сей­ная дорога, или уха­би­стыми, как раз­би­тый про­се­лок. Но оже­сто­чить или смяг­чить на этих путях свое сердце чело­век может только по соб­ствен­ной воле — когда Бог откроет ему Себя в каком-нибудь совсем непри­мет­ном для сто­рон­него наблю­да­теля случае. Так вполне бла­го­по­луч­ный и счаст­ли­вый богач из еван­гель­ской притчи каждый день отка­зы­вал в мило­сти Христу, хотя перед ним был всего лишь покры­тый коро­стой нищий бомж Лазарь. Так бла­го­ра­зум­ный раз­бой­ник, за свои пре­ступ­ле­ния при­го­во­рен­ный к мучи­тель­ной смерти, уже на кресте нашел в себе душев­ные силы пожа­леть рас­пя­того рядом с ним Гос­пода.


При­ме­ча­ния:

1 Подроб­нее обо всей этой исто­рии можно про­чи­тать в биб­лей­ской книге “Исход”. — А. Т. 

2 Моисея и его брата. — А. Т. 

журнал “Фома”

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки