Религия и естествознание

Макс Планк

Доклад, про­чи­тан­ный в мае 1937 года в Дерпт­ском (Тар­тус­ком) уни­вер­си­тете. Мах Planck. Religion und Naturwissenschaft. Vortrag gehalten im Baltikum (Mai 1937) von Dr. Max Planck. 2te unverand. Auflage. Joh. Ambrosius Barth Verl. Leipzig, 1938.

Мно­го­ува­жа­е­мые дамы и гос­пода!

В преж­ние вре­мена есте­ство­ис­пы­та­тель, желая рас­ска­зать широ­кому кругу лиц, состо­я­щему не только из спе­ци­а­ли­стов, о теме, отно­ся­щейся к своей работе, был вынуж­ден, для того чтобы про­бу­дить у слу­ша­те­лей неко­то­рый инте­рес, свя­зы­вать по воз­мож­но­сти свои рас­суж­де­ния в первую оче­редь с нагляд­ными, взя­тыми из жизни пред­став­ле­ни­ями. Он должен был опе­ри­ро­вать при­ме­рами из тех­ники, метео­ро­ло­гии или био­ло­гии и, исходя из них, разъ­яс­нять те методы, посред­ством кото­рых наука пыта­ется про­дви­нуться от кон­крет­ных част­ных вопро­сов к позна­нию все­об­щих зако­но­мер­но­стей. Теперь дело обстоит иначе. Точная мето­дика, кото­рой поль­зу­ется есте­ство­зна­ние, пока­зала себя за многие годы столь пло­до­твор­ной, что поз­во­ляет ныне подойти к менее оче­вид­ным вопро­сам, чем выше­на­зван­ные, и с успе­хом при­ме­ня­ется к про­бле­мам пси­хо­ло­гии, теории позна­ния и даже к общим миро­воз­зрен­че­ским про­бле­мам, иссле­дуя их с есте­ствен­но­на­уч­ной точки зрения. Можно, пожа­луй, ска­зать, что в данный момент не суще­ствует ни одного сколько-нибудь абстракт­ного вопроса чело­ве­че­ской куль­туры, кото­рый не был бы как-то связан с есте­ствен­но­на­уч­ной про­бле­ма­ти­кой.

Поэтому пусть не пока­жется излишне дерз­кой попытка есте­ство­ис­пы­та­теля выска­заться здесь, в При­бал­тике, отли­ча­ю­щейся упор­ной волей к куль­туре, о пред­мете, зна­че­ние кото­рого для всей нашей куль­туры все больше про­яв­ля­ется по мере ее раз­ви­тия и кото­рый, без сомне­ния, будет иметь реша­ю­щее зна­че­ние в пред­сто­я­щей ее судьбе.

“А теперь скажи, как ты отно­сишься к рели­гии?”

Если какие-либо столь же просто ска­зан­ные слова в гетев­ском “Фаусте” лично затра­ги­вают даже самого изба­ло­ван­ного слу­ша­теля, воз­буж­дая в глу­бине его души тайное напря­же­ние, то это именно сей робкий вопрос невин­ной девушки, забо­тя­щейся о своем сча­стье, адре­со­ван­ный ею воз­люб­лен­ному, кото­рый служит для нее высшим авто­ри­те­том. Ибо это — тот самый вопрос, кото­рый испо­кон веков внут­ренне тре­во­жит бес­чис­лен­ное мно­же­ство людей, жаж­ду­щих душев­ного мира и одно­вре­менно стре­мя­щихся к позна­нию.

Фауст же, несколько сму­щен­ный наив­ным вопро­сом, как бы защи­ща­ясь, отве­чает: “Не хочу никого лишать его чув­ства и его Церкви”.

Вряд ли можно найти лучший эпи­граф к тому, что я хотел бы сего­дня вам ска­зать, мно­го­ува­жа­е­мые дамы и гос­пода. Я ни в коей мере не желал бы даже в малей­шей сте­пени попы­таться поко­ле­бать почву под ногами у тех, кто в ладу со своей сове­стью и кто уже обрел проч­ную опору, что для нас важнее всего в жизни. Это было бы без­от­вет­ственно как по отно­ше­нию к тем, кто столь тверд в своей рели­ги­оз­ной вере, что на него не может повли­ять есте­ствен­но­на­уч­ное позна­ние, так и по отно­ше­нию к тем, кто отка­зы­ва­ется от заня­тий рели­гией и доволь­ству­ется этикой, дик­ту­е­мой непо­сред­ствен­ным чув­ством. Но такие люди, веро­ятно, обра­зуют мень­шин­ство. Ибо слиш­ком впе­чат­ля­ющи уроки исто­рии всех времен и наро­дов, кото­рая учит нас, что именно наив­ная, ни в чем непо­ко­ле­би­мая вера, кото­рую рели­гия дарит своим при­вер­жен­цам, дает наи­бо­лее мощные сти­мулы к твор­че­ству, причем в обла­сти поли­тики не меньше, чем в искус­стве и науке.

Этой наив­ной веры, и в этом мы не смеем обма­ны­ваться, теперь уже нет даже в самых широ­ких слоях народа; ее нельзя ожи­вить задним числом с помо­щью рас­суж­де­ний и пред­пи­са­ний. Ибо верить — это значит при­ни­мать нечто за бес­спор­ную истину. Однако позна­ние при­роды, непре­станно нащу­пы­ва­ю­щее верные пути, при­вело к тому, что для чело­века, хотя бы немного зна­ко­мого с есте­ствен­ными нау­ками, ныне просто невоз­можно при­зна­вать прав­ди­вость многих сооб­ще­ний о чрез­вы­чай­ных собы­тиях, про­ти­во­ре­ча­щих зако­нам при­роды, о чуде­сах при­роды, кото­рые, как пра­вило, слу­жили важ­ными под­пор­ками, под­креп­ляв­шими истин­ность рели­ги­оз­ных учений, и кото­рые раньше безо вся­кого кри­ти­че­ского ана­лиза вос­при­ни­ма­лись просто как факты.

Перед теми же, кто дей­стви­тельно все­рьез отно­сится к своей вере и кому невы­но­симо, если она впа­дает в про­ти­во­ре­чие с его зна­ни­ями, стоит вопрос сове­сти: может ли он, оста­ва­ясь чест­ным, при­чис­лять себя к рели­ги­оз­ному сооб­ще­ству, вклю­ча­ю­щему в свое учение веру в чудеса при­роды?

Какое-то время многие еще могли сохра­нить опре­де­лен­ное рав­но­ве­сие, не доходя до край­но­стей и огра­ни­чи­ва­ясь при­зна­нием только неко­то­рых чудес, не счи­та­ю­щихся осо­бенно важ­ными. Однако долго на такой пози­ции удер­жаться невоз­можно. Шаг за шагом вера в чудеса при­роды должна отсту­пить перед твердо и неуклонно раз­ви­ва­ю­щейся наукой, и мы не можем сомне­ваться в том, что рано или поздно она сойдет на нет. Уже сего­дня наша под­рас­та­ю­щая моло­дежь, кото­рая и без того, как известно, явно кри­ти­че­ски отно­сится к пред­став­ле­ниям про­шлого, не при­ем­лет навя­зы­ва­ния ей учений, кото­рые, по ее мнению, про­ти­во­ре­чат при­роде. И именно наи­бо­лее духовно ода­рен­ных моло­дых людей, при­зван­ных в буду­щем занять веду­щее поло­же­ние, кото­рым нередко свой­ственно страст­ное стрем­ле­ние к тому, чтобы добиться вопло­ще­ния своих рели­ги­оз­ных помыс­лов, наи­бо­лее чув­стви­тельно заде­вают подоб­ные несо­от­вет­ствия. Чем искрен­нее они стре­мятся при­ми­рить свои рели­ги­оз­ные и есте­ствен­но­на­уч­ные воз­зре­ния, тем силь­нее они от этого стра­дают.

При таких обсто­я­тель­ствах не сле­дует удив­ляться тому, что ате­и­сти­че­ское дви­же­ние, объ­яв­ля­ю­щее рели­гию пред­на­ме­рен­ным обма­ном и выдум­кой вла­сто­лю­би­вых свя­щен­ни­ков, у кото­рого бла­го­че­сти­вая вера в высшую силу над нами встре­чает лишь слова насмешки, усердно исполь­зует есте­ствен­но­на­уч­ное позна­ние, про­дол­жая, якобы в союзе с ним, все более быст­рыми тем­пами ока­зы­вать раз­ла­га­ю­щее вли­я­ние на все слои народа по всей земле. Мне не нужно более подробно разъ­яс­нять, что с побе­дой этого дви­же­ния жерт­вами уни­что­же­ния стали бы не только наи­бо­лее ценные сокро­вища нашей куль­туры, но и, что еще ужас­нее, — надежды на лучшее буду­щее.

Так что вопрос Грет­хен, адре­со­ван­ный ее избран­нику, к кото­рому она питает глу­бо­кое дове­рие, обре­тает глу­бо­чай­шее зна­че­ние для вся­кого, кто хочет знать, дей­стви­тельно ли про­гресс есте­ствен­ных наук имеет своим след­ствием дегра­да­цию истин­ной рели­гии.

Ответ Фауста, выска­зан­ный им со всеми предо­сто­рож­но­стями и со всей воз­мож­ной дели­кат­но­стью, не может нас удо­вле­тво­рить по двум при­чи­нам: во-первых, сле­дует учесть, что этот ответ по форме и содер­жа­нию рас­счи­тан на пони­ма­ние негра­мот­ной девушки и тем самым не может воз­дей­ство­вать ни на наш разум, ни на наше вооб­ра­же­ние и чув­ства, а во-вторых — и это гораздо важнее,— сле­дует учесть, что это слова Фауста, обу­ре­ва­е­мого стра­стями и нахо­дя­ще­гося в союзе с Мефи­сто­фе­лем. Я уверен, что спа­сен­ный Фауст, каким он пред­стает в конце второй части, отве­тил бы на вопрос Грет­хен иначе. Но я со своими догад­ками не посмею пытаться про­ник­нуть в тайну, кото­рую унес с собою поэт. Скорее, я попы­та­юсь с точки зрения уче­ного, вос­пи­тан­ного в духе точ­ного иссле­до­ва­ния при­роды, осве­тить вопрос — можно ли сов­ме­стить (и насколько успешно) истин­ное рели­ги­оз­ное созна­ние с есте­ствен­но­на­уч­ным позна­нием, или, говоря короче, — может ли чело­век, полу­чив­ший есте­ствен­но­на­уч­ную под­го­товку, быть одно­вре­менно и истинно рели­ги­оз­ным чело­ве­ком?

С этой целью рас­смот­рим вна­чале порознь два част­ных вопроса: 1) какие тре­бо­ва­ния предъ­яв­ляет рели­гия к вере своих после­до­ва­те­лей и каковы при­знаки истин­ной рели­ги­оз­но­сти? 2) каковы законы, кото­рым нас учит есте­ство­зна­ние, и какие истины в нем счи­та­ются непре­лож­ными?

Ответы на эти вопросы дадут нам воз­мож­ность решить, сов­ме­стимы ли и если да, то в какой мере тре­бо­ва­ния рели­гии с тре­бо­ва­ни­ями есте­ство­зна­ния, и могут ли поэтому рели­гия и есте­ство­зна­ние сосу­ще­ство­вать, не всту­пая в про­ти­во­ре­чие друг с другом.

II

Рели­гия есть связь чело­века с Богом. Она осно­вана на бла­го­че­сти­вом страхе перед незем­ной силой, кото­рой под­чи­ня­ется чело­ве­че­ская жизнь и кото­рая держит в своей власти наше благо и наши стра­да­ния. Найти в своих устрем­ле­ниях согла­сие с этой силой, снис­кать ее бла­го­склон­ность — вот посто­ян­ное стрем­ле­ние и высшая цель рели­ги­оз­ного чело­века. Ибо только так он может чув­ство­вать себя укры­тым от опас­но­стей (пред­ви­ди­мых и непред­ви­ди­мых), угро­жа­ю­щих ему в этой жизни, и только так он сможет добиться самого чистого сча­стья, свя­зан­ного с внут­рен­ним миром в своей душе, кото­рый может быть гаран­ти­ро­ван только твер­дым союзом с Богом и без­услов­ной верой в Его все­мо­гу­ще­ство; в Его готов­ность помочь. В этом смысле корень рели­гии — в созна­нии отдель­ного чело­века.

Но ее зна­че­ние про­сти­ра­ется за пре­делы созна­ния отдель­ного чело­века. Рели­гия не столько при­суща каж­дому отдель­ному чело­веку, сколько пре­тен­дует на дей­ствен­ность и зна­че­ние для боль­шого сооб­ще­ства, для народа, расы и — в конеч­ном итоге — для всего чело­ве­че­ства. Ибо Бог правит оди­на­ко­вым обра­зом во всех стра­нах, Ему под­чи­ня­ется весь мир с его сокро­ви­щами и ужа­сами, и нет такой обла­сти ни в цар­стве при­роды, ни в цар­стве духа, в кото­рую Он, будучи вез­де­су­щим, посто­янно не про­ни­кал бы.

Поэтому испо­ве­да­ние рели­гии объ­еди­няет ее при­вер­жен­цев в обшир­ный союз, ставя перед ними задачу достичь вза­и­мо­по­ни­ма­ния на базе рели­гии, найти общее выра­же­ние для своей веры. Но это воз­можно лишь в том случае, если содер­жа­ние рели­гии при­ни­мает опре­де­лен­ную внеш­нюю форму, кото­рая бла­го­даря своей нагляд­но­сти при­годна для вза­и­мо­по­ни­ма­ния. Вполне есте­ственно, что при боль­шом раз­ли­чии между наро­дами и усло­ви­ями их жизни эта нагляд­ная форма в разных частях света сильно варьи­рует и что именно поэтому в ходе исто­рии воз­никло много раз­но­вид­но­стей рели­гии. Но, навер­ное, общим, наи­бо­лее близ­ким для всех рели­гий явля­ется пред­став­ле­ние о Боге как о лич­но­сти или во всяком случае как о ком-то, кто подо­бен чело­веку. Тем не менее о свой­ствах Бога бытуют самые раз­лич­ные пред­став­ле­ния. У каждой рели­гии есть своя опре­де­лен­ная мифо­ло­гия и свои опре­де­лен­ные риту­алы, кото­рые у более высоко раз­ви­тых рели­гий дове­дены до тон­чай­ших подроб­но­стей. Отсюда воз­ни­кают опре­де­лен­ные нагляд­ные сим­волы, пред­на­зна­чен­ные для отправ­ле­ния рели­ги­оз­ного культа, спо­соб­ные непо­сред­ственно воз­дей­ство­вать на силу вооб­ра­же­ния широ­ких слоев народа, тем самым про­буж­дая в них инте­рес к рели­ги­оз­ным про­бле­мам и при­бли­жая их к пони­ма­нию сущ­но­сти Бога.

Таким обра­зом, покло­не­ние Богу, бла­го­даря систе­ма­ти­че­скому обоб­ще­нию мифо­ло­ги­че­ских пре­да­ний и сохра­не­нию тор­же­ствен­ных риту­аль­ных обря­дов, при­об­рело внешне сим­во­ли­че­ский харак­тер. На про­тя­же­нии сто­ле­тий зна­че­ние подоб­ных рели­ги­оз­ных сим­во­лов все уси­ли­ва­лось в резуль­тате пере­дачи тра­ди­ций от поко­ле­ния к поко­ле­нию и регу­ляр­ному вос­пи­та­нию в рели­ги­оз­ном духе. Свя­тость непо­сти­жи­мого Боже­ства как бы при­дает свя­тость пости­жи­мым сим­во­лам. Отсюда воз­никли суще­ствен­ные сти­мулы для искус­ства. Дей­стви­тельно, искус­ство полу­чило силь­ный толчок к раз­ви­тию, поста­вив себя на службу рели­гии.

Но здесь, навер­ное, сле­дует отме­тить раз­ли­чие между искус­ством и рели­гией. Основ­ное зна­че­ние про­из­ве­де­ния искус­ства — в нем самом. И хотя, как пра­вило, оно обя­зано своим воз­ник­но­ве­нием внеш­ним обсто­я­тель­ствам и в соот­вет­ствии с этим часто дает повод к уво­дя­щим в сто­рону ассо­ци­а­циям, все же, в основ­ном, оно довлеет само себе и не нуж­да­ется для пра­виль­ного вос­при­я­тия в какой-либо интер­пре­та­ции. Осо­бенно ясно это видно на при­мере самого абстракт­ного из всех искусств — музыки.

Рели­ги­оз­ный же символ всегда направ­лен за пре­делы самого себя. Его смысл нико­гда не исчер­пы­ва­ется им самим, сколь бы почет­ное поло­же­ние он ни зани­мал, — поло­же­ние, кото­рое при­дает ему воз­раст и бла­го­че­сти­вая тра­ди­ция. Это очень важно под­черк­нуть ввиду того, что отно­ше­ние к тем или иным рели­ги­оз­ным сим­во­лам в тече­ние сто­ле­тий под­вер­жено неиз­беж­ным коле­ба­ниям, обу­слов­лен­ным раз­ви­тием куль­туры. Забо­тясь об истин­ной рели­ги­оз­но­сти, важно под­черк­нуть, что эти коле­ба­ния не затра­ги­вают истин­ный смысл этих сим­во­лов — того, что стоит за и над ними.

Один лишь пример из многих част­ных при­ме­ров: кры­ла­тый ангел испо­кон веков счи­тался пре­крас­ней­шим из вопло­ще­ний образа слуги и посланца Божьего. Ныне же совре­мен­ное ана­то­ми­че­ское и науч­ное вооб­ра­же­ние мешает неко­то­рым найти кра­соту в этом сим­воле по той про­стой при­чине, что подоб­ное кры­ла­тое суще­ство физио­ло­ги­че­ски невоз­можно. Однако это обсто­я­тель­ство ни в коей мере не должно повли­ять на их рели­ги­оз­ное созна­ние. Им нужно лишь воз­дер­жаться от того, чтобы испор­тить бла­го­че­сти­вое настро­е­ние тем, кому вид кры­ла­того ангела дарит радость и уте­ше­ние.

Однако гораздо более серьез­ную опас­ность таит в себе пере­оценка зна­че­ния рели­ги­оз­ных сим­во­лов со сто­роны ате­и­стов. Одним из наи­бо­лее излюб­лен­ных при­е­мов этого дви­же­ния, направ­лен­ного на подрыв всякой истин­ной рели­ги­оз­но­сти, явля­ются нападки на издревле утвер­див­ши­еся рели­ги­оз­ные обычаи и нравы, пре­зре­ние и насмешка над рели­ги­оз­ной сим­во­ли­кой как над чем-то без­на­дежно уста­рев­шим. Подоб­ными напад­ками на сим­волы веры они думают задеть саму рели­гию, и это им уда­ется тем легче, чем харак­тер­нее и свое­об­раз­нее эта сим­во­лика и эти обычаи. Уже не одна рели­ги­оз­ная душа стала жерт­вой подоб­ной так­тики.

Против этой опас­но­сти нет лучшей защиты, чем уяс­нить себе, что рели­ги­оз­ный символ, сколь бы ни был он достоин почи­та­ния, нико­гда не пред­став­ляет собой абсо­лют­ной цен­но­сти, а всегда явля­ется лишь более или менее совер­шен­ным ука­за­нием на Высшее, непо­сред­ственно не доступ­ное вос­при­я­тию. 

При таких обсто­я­тель­ствах, навер­ное, понятно, что на про­тя­же­нии всей исто­рии рели­гии посто­янно воз­ни­кала мысль огра­ни­чить упо­треб­ле­ние рели­ги­оз­ных сим­во­лов или даже пол­но­стью устра­нить их, рас­смат­ри­вая рели­гию скорее как дело абстракт­ного разума. Однако даже крат­кое раз­мыш­ле­ние пока­зы­вает, что подоб­ная мысль совер­шенно необос­но­ванна. Без сим­во­лов было бы невоз­можно вза­и­мо­по­ни­ма­ние и вообще — всякое обще­ние между людьми. Это каса­ется не только рели­ги­оз­ного, но и любого чело­ве­че­ского обще­ния. Ведь даже язык сам по себе явля­ется не чем иным, как сим­во­лом для выра­же­ния мысли, т. е. чего-то более высо­кого, чем сам язык. Конечно, даже отдель­ное слово само по себе может воз­буж­дать опре­де­лен­ный инте­рес, но, строго говоря, само слово есть просто после­до­ва­тель­ность букв, слу­жа­щая для обо­зна­че­ния неко­то­рого поня­тия, кото­рое и опре­де­ляет его зна­че­ние. Для этого же поня­тия в прин­ципе неважно, пред­став­лено оно тем или иным словом, выра­жено ли оно на том или ином диа­лекте. При пере­воде слова на другой язык выра­жа­е­мое им поня­тие сохра­ня­ется.

Или другой пример. Сим­во­лом ува­же­ния и чести ове­ян­ного славой полка явля­ется его знамя. Счи­та­ется, что чем оно старше, тем выше его цен­ность. А зна­ме­но­сец почи­тает для себя наи­выс­шей обя­зан­но­стью ни в коем случае не бро­сать знамя в бою, в край­нем случае укрыть его соб­ствен­ным телом, даже если для этого при­дется пожерт­во­вать своей жизнью. И все же знамя есть символ, про­стой кусок цвет­ной мате­рии. Враг может захва­тить его, выва­лять в грязи или разо­рвать, но этим он не в состо­я­нии уни­что­жить то высо­кое, сим­во­лом чего явля­ется это знамя. Полк сохра­нит свою честь, заво­юет новое знамя и, быть может, подо­ба­ю­щим обра­зом ото­мстит за позор.

Так же, как в армии и вообще в любом сооб­ще­стве, перед кото­рым стоят высо­кие задачи, в рели­гии совер­шенно необ­хо­димы сим­волы и цер­ков­ный ритуал. Они обо­зна­чают самое высо­кое и наи­бо­лее достой­ное почи­та­ния, создан­ное силой обра­щен­ного к небу вооб­ра­же­ния. Однако нико­гда не сле­дует забы­вать, что даже самый свя­щен­ный символ имеет чело­ве­че­ское про­ис­хож­де­ние.

Если бы эта истина учи­ты­ва­лась во все вре­мена, то чело­ве­че­ство избе­жало бы бес­ко­неч­ных стра­да­ний и боли. Ибо при­чину ужас­ных рели­ги­оз­ных войн, жесто­ких пре­сле­до­ва­ний ере­ти­ков со всеми их печаль­ными послед­стви­ями в конце концов сле­дует искать лишь в столк­но­ве­нии извест­ных кон­тр­те­зи­сов, каждый из кото­рых имеет опре­де­лен­ное оправ­да­ние. Кон­фликт воз­ни­кал лишь вслед­ствие того, что некая общая незри­мая идея, напри­мер, идея о все­мо­гу­ще­стве Бога, была спу­тана с не сов­па­да­ю­щими с нею зри­мыми сред­ствами выра­же­ния, т. е. вслед­ствие раз­ли­чий в цер­ков­ных испо­ве­да­ниях. Навер­ное, нет ничего более печаль­ного, чем видеть, как из двух жестоко враж­ду­ю­щих между собой про­тив­ни­ков каждый счи­тает себя обя­зан­ным, будучи пол­но­стью убеж­ден и вдох­нов­лен спра­вед­ли­во­стью своего дела, посвя­тить борьбе свои лучшие силы, вплоть до само­по­жерт­во­ва­ния. Сколь многое можно было бы сози­дать, если бы можно было спло­тить эти дра­го­цен­ные силы в сфере рели­ги­оз­ной дея­тель­но­сти вместо того, чтобы стре­миться уни­что­жить друг друга.

Глу­боко рели­ги­оз­ный чело­век, утвер­жда­ю­щий свою веру в Бога через почи­та­ние хорошо зна­ко­мых ему рели­ги­оз­ных сим­во­лов, в то же время не при­вя­зан к ним, пони­мая, что могут суще­ство­вать и другие столь же рели­ги­оз­ные люди, для кото­рых свя­щен­ными явля­ются другие близ­кие им сим­волы, подобно тому, как какое-то опре­де­лен­ное поня­тие оста­ется адек­ват­ным самому себе, на каком бы языке оно ни выра­жа­лось.

Но при­знаки истинно рели­ги­оз­ного созна­ния этим вовсе не исчер­пы­ва­ются. Ибо теперь воз­ни­кает другой — уже прин­ци­пи­аль­ный — вопрос: поко­ится ли Высшая Власть, сто­я­щая за рели­ги­оз­ными сим­во­лами и при­да­ю­щая им зна­че­ние, лишь в душе чело­века; но, значит, она и уга­сает вместе с ним или же она пред­став­ляет собой нечто боль­шее? Дру­гими сло­вами: живет ли Бог только в душе веру­ю­щего или же Он правит миром неза­ви­симо от того, верят в Него или нет? Вот тот пункт, в кото­ром мнения окон­ча­тельно и прин­ци­пи­ально рас­хо­дятся. Это невоз­можно и нико­гда не будет воз­можно объ­яс­нить науч­ным путем, т. е. на осно­ва­нии логи­че­ских, осно­ван­ных на фактах заклю­че­ний. Напро­тив, ответ на этот вопрос есть все­цело дело рели­ги­оз­ной веры. Рели­ги­оз­ный чело­век на это отве­чает, что Бог суще­ство­вал еще до того, как чело­век появился на Земле, и что Он от века держал в своих все­мо­гу­щих руках веру­ю­щих и неве­ру­ю­щих, что Он вос­се­дает на высоте, непо­сти­жи­мой для чело­ве­че­ского разу­ме­ния, и будет вос­се­дать там и тогда, когда Земля со всем, что на ней есть, уже давно пре­вра­тится в раз­ва­лины. К истинно рели­ги­оз­ным людям могут при­чис­лять себя все те и только те, кто испо­ве­дует эту веру и кто, про­ник­нув­шись ею, чув­ствует себя защи­щен­ным все­мо­гу­щим Богом от всех опас­но­стей жизни, почи­тая Его и бес­пре­дельно дове­ряя Ему.

Вот основ­ное содер­жа­ние тех истин, при­зна­ния кото­рых рели­гия тре­бует от своих при­вер­жен­цев. Посмот­рим же теперь, ужи­ва­ются ли эти тре­бо­ва­ния с тре­бо­ва­ни­ями науки, в част­но­сти — есте­ство­зна­ния, а если ужи­ва­ются, то как?

III

При­сту­пая к рас­смот­ре­нию того, каким зако­нам учит нас наука и какие истины в ней счи­та­ются незыб­ле­мыми, мы упро­стим себе задачу и тем не менее пол­но­стью достиг­нем своей цели, если рас­смот­рим физику — самую точную из всех есте­ствен­ных наук. Именно она в первую оче­редь могла бы про­ти­во­по­ста­вить резуль­таты своих иссле­до­ва­ний посту­ла­там рели­гии. Сле­до­ва­тельно, мы должны задаться вопро­сом, к каким резуль­та­там в обла­сти позна­ния пришла физи­че­ская наука, вклю­чая иссле­до­ва­ния новей­шего вре­мени, и какие огра­ни­че­ния рели­ги­оз­ной веры могли бы воз­ник­нуть вслед­ствие этого?

Вряд ли нужно гово­рить, что в про­цессе исто­ри­че­ского раз­ви­тия науки резуль­таты физи­че­ских иссле­до­ва­ний и выте­ка­ю­щие из них пред­став­ле­ния изме­ня­лись не бес­по­ря­дочно, а лишь посто­янно совер­шен­ство­ва­лись и уточ­ня­лись. Таким обра­зом, резуль­таты, полу­чен­ные к насто­я­щему вре­мени, могут с боль­шой надеж­но­стью счи­таться за истин­ные.

В чем же состоит основ­ной смысл этих резуль­та­тов? Прежде всего нужно ска­зать, что все резуль­таты, полу­чен­ные физи­кой, осно­вы­ва­ются на изме­ре­ниях, а все изме­ре­ния про­из­во­дятся в про­стран­стве и во вре­мени, причем мас­штабы изме­ря­е­мых вели­чин варьи­руют в исклю­чи­тельно широ­ких пре­де­лах. При­бли­зи­тель­ное пред­став­ле­ние о рас­сто­я­нии, отде­ля­ю­щем нас от тех обла­стей кос­моса, из кото­рых до нас дохо­дят хоть какие-то данные, можно полу­чить, если учесть, что свет, про­хо­дя­щий рас­сто­я­ние от Луны до Земли при­мерно за секунду, дости­гает нас, пре­одо­ле­вая соот­вет­ству­ю­щий путь, через много мил­ли­о­нов лет. С другой сто­роны, физике при­хо­дится иметь дело и с такими малыми вели­чи­нами про­стран­ства и вре­мени, для нагляд­ного пред­став­ле­ния кото­рых можно вос­поль­зо­ваться отно­ше­нием вели­чины була­воч­ной головки ко всему зем­ному шару.

На осно­ва­нии самых раз­но­об­раз­ных изме­ре­ний выяви­лось, что все без исклю­че­ния физи­че­ские явле­ния могут быть све­дены к меха­ни­че­ским или элек­три­че­ским про­цес­сам (Для совре­мен­ной науки это утвер­жде­ние суще­ственно уста­рело. – прим. Публ.), вызван­ным дви­же­нием опре­де­лен­ных эле­мен­тар­ных частиц, таких, как элек­троны, пози­троны, про­тоны, ней­троны, причем как масса, так и заряд каждой из этих эле­мен­тар­ных частиц выра­жа­ются точно опре­де­лен­ными и весьма малыми вели­чи­нами. Эти вели­чины могут быть выра­жены тем точнее, чем более совер­шен­ными будут методы изме­ре­ния. Эти малые вели­чины, так назы­ва­е­мые уни­вер­саль­ные кон­станты, в неко­то­ром смысле обра­зуют те неиз­мен­ные стро­и­тель­ные кир­пи­чики, из кото­рых стро­ится здание тео­ре­ти­че­ской физики.

В чем же, соб­ственно, должны мы теперь спро­сить, состоит зна­че­ние этих кон­стант? Явля­ются ли они в конеч­ном счете изоб­ре­те­нием чело­ве­че­ского гения или же они обла­дают также и реаль­ным смыс­лом, не зави­ся­щим от чело­ве­че­ского интел­лекта? Первое утвер­ждают сто­рон­ники пози­ти­визма, во всяком случае, его край­них форм. По их мнению, у физики нет других осно­ва­ний, кроме изме­ре­ний, на кото­рых она зиждется, и физи­че­ская гипо­теза имеет смысл лишь постольку, поскольку она под­твер­жда­ется изме­ре­ни­ями. Однако поскольку каждое изме­ре­ние пред­по­ла­гает при­сут­ствие наблю­да­теля, то с точки зрения пози­ти­визма содер­жа­ние физи­че­ского закона совер­шенно невоз­можно отде­лить от наблю­да­теля и этот закон теряет свой смысл, если только попы­таться пред­ста­вить себе, что наблю­да­теля нет, а за ним и его изме­ре­ни­ями стоит что-то иное, реально суще­ству­ю­щее и не зави­ся­щее от самого изме­ре­ния.

С чисто логи­че­ской точки зрения воз­ра­зить против такого под­хода нельзя, и все же при более близ­ком рас­смот­ре­нии его сле­дует при­знать недо­ста­точно эффек­тив­ным. Дело в том, что при этом игно­ри­ру­ется одно обсто­я­тель­ство, кото­рое имеет реша­ю­щее зна­че­ние для углуб­ле­ния и раз­ви­тия науч­ного позна­ния. Сколь бы сво­бод­ным от пред­ва­ри­тель­ных усло­вий ни казался пози­ти­вист­ский подход, все же он, если не желает впасть в нера­зум­ный солип­сизм, должен опи­раться на одно фун­да­мен­таль­ное пред­по­ло­же­ние, а именно, что всякое физи­че­ское изме­ре­ние явля­ется вос­про­из­во­ди­мым, т. е. что его резуль­тат не зави­сит от инди­ви­ду­аль­но­сти изме­ря­ю­щего, а также от места и вре­мени изме­ре­ния, как и от прочих сопут­ству­ю­щих обсто­я­тельств. Но из этого сле­дует, что нечто реша­ю­щее для резуль­та­тов изме­ре­ния нахо­дится за пре­де­лами наблю­да­теля, а это необ­хо­ди­мым обра­зом при­во­дит к вопросу о нали­чии реаль­ных при­чин­ных связей, не зави­ся­щих от наблю­да­теля.

Конечно, нужно при­знать, что пози­ти­вист­ский подход обла­дает свое­об­раз­ной цен­но­стью, ибо он помо­гает наглядно разъ­яс­нить зна­че­ние физи­че­ских зако­нов, отде­лить эмпи­ри­че­ски дока­зан­ное от эмпи­ри­че­ски недо­ка­зан­ного, устра­нить эмо­ци­о­наль­ные пред­рас­судки, опи­ра­ю­щи­еся лишь на дол­го­лет­ние при­выч­ные воз­зре­ния, и тем самым про­ло­жить дорогу про­грес­сив­ным науч­ным иссле­до­ва­ниям. Однако, чтобы вести по этой дороге, пози­ти­визму не хва­тает необ­хо­ди­мой моби­ли­зу­ю­щей энер­гии. Хотя он и может устра­нить неко­то­рые пре­пят­ствия на пути позна­ния, но все же не в состо­я­нии пло­до­творно сози­дать, так как его дея­тель­ность направ­лена пре­иму­ще­ственно на кри­тику и его взгляд устрем­лен назад. Для про­дви­же­ния же вперед необ­хо­дим твор­че­ский поиск новых связей идеи и про­блем, не выво­ди­мых из одних только резуль­та­тов изме­ре­ний, а выхо­дя­щих за их пре­делы, что прин­ци­пи­ально отри­ца­ется пози­ти­виз­мом. Поэтому пози­ти­ви­сты всех направ­ле­ний встре­тили в штыки вве­де­ние ато­ми­сти­че­ской теории, а с нею — выше­на­зван­ных уни­вер­саль­ных кон­стант. Это понятно, так как спра­вед­ли­вость этих гипо­тез явля­ется нагляд­ным дока­за­тель­ством нали­чия в при­роде реаль­но­сти, не зави­ся­щей от любых чело­ве­че­ских изме­ре­ний.

Без­условно, после­до­ва­тель­ный пози­ти­вист и в наши дни мог бы назвать уни­вер­саль­ные кон­станты только изоб­ре­те­нием, кото­рое ока­за­лось чрез­вы­чайно полез­ным, поскольку оно делает воз­мож­ным точное и полное опи­са­ние резуль­та­тов самых раз­лич­ных изме­ре­ний. Однако вряд ли най­дется насто­я­щий физик, кото­рый все­рьез отне­сется к подоб­ному утвер­жде­нию. Уни­вер­саль­ные кон­станты не были при­ду­маны по сооб­ра­же­ниям целе­со­об­раз­но­сти — физика была вынуж­дена их при­нять как неиз­беж­ное след­ствие сов­па­де­ния резуль­та­тов всех спе­ци­аль­ных изме­ре­ний, и — что самое суще­ствен­ное — мы зара­нее точно знаем, что и все буду­щие изме­ре­ния при­ве­дут к тем же кон­стан­там.

Под­водя итоги, можно ска­зать, что физи­че­ская наука тре­бует при­ня­тия допу­ще­ния о суще­ство­ва­нии реаль­ного и не зави­ся­щего от нас мира, кото­рый, однако, мы не в состо­я­нии вос­при­ни­мать непо­сред­ственно, но лишь через призму наших орга­нов чувств и опо­сре­до­ван­ных ими изме­ре­ний.

Про­дол­жая раз­ви­вать это допу­ще­ние, мы вынуж­дены будем изме­нить наше вос­при­я­тие мира. Субъ­ект наблю­де­ния, наблю­да­ю­щее “Я”, пере­ста­нет быть цен­тром мыш­ле­ния и займет подо­ба­ю­щее ему весьма скром­ное место. И в самом деле, насколько жал­кими и малень­кими, насколько бес­силь­ными мы, люди, должны себе казаться, если вспом­нить о том, что Земля, на кото­рой мы живем, есть лишь мель­чай­шая пылинка в поис­тине бес­ко­неч­ном про­стран­стве кос­моса, т. е. фак­ти­че­ски ничто, и насколько стран­ным, с другой сто­роны, должно нам казаться то, что мы, кро­шеч­ные суще­ства на про­из­вольно малой пла­нете, в состо­я­нии познать пусть не сущ­ность, но хотя бы нали­чие и раз­меры эле­мен­тар­ных кир­пи­чи­ков всего огром­ного миро­зда­ния.

Но на этом чудеса не кон­ча­ются. Несо­мнен­ный резуль­тат физи­че­ских иссле­до­ва­ний состоит в том, что эти эле­мен­тар­ные кир­пи­чики миро­зда­ния не гро­моз­дятся хао­тично отдель­ными, не свя­зан­ными друг с другом груп­пами, а сло­жены все по еди­ному плану. Дру­гими сло­вами, во всех про­цес­сах при­роды царит уни­вер­саль­ная, в опре­де­лен­ной сте­пени позна­ва­е­мая для нас зако­но­мер­ность. Упо­мяну в этой связи лишь один пример: прин­цип сохра­не­ния энер­гии. В при­роде суще­ствуют раз­лич­ные виды энер­гии: энер­гия меха­ни­че­ского дви­же­ния, гра­ви­та­ции, теп­лоты, элек­три­че­ства, маг­не­тизма. Вместе все виды энер­гии обра­зуют энер­ге­ти­че­ский запас мира, вели­чина кото­рого неиз­менна. Ни один про­цесс в при­роде не может ни уве­ли­чить, ни умень­шить его. Все встре­ча­ю­щи­еся изме­не­ния в дей­стви­тель­но­сти заклю­ча­ются лишь во вза­и­мо­пре­об­ра­зо­ва­ниях энер­гии. Напри­мер, при поте­рях энер­гии дви­же­ния за счет трения воз­ни­кает экви­ва­лент­ная вели­чина теп­ло­вой энер­гии.

Прин­цип сохра­не­ния энер­гии рас­про­стра­ня­ется на все обла­сти физики — как на клас­си­че­скую, так и на кван­то­вую теорию. Несмотря на мно­го­чис­лен­ные попытки опро­верг­нуть зна­чи­мость этого прин­ципа для про­цес­сов, про­ис­хо­дя­щих на атом­ном уровне, и при­пи­сать дей­ствию этого закона в отно­ше­нии ука­зан­ных про­цес­сов лишь ста­ти­сти­че­ский харак­тер, точная про­верка в каждом из извест­ных до сих пор слу­чаев пока­зала без­успеш­ность подоб­ных попы­ток. Таким обра­зом, не суще­ствует ника­ких причин для отказа в при­зна­нии этого прин­ципа абсо­лютно точным зако­ном при­роды.

Со сто­роны пози­ти­ви­стов часто при­хо­дится слы­шать кри­ти­че­ское воз­ра­же­ние: пора­зи­тель­ная дей­ствен­ность подоб­ного прин­ципа вовсе не должна удив­лять. Загадка объ­яс­ня­ется просто тем обсто­я­тель­ством, что законы при­роде пред­пи­саны самим чело­ве­ком. Утвер­ждая это, ссы­ла­ются даже на авто­ри­тет Имма­ну­ила Канта.

О том, что законы при­роды не изоб­ре­тены чело­ве­ком, а, наобо­рот, что их при­зна­ние навя­зано ему извне, мы, веро­ятно, гово­рили уже доста­точно. С самого начала мы как раз могли бы пред­ста­вить законы при­роды, равно как и зна­че­ния уни­вер­саль­ных кон­стант, совер­шенно отлич­ными от дей­стви­тель­но­сти. Что же каса­ется ссылки на Канта, то тут имеет место явное недо­ра­зу­ме­ние. Ибо Кант учил не тому, что чело­век просто пред­пи­сы­вает при­роде ее законы, он учил, что чело­век, фор­му­ли­руя законы при­роды, добав­ляет и кое-что от себя. Иначе как можно было бы пред­ста­вить себе, что Кант, по его же соб­ствен­ным словам, ни перед чем не испы­ты­вал такого глу­бо­кого бла­го­го­ве­ния, как перед видом звезд­ного неба? Ведь перед тем, что при­вне­сено от себя, самим при­ду­мано, обычно не испы­ты­вают глу­бо­чай­шего бла­го­го­ве­ния. Пози­ти­ви­сту подоб­ное бла­го­го­ве­ние чуждо. Для него звезды суть не что иное, как вос­при­ни­ма­е­мые нами ком­плексы опти­че­ских ощу­ще­ний. Все осталь­ное, по его мнению, явля­ется полез­ным, но в прин­ципе про­из­воль­ным и необя­за­тель­ным допол­не­нием

Теперь, однако, оста­вим пози­ти­визм в сто­роне и про­сле­дим дальше за ходом нашей мысли. Ведь прин­цип сохра­не­ния энер­гии явля­ется не един­ствен­ным зако­ном при­роды, а лишь одним из многих. Хотя он и дей­стви­те­лен в каждом отдель­ном случае, его явно недо­ста­точно для того, чтобы рас­счи­тать напе­ред ход есте­ствен­ного про­цесса во всех его подроб­но­стях, так как он остав­ляет откры­тым еще бес­ко­неч­ное мно­же­ство других вопро­сов.

Суще­ствует другой, гораздо более уни­вер­саль­ный закон, осо­бен­ность кото­рого состоит в том, что он дает одно­знач­ный ответ на каждый осмыс­лен­ный вопрос, каса­ю­щийся про­те­ка­ния есте­ствен­ного про­цесса. Этот закон, равно как и прин­цип сохра­не­ния энер­гии, не поте­рял своего зна­че­ния и в совре­мен­ной физике. Однако самым боль­шим чудом сле­дует счи­тать тот факт, что адек­ват­ная фор­му­ли­ровка этого закона вызы­вает у каж­дого непредубеж­ден­ного чело­века впе­чат­ле­ние, будто при­ро­дой правит разум­ная, пре­сле­ду­ю­щая опре­де­лен­ную цель воля. Пояс­ним это на част­ном при­мере. Как известно, луч света, пада­ю­щий под углом на поверх­ность про­зрач­ного тела, напри­мер, воды, откло­ня­ется от своего направ­ле­ния, входя в это тело. При­чина этого откло­не­ния кро­ется в том, что свет в воде рас­про­стра­ня­ется мед­лен­нее, чем в воз­духе. Подоб­ное откло­не­ние, или пре­лом­ле­ние, имеет место и в атмо­сфер­ном воз­духе, потому что в более низких и более плот­ных слоях атмо­сферы свет рас­про­стра­ня­ется мед­лен­нее, чем в более высо­ких. Когда луч света, исхо­дя­щий от звезды, попа­дает в глаз наблю­да­теля, его тра­ек­то­рия, за исклю­че­нием того случая, когда звезда нахо­дится в зените, будет обла­дать более или менее слож­ным искрив­ле­нием вслед­ствие раз­ли­чия коэф­фи­ци­ен­тов пре­лом­ле­ния в раз­лич­ных слоях атмо­сферы. Это искрив­ле­ние пол­но­стью опре­де­ля­ется сле­ду­ю­щим про­стым зако­ном: из всех тра­ек­то­рий, кото­рые ведут от звезды к глазу наблю­да­теля, свет всегда выби­рает как раз ту, для про­хож­де­ния кото­рой ему, с учетом раз­ли­чия ско­ро­стей рас­про­стра­не­ния в раз­лич­ных слоях атмо­сферы, тре­бу­ется меньше всего вре­мени. Иначе говоря, фотоны, обра­зу­ю­щие луч света, ведут себя как разум­ные суще­ства. Из всех нахо­дя­щихся в их рас­по­ря­же­нии кривых они выби­рают всегда ту, кото­рая быст­рее всего при­во­дит их к цели.

Этот закон вели­ко­лепно под­да­ется обоб­ще­нию. После всего того, что нам известно о зако­нах, управ­ля­ю­щих про­цес­сами в физи­че­ских систе­мах, мы можем оха­рак­те­ри­зо­вать про­те­ка­ние вся­кого про­цесса во всех подроб­но­стях, утвер­ждая, что из всех мыс­ли­мых про­цес­сов, кото­рые пере­во­дят систему, нахо­дя­щу­юся в опре­де­лен­ном состо­я­нии, в другое состо­я­ние, реа­ли­зу­ется тот, для кото­рого инте­грал опре­де­лен­ной вели­чины, взятый по вре­мени (так назы­ва­е­мая функ­ция Лагранжа), имеет мини­маль­ное зна­че­ние. Дру­гими сло­вами, если знать выра­же­ние функ­ции Лагранжа, то можно пол­но­стью пред­ска­зать, как будет про­те­кать про­цесс в дей­стви­тель­но­сти.

И впрямь неуди­ви­тельно, что откры­тие этого закона, так назы­ва­е­мого прин­ципа наи­мень­шего дей­ствия, по кото­рому позже был назван и эле­мен­тар­ный квант дей­ствия, привел в неопи­су­е­мый вос­торг его автора Лейб­ница, так же, как вскоре и его после­до­ва­теля Мопер­тюи. Эти иссле­до­ва­тели сочли, что они сумели найти в нем ося­за­е­мый при­знак про­яв­ле­ния Выс­шего Разума, все­мо­гуще гос­под­ству­ю­щего над при­ро­дой. И в самом деле прин­цип наи­мень­шего дей­ствия вводит в поня­тие при­чин­но­сти совер­шенно новую идею: к Causa efficiens (при­чине, дей­ствие кото­рой про­сти­ра­ется из насто­я­щего в буду­щее и пред­став­ля­ю­щей более позд­ние состо­я­ния обу­слов­лен­ными более ран­ними) добав­ля­ется Causa finalis, кото­рая, наобо­рот, делает буду­щее, т. е. цель, к кото­рой опре­де­ленно стре­мятся, пред­по­сыл­кой тех про­цес­сов, кото­рые при­во­дят к этой цели.

Если огра­ни­читься обла­стью физики, то оба этих под­хода явля­ются лишь раз­лич­ными мате­ма­ти­че­скими выра­же­ни­ями одного и того же содер­жа­ния и ни к чему было бы зада­ваться вопро­сом, какой из них больше при­бли­жа­ется к истине. Исполь­зо­ва­ние того или дру­гого зави­сит только от прак­ти­че­ских сооб­ра­же­ний. Основ­ное пре­иму­ще­ство прин­ципа наи­мень­шего дей­ствия состоит в том, что он не нуж­да­ется для своей фор­му­ли­ровки в опре­де­лен­ной системе отсчета. Поэтому этот прин­цип также вели­ко­лепно под­хо­дит для пре­об­ра­зо­ва­ния коор­ди­нат­ных систем. Но нас сейчас инте­ре­суют более общие вопросы. Мы лишь хотели кон­ста­ти­ро­вать, что раз­ви­тие иссле­до­ва­ний в обла­сти тео­ре­ти­че­ской физики исто­ри­че­ски нагляд­ным обра­зом при­вело к фор­му­ли­ровке физи­че­ской при­чин­но­сти, кото­рая обла­дает явно выра­жен­ным теле­о­ло­ги­че­ским харак­те­ром. Однако за счет этого в зако­но­мер­но­сти при­роды вовсе не при­вно­сится нечто содер­жа­тельно новое или — тем более — про­ти­во­ре­ча­щее им. Речь скорее идет об отли­ча­ю­щемся по форме, а по сути совер­шенно рав­но­прав­ном под­ходе. По всей види­мо­сти, и в био­ло­гии суще­ствует нечто ана­ло­гич­ное тому, что мы наблю­дали в физике, однако раз­ли­чие обоих под­хо­дов там при­няло суще­ственно более резкие формы.

В любом случае, резю­ми­руя ска­зан­ное, мы можем утвер­ждать, что в соот­вет­ствии со всем, чему учит точное есте­ство­зна­ние, во всех обла­стях при­роды, в кото­рой мы, люди на нашей кро­шеч­ной пла­нете, играем лишь ничтожно малую роль, гос­под­ствует опре­де­лен­ная зако­но­мер­ность, неза­ви­си­мая от суще­ство­ва­ния мыс­ля­щего чело­ве­че­ства, но тем не менее в той мере, в какой она вообще под­да­ется вос­при­я­тию нашими орга­нами чувств, допус­ка­ю­щая фор­му­ли­ровку, соот­вет­ству­ю­щую целе­со­об­раз­ному пове­де­нию. Она пред­став­ляет, таким обра­зом, разум­ность миро­устрой­ства, кото­рой под­чи­ня­ются при­рода и чело­ве­че­ство, но ее истин­ная суть есть и будет для нас непо­зна­ва­ема, так как мы узнаем о ней лишь бла­го­даря нашему спе­ци­фи­че­скому вос­при­я­тию с помо­щью орга­нов чувств, кото­рое мы нико­гда не сможем пол­но­стью отклю­чить. Однако огром­ные успехи есте­ствен­но­на­уч­ного позна­ния поз­во­ляют нам сде­лать вывод, что, про­дол­жая непре­станно рабо­тать, мы хотя бы при­бли­жа­емся к недо­сти­жи­мой цели. Эти успехи укреп­ляют надежду на непре­рыв­ное углуб­ле­ние нашего пони­ма­ния того, как осу­ществ­ляет управ­ле­ние при­ро­дой пра­вя­щий ею Все­мо­гу­щий Разум.

IV

После того, как мы позна­ко­ми­лись с тре­бо­ва­ни­ями, предъ­яв­ля­е­мыми нашему под­ходу к самым высо­ким про­бле­мам миро­воз­зрен­че­ского харак­тера, с одной сто­роны, — рели­гией, а с другой — есте­ство­зна­нием, посмот­рим, насколько эти тре­бо­ва­ния вза­и­мо­со­гла­су­ются. С самого начала понятно, что эта про­верка может кос­нуться лишь таких обла­стей, где рели­гия и есте­ство­зна­ние стал­ки­ва­ются. Име­ются обшир­ные обла­сти, где они вообще не сопри­ка­са­ются друг с другом. В част­но­сти, есте­ство­зна­нию чужды все про­блемы этики, точно так же, как для рели­гии не имеет ника­кого зна­че­ния вели­чина уни­вер­саль­ных физи­че­ских кон­стант. В то же время рели­гия и есте­ство­зна­ние стал­ки­ва­ются в вопросе о суще­ство­ва­нии и сущ­но­сти Высшей Власти, гос­под­ству­ю­щей над миром. Ответы, кото­рые они здесь дают, до извест­ной сте­пени сопо­ста­вимы друг с другом. Как мы видели, они вовсе не про­ти­во­ре­чат друг другу в утвер­жде­ниях, что, во-первых, суще­ствует разум­ный миро­по­ря­док, неза­ви­си­мый от чело­века, и, во-вторых, что сущ­ность этого миро­по­рядка нельзя непо­сред­ственно наблю­дать, а можно лишь кос­венно познать или пред­по­ло­жить его нали­чие. Для этой цели рели­гия поль­зу­ется свое­об­раз­ными сим­во­лами, а точные науки — своими изме­ре­ни­ями, осно­вы­ва­ю­щи­мися на вос­при­я­тии. Иначе говоря, ничто не мешает нам отож­де­ствить (а наше стрем­ле­ние к позна­нию, нуж­да­ю­ще­еся в едином миро­воз­зре­нии, даже тре­бует этого) две повсе­местно дей­ству­ю­щие и тем не менее таин­ствен­ные силы — миро­по­ря­док есте­ство­зна­ния и Бога рели­гии.

Тем самым Боже­ство, к кото­рому рели­ги­оз­ный чело­век пыта­ется при­бли­зиться при помощи рели­ги­оз­ных сим­во­лов, рав­но­ценно, по суще­ству, той про­яв­ля­ю­щейся в зако­нах при­роды силе, о кото­рой иссле­до­ва­тель в опре­де­лен­ной мере полу­чает пред­став­ле­ние с помо­щью своих орга­нов чувств.

При таком сов­па­де­нии сле­дует, однако, обра­тить вни­ма­ние на одно прин­ци­пи­аль­ное раз­ли­чие. Рели­ги­оз­ному чело­веку Бог дан непо­сред­ственно и пер­вично. Из Него, Его все­мо­гу­щей воли исхо­дит вся жизнь и все явле­ния как телес­ного, так и духов­ного мира. Хотя Он и непо­зна­ваем разу­мом, но тем не менее непо­сред­ственно про­яв­ляет себя через посред­ство рели­ги­оз­ных сим­во­лов, вкла­ды­вая свое святое посла­ние в души тех, кто, веруя, дове­ря­ется Ему. В отли­чие от этого для есте­ство­ис­пы­та­теля пер­вич­ным явля­ется только содер­жа­ние его вос­при­я­тии и выво­ди­мых из них изме­ре­ний. Отсюда путем индук­тив­ного вос­хож­де­ния он пыта­ется по воз­мож­но­сти при­бли­зиться к Богу и Его миро­по­рядку как к высшей, вечно недо­сти­жи­мой цели. Сле­до­ва­тельно, и рели­гия, и есте­ство­зна­ние нуж­да­ются в вере в Бога, при этом для рели­гии Бог стоит в начале вся­кого раз­мыш­ле­ния, а для есте­ство­зна­ния — в конце. Для одних Он озна­чает фун­да­мент, а для других — вер­шину постро­е­ния любых миро­воз­зрен­че­ских прин­ци­пов. Это раз­ли­чие соот­вет­ствует раз­ли­чиям в тех ролях, кото­рые рели­гия и есте­ство­зна­ние играют в чело­ве­че­ской жизни. Есте­ство­зна­ние нужно чело­веку для позна­ния, рели­гия — для того, чтобы дей­ство­вать. Един­ствен­ной устой­чи­вой пред­по­сыл­кой для позна­ния явля­ется то, что вос­при­ни­ма­ется нашими орга­нами чувств, а пред­по­ло­же­ние о суще­ство­ва­нии миро­по­рядка, име­ю­щего свои законы, здесь служит лишь пред­ва­ри­тель­ным усло­вием для пло­до­твор­ной фор­му­ли­ровки про­блем. Для прак­ти­че­ской же дея­тель­но­сти этот путь не при­го­ден, так как мы не можем отло­жить наши воле­вые реше­ния до тех пор, пока позна­ние на станет полным или же мы не станем все­зна­ю­щими. Ибо мно­го­чис­лен­ные тре­бо­ва­ния и нужды нашей жизни часто вынуж­дают нас при­ни­мать мгно­вен­ные реше­ния и под­твер­ждать свои убеж­де­ния. И в этом нам не могут помочь долгие рас­суж­де­ния, а тре­бу­ется только опре­де­лен­ное и ясное ука­за­ние, кото­рое мы можем полу­чить, опи­ра­ясь на непо­сред­ствен­ную связь с Богом. Она одна может дать нам внут­рен­нюю опору и устой­чи­вый душев­ный мир, кото­рый мы должны рас­це­ни­вать как наи­выс­шее жиз­нен­ное благо; если мы Богу, помимо его все­мо­гу­ще­ства и все­ве­де­ния, при­пи­шем еще атри­буты бла­го­сти и любви, то обра­ще­ние к Нему в полной мере спо­собно дать чело­веку, ищу­щему уте­ше­ния, надеж­ное чув­ство сча­стья. С пози­ций есте­ство­зна­ния против этого пред­став­ле­ния нечего воз­ра­зить, потому что вопросы этики, как мы уже под­чер­ки­вали, вовсе не входят в его ком­пе­тен­цию.

Куда ни кинь взгляд, мы нико­гда не встре­тим про­ти­во­ре­чия между рели­гией и есте­ство­зна­нием, а, напро­тив, обна­ру­жи­ваем полное согла­сие как раз в реша­ю­щих момен­тах. Рели­гия и есте­ство­зна­ние не исклю­чают друг друга, как кое-кто ныне думает или опа­са­ется, а допол­няют и обу­слав­ли­вают друг друга. Самым непо­сред­ствен­ным дока­за­тель­ством сов­ме­сти­мо­сти рели­гии и есте­ство­зна­ния, даже при самом кри­ти­че­ском взгляде на вещи, веро­ятно, явля­ется тот исто­ри­че­ский факт, что глу­бо­кой рели­ги­оз­но­стью были про­ник­нуты как раз самые вели­кие есте­ство­ис­пы­та­тели всех времен — Кеплер, Ньютон, Лейб­ниц. К началу нашей куль­тур­ной эпохи заня­тия есте­ствен­ными нау­ками и рели­гией нахо­ди­лись в одних и тех же руках. Ста­рей­шей при­клад­ной есте­ствен­ной наукой — меди­ци­ной — зани­ма­лись жрецы, а местом про­ве­де­ния науч­ных иссле­до­ва­ний в сред­ние века были глав­ным обра­зом мона­ше­ские кельи. Позже, по мере дета­ли­за­ции и раз­ветв­ле­ния куль­туры, пути науки и рели­гии стали посте­пенно все более рас­хо­диться в соот­вет­ствии с раз­ли­чием задач, кото­рым они служат. Ибо насколько знания и умения нельзя заме­нить миро­воз­зрен­че­скими убеж­де­ни­ями, настолько же нельзя выра­бо­тать пра­виль­ное отно­ше­ние к нрав­ствен­ным про­бле­мам на основе чисто раци­о­наль­ного позна­ния. Однако оба эти пути не рас­хо­дятся, а идут парал­лельно, встре­ча­ясь в бес­ко­неч­но­сти у одной и той же цели.

Для пра­виль­ного пони­ма­ния этого нет луч­шего сред­ства, чем про­дол­жить усилия, направ­лен­ные на углуб­ле­ние пости­же­ния задач и сущ­но­сти, с одной сто­роны, есте­ствен­но­на­уч­ного позна­ния, с другой — рели­ги­оз­ной веры. Тогда станет все более оче­видно, что даже при раз­ли­чии мето­дов (наука пре­иму­ще­ственно поль­зу­ется разу­мом, а рели­гия — верой) смысл работы и направ­ле­ние про­гресса пол­но­стью сов­па­дают.

Сле­дует неуто­мимо и непре­станно про­дол­жать борьбу со скеп­ти­циз­мом и дог­ма­тиз­мом, с неве­рием и суе­ве­рием, кото­рую сов­местно ведут рели­гия и есте­ство­зна­ние, а целе­ука­за­ю­щий лозунг в этой борьбе всегда гласил и будет гла­сить: к Богу!

пуб­ли­ка­ция Н. И. Куз­не­цо­вой

Планк М. Рели­гия и есте­ство­зна­ние. // Вопр. филос. – N8 – 1990.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки