Н. Езерский
Религия и политика

Оглав­ле­ние

Ори­ги­нал статьи

***

Кризис, вско­лых­нув­ший всю рус­скую жизнь до самого дна, не мог есте­ственно не кос­нуться одной из сторон не только рус­ской, но вообще чело­ве­че­ской жизни, и рели­ги­оз­ный вопрос все чаще ста­вится перед нынеш­ним поко­ле­нием не в дог­ма­ти­че­ской, а чисто прак­ти­че­ской форме: каково должно быть отно­ше­ние обще­ствен­ного дви­же­ния к рели­гии и обратно. Во всей обла­сти запу­тан­ных вопро­сов совре­мен­но­сти едва ли най­дется один, кото­рый вызы­вает больше раз­но­гла­сий, ибо самые про­ти­во­по­лож­ные поли­ти­че­ские стрем­ле­ния ста­ра­ются опе­реться на рели­ги­оз­ный авто­ри­тет и на те чув­ства, кото­рые вызы­ва­ются в чело­веке рели­ги­оз­ным вооду­шев­ле­нием. Может быть, самым харак­тер­ным отли­чием совре­мен­ной рус­ской рево­лю­ции от фран­цуз­ской 1789 года явля­ется отсут­ствием того анти­ре­ли­ги­оз­ного тече­ния, кото­рое заме­ча­лось тогда: боль­шин­ство поли­ти­че­ских дея­те­лей игно­ри­руют рели­гию вовсе, но нет, кажется, ни одного, кото­рый поста­вил бы себе зада­чей истре­бить ее, и напро­тив есть целая группа, кото­рая пыта­ется уста­но­вить напря­мую связь хри­сти­ан­ской рели­гии с поли­ти­че­ским и соци­а­ли­сти­че­ским дви­же­нием. Это тер­пи­мое отно­ше­ние к рели­гии тем более заме­ча­тельно, что офи­ци­аль­ные пред­ста­ви­тели гос­под­ству­ю­щей церкви заявили себя в боль­шин­стве такими угод­ли­выми слу­гами вла­стей пре­дер­жа­щих, так без­ро­потно под­да­ва­лись вме­ша­тель­ству их в дела веры и допу­стили такую бес­це­ре­мон­ную экс­плу­а­та­цию рели­гии в инте­ре­сах ста­рого порядка, что пси­хо­ло­ги­че­ски была бы понятна даже слепая вражда к самой рели­гии из-за ее недо­стой­ных пред­ста­ви­те­лей.

Однако такой вражды не заме­ча­ется, и это дает воз­мож­ность спо­койно и объ­ек­тивно иссле­до­вать вопрос о вза­и­мо­от­но­ше­нии двух вели­ких фак­то­ров обще­ствен­ной жизни и про­гресса чело­ве­че­ства: рели­гии и поли­тики. Иссле­до­ва­ние это нам пред­став­ля­ется полез­ным, потому что, во-первых, мы пола­гаем, что рели­ги­оз­ному дви­же­нию пред­стоит еще видная роль в судь­бах чело­ве­че­ства, во-вторых, неко­то­рые пуб­ли­ци­сты, увле­ка­ю­щи­еся идеей немед­ленно обра­тить рели­гию в орудие соци­аль­ной поли­тики, непра­вильно пони­мают вза­и­мо­от­но­ше­ние обеих и рискуют этим повре­дить и той и другой. Сме­ши­вать две эти вещи была всегда тьма охот­ни­ков, но ничего, кроме вреда для чело­ве­че­ства, от этого не выхо­дило.

I

Мы остав­ляем, понятно, в сто­роне мета­фи­зи­че­ский вопрос об отно­ше­нии рели­гии к другим сто­ро­нам чело­ве­че­ской мысли, об ее объ­ек­тив­ном и субъ­ек­тив­ном осно­ва­нии; мы берем рели­гию как кон­крет­ный факт, доста­точно извест­ный и в его исто­ри­че­ском раз­ви­тии, и в его пси­хо­ло­ги­че­ском содер­жа­нии. Мы пока отвле­ка­емся от какой-либо поло­жи­тель­ной рели­гии, и будет гово­рить лишь о рели­гии вообще, пере­ходя впо­след­ствии к тем част­ным ослож­не­ниям, какие вно­сить в вопрос кон­крет­ное содер­жа­ние хри­сти­ан­ства. Рели­гия в насто­я­щее время инте­ре­сует нас, как фактор соци­аль­ной эво­лю­ции, а та фаза эво­лю­ции, какая про­ис­хо­дит на наших глазах, не только при­дает особый прак­ти­че­ский инте­рес вопросу, но помо­жет разо­браться и в нем.

Мы пони­маем под рели­гией извест­ное миро­воз­зре­ние, объ­яс­ня­ю­щее, с одной сто­роны, общий строй миро­зда­ния, доходя до его основ­ного начала и конеч­ных целей, и с другой сто­роны — поло­же­ние чело­века в этой системе мира, его отно­ше­ние к пер­во­ис­точ­нику всего и, в зави­си­мо­сти от этого, конеч­ную цель, его назна­че­ние на земле, откуда уже выте­кает прак­ти­че­ская часть рели­ги­оз­ного учения — ряд нрав­ствен­ных пред­пи­са­ний, опре­де­ля­ю­щих как обя­зан­но­сти чело­века по отно­ше­нию к высшей силе, началу всех начал, так и его пове­де­ние в тече­ние земной жизни, идеал, кото­рый он должен себе ста­вить, и спо­собы, кото­рыми он должен его осу­ществ­лять. Не всякая рели­ги­оз­ная система дает ответы на все эти вопросы: гре­че­ская госу­дар­ствен­ная рели­гия не ука­зы­вала чело­веку ника­кого идеала, а сама хри­сти­ан­ская рели­гия дает весьма смут­ный ответ о цели миро­зда­ния вне вопроса о спа­се­нии чело­ве­че­ства, но вся оче­ред­ная область, несо­мненно, при­над­ле­жит рели­гии, и чем далее, тем, конечно, будут выра­бо­тан­нее рели­ги­оз­ные системы, тем полнее и воз­вы­шен­нее будут ответы на эти вопросы.

Кроме своего сверхъ­есте­ствен­ного источ­ника, на кото­рый ссы­ла­ются все рели­гии, и недо­ступ­но­сти поверки их основ­ных поло­же­ний раци­о­наль­ным путем, рели­гии отли­ча­ются от науч­ных и от фило­соф­ских систем, во-первых, обшир­но­стью своего содер­жа­ния, ибо рели­гия не оста­нав­ли­ва­ется ни перед какими пре­гра­дами, кото­рые задер­жи­вают логи­че­скую мысль или опыт­ное иссле­до­ва­ние, а во-вторых, рели­гия делает из своих поло­же­ний немед­лен­ные прак­ти­че­ские выводы, име­ю­щие харак­тер обя­за­тель­но­сти. Правда, мета­фи­зика ста­ра­ется иногда отве­тить на самые основ­ные про­блемы знания, но, поки­дая твер­дую почву, она создает системы, име­ю­щие не более досто­вер­но­сти, чем рели­гия, а между тем невы­годно отли­ча­ется от нее тем, что, не ссы­ла­ясь на сверх­чув­ствен­ный авто­ри­тет, не в состо­я­нии заста­вить при­знать досто­вер­ность своих постро­е­ний, а делая из них прак­ти­че­ские выводы, вынуж­дена огра­ни­читься бла­го­же­ла­тель­ными свой­ствами, не имея власти тре­бо­вать их испол­не­ния.

Из сущ­но­сти рели­гии выте­кают неко­то­рые важные для нашего пред­мета след­ствия. Во-первых, рели­гия берется отве­тить на все вопросы, охва­тить чело­века цели­ком, регу­ли­ро­вать всю его жизнь. Во-вторых, рели­гия все свои тре­бо­ва­ния предъ­яв­ляет в кате­го­ри­че­ской, не допус­ка­ю­щей споров и изме­не­ний форме. В‑третьих, рели­гии куль­турны, име­ю­щие выра­бо­тан­ную систему морали (а такие только рели­гии имеют теперь прак­ти­че­ское зна­че­ние), обра­ща­ются к чело­веку, как лич­но­сти, тре­буют от него инди­ви­ду­аль­ных усилий, все свои иде­аль­ные цели про­во­дят через лич­ность, и в этой лич­но­сти рели­гия затра­ги­вает самые глу­бо­кие струны, обра­ща­ется к не под­да­ю­щимся внеш­нему воз­дей­ствию интим­ным сто­ро­нам чело­ве­че­ской лич­но­сти, находя свою точку при­ло­же­ния в чело­ве­че­ской сове­сти. Именно бла­го­даря тому, что рели­гия про­ни­кает все глубже, охва­ты­вает чело­века без­раз­дельно, она спо­собна вызвать в чело­веке такое вооду­шев­ле­ние, вести его на такие подвиги, какие он неспо­со­бен совер­шить под вли­я­нием иных побуж­де­ний. Поэтому даже, когда подоб­ные подвиги совер­ша­ются по каким-нибудь иным, нере­ли­ги­оз­ным моти­вам, состо­я­ние чело­века, спо­соб­ного под вли­я­нием идеи на подвиг, склонны всегда срав­ни­вать с рели­ги­оз­ным в хоро­шем или дурном смысле (фана­тизм, муче­ни­че­ство, мис­си­о­нер­ство). И дей­стви­тельно, когда настро­е­ние, вызван­ное в чело­веке идеей нере­ли­ги­оз­ного свой­ства, дохо­дит до той высоты, на кото­рой она охва­ты­вает его все­цело и ведет к само­по­жерт­во­ва­нию, эта идея при­ни­мает все харак­тер­ные при­знаки рели­ги­оз­ной идеи: бес­пре­ко­слов­ное покло­не­ние перед нею, нетер­пи­мость к другим идеям, стрем­ле­ние не только свою личную жизнь под­чи­нить ей, но и весь мир пере­де­лать сооб­разно ей.

Если брать не край­ние про­яв­ле­ния, где один поря­док явле­ний начи­нает пере­хо­дить в другой, то из сопо­став­ле­ния харак­тер­ных осо­бен­но­стей рели­ги­оз­ной жизни и поли­ти­че­ской выте­кают важные прак­ти­че­ские послед­ствия.

Рели­гия берет на себя задачу отве­тить на основ­ные, вечные вопросы мира и жизни; поли­тика — на вопросы обще­ствен­ной жизни, кото­рые она притом рас­смат­ри­вает с точки зрения кон­крет­ных усло­вий дан­ного обще­ства и дан­ного момента. Поэтому поли­ти­че­ское учение нико­гда не может так все­цело захва­тить чело­века, не может удо­вле­тво­рить его основ­ных запро­сов, ибо сами поли­ти­че­ские учения явля­ются уже про­из­вод­ным про­дук­том извест­ного рели­ги­оз­ного, фило­соф­ского или науч­ного миро­воз­зре­ния, а чаще — сме­ше­ние всех этих эле­мен­тов. Если нахо­дятся люди, кото­рые все­цело доволь­ству­ются поли­ти­че­ской жизнью и нахо­дят в ней полное удо­вле­тво­ре­ние, то это лишь дока­за­тель­ство извест­ной духов­ной огра­ни­чен­но­сти, невни­ма­ния к кон­крет­ным вопро­сам бытия, к тем основ­ным, на кото­рых созна­тельно или бес­со­зна­тельно сто­ятся поли­ти­че­ские убеж­де­ния. Вслед­ствие зави­си­мо­сти поли­ти­че­ских теорий от неко­то­рых основ­ных поло­же­ний, дока­за­тель­ство кото­рых лежит вне обла­сти поли­ти­че­ской мысли, поли­тика обре­чена, играть под­чи­нен­ную роль. Поли­ти­че­ская система есть попытка при­ло­же­ния общих начал к данным обще­ствен­ным усло­виям, как бы эти начала ни были добыты — логи­че­ским, опыт­ным или сверх­чув­стви­тель­ным путем. Как истины про­из­вод­ные, поли­ти­че­ские учения несо­мненно огра­ни­чен­нее, чем фило­соф­ские или рели­ги­оз­ные, но нет только потому, что вместе с опро­вер­же­нием основ­ного миро­воз­зре­ния должны сами собой пасть опи­ра­ю­щи­еся на него поли­ти­че­ские убеж­де­ния, а также потому, что поли­тика ближе к жизни, чем мета­фи­зи­че­ская теория или рели­ги­оз­ное учение, она берется про­во­дить нечто посред­ственно в жизни и потому обя­зана счи­таться с дей­стви­тель­ным поло­же­нием обще­ства. Жизнь не допус­кает осу­ществ­ле­ния идей в чистом виде, хотя бы даже эти идеи были добыты путем опыт­ного знания, ибо выводы науки пред­став­ляют все-таки отвле­че­ние, общей схемы раз­ви­тия, кото­рая нико­гда и нигде в чистом виде не осу­ществ­ля­лась. Рели­ги­оз­ные идеи, как наи­бо­лее широ­кие и стре­мя­щи­еся охва­тить все сто­роны чело­века, труд­нее всего при­ме­ня­емы к жизни и потому тре­буют целых веков для того, чтобы войти в жизнь, и притом силь­нее всего иска­жа­ются при своем осу­ществ­ле­нии.

В этом кро­ется первая опас­ность сме­ше­ния рели­ги­оз­ных и поли­ти­че­ских задач. Поли­тика служит между прочим и для про­ве­де­ния рели­ги­оз­ных иде­а­лов в жизни (кроме иде­а­лов, на поли­тику влияют и многие другие фак­торы). Если поз­во­лено будет так выра­зится, поли­тика явля­ется той пру­жи­ной, кото­рая пере­дает толчок из идей­ной обла­сти в прак­ти­че­скую, но кото­рая вместе с тем смяг­чает и регу­ли­рует этот толчок. Те же идеи, кото­рые про­по­ве­ду­ются рели­гией, могут вхо­дить и в поли­ти­че­скую про­грамму, но полу­чают здесь иную поста­новку. Раз­ница между рели­ги­оз­ной и поли­ти­че­ской формой выра­же­ния идей так же велика, как между худо­же­ствен­ной и науч­ной обра­бот­кой одной и той же темы. Так как цели отча­сти сов­па­дают, то явля­ется неудер­жи­мое стрем­ле­ние под­чи­нить поли­тику рели­гии и пере­не­сти в первую рели­ги­оз­ные тре­бо­ва­ния цели­ком, чем как будто обес­пе­чи­ва­ется полное дости­же­ние рели­ги­оз­ного идеала. Но забве­ние раз­лич­ных задач обеих при­во­дит лишь к тому, что иска­жа­ется и рели­ги­оз­ная чистота учения, и прак­ти­че­ская целе­со­об­раз­ность и жиз­нен­ность поли­ти­че­ской про­граммы. Если рели­ги­оз­ные про­по­вед­ники обра­ща­ются в поли­ти­ков и пре­вра­щают свои нрав­ствен­ные запо­веди в зако­но­про­екты, то как бы они ни ста­ра­лись сохра­нить чистоту учения, — невоз­мож­ность про­ве­сти идеал, про­по­ве­ду­е­мый рели­гией, во всей чистоте берет свое, цель­ность и иде­аль­ная высота теряют свой блеск и свое оба­я­ние от сопри­кос­но­ве­ния с жизнью и, стре­мясь к прак­ти­че­скому успеху, рели­ги­оз­ные поли­тики жерт­вуют дале­кими и веч­ными инте­ре­сами своего учения. На сколько чистота учения туск­неет от вне­се­ния его в водо­во­рот поли­ти­че­ской борьбы — это дока­зы­вает вся исто­рия хри­сти­ан­ской церкви, и харак­терно, что то же вли­я­ние про­ис­хо­дит с нере­ли­ги­оз­ными уто­пи­че­скими уче­ни­ями, кото­рые для неко­то­рых заме­няют теперь рели­гию: одно уча­стие в пар­ла­мент­ской дея­тель­но­сти непри­ми­ри­мым соци­а­ли­стам кажется уже изме­ной прин­ци­пам, и с своей сек­тант­ской точки зрения они правы, ибо несо­мненно жизнь тре­бует от поли­ти­че­ского дея­теля ком­про­мис­сов, кото­рые недо­пу­стимы для ста­рого иде­а­ли­ста. С другой сто­роны, поли­ти­че­ская про­грамма, стре­мя­ща­яся про­ве­сти иде­а­ли­сти­че­ские тре­бо­ва­ния цели­ком, вынуж­дена зада­вятся такими целями, кото­рые недо­сти­жимы даже для само­дер­жав­ного пове­ли­теля, ибо все попытки самых абсо­лют­ных пра­ви­те­лей пере­кро­ить народ по своему идеалу всегда окан­чи­ва­лись неуда­чей. Заби­рая слиш­ком высоко, про­грамма теряет твер­дую почву под ногами, отры­ва­ясь от жизни и, непо­сильно напря­гая и раз­бра­сы­вая силы той партии, кото­рая берется за ее осу­ществ­ле­ние, мешает ей при­не­сти ту пользу, на какую она была бы спо­собна. Мало того, такая поли­тика дис­кре­ди­ти­рует самые идеи, кото­рым служит, ибо вну­шает убеж­де­ние, что эти идеи вовсе неосу­ще­ствимы, тогда как неудача их зави­села лишь от неуме­лого и поспеш­ного вве­де­ния их в жизнь, без под­го­товки того фун­да­мента, на кото­ром они могли бы быть упроч­нены, а в поли­ти­че­ской обла­сти кру­ше­ние таких иде­а­ли­сти­че­ских партий ведет к гос­под­ству их про­ти­во­по­лож­но­сти — узко­прак­ти­че­ской поли­тике, пре­сле­ду­ю­щей лишь корыст­ные инте­ресы отдель­ных обще­ствен­ных групп.

Вторая опас­ность, какая воз­ни­кает от пере­не­се­ния в область поли­тики рели­ги­оз­ных прин­ци­пов и задач, свя­зан­ных с абсо­лют­ным харак­те­ром рели­гии. Рели­гия не терпит раз­дела ни с кем, она дает то, что счи­тает за абсо­лют­ную истину, и потому не может допу­стить какого-нибудь рав­но­цен­ного учения, не может поз­во­лить своим сто­рон­ни­кам слу­жить одно­вре­менно двум гос­по­дам, при­ни­мать из одного учения одно, из дру­гого другое. Такой эклек­тизм совер­шено про­ти­во­ре­чит духу рели­гии, и когда он появ­ля­ется, он зна­ме­нует упадок не только данной поло­жи­тель­ной рели­гии, но рели­ги­оз­ного чув­ства и мыш­ле­ния вообще. Те нрав­ствен­ные пра­вила, кото­рые пре­по­дает своим сто­рон­ни­кам рели­ги­оз­ное учение, также явля­ются абсо­лют­ными, непре­ре­ка­е­мыми тре­бо­ва­ни­ями в силу того, что они исхо­дят от выс­шего в мире авто­ри­тета. Отсюда наклон­ность всякой рели­гии к нетер­пи­мо­сти, кото­рая в извест­ном смысле состав­ляет ее неотъ­ем­ле­мую часть. «Аз есмь Гос­подь Бог твой, да не будут тебе бози инии разве мене», — это общий прин­цип всех рели­гий, и рели­гия может счи­тать себя удо­вле­тво­рен­ной, только когда все­цело и без­раз­дельно царить в душе чело­века. Без­раз­дель­ное гос­под­ство рели­гии необ­хо­димо, потому что только оно обес­пе­чи­вает то един­ство мысли и чув­ства, кото­рое состав­ляет силу истин­ного рели­ги­оз­ного вооду­шев­ле­ния. Всякое сомне­ние в истин­но­сти рели­гии, коле­ба­ние между двумя боже­ствами или двумя уче­ни­ями уже раз­дроб­ляет рели­ги­оз­ную энер­гию, вносит смуту и разлад в душу, застав­ляет чело­века, пошед­шего за про­по­вед­ни­ком, ози­раться назад, вспо­ми­нать о других обя­зан­но­стях и забо­тах и не дает ему того мира душев­ного, кото­рый обе­щает рели­гия, из-за кото­рого она при­вле­кает к себе после­до­ва­те­лей. Сосре­до­то­чить всю духов­ную жизнь вокруг одного веро­ва­ния, под­чи­нятся одному нрав­ствен­ному прин­ципу, напра­вить всю энер­гию чело­века на одну цель, — в этом задача рели­гии и в этом ее сила. Всякий ком­про­мисс только затем­няет эту задачу, обес­си­ли­вает в корне рели­ги­оз­ный энту­зи­азм. Поэтому ника­кая рели­гия не может обна­ру­жи­вать тер­пи­мо­сти к другой вере, но пока борьба оста­ется в нрав­ствен­ной обла­сти, она ника­кого оттал­ки­ва­ю­щего харак­тера не при­об­ре­тает: слово убеж­де­ния, един­ствен­ное ее оружие, и в случае отпа­де­ния или не пра­во­ве­рия после­до­ва­теля, самое силь­ное нака­за­ние, при­ме­ня­е­мое к нему, — отлу­че­ние от обще­ства веру­ю­щих, как вообще нару­ше­ние правил какого — либо союза лиц, пре­сле­ду­ю­щих одни цели, влечет за собой исклю­че­ние из этого союза. Однако, ука­зан­ное свой­ство рели­гии таит в себе опас­ный заро­дыш, кото­рый немед­ленно дает себя чув­ство­вать, как только рели­ги­оз­ная про­по­ведь пере­хо­дит постав­лен­ные ей гра­ницы и обра­ща­ется в поли­ти­че­скую про­па­ганду. Абсо­лют­ность тре­бо­ва­ний и нетер­пи­мость к посто­рон­ним уче­ниям пере­но­сится тогда в поли­ти­че­скую область. Во имя того, что рели­ги­оз­ное учение опи­ра­ется на высший авто­ри­тет, она тре­бует себе в госу­дар­ствен­ной обла­сти исклю­чи­тель­ных прав, а высо­кая цель пере­со­зда­ния чело­ве­че­ства по прин­ци­пам рели­гии дает сто­рон­ни­кам оправ­да­ние в при­ме­не­ние самых крутых мер воз­дей­ствия против всех, несо­глас­ных с ним. Поли­ти­че­ские про­тив­ники ста­но­вятся уже нерав­но­прав­ными, оди­на­ково ува­жа­е­мыми сто­ро­нами; напро­тив, одни счи­та­ются пра­во­вер­ными, осталь­ные — ере­ти­ками, и часто секты, бывшие долго на поло­же­нии ере­ти­ков, достиг­нув власти, сами ста­но­вятся в поло­же­ние пре­сле­до­ва­те­лей (Каль­вин). К преж­ним мерам духов­ного воз­дей­ствия при­бав­ля­ется новое — госу­дар­ствен­ное при­нуж­де­ние, т.е. наси­лие, и бли­зо­ру­ким сто­рон­ни­кам кажется, что от этого сила их церкви или секты воз­росла. Наобо­рот, она умень­ши­лась, потому что, взяв новое оружие, она поки­нула старое, един­ствен­ное ей свой­ствен­ное. Одно­вре­мен­ное осу­ществ­ле­ние задач рели­гии словом и мечом пси­хо­ло­ги­че­ски невоз­можно. Дей­ству­ю­щие мечом, во-первых, оттал­ки­вают от себя массу, видя­щую наси­лие со сто­роны пред­ста­ви­те­лей рели­гии, и, во-вторых, сами начи­нают пола­гаться исклю­чи­тельно на силу меча. Это сред­ство кажется идущим прямее к цели, чем мед­лен­ная про­по­ведь, оно с виду вну­ши­тель­нее, и потому всякий союз с госу­дар­ствен­ной вла­стью неиз­менно и немед­ленно начи­нает раз­вра­щать то рели­ги­оз­ное обще­ство, кото­рое всту­пило в него. Паде­ние хри­сти­ан­ской церкви начи­на­ется с того момента, как рим­ский импе­ра­тор взял ее под свое покро­ви­тель­ство: богаче иму­ще­ством, беднее доб­ро­де­те­лью, — так харак­те­ри­зо­вали ее в визан­тий­скую эпоху отцы церкви. В свою оче­редь поли­ти­че­ская жизнь стра­дает не менее от такого про­ти­во­есте­ствен­ного союза. Вся нетер­пи­мость, на какую спо­собна только рели­гия, при­ме­ня­ется в поли­ти­че­ских спорах. Про­тив­ники объ­яв­ля­ются не только вра­гами, а исча­ди­ями диа­вола, с кото­рыми все сред­ства доз­во­лены. Отлу­че­ние от церкви кажется слиш­ком слабым нака­за­нием, или пра­виль­нее: отлу­чен­ного от церкви счи­тают невоз­мож­ным дер­жать и в поли­ти­че­ском союзе — госу­дар­стве, и не только изго­няют, а сжи­гают. Ника­кая сво­бод­ная поли­ти­че­ская жизнь ста­но­вится невоз­можна, и вме­ша­тель­ство поли­ти­ков, вооду­шев­лен­ных рели­ги­оз­ным фана­тиз­мом, дохо­дит до такого мелоч­ного вме­ша­тель­ства в обы­ден­ную жизнь, как запре­ще­ние печь плум-пудинги, кото­рым озна­ме­но­вали свое гос­под­ство англий­ские пури­тане времен Кром­веля. При­ме­няя вместо нрав­ствен­ного осуж­де­ния физи­че­ское наси­лие, подоб­ная сек­тант­ская поли­тика сеет, вместо любви и почте­ния к рели­гии, нена­висть и ком­про­ме­ти­рует не только свою рели­гию, но рели­гию вообще. Анти­ре­ли­ги­оз­ное дви­же­ние XVIII века отча­сти вызы­ва­лось дра­го­на­дами като­ли­че­ской церкви.

Третье и самое опас­ное для рели­гии послед­ствие от втор­же­ния в область поли­тики заклю­ча­ется в том, что теря­ется из виду основ­ная задача ее. Рели­гия всегда обра­ща­ется к лич­но­сти, от нее тре­бует извест­ных дей­ствий или, наобо­рот, воз­дер­жа­ния, и может счи­тать свою задачу испол­нен­ной, когда отдель­ная лич­ность созна­тельно под­чи­нит свою жизнь этим тре­бо­ва­ниям. Ходя­чее пред­став­ле­ние о сущ­но­сти хри­сти­ан­ского учения, как про­по­веди спа­се­ния души, выра­жает неполно и вуль­гарно одну из основ­ных черт не только хри­сти­ан­ского, но и вся­кого куль­тур­ного рели­ги­оз­ного учения: буд­дизм или маго­ме­тан­ство не менее стре­мятся доста­вить веру­ю­щему рай­ское бла­жен­ство или забве­ние нир­ваны и содер­жать ряд нрав­ствен­ных правил. В древ­них госу­дар­ствен­ных рели­гиях, напри­мер гре­че­ской и рим­ской, име­ется та же черта, с тем лишь раз­ли­чием, что нрав­ствен­ные пра­вила исчер­пы­ва­ются риту­а­лом, а забота о спа­се­нии лич­но­сти заме­нена забо­той о бла­го­по­лу­чии домаш­него очага, пле­мени, города или госу­дар­ства. Именно по этому в древ­них госу­дар­ствах воз­можно было такое тесное еди­не­ние госу­дар­ства и рели­гии и именно в словах Христа «воз­дайте кеса­рево — кесарю, а божье — Богу», заклю­чался капи­таль­ный пере­во­рот, вне­сен­ный в мир хри­сти­ан­ством. Непо­ни­ма­ние этих слов и отзвук язы­че­ского миро­воз­зре­ния в визан­тий­ских импе­ра­то­рах повел к иска­же­нию задач пра­во­слав­ной церкви, к забве­нию истин­ного харак­тера рели­гии во всей ее чистоте. Работа над лич­но­стью чело­века, посред­ни­че­ство между нею и Богом состав­ляет основ­ную задачу хри­сти­ан­ской церкви, и мы не можем себе пред­ста­вить теперь рели­гии, кото­рая отвергла бы эту задачу, потому что созна­тель­ная чело­ве­че­ская лич­ность уже не может рас­смат­ри­ваться ника­ким уче­нием, как про­стая клетка обще­ствен­ного орга­низма. Если эко­но­ми­че­ский мате­ри­а­лизм скло­нен смот­реть на чело­века, как на про­стой про­дукт эко­но­ми­че­ских усло­вий, то это лишь одно из про­ти­во­ре­чий его догмы с иде­аль­ными тре­бо­ва­ни­ями сво­бод­ного раз­ви­тия лич­но­сти, какие он же себе ставит, и в прак­ти­че­ской обла­сти это про­ти­во­ре­чие при­во­дит к дру­гому: воз­ла­гая надежу на эко­но­ми­че­скую эво­лю­цию, как на един­ствен­ный фактор про­гресса, партия, раз­де­ля­ю­щая это учение, однако, зани­ма­ется усерд­нее всех других партий рас­про­стра­не­нием своих взгля­дов и вер­бов­кой сто­рон­ни­ков, при­да­вая пре­уве­ли­чен­ное зна­че­ние чис­лен­ному пре­вос­ход­ству партии.

Всякая поли­ти­че­ская партия, несо­мненно, дей­ствует помо­щью при­вле­че­ния к себе членов, путем убеж­де­ния лиц, но это лишь в целях заво­е­ва­ния поли­ти­че­ской власти. При­вле­че­ние членов явля­ется только ору­жием, глав­ной же целью оста­ется про­ве­де­ние прин­ци­пов партии в жизнь через посред­ство госу­дар­ствен­ной власти. При­вле­че­ние членов имеет зна­че­ние только, поскольку эти члены явля­ются в госу­дар­стве пол­но­прав­ными, и только при гос­под­стве все­об­щего и рав­ного голо­со­ва­ния явля­ется необ­хо­ди­мость при­вле­кать к себе боль­шин­ство насе­ле­ния. Этого абсо­лют­ного боль­шин­ства не имеет ни одна гос­под­ству­ю­щая партия, потому что всегда масса изби­ра­те­лей вовсе воз­дер­жи­ва­ется от того, чтобы про­яв­лять свою волю, а среди про­тив­ни­ков встре­ча­ются разные тече­ния, кото­рые раз­би­вают голоса оппо­зи­ции и тем достав­ляют власть отно­си­тельно силь­ней­шей партии, иногда силь­ной не числом голо­сов, а соста­вом членов или мате­ри­аль­ным богат­ством. К этому заво­е­ва­нию власти направ­лены усилия всякой поли­ти­че­ской партии, причем в кон­сти­ту­ци­он­ной стране власть заво­е­вы­ва­ется в откры­том изби­ра­тель­ном бою, а в некон­сти­ту­ци­он­ной — при помощи при­двор­ных интриг, а иногда кро­ва­вых пере­во­ро­тах. Все, что партия делает, направ­лено к этой цели, в ней смысл суще­ство­ва­ния партии и только с момента полу­че­ния власти раз­вер­ты­ва­ется она во всю ширь, только тогда может она осу­ществ­лять свою про­грамму. Досто­ин­ство лич­но­стей, состав­ля­ю­щих партию„ инте­ресно для нее, только поскольку от их талан­тов зави­сти успех партии и, напро­тив, от их ошибок и зло­упо­треб­ле­ний может постра­дать ее репу­та­ция. Даже искрен­ность убеж­де­ний не играет первой роли. Извест­ный обя­за­тель­ный нрав­ствен­ный уро­вень, кото­рый под­дер­жи­ва­ется во всех поря­доч­ных пар­тиях путем исклю­че­ния недо­стой­ных членов, явля­ется уже уступ­кой эти­че­ски-рели­ги­оз­ным воз­зре­ниям, и даже когда дохо­дит до край­но­сти, напри­мер в деле исклю­че­ния Пар­неля из партии за пре­лю­бо­де­я­ние, нрав­ствен­ная тен­ден­ция явля­ется эле­мен­том, при­вне­сен­ным со сто­роны, чуждым поли­ти­че­ской про­грамме партии. Мы не хотим выра­зить этим осуж­де­ние такому при­вне­се­нию, напро­тив, мы счи­таем необ­хо­ди­мым под­чи­нить и поли­ти­че­скую борьбу извест­ным нрав­ствен­ным прин­ци­пам, но тут уже поли­ти­че­ская сто­рона отхо­дит на второй план, больше того, стра­дает, как в деле Пар­неля, и оттого завзя­тые поли­тики очень часто снис­хо­ди­тельно смот­рят на нрав­ствен­ные про­ступки своих сочле­нов ради инте­ре­сов партии. Соче­тать нрав­ствен­ную чистоту с успеш­ным пре­сле­до­ва­нием своих пар­тий­ных целей состав­ляет весьма труд­ную так­ти­че­скую задачу всякой партии.

В рели­ги­оз­ном обще­стве — церкви, секте, ком­муне — нрав­ствен­ное досто­ин­ство лич­но­сти выдви­га­ется на первый план, во-первых, потому что именно об усо­вер­шен­ство­ва­нии лич­но­сти и хло­по­чет рели­гия, к этому направ­лены все ее учре­жде­ния, а во-вторых, она не имеет иного спо­соба осу­ще­ствить свой идеал в жизни, как при помощи лич­но­стей. Так как ее задача чисто нрав­ствен­ная и тако­вые же орудия борьбы (пока она не иска­зи­лась от союза с свет­ской вла­стью), то она не может рас­счи­ты­вать на какое либо внеш­нее воз­дей­ствие, на иной способ пере­со­здать чело­ве­че­ство, как мед­лен­ным путем про­по­веди и доб­ро­воль­ной орга­ни­за­ции его на новых нача­лах. Нет такого момента, когда уве­ли­че­ние числа сто­рон­ни­ков давало бы право рели­ги­оз­ному обще­ству под­чи­нить осталь­ных, неве­ру­ю­щих, своей дис­ци­плине, во имя своей рели­гии пере­де­лы­вать ту часть чело­ве­че­ства, хотя и мень­шин­ство, кото­рая доб­ро­вольно не вошла в цер­ков­ную ограду. Пере­со­зда­ние мира по идеалу рели­гии может после­до­вать, только когда она обра­тит дей­стви­тельно все чело­ве­че­ство.

Разу­ме­ется, такой путь пере­со­зда­ния чело­ве­че­ства очень долог и труден, и поли­тика тем опасна для рели­гии, что она соблаз­няет ее пер­спек­ти­вой легкой борьбы: заво­е­вать власть даже в кон­сти­ту­ци­он­ном госу­дар­стве, конечно, легче, чем убе­дить всех граж­дан при­мкнуть к данной церкви. Каза­лось бы, что как только будет заво­е­вано доста­точ­ное число голо­сов для обра­зо­ва­ния силь­ной партии в пар­ла­менте, задача церкви или секты сразу облег­ча­ется, ибо она при­об­ре­тает новое оружие. Оста­вим в сто­роне случаи, когда рели­ги­оз­ная партия при­бе­гает к гру­бому наси­лию, — об этом гово­рено выше. Здесь дело идет о строго-кон­сти­ту­ци­он­ном оружии свет­ского зако­но­да­тель­ства, согласно с волей народа, т.е. боль­шин­ства или того, что при­ни­ма­ется в данную минуту боль­шин­ство поли­ти­че­ских граж­дан. И это кон­сти­ту­ци­он­ное оружие так же вредно для рели­гии, как грубое наси­лие. Во-первых, в суще­стве госу­дар­ства заклю­ча­ется прин­цип при­нуж­де­ния, поэтому самый кон­сти­ту­ци­онны закон будет все-таки наси­лием по отно­ше­нию к несо­глас­ным с ним. Потреб­но­сти совре­мен­ного госу­дар­ства не поз­во­ляют обой­тись без этого наси­лия, в нем «поли­ти­че­ская необ­хо­ди­мость» нынеш­него чело­ве­че­ства, и отри­ца­ние его явля­ется след­ствием одно­сто­рон­него увле­че­ния иде­а­ли­сти­че­ской точки зрения, при­ме­не­нием к поли­тике мерки рели­гии. Но оста­ва­ясь на точке зрения рели­гии, нельзя не при­знать полную недо­пу­сти­мость этого при­нуж­де­ния, непоз­во­ли­тель­ность про­ве­де­ния рели­ги­оз­ных идей путем чуж­дого им по при­роде поли­ти­че­ского меха­низма. Ни от одного чело­века не имеет права рели­гия тре­бо­вать жертв и стес­не­ний иначе, как по доб­ро­воль­ному и искрен­нему убеж­де­нию. И всякое такое при­нуж­де­ние, повто­ряем, сде­лает нена­вист­ным имя рели­гии тем, кто ее еще не испо­ве­дует.

Не меньше зло в упо­треб­ле­нии поли­ти­че­ского меха­низма в целях дости­же­ния задач рели­ги­оз­ной общины заклю­ча­ется в меха­нич­но­сти такого спо­соба дей­ствия. Даже по отно­ше­нию к своим сто­рон­ни­кам рели­ги­оз­ное обще­ство должно про­яв­лять вели­чай­шую осто­рож­ность в при­нуж­де­нии, потому что только те пред­пи­са­ния рели­гии или духов­ной власти будут испол­нятся, кото­рые соот­вет­ствуют убеж­де­нию боль­шин­ства. Есть случаи, когда прак­ти­че­ская потреб­ность застав­ляет членов одной общины дер­жатся какого-нибудь одно­об­раз­ного образа дей­ствий, напри­мер, ста­вить извест­ные усло­вия вступ­ле­ния в общину, рас­по­ря­жаться иму­ще­ством общины, опре­де­лять свое отно­ше­ние к внеш­нему миру; но в этих слу­чаях сама община функ­ци­о­ни­рует, как поли­ти­че­ское учре­жде­ние, все эти вопросы для нее срав­ни­тельно вто­ро­сте­пенны. Но имея в руках орудие свет­ской власти, духов­ное обще­ство всегда будет склонно раз­ре­шать путем пар­ла­мент­ских актов такие вопросы, кото­рые вовсе не под­ле­жат такому спо­собу реше­ния, ибо для обще­ства и для его руко­во­ди­те­лей проще пустить в ход зако­но­да­тель­ную машинку, чем пере­вос­пи­ты­вать своих сто­рон­ни­ков. Поэтому даже в госу­дар­стве, где боль­шин­ство насе­ле­ния при­над­ле­жат к одному испо­ве­да­нию, дела веры и церкви должны быть строго отде­лены от свет­ских дел; тем более это необ­хо­димо в госу­дар­стве с разно-верным насе­ле­нием и в период бро­же­ния и пере­устрой­ства народ­ной жизни.

Поэтому нам пред­став­ля­ется про­ти­во­ре­чием в прин­ципе гово­рить о рели­ги­оз­ной поли­ти­че­ской партии, в самом назва­нии заклю­ча­ю­щей соеди­не­ние не сов­ме­сти­мых начал. В тот день, когда рели­ги­оз­ное дви­же­нии сво­дится к обра­зо­ва­нию поли­ти­че­ской партии, оно пере­хо­дит на иную, низшую сту­пень и при­зна­ется в своем бес­си­лии дей­ство­вать только рели­ги­оз­ным спо­со­бом. Инте­ресно отме­тить, что в эпоху своего про­цве­та­ния ни одна рели­гия, ни одна цер­ковь не обна­ру­жи­вает жела­ние стать поли­ти­че­ской пар­тией. Эта мысль воз­ни­кает только или у слабых рели­ги­оз­ных тече­ний, кото­рые не наде­ются достиг­нуть пре­об­ла­да­ния путем одной про­по­веди или не имеют на это тер­пе­ния, или же у рели­ги­оз­ных церк­вей и сект в минуту начи­на­ю­щего упадка, когда поли­ти­че­ская власть, добы­тая тем или другим путем, может под­дер­жать искус­ственно еще неко­то­рое время их суще­ство­ва­ние, давая им воз­мож­ность избе­жать тех реформ, кото­рые тре­бу­ются для насто­я­щего воз­дер­жа­ния рели­ги­оз­ной жизни. Пре­сле­до­ва­ние поли­ти­че­ских задач, вовле­че­ние в круг поли­ти­че­ской борьбы со всеми ее повсе­днев­ными забо­тами и дряз­гами, кото­рых не может избе­жать партия, игра­ю­щая роль в пар­ла­менте, спо­собны только заглу­шить истин­ное семя рели­гии, как тернии еван­гель­ской притчи. А посто­ян­ное сопри­кос­но­ве­ние с дру­гими пар­ти­ями, среди кото­рых при­хо­дится отво­е­вы­вать себе место, соблаз­няет к упо­треб­ле­нию так же средств борьбы, как и они, и роняет ниже преж­него уровня нрав­ствен­ную чистоту церкви, вместо того чтобы вести ее вперед. Исто­рия кле­ри­каль­ных партий на Западе со всеми их интри­гами доста­точно известна, чтобы о ней гово­рить. Анти­се­ми­тизм явля­ется одним из самых урод­ли­вых, но харак­тер­ных порож­де­ний этого про­ти­во­есте­ствен­ного сме­ше­ния задач рели­гии и поли­тики.

II

Все выше­из­ло­жен­ные общие заме­ча­ния могут быть при­ме­нены и станут более понятны от про­верки на про­из­ве­ден­ной у нас в насто­я­щее время попытке обра­зо­вать рели­ги­оз­ную поли­ти­че­скую партию. Мы гово­рим не о союзе цер­ков­ного воз­рож­де­ния, кото­рый зада­ется скром­ными целями реформы церкви и явля­ется пар­тией только внутри церкви, а о «Хри­сти­ан­ском бар­стве борьбы».

Его тем более инте­ресно взять за обра­зец, что оно совер­шенно чуждо всяких кле­ри­каль­ных тен­ден­ций. Выстав­ляя на своем зна­ме­нии еван­гель­ские прин­ципы, оно не при­мы­кает ни к какому суще­ству­ю­щему веро­ис­по­ве­да­нию, во всяком случае, не обла­дает узо­стью ни одного из них. Искрен­ность его осно­ва­те­лей стоит, вне вся­кого сомне­ния, и засви­де­тель­ство­вана теми гоне­ни­ями, каким уже под­вер­га­лось брат­ство, а широта целей, какие оно себе ставит, стрем­ле­ние при­ве­сти в связь рели­ги­оз­ное дви­же­ние с осво­бож­де­нием тру­дя­щихся масс, соци­а­лизм искрен­ний, а не показ­ной, как у като­ли­че­ских соци­а­ли­стов, делает это брат­ство достой­ным вни­ма­ния, несмотря на его неза­мет­ную пока роль в нашей обще­ствен­ной жизни. Ошибки, кото­рым оно, по нашему мнению, под­да­лось, могут тем убе­ди­тель­нее пока­зать невер­ность самого его пони­ма­ния вза­и­мо­от­но­ше­ния рели­гии и поли­тики, кото­рые оно хочет сбли­зить. Мы под­чер­ки­ваем, что оно пока не заняло вид­ного места в ряду рус­ских поли­ти­че­ских партий, ибо оно во многом так близко под­хо­дит к народ­ному миро­воз­зре­нию и иногда идеи его встре­чают в народе такой живой отклик, что мы нисколько не уди­вимся, если оно, несмотря на слабую по своей двой­ствен­но­сти плат­форму, будет расти и укреп­ляться.

Отсут­ствие посто­ян­ного органа партии, раз­бро­сан­ность идей ее по отдель­ным бро­шю­рам мешает в точ­но­сти соста­вить себе пред­став­ле­ние о партии и при­об­ре­сти твер­дую почву для кри­тики. Однако можно с несо­мнен­но­стью ска­зать, во-первых, что это одна из осво­бо­ди­тель­ных «левых» партий. С искрен­ним пафо­сом гово­рят авторы брат­ства о совре­мен­ном поло­же­нии России, клей­мят наравне с пра­ви­тель­ством ту офи­ци­аль­ную цер­ковь, кото­рая освя­щала угне­те­ние народа и сама довела себя до пол­ного бес­пра­вия и рас­тле­ния. Мало того, брат­ство можно даже отне­сти к край­ним левым пар­тиям, как одну из соци­а­ли­сти­че­ских партий. Его созна­тельно и ясно выстав­лен­ная цель — создать поли­ти­че­скую партию для про­ве­де­ния в жизнь прин­ци­пов Еван­ге­лия, в кото­ром осно­ва­тели брат­ства видят рели­ги­оз­ное освя­ще­ние соци­а­лизма и демо­кра­тизма.

Цен­траль­ный пункт его про­граммы — отри­ца­ние на осно­ва­нии Еван­ге­лия част­ной соб­ствен­но­сти и соот­вет­ствен­ное тре­бо­ва­ние соци­а­ли­сти­че­ской пере­стройки обще­ства. Отмена част­ной соб­ствен­но­сти вно­сится в про­грамму брат­ства уже не как секты, а как поли­ти­че­ской партии. На этом при­мере рельефно выяс­ня­ется и основ­ная тен­ден­ция брат­ства и глав­ная его ошибка; поэтому на нем оста­но­вимся подроб­нее.

Иссле­до­вать подробно отно­ше­ние хри­сти­ан­ской церкви к праву соб­ствен­но­сти не входят в нашу задачу, но мы все-таки отме­тим, что само Еван­ге­лие не дает кате­го­ри­че­ского ответа на вопрос о допу­сти­мо­сти соб­ствен­но­сти и, во всяком случае, под­хо­дит у вопросу совсем с другой сто­роны, чем совре­мен­ный соци­а­лизм. Стрем­ле­ние решать кон­крет­ные поли­ти­че­ские задачи было так чуждо Христу, ни минуты не упус­кав­шему из виду свою цель, что он откло­нял от себя реше­ние прак­ти­че­ских вопро­сов, как тогда, когда фари­сеи пыта­лись втя­нуть его в наци­о­наль­ную распрю, пред­ло­жив вопрос о закон­но­сти уплаты пода­тей рим­скому кесарю, так и в том мало извест­ном случае, когда один еврей просил его раз­де­лять ему с братом наслед­ство: «Кто поста­вил меня судить или делить вас?… Бере­ги­тесь любо­с­тя­жа­ния, ибо жизнь чело­века не засви­стит от изоби­лия его имения» (Лк.12:13-15). Предо­сте­ре­же­ние нрав­ствен­ного харак­тера, кото­рое сопро­вож­дало отказ от вме­ша­тель­ства в мелкие повсе­днев­ные дела, только силь­нее отте­няет дей­стви­тель­ную точку зрения Еван­ге­лия на соб­ствен­ность. Хри­стос не считал ее абсо­лютно недо­пу­сти­мой, но видел в ней опас­ность для нрав­ствен­ного совер­шен­ства чело­века и неод­но­кратно под­чер­ки­вал, как неважны для себя самого соб­ствен­ника те блага, какие может дать ему богат­ство. Он, несо­мненно, был не менее реши­тель­ный враг бур­жу­аз­но­сти, чем совре­мен­ные соци­а­ли­сты, но потому, что она раз­вра­щает, прежде всего, самого обла­да­теля богатств, делает его негод­ным для цар­ствия небес­ного. Он про­те­сто­вал против соб­ствен­но­сти, но не только во имя обде­лен­ных ею, а еще более во имя нрав­ствен­ных задач чело­века, и не мог бы поми­рится с соб­ствен­но­стью и бур­жу­аз­но­стью, даже если бы общее богат­ство достигло тако­вой высоты, что каждый член обще­ства имел бы все необ­хо­ди­мое: самое стрем­ле­ние к улуч­ше­нию своего мате­ри­аль­ного поло­же­ния вызы­вало неодоб­ре­ние, на осно­ва­нии чего обес­пе­чен­ные люди лице­мерно про­по­ве­до­вали народу, что он не должен меч­тать о лучшей доле, а быть доволь­ным послан­ной от Бога нище­той. Не столько отри­ца­ние соб­ствен­но­сти, сколько пре­не­бре­же­ние к ней про­хо­дит крас­ной нитью в Еван­ге­лии, но рядом с этим име­ются прямые пред­пи­са­ния, выте­ка­ю­щие из запо­веди любви к ближ­ним: «про­ся­щему у тебя дай, и от хотя­щего занять у тебя не отвра­щайся» (Мф.5:42). Обя­зан­ность помо­гать всем, вплоть до отдачи послед­ней рубашки, доста­точно под­черк­нута в Еван­ге­лии, нако­нец, одно место заклю­чает в себе нечто, что может быть понято и как прин­ци­пи­аль­ное отри­ца­ние права соб­ствен­но­сти, а именно совет бога­тому юноше: «если хочешь совер­шен быть, иди и продай имение твое и раздай нищим и будешь иметь сокро­вище на небе­сах, и при­ходи и следуй за мной» (Мф.19:21). Обя­зан­ность отда­вать все для помощи бра­тьям и при­зна­ние, что совер­шен­ство дости­жимо лишь при отсут­ствии всякой соб­ствен­но­сти, прак­ти­че­ски ведет к уни­что­же­нию соб­ствен­но­сти в иде­аль­ной хри­сти­ан­ской общине, и этот вывод пра­вильно сделал г. Эрн в своей бро­шюре о «Хри­сти­ан­ском отно­ше­нии к соб­ствен­но­сти». Можно бы ска­зать, что хри­сти­ан­ство застав­ляет смот­реть на свою соб­ствен­ность, как на чужую, и не доро­жить ею, как это ука­занно в подав­шей повод к таким неле­пым тол­ко­ва­ниям притче о непра­вед­ном упра­ви­теле. Но здесь и лежит раз­ли­чие между отри­ца­нием соб­ствен­но­сти в хри­сти­ан­стве и в соци­а­лизме. Хри­сти­ан­ство напа­дает не столько на прин­цип соб­ствен­но­сти, сколько на зло­упо­треб­ле­ние ею, на алч­ность, бур­жу­аз­ный эгоизм и накоп­ле­ние богатств, против кото­рого отцы церкви гре­мели обли­че­ни­ями не менее соци­а­ли­стов. Тре­бо­ва­ния, чтобы непре­менно все иму­ще­ство было общее, чтобы ни один не полу­чал больше дру­гого, отри­ца­ния какой бы то ни было, хотя бы мелкой, соб­ствен­но­сти в Еван­ге­лии нет. Напро­тив, совет бога­тому юноше, начи­на­ю­щийся сло­вами: «если хочешь быть совер­шен», пока­зы­вает, что сам Хри­стос не решался ста­вить, как обя­за­тель­ное для всех тре­бо­ва­ние, отре­че­ние от соб­ствен­но­сти, а вводил его лишь как высший хри­сти­ан­ский идеал. Несо­мненно, что с дости­же­нием хри­сти­ан­ским обще­ством этого идеала соб­ствен­ность сама собой упразд­ня­ется, но здесь лежит второе отли­чие хри­сти­ан­ства от соци­а­лизма — упразд­не­ние соб­ствен­но­сти выдви­нуто как обя­зан­ность соб­ствен­ни­ков, а не как право народа, и все досто­ин­ство отре­че­ния от соб­ствен­но­сти заклю­ча­ется в доб­ро­де­тель­но­сти отре­че­ния, целью же отре­че­ния служит не новое устрой­ство обще­ствен­ного порядка, а прямое сокра­ще­ние забот о мате­ри­аль­ных благах: мате­ри­аль­ном богат­ству про­ти­во­по­став­ля­ется не мате­ри­аль­ное равен­ство, а мате­ри­аль­ная бед­ность: отвергни все и при­ходи, следуй за мной, награда за это ждет тебя на небе­сах. Эта черта настолько оче­видна в Еван­ге­лии, что она повела, во-первых, к иде­а­ли­зи­ро­ва­нию нищеты ради нищеты в неко­то­рых сектах и мона­ше­ских орде­нах, во-вторых, к тому меха­ни­че­скому, без­душ­ному, даже эго­и­сти­че­скому бла­го­тво­ре­нию, кото­рое раз­дает мило­стыню не ради того, чтобы помочь бед­ному, а чтобы купить бога­тому цар­ство небес­ное. Пол­ного отри­ца­ния соб­ствен­но­сти в хри­сти­ан­стве не про­во­ди­лось, и если ссы­ла­ются на самые первые годы суще­ство­ва­ния хри­сти­ан­ской общины, то здесь воз­во­дят в прин­цип то, что фак­ти­че­ски могло осу­ще­ствиться в тесном кружке первых после­до­ва­те­лей.  Нака­за­ние смер­тью хри­сти­а­нина Анании, кото­рое при­дает харак­тер обя­зан­но­сти общ­но­сти иму­ще­ства, после­до­вало, как совер­шенно ясно видно из рас­сказа автора «Деяния святых Апо­сто­лов», лишь в воз­мез­дие за обман; укор апо­стола: «Чем ты владел не твое ли было, и при­об­ре­тен­ное про­да­жею не в твоей ли власти нахо­ди­лось?» (Деян.5:4) пока­зы­вает, что даже тогда, в самые первые вре­мена, отдача иму­ще­ства была делом доб­ро­воль­ной жертвы, а не обя­за­тель­ством, и за одно неже­ла­ние отдать свое состо­я­ние хри­сти­а­нин не мог под­ле­жать ответ­ствен­но­сти перед общи­ной. Осно­ва­тели хри­сти­ан­ства ока­за­лись луч­шими пси­хо­ло­гами, чем все после­ду­ю­щие сек­танты, кото­рые пыта­лись ввести обя­за­тель­ный ком­му­низм, и чем совре­мен­ные нам хри­сти­ан­ские соци­а­ли­сты.

Непра­виль­ное тол­ко­ва­ние еван­гель­ского учения, как кате­го­ри­че­ского отри­ца­ния соб­ствен­но­сти, состав­ляет лишь поло­вину их ошибки; другую поло­вину состав­ляет стрем­ле­ние пере­не­сти в прак­ти­че­ское тре­бо­ва­ние конеч­ный идеал хри­сти­ан­ства. К этому случаю при­ме­нимо все, что выше ска­зано про невоз­мож­ность пере­саж­дать прямо в поли­ти­че­скую про­грамму рели­ги­оз­ные идеалы, и исто­рия хри­сти­ан­ства лучше всего это дока­зы­вает. Пер­во­на­чаль­ное обще­ние иму­ществ могло прак­ти­ко­ваться, пока обще­ство после­до­ва­те­лей Христа огра­ни­чи­ва­лось тесным круж­ком лиц; с даль­ней­шим дви­же­нием хри­сти­ан­ства оно исчезло и заме­ни­лось вза­и­мо­по­мо­щью отдель­ных церк­вей, бур­жу­аз­ным учре­жде­ниям, по мнению совре­мен­ных соци­а­ли­стов. Хри­сти­ан­ские секты, воз­во­див­шие ком­му­низм в пра­вило, не вышли из узкого круга при­вер­жен­цев. Чело­ве­че­ство не доросло до такой формы обще­жи­тия, и даже в века искрен­него и живого вооду­шев­ле­ния хри­сти­ан­скими иде­а­лами у массы после­до­ва­те­лей не хва­тало нрав­ствен­ной высоты после­до­вать совету, дан­ному бога­тому юноше. С этим свой­ством чело­века при­хо­ди­лось счи­таться даже в пре­де­лах хри­сти­ан­ской церкви, тем более при­хо­дится счи­таться госу­дар­ству, гос­под­ству­ю­щему не над одними пра­во­вер­ными хри­сти­а­нами.

При вели­чай­шем рели­ги­оз­ном подъ­еме, может быть, можно было отме­нить право соб­ствен­но­сти, но в сле­ду­ю­щий же момент эта соб­ствен­ность начала бы воз­рож­даться под дав­ле­нием чело­ве­че­ской при­роды. Чтобы упразд­нить соб­ствен­ность, необ­хо­димо было бы не только пре­об­ра­зо­вать орга­ни­за­цию про­из­вод­ства, но пере­де­лать чело­ве­че­скую пси­хику. Соб­ствен­ность до сих пор слу­жила сти­му­лом про­гресса, уве­ли­че­ния народ­ного богат­ства, и пока чело­ве­че­ство не может обой­тись без этого сти­мула, он не может быть упразд­нен ника­ким зако­но­да­тель­ным или рели­ги­оз­ным учре­жде­нием. Хри­сти­ан­ство зада­ется целью пре­об­ра­зо­вать пси­хику, выдви­гая нрав­ствен­ные потреб­но­сти в про­ти­во­вес мате­ри­аль­ным, но только посте­пен­ное вли­я­ние его на членов хри­сти­ан­ской общины может дове­сти их до отре­че­ния от соб­ствен­но­сти. Невоз­мож­ность отмены теперь же этого инсти­тута настолько оче­видна, что ни одна соци­а­ли­сти­че­ская партия, кроме мак­си­ма­ли­стов, не ставит этого тре­бо­ва­ния в своей прак­ти­че­ской про­грамме. И хри­сти­ан­ским соци­а­ли­стам при­хо­дится или сохра­нять целость и чистоту еван­гель­ского учения, как они его пони­мают, и тогда зада­ваться явно несбы­точ­ными целями в поли­тике, или при­ни­мать в сооб­ра­же­ние усло­вия поли­ти­че­ской жизни, идти на обыч­ный в поли­тике ком­про­мисс, и тогда терять ту цель­ность и после­до­ва­тель­ность выпол­не­ния тре­бо­ва­ний хри­сти­ан­ства, кото­рым они хотят выде­лить себя из общей массы вялых или вовсе лице­мер­ных после­до­ва­те­лей Христа, чтущих его лишь устами. Высо­кая и сим­па­тич­ная цель ожив­ле­ния хри­сти­ан­ской жизни в духе первых веков сби­ва­ется и обра­ща­ется в утопию, потому что попала на несо­от­вет­ствен­ный ей путь поли­ти­че­ской аги­та­ции.

Сла­бость про­граммы хри­сти­ан­ских соци­а­ли­стов не в этом только одном, и про­ти­во­ре­чи­вость ее лежит глубже. Она при­бли­жа­ется к соци­а­ли­сти­че­ским пар­тиям не одним отри­ца­нием права соб­ствен­но­сти; по всей тер­ми­но­ло­гии, по основ­ной точке зрения на обще­ствен­ные отно­ше­ния, это — та же марк­сист­ская про­грамма, но осно­ван­ная на цита­тах из Еван­ге­лия. Вот в этом и заклю­ча­ется вели­чай­шая несо­об­раз­ность, угро­жа­ю­щая сде­лать бес­плод­ным все новое дви­же­ние рели­ги­оз­ной мысли.

Марк­сизм пред­став­ляет спор­ное, но во всяком случае цель­ное учение, не просто поли­ти­че­скую про­грамму, а особое миро­воз­зре­ние с своей наукой и фило­со­фией. Из этого постро­е­ния нельзя выры­вать про­граммы и нельзя заим­ство­вать так­тики партии без тех науч­ных и эти­че­ских поло­же­ний, на кото­рых она осно­вы­ва­ется. Про­грамма социал-демо­кра­тии выте­кает из марк­сов­ского учения о смене капи­та­ли­сти­че­ского строя соци­а­ли­сти­че­ским, кото­рая должна про­изойти, во-первых, бла­го­даря есте­ствен­ному раз­ви­тию хозяй­ствен­ных отно­ше­ний и кру­ше­нию капи­та­ли­сти­че­ского строя под гнетом его внут­рен­них про­ти­во­ре­чий, во-вторых, непо­сред­ствен­ным сози­да­те­лем нового строя должен быть поли­ти­че­ский насиль­ствен­ный пере­во­рот, дик­та­тура про­ле­та­ри­ата. Нрав­ствен­ное совер­шен­ство лич­но­сти реши­тельно не причем в этой теории обще­ствен­ного пере­во­рота. Напро­тив, лич­ность при­зна­ется про­дук­том обще­ствен­ных, в част­но­сти про­из­вод­ствен­ных отно­ше­ний. Совер­шенно чуждо этой док­трине и отри­ца­ние физи­че­ского наси­лия, про­по­ве­ду­е­мое Еван­ге­лием. Кто ударит тебя в одну щеку, поставь ему и другую, — эта запо­ведь до такой сте­пени рас­хо­дится с самыми основ­ными прин­ци­пами всякой, а тем более рево­лю­ци­он­ной поли­тики, что в устах поли­тика может воз­бу­дить только недо­уме­ние и насмешку. Л. Тол­стой, с непре­клон­ной после­до­ва­тель­но­стью про­водя свою про­по­ведь непро­тив­ле­ния злу, дошел совер­шенно логично, с его точки зрения, до пол­ного отри­ца­ния поли­тики, до пас­сив­ного анар­хизма. Люди, сто­я­щие на почве Еван­ге­лия, не могут смот­реть на чело­ве­че­скую лич­ность, как на меха­ни­че­ский про­дукт усло­вий про­из­вод­ства, а потому про­стое раз­ви­тие хозяй­ствен­ной эво­лю­ции чело­ве­че­ства им ничего не обе­щает. Они не могут и про­по­ве­до­вать насиль­ствен­ное изме­не­ние суще­ству­ю­щих отно­ше­ний, ибо, даже выводя из Еван­ге­лия полное отри­ца­ние соб­ствен­но­сти, они не могут в нем найти ни малей­шего оправ­да­ния насиль­ствен­ного низ­вер­же­ния нынеш­него порядка вещей; нужно поста­вить все хри­сти­ан­ское учение вверх ногами, чтобы из тре­бо­ва­ния раз­дать другим свое имение выве­сти право этих других взять его себе насильно, не дожи­да­ясь раз­дачи. Тому, кто нахо­дит, что народ не может дожи­даться доб­ро­воль­ной раз­дачи имений бога­чами, при­хо­дится в под­креп­ле­ние своих тре­бо­ва­ний ссы­латься уже не на Еван­ге­лие.

В этом послед­нем вопросе — о спо­собе осу­ществ­ле­ния хри­сти­ан­ского идеала — еще более чем в вопросе о про­грамме, Хри­сти­ан­ское брат­ство борьбы откло­ня­ется от своей основы и запу­ты­ва­ется в самых явных несо­об­раз­но­стях. Перед хри­сти­ан­ским поли­ти­ком стоит вопрос о наси­лии, как способ обще­ствен­ной борьбы, и в осо­бен­но­сти он обострен теперь, когда наси­лие кажется един­ствен­ным сред­ством сверг­нуть тот гнет, какой тяго­теет над наро­дом. Г. Свен­циц­кий занялся этим вопро­сом, но к каким же резуль­та­там он пришел? По его мнению, наси­лие между хри­сти­а­нами недо­пу­стимы, но «хри­сти­ане могут и должны при­бе­гать к наси­лию в отно­ше­нии неве­ру­ю­щих (пони­мая это слово в нашем смысле)» («Вопросы рели­гии», выпуск 1, стр. 37). Реше­ние вопроса более чудо­вищ­ное, чем даже то, какое давала като­ли­че­ская цер­ковь, ибо у нее, по край­ней мере, был объ­ек­тив­ный приказ — кре­ще­ние, при­ня­тие учения церкви — для отли­чия своих и чужих; г. же Свен­циц­кий отде­ляет козлищ от овнов по совер­шенно неопре­де­лен­ному, про­из­воль­ному при­знаку хри­стиан «в нашем смысле» и затем бла­го­слов­ляет, неиз­вестно на осно­ва­нии какого еван­гель­ского поло­же­ния, всякое наси­лие над «неве­ру­ю­щими», то есть над всеми, кто будет не согла­сен с чле­нами Хри­сти­ан­ского брат­ства борьбы! несо­мненно, такой призыв «бей невер­ных» мог вырваться у г. Свен­циц­кого только по недо­ра­зу­ме­нию, и он его впо­след­ствии возь­мет обратно, не желая упо­доб­ляться Маго­мету; но тогда перед ним вновь вста­нет так плохо решен­ный им вопрос, раз­ре­ша­ется ли хри­сти­а­нам наси­лие, и если нет, то каким спо­со­бом будет дей­ство­вать Хри­сти­ан­ское бар­ство борьбы?

III

Каким же обра­зом сле­дует раз­гра­ни­чить сферу рели­гии и поли­тики, каковы должны быть вза­им­ные отно­ше­ния обеих? Что могут они дать друг другу?

Из всего преды­ду­щего изло­же­ния уже выте­кает, что мы при­даем само­сто­я­тель­ное зна­че­ние рели­гии, как фак­тору и инди­ви­ду­аль­ной, и обще­ствен­ной жизни. Мы счи­таем совер­шенно несо­сто­я­тель­ным све­де­ние рели­ги­оз­ных явле­ний к бес­со­зна­тель­ному отра­же­нию эко­но­ми­че­ских явле­ний, к идео­ло­гии обще­ствен­ных клас­сов. Все попытки дока­зать это на исто­ри­че­ских при­ме­рах были осно­ваны на грубом игно­ри­ро­ва­нии слож­ных пси­хи­че­ских про­цес­сов и на явной натяжке исто­ри­че­ских фактов: одна и та же хри­сти­ан­ская рели­гия попе­ре­менно явля­ется то идео­ло­гией обез­до­лен­ных клас­сов, то порож­де­нием и сред­ством закреп­ле­ния гос­под­ства имущих клас­сов, при чем она ока­зы­ва­ется в равной мере слугой и капи­та­ли­сти­че­ского, и фео­даль­ного строя, и визан­тий­ского импе­ра­тор­ского вла­ды­че­ства.

Сопри­ка­са­ясь со всеми сто­ро­нами чело­ве­че­ской жизни, испы­ты­вая на себе вли­я­ние и эко­но­ми­че­ских, и всяких других отно­ше­ний, дово­ди­мая своими соб­ствен­ными слу­гами часто до пол­ного извра­ще­ния, рели­гия тем не менее зани­мает совер­шенно само­сто­я­тель­ное место в чело­ве­че­ской пси­хике и в исто­рии. Та сила, кото­рая создает ее, про­ис­те­кает из свое­об­раз­ной потреб­но­сти чело­ве­че­ского духа и по выше­опи­сан­ным уже при­чи­нам явля­ется одной из вели­чай­ших сил исто­рии. Нет ника­кого осно­ва­ния счи­тать эту силу, кото­рая спо­собна сдви­гать горы, исчез­нув­шей в чело­ве­че­стве, ибо и теперь мы наблю­даем вспышки рели­ги­оз­ного чув­ства, напри­мер, в наших духо­бо­рах, повто­рив­ших если не исто­рию древ­них муче­ни­ков, то сек­тан­тов времен рефор­ма­ции. Всем этим попыт­кам нахва­тает только ори­ги­наль­но­сти, недо­стает одной объ­еди­ня­ю­щей идеи, кото­рая слила бы в одно все раз­роз­нен­ные ручьи рели­ги­оз­ной жизни. В рус­ском народе более чем в каком — либо из евро­пей­ских, сильна эта наклон­ность к рели­ги­оз­ному спо­собу вос­при­я­тия идей, и не только потому, что он неве­же­стве­нен, а по осо­бому складу наци­о­наль­ного ума и харак­тера, отча­сти, может быть, по бли­зо­сти к ази­ат­скому Востоку с его пыт­ли­во­стью в раз­ре­ше­нии основ­ных вопро­сов мира и недо­стат­ков упор­ства в еже­днев­ной поли­ти­че­ской борьбе.

Но при­зна­вая важное зна­че­ние рели­ги­оз­ного фак­тора в обще­ствен­ной жизни, необ­хо­димо огра­ни­чить его от поли­ти­че­ского, во избе­жа­ние тех зло­упо­треб­ле­ний именем рели­гии, какие про­ис­хо­дят от сме­ше­ния обоих, и в обес­пе­че­нии самой рели­гии пра­виль­ного и соот­вет­ствен­ного ее истин­ной при­роде раз­ви­тия.

Вза­и­мо­от­но­ше­ние и вместе раз­ли­чие рели­гии и поли­тики сво­дится, по нашему имению, к тому, что поли­тика берет чело­ве­че­ские лич­но­сти как гото­вый мате­риал и из них ста­ра­ется постро­ить наи­бо­лее соот­вет­ствен­ное их потреб­но­стям здание госу­дар­ствен­ного и обще­ствен­ного устрой­ства. Рели­гия же пере­ра­ба­ты­вает самый мате­риал; она не доволь­ству­ется тем, что нахо­дит, и не при­спо­соб­ля­ется к уровню лич­ного раз­ви­тия, а напро­тив ста­ра­ется под­нять этот уро­вень на высшую сту­пень. Поли­ти­че­ские учре­жде­ния должны удо­вле­тво­рять тре­бо­ва­ниям людей, в них вхо­дя­щих; рели­ги­оз­ные учре­жде­ния тре­буют сами от всту­па­ю­щих в них, чтобы они удо­вле­тво­ряли тре­бо­ва­ниям рели­гии, на кото­рой осно­вы­ва­ется данное учре­жде­ние, — цер­ковь, секта или община. Несо­мненно, что рели­гия и в осо­бен­но­сти кон­крет­ное рели­ги­оз­ное учре­жде­ние, пре­сле­ду­ю­щее прак­ти­че­ские задачи, должно счи­таться с при­ро­дой людей и с их совре­мен­ным уров­нем раз­ви­тия. С другой сто­роны, поли­тик может и должен зада­ваться целью улуч­шить чело­ве­че­ство, рас­по­ло­жить свой план обще­ствен­ного устрой­ства так, чтобы, опи­ра­ясь на суще­ству­ю­щий уро­вень раз­ви­тия лучших сторон чело­века и откры­вал воз­мож­ность непре­рыв­ного про­гресса в обще­ствен­ных учре­жде­ниях, как только повы­ше­ние уровня чело­ве­че­ства это поз­во­лит. В этом одно из глав­ных досто­инств демо­кра­ти­че­ских сво­бод­ных учре­жде­ний. Но рели­гия в первом случае не должна уни­жаться до ком­про­мис­сов, про­ти­во­ре­ча­щих ее основ­ным тре­бо­ва­ниям, не должна освя­щать учре­жде­ния и приемы поли­ти­че­ской дея­тель­но­сти, пре­граж­да­ю­щие путь к той иде­аль­ной высоте, куда рели­гия желает вести чело­ве­че­ство; в свою оче­редь поли­ти­че­ская власть не должна, под риском остаться бес­плод­ной, брать цели­ком нрав­ствен­ные тре­бо­ва­ния иде­аль­ного харак­тера и пре­вра­щать их в обя­за­тель­ные законы, когда для них нет еще доста­точ­ного осно­ва­ния в умах и в усло­виях обще­ствен­ной жизни. Было бы тщетно про­по­ве­до­вать  чистое мета­фи­зи­че­ское пред­став­ле­ние о Боже­стве среди народа, не име­ю­щего иного, кроме мифо­ло­ги­че­ского, пред­став­ле­ния о при­роде, и было бы бес­цельно декре­ти­ро­вать зако­ном вечный мир на таком уровне раз­ви­тия обще­ствен­ных учре­жде­ний, когда госу­дар­ство не может быть застра­хо­вано от напа­де­ния сосе­дей, а каждый граж­да­нин от напа­де­ний раз­бой­ни­ков. Идя на встречу друг другу, рели­гия и поли­тика не должны, однако, ни на минуту упус­кать из виду свои спе­ци­аль­ные задачи и пере­хо­дить гра­ницы той обла­сти чело­ве­че­ской жизни, кото­рая отме­же­вана каждой из них.

Равным обра­зом они не должны заим­ство­вать друг у друга и спо­со­бов дей­ствия. Рели­гия обра­ща­ется к лич­но­сти и может поль­зо­ваться только духов­ным ору­жием лич­ного убеж­де­ния, ибо если она зада­ется целью пере­со­здать лич­ность, то только этим ору­жием может про­ник­нуть доста­точно глу­боко в душу чело­века, чтобы про­из­ве­сти в ней пере­во­рот. Всякое уси­ле­ние рели­ги­оз­ного воз­дей­ствия путем внеш­него зако­но­да­тель­ства, т.е. внеш­него дав­ле­ния, дает лишь крат­ко­вре­мен­ный внеш­ний эффект и дости­гает кажу­ще­гося успеха ценою отре­че­ния от сущ­но­сти; грубое при­кос­но­ве­ние к лич­но­сти застав­ляет ее замы­каться и навеки оттал­ки­вает от той рели­гии, кото­рая под­вергла лич­ность наси­лию в самом интим­ном деле сове­сти. Поэтому рели­гия должна без­условно и навсе­гда отверг­нуть всякое наси­лие в какой бы форме оно ни про­из­во­ди­лось, каким бы пред­ло­гами ни оправ­ды­ва­лось. При­нуж­де­ние неиз­бежно свя­занно с зако­но­да­тель­ной дея­тель­но­стью, состав­ляет отли­чи­тель­ную черту юри­ди­че­ской жизни наро­дов, и поэтому ника­кое зако­но­да­тель­ство, хотя бы самое демо­кра­ти­че­ское, не должно брать на себя того, что явля­ется делом веры. В этом смысле рели­гия анар­хична, ибо живет и дей­ствует в такой обла­сти чело­ве­че­ского духа, куда ника­кая власть не может и не должна про­ни­кать. Кроме обес­пе­че­ния полной сво­боды сове­сти и рели­ги­оз­ных сооб­ществ с целью доб­ро­воль­ного осу­ществ­ле­ния задач, рели­гии, закон ничем не может помочь рели­гии. Не поло­жи­тель­ную, а только отри­ца­тель­ную услугу должен он ей ока­зать, устра­нив внеш­ние пре­пят­ствия к ее раз­ви­тию. В этом смысле можно при­знать, что рели­гия заин­те­ре­со­вана в уста­нов­ле­нии сво­бод­ного поли­ти­че­ского режима, потому что только при нем может быст­рее всего раз­ви­ваться. Даже самый дес­по­ти­че­ский образ прав­ле­ния не состав­ляет пре­пят­ствия для рас­про­стра­не­ния новой рели­гии, но вред его заклю­ча­ется в том, что он тре­бует от нее излиш­них жертв, а глав­ное накла­ды­вает на рели­гию свое­об­раз­ный отпе­ча­ток или суро­вой борьбы, или пол­ного отре­че­ния от внеш­него мира, в кото­ром рели­гия не встре­чает ничего, кроме вражды и пре­пят­ствий. На все исто­ри­че­ское хри­сти­ан­ство нало­жила печать отвра­ще­ния от мира та борьба, какую ему при­шлось выно­сить в тече­ние трех первых веков своего суще­ство­ва­ния. Нежный росток про­буж­да­ю­ще­гося рели­ги­оз­ного дви­же­ния может быть смят и искрив­лен как грубым дав­ле­нием, так и неуме­лой под­держ­кой: это над­ле­жало бы пом­нить всем тем, кто видит в насто­я­щем какие-либо задатки буду­щего рас­цвета рели­гии и желал бы помочь рели­ги­оз­ному воз­рож­де­нию.

Поли­тик, однако, не может огра­ни­чи­ваться только теми мерами воз­дей­ствия, какие свой­ственны рели­гии. Он не может «мора­ли­зи­ро­вать» с высоты пре­стола или с пар­ла­мент­ской три­буны; обще­ствен­ная жизнь тре­бует извест­ного внеш­него устрой­ства, кото­рое должно быть охра­ня­емо от поку­ше­ний на него, хотя бы внеш­нею силою. Неко­то­рые вопросы народ­ной жизни слиш­ком остры и насто­я­тельны, чтобы можно было ждать раз­ре­ше­ния их от мед­лен­ной эво­лю­ции умов, тем более, что в иных слу­чаях несо­гла­сие одного члена обще­ства может пара­ли­зо­вать усилия всех осталь­ных: защита труда не может быть предо­став­лена на добрую волю фаб­ри­кан­тов, потому что один экс­плу­а­та­тор своей кон­ку­рен­цией застав­ляет и всех осталь­ных капи­та­ли­стов при­ме­нять свои спо­собы выжи­ма­ния дохода из рабо­чих. Народ­ная нужда может тре­бо­вать помощи в боль­шем раз­мере и быст­рее, чем это согла­сятся сде­лать иде­а­ли­сты — соб­ствен­ники, и не бла­го­тво­ри­тель­ность, а обще­ствен­ное благо имеет в виду зако­но­да­тель, под­дер­жи­вая голод­ного и без­ра­бот­ного. Про­блема сопро­тив­ле­ния злу ста­вится в поли­тике иначе, чем в рели­гии, потому что поли­ти­че­ский дея­тель имеет уже пере­дать собой уна­сле­до­ван­ное от пред­ков зло, потому что самое госу­дар­ство осно­вы­ва­ется на при­нуж­де­нии, и пока не дока­зана воз­мож­ность его отмены, до тех пор будет речь только о том, в какую сто­рону напра­вить меч закона, кого им надо охра­нять. Полное отри­ца­ние при­ну­ди­тель­ного начала по рецепту Льва Тол­стого может быть про­ве­дено в жизнь только в дале­ком буду­щем, а пока оно пред­ста­вило бы только поощ­ре­ние зла.

Бли­зо­ру­кость, лиша­ю­щая учение Тол­стого прак­ти­че­ской при­ме­ни­мо­сти к жизни, пока­зы­вает лучше всего, к каким неудач­ным резуль­та­там может прийти даже такой мыс­ли­тель при игно­ри­ро­ва­нии раз­ли­чия задач рели­ги­оз­ного дви­же­ния и поли­ти­че­ской дея­тель­но­сти.

Осо­бенно труд­ным явля­ется вопрос о вза­им­ном вли­я­нии обоих фак­то­ров, ибо они непре­рывно при­хо­дят в сопри­кос­но­ве­ние друг с другом. Вли­я­ние поло­жи­тель­ное ска­зы­ва­ется в том, что поли­тика всегда имеет в себе при­месь иде­а­лизма, а этот в свою оче­редь берется из обла­сти фило­соф­ской мысли или рели­ги­оз­ных веро­ва­ний. Но так как работа мысли и чув­ства идет неза­ви­симо от поли­ти­че­ских учре­жде­ний, то первые про­дви­га­ются далеко вперед, когда поли­ти­че­ские учре­жде­ния еще застыли в старых формах. Отсюда веко­веч­ная борьба между ними: поли­тика про­грес­сив­ных партий вдох­нов­ля­ется иде­а­лами весьма близ­кими к рели­ги­оз­ным, даже когда они не имеют сверх­чув­ствен­ного авто­ри­тета, и всегда кон­сер­ва­тив­ные партии бро­сают своим про­тив­ни­кам этот упрек в уто­пич­но­сти, фан­та­зерств. Найти над­ле­жа­щую меру про­ры­вам к иде­аль­ному буду­щему, пере­ло­жить утопию в поли­ти­че­скую про­грамму есть дело, тре­бу­ю­щее вели­чай­шего такта, и на нем должна дока­зать свою твор­че­скую спо­соб­ность поли­ти­че­ская партия, беру­ща­яся за ломку ста­рого во имя луч­шего нового.

Задер­жи­ва­ю­щее вли­я­ние рели­гии на поли­тику ска­зы­ва­ется в том, что есть поли­ти­че­ские прин­ципы и приемы, кото­рые рели­гия может, без­условно, отверг­нуть и этим ока­зать дав­ле­ние на поли­ти­че­скую область. Так как рели­гия имеет дело с лич­но­стью, а поли­тику делают также лич­но­сти, то волей-нево­лей в своей поли­ти­че­ской дея­тель­но­сти они могут войти в столк­но­ве­ние с своей рели­гией, и для них не как для поли­ти­че­ских дея­те­лей, а как для отдель­ных лич­но­стей, воз­ни­кает вопрос о при­ми­ре­нии про­ти­во­по­лож­ных тре­бо­ва­ний. Такое про­ти­во­ре­чие усмат­ри­вали истин­ные хри­сти­ане еще в XVI в. между раб­ством и Хри­сто­вым уче­нием о бар­стве (Башкин), между обя­зан­но­стями сол­дата и после­до­ва­теля рели­гии мира и любви (рим­ский муче­ник Мак­си­ми­лиан), а для древ­них хри­стиан таким же роко­вым вопро­сом было столк­но­ве­ние офи­ци­аль­ных обя­зан­но­стей язы­че­ского жерт­во­при­но­ше­ния с покло­не­нием еди­ному Богу.

Рели­гия по своей абсо­лют­ной при­роде не может допус­кать ком­про­мис­сов, цер­ковь не может раз­ре­шать во имя поли­ти­че­ских потреб­но­стей то, что кате­го­ри­че­ски запре­ща­ется ее уче­нием. Отсюда всегда про­ис­те­кала двой­ная опас­ность: или цер­ковь идет на этот ком­про­мисс ради того, чтобы сохра­нить свое обес­пе­чен­ное поло­же­ние, — тогда она обра­ща­ется посте­пенно в рабу свет­ской власти, что слу­чи­лось у нас; или она тре­бует испол­не­ния своих запо­ве­дей вопреки свет­ским зако­нам, но тогда она увле­ка­ется на путь борьбы с свет­ской вла­стью, пере­ходя в этой борьбе сама к свет­скому оружию наси­лия, и посте­пенно эта борьба из идей­ной пре­вра­ща­ется в про­стое сопер­ни­че­ство с свет­ской вла­стью из-за гос­под­ства над толпой. Этим путем пошла като­ли­че­ская цер­ковь. Только пер­во­на­чаль­ное хри­сти­ан­ство нашло пра­виль­ное реше­ние задачи: оно испол­няло все свет­ские законы, пока они не шли враз­рез с хри­сти­ан­ской сове­стью, и отве­чало реши­тель­ным сопро­тив­ле­нием всему, что про­ти­во­ре­чило рели­ги­оз­ным тре­бо­ва­ниям, но давало отпор не наси­лием, а пас­сив­ным сопро­тив­ле­нием вплоть до муче­ни­че­ства. А так как все рим­ское госу­дар­ство было про­пи­тано идеями и обы­ча­ями, про­тив­ными духу хри­сти­ан­ства, то хри­сти­ан­ское обще­ство пришло в силу непри­ми­ри­мо­сти обоих начал к тому, что мы теперь назвали бы бой­ко­том госу­дар­ства, замы­ка­ясь в своем кругу и созда­вая рядом и внутри рим­ского госу­дар­ства новою орга­ни­за­цию, осно­ван­ную на одном нрав­ствен­ном авто­ри­тете, но настолько могу­чую, что она пере­жила желез­ную импе­рию и в период все­об­щего раз­вала, во время пере­се­ле­ния наро­дов была един­ствен­ным учре­жде­нием, уце­лев­шим от погрома, сохра­нив­шим и пре­стиж, и спо­соб­ность руко­во­дить насе­ле­нием там, где с поли­ти­че­ской точки зрения, каза­лось, воца­ри­лась полная анар­хия.

Итак, рели­гия должна пре­сле­до­вать свои особые задачи своими же духов­ными спо­со­бами, и несмотря на кажу­щу­юся сла­бость этого воз­дей­ствия, оно глубже и проч­нее поли­ти­че­ского. Рели­гия опре­де­ля­ю­щим обра­зом влияет и на поли­тику, поскольку дает ей общие дирек­тивы, идеалы и кон­тро­ли­рует ее прин­ципы и приемы борьбы. Но обратно рели­гия нико­гда не должна под­да­ваться вли­я­нию поли­тики, стре­мится к поли­ти­че­ской власти, заим­ство­вать у поли­ти­че­ских партий их оружие и слу­жить их целям. Един­ствен­ное, что она может тре­бо­вать от свет­ской власти, это предо­став­ле­ние ей той сво­боды, какая вообще должна быть дана вся­кому про­яв­ле­нию чело­ве­че­ской мысли и энер­гии.

Поли­ти­че­ские дея­тели, явля­ясь чле­нами извест­ных рели­ги­оз­ных обществ, должны по самому суще­ству рели­гии пови­но­ваться голосу своей веры более, чем поли­ти­че­ским потреб­но­стям, они будут есте­ственно в своей поли­ти­че­ской дея­тель­но­сти защи­щать инте­ресы того испо­ве­да­ния, к какому при­над­ле­жат, но ни минуты не должны упус­кать из виду вечных задач рели­гии из-за вре­мен­ных инте­ре­сов своих еди­но­вер­цев. Воз­можно объ­еди­не­ние людей разных партий и клас­сов для защиты угро­жа­е­мого веро­ис­по­ве­да­ния, како­вую задачу сперва взял, напри­мер, на себя гер­ман­ский центр, но не может и не должно быть спе­ци­аль­ной рели­ги­оз­ной партии для слу­же­ния делу рели­гии при помощи орудия госу­дар­ствен­ной власти. Тем менее допу­стимо делать рели­гию ору­дием слу­же­ния поли­ти­че­ским пар­тиям, будь то реак­ци­он­ные или рево­лю­ци­он­ные. Брать гото­вую про­грамму поли­ти­че­ской партии и при­леп­лять к ней рели­ги­оз­ный ярлык не значит при­дать ей всю ту силу, какою может обла­дать рели­ги­оз­ное дви­же­ние, выте­ка­ю­щее из неза­ви­си­мого глу­бо­кого рели­ги­оз­ного оду­шев­ле­ния. Искус­ственно воз­буж­дать это вооду­шев­ле­ние для чисто поли­ти­че­ских целей не при­ве­дет ни к каким полез­ным резуль­та­там и только подо­рвет пре­стиж рели­гии, во имя кото­рой дела­ются такие опыты. В этом отча­сти повинно Хри­сти­ан­ское брат­ство борьбы, под­дав­ше­еся иску­ше­нию самым при­ми­тив­ным спо­со­бом обра­тить рели­гию на службу осво­бо­ди­тель­ному дви­же­нию. Оно не про­де­лало необ­хо­ди­мой само­сто­я­тель­ной пере­ра­ботки рели­ги­оз­ного учения, не вывело из него стройно про­ду­ман­ного воз­зре­ния на суще­ству­ю­щие обще­ствен­ные отно­ше­ния и на задачи рели­гии, а пере­несло цели­ком в свое рели­ги­оз­ное миро­воз­зре­ние про­грамму и часть идей суще­ству­ю­щих партий, не поза­бо­тив­шись при­ми­рить воз­ник­шие отсюда про­ти­во­ре­чия. Оно идет обрат­ным поряд­ком, не от рели­гии спус­ка­ясь к поли­тике, а от послед­ней вос­ходя к рели­гии.

Живое рели­ги­оз­ное дви­же­ние может воз­ник­нуть только из глу­бины чисто рели­ги­оз­ного оду­шев­ле­ния; оно должно отвлечься от поли­ти­че­ской поле­мики и слу­жить не злобе дня, а вечным запро­сам чело­ве­че­ского духа. Только тогда может оно глу­боко вско­лых­нуть чело­ве­че­ство и ока­зать суще­ствен­ное вли­я­ние на его исто­рию. Воз­можно ли такое дви­же­ние в насто­я­щем, есть ли для него те пси­хи­че­ские и исто­ри­че­ские усло­вия, кото­рые создают успех таких дви­же­ний, най­дется ли в душе совре­мен­ного чело­века источ­ник рели­ги­оз­ного вдох­но­ве­ния доста­точно силь­ный, чтобы опло­до­тво­рить засох­шее поле рели­ги­оз­ной жизни, — это пока­жет буду­щее.

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки