По-братски, по-ленинградски!..
Стали собираться в Ленинград, сворачивать лагерное хозяйство, а лагерь наш был большой. Дней через пять-шесть всё было готово. Военные выделили нам машины, и нас отвезли на Лужский вокзал.
И вот мы сели в поезд, а лагерь, как я сказала, был большой, два или три вагона заняли, ждем отправления – и вдруг на огромной скорости на станцию влетает состав, и, когда он останавливается, мы с ужасом видим лежащих вповалку прямо на открытых, в потеках крови, платформах раненых бойцов, в пропитанных кровью бинтах, изможденных... И мы выскакиваем из вагонов и отдаем им свои пайки, выданные на дорогу… «По-братски, по-ленинградски». Потом уже нам сказали, что состав этот вырвался из-под Порхова, где уже шли кровавые бои, Порховские бои.
Вскоре ушел на фронт мой двоюродный брат, Андрей. Мама его, наша тетя Дуся, не нашла в себе сил пойти его провожать, в таком она была горе, как чувствовала, что он не вернется. Так что провожала его я, и на прощанье он сказал: «Не дрейфь, Софка! Мы с тобой еще будем пить пиво в Мюнхене!» (1 февраля 44-го он погиб. Смертью храбрых. Так мы с ним пива и не попили…)
Дежурства на чердаках, тушение бомб-зажигалок, вой сирен воздушной тревоги, стук метронома, бомбежки, бомбоубежища, первые разрушенные дома, первые погибшие, карточки, очереди за хлебом, стремительно уменьшающиеся пайки и, наконец, – голод... Ну, ты всё это тоже помнишь, хоть и маленькая еще была...
Мы с сестрой жили в одном доме, на Марата, 3/22, только она на втором этаже, а мы – на третьем, ее окна тоже выходили на храм, о котором я недавно рассказывала (Под сенью Святой Троицы...)
Только уже зимой отцу удалось вывезти нас с бабушкой, с братом Юрой, на два года младше меня, и нашей мачехой (мама наша умерла еще в 32-м, и отец потом женился) из осажденного города. Сначала говорили, что едем в Сибирь, но ленинградский эшелон еще не доехал до Екатеринбурга, как было принято решение передислоцировать нас в более теплые края: и одеты мы были не по сибирским морозам, и ослаблены. Так мы попали в Ташкент.
Я в дороге сдружилась с двумя девушками-ленинградками. В Ташкенте встретили нас хорошо. А когда подкормили, подлечили – встал вопрос о том, чем будем заниматься. И вот мы – Нина Рабинец, Искра Уткина и я – пошли в райком комсомола, просить дела. «Мы вам, девчата, что-нибудь полегче найдем!» – сказали нам. «Как это полегче! – возмутились мы. – Страна сражается, а мы будем бумажки перекладывать?! Нет уж, дайте нам настоящее дело!» «Ну хорошо, в таком случае постараемся подобрать», – сказали нам.
И вот через неделю нас вызвали и сказали: «Есть для вас дело, очень трудное и даже опасное. Это очень тяжелая, мужская работа, с большой ответственностью. На Ташкентской ТЭЦ три турбины остались без машинистов, их взяли на фронт. Замены нет. Если не боитесь – поучитесь и начнете. Срок стажировки – два месяца. Освоить устройство турбины, эксплуатацию, ремонт и сдать экзамен государственной комиссии. Но справитесь ли с такой работой?..» – «Справимся! Как это не справимся, мы же ленинградки!»
Так мы, 16-летние девчонки, стали машинистами паровой турбины. На турбинном цехе лежала огромная ответственность за электропитание всех заводов в округе, работавших на победу. А в Ташкент были вывезены из Европейской части страны многие заводы…
Когда мы приступили к работе, нам сказали, что будут платить пятьсот рублей и давать килограмм хлеба. «В месяц?» – переспросили мы. Нам, трем ленинградским дистрофикам, совершенно невозможно было представить, что кому-то могут выдавать килограмм хлеба В ДЕНЬ!
Турбины были полуавтоматические, и я всю вахту металась по мостику: надо было постоянно заниматься регулировкой поступления пара за счет изменения диафрагмы внутри турбины. Еще один раз за смену надо было открыть люк и промыть сетку. Вода забиралась из реки, и, если сетку не освобождать от речных наносов – песка, ракушек, мусора, – ее забьет, перестанет поступать вода и турбина пойдет вразнос. Чтобы открыть крышку люка, диаметром более метра, надо было отвернуть 12 огромных, тяжеленных болтов. А после промывки – снова наглухо завернуть. Когда мне в первый раз пришлось заниматься этим самостоятельно и никак было не стронуть с места болт, я увидела лежащий в стороне кусок трубы – и меня осенило, что с его помощью можно увеличить рычаг (в школе я училась хорошо и физику знала)!
Старшему машинисту, Топтунову, нянькаться со мной было некогда: на нем бойлерная, аэраторная и т.д. Но он по-отцовски меня опекал. Работал в турбинном цехе один инженер. И вот он повадился заходить ко мне наверх, и по поводу, и без повода, и со мной заговаривать. И Топтунов посмотрел-посмотрел, а потом ему сказал: «Обходить мою машину стороной! На турбину не подниматься! Это мой ребенок!»
Машинистам и кочегарам полагался усиленный паек. Но мясо, конечно, было редкостью. И вот кто-то вспомнил о горных черепахах! Сначала ездили за ними в горы, потом устроили при ТЭЦ черепашник. Суп из черепахи – королевское блюдо! Но, когда в рабочей столовой подали его в первый раз и я поделилась им с сидевшей рядом девушкой: привыкла делить всё «по-братски, по-ленинградски», – мне строго-настрого запретили это делать. «Мясные блюда, – сказала заведующая столовой, – положены только вам, машинистам и кочегарам. И хлеба все рабочие получают по восемьсот граммов, а вы по килограмму – как бойцы на передовой!»
Я еще после вахты успевала в госпиталь забегать, помогала сестрам, читала для раненых. Я в школе занималась в балетном кружке, и вот однажды мне захотелось станцевать для раненых бойцов чардаш. Успех был оглушительный, в прямом смысле слова: кто мог, хлопал в ладоши, кто не мог – стучал лбом по спинке кровати или костылем по полу. Так что несколько раз я повторяла свой чардаш на бис.
Уже здесь, занявшись «расшифровкой» конспективной записи рассказа сестры, я вспомнила фильм Алексея Германа «Двадцать дней без войны». Там ведь дело тоже происходит в Ташкенте. Я зашла в Интернет и увидела там рецензию на фильм Александра Караганова: «В детстве, пятилетним мальчиком, Алексей Герман попал в Ташкент в числе эвакуированных из Ленинграда. В 1977 году, снимая «Двадцать дней без войны», режиссер вспоминал ранние, навсегда отложившиеся в душе впечатления: ощущение общей беды; детали тылового быта, не голодного, но бедного пайковым хлебом, неустроенного, неуютного; тоску по отцу, который служил в ту пору на Северном флоте; разговоры о похоронках, делавших сиротами десятки ташкентских сверстников Алеши. В домах исчезли праздничные застолья. Лишь в воспоминаниях остались свидания девушек в нарядных платьях и парней с цветами, духовые оркестры и вальсы на многолюдных танцплощадках. Мальчишки, гонявшие мяч на улицах и школьных дворах, стали к станкам. В домах воцарилась теснота: местные жители приютили эвакуированных. В кухнях выросло число керосинок и разделочных столиков, пища ускромнилась до невозможного. На улицах — тысячи идущих на работу или с работы плохо одетых людей, подростки — часто в пиджаках и пальтишках с чужого плеча, былые модницы — в видавших виды кацавейках и ватниках».
Поздравляя вчера сестру с наступающим праздником 70-летия снятия блокады, я коротко пересказала эту рецензию и спросила: «Так всё и было?» – «Да, так всё и было… Идешь, девчонка, одна на ночную вахту, к 12 часам: грязь, снег сыплется, темень, еле лампочки видны, по сторонам – заводы, заводы, громада "Ростсельмаша"… И ничего: надо – значит, надо». Сколько я сестру, уже со своего сознательного возраста, помню, слышу эти два правила-девиза: «Надо – значит, надо» и: «По-братски, по-ленинградски!» Да, и еще одно: «Ничего, прорвемся!»
Так мы проработали два года. И вот однажды нас троих собирают на одной из турбин, и к нам наверх поднимаются трое в военной форме. Встают на колено и целуют нам руки. Наши чумазые руки. И вручают нам по букету цветов и коробке конфет. Это с войны вернулись машинисты...
Нас всех троих наградили потом медалью «За доблестный труд в ВОВ»…
Нас отозвал райком комсомола: заканчивать среднюю школу (у нас было всего 9 классов) по ускоренной программе и затем поступать на подготовительные курсы в институт. Инженерный корпус страны понес во время войны большие потери, и надо было его восстанавливать.
Конечно, я хотела вернуться в родной город и учиться там, но, когда я послала запрос на разрешение вернуться в Ленинград – мне отказали, потому что комната моя была продана. Тут знакомые ребята сказали мне: «Айда с нами в Харьков, Софка!» И я поехала в Харьков. Так там и живу... Но готова без конца смотреть любые «Разбитые фонари», лишь бы видеть родные улицы, набережные, мосты, ты знаешь…
– Открой-ка вот этот шкаф, – сестра после тяжелой операции на суставах пока еще только начинает вставать, – там в левой половине, на второй полке, справа, должен быть листочек бумаги. Нашла? Прочитай его. Это мне тетя Таня (сестра отца) дала уже после войны и сказала, чтобы я его хранила.
Я осторожно развернула пожелтевший, протертый на сгибах листок.
Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится,
Говорит Господу: прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!
Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы,
Перьями Своими осенит тебя…
Весь, от начала до конца, от руки переписанный 90-й псалом.
Снимок сделан шесть лет назад. Сейчас сестре моей идет 90-й год. 90-й год, 90-й псалом...
Я в конце декабря ездила в Харьков, навестить двоюродную сестру Софию, самой ей дорога в родной город давно уже не под силу. (О ней и о ее маме, а моей тетушке, – здесь: Три Марии и Три Марии: продолжение.) Ездила не зря: удалось пригласить батюшку, причастить ее, мы с ней хорошо и о многом повспоминали-поговорили, но из того, что можно было бы рассказать всем, поделюсь лишь одним, на сегодня главным, – рассказом о начале войны и блокады и о жизни сестры в Ташкенте, куда вывезли ее из блокадного города. Я уже слышала его в прошлый свой приезд, но и подробности уже подзабыла, и не до конца еще понимала тогда, как важны живые свидетельства еще живых людей о прожитом и пережитом нашей страной...
Я всегда очень любила ездить в пионерлагерь. В тот год я окончила 9 классов и в начале июня поехала в пионерлагерь под Лугой, около деревни Шалово. Нас, взрослых ребят, назначили пионервожатыми. На 22 июня была назначена военная игра, и мы все к ней с увлечением готовились. Рядом была войсковая часть, и военные уже выделили нам полевые кухни. И вот утром 22-го мы все собрались на торжественную линейку – и вдруг слышим: цок-цок-цок! Всадник мчится! Вот он спрыгивает с коня, бежит к руководству лагеря… И мы узнаём, что сегодня ночью началась война...Стали собираться в Ленинград, сворачивать лагерное хозяйство, а лагерь наш был большой. Дней через пять-шесть всё было готово. Военные выделили нам машины, и нас отвезли на Лужский вокзал.
И вот мы сели в поезд, а лагерь, как я сказала, был большой, два или три вагона заняли, ждем отправления – и вдруг на огромной скорости на станцию влетает состав, и, когда он останавливается, мы с ужасом видим лежащих вповалку прямо на открытых, в потеках крови, платформах раненых бойцов, в пропитанных кровью бинтах, изможденных... И мы выскакиваем из вагонов и отдаем им свои пайки, выданные на дорогу… «По-братски, по-ленинградски». Потом уже нам сказали, что состав этот вырвался из-под Порхова, где уже шли кровавые бои, Порховские бои.
Вскоре ушел на фронт мой двоюродный брат, Андрей. Мама его, наша тетя Дуся, не нашла в себе сил пойти его провожать, в таком она была горе, как чувствовала, что он не вернется. Так что провожала его я, и на прощанье он сказал: «Не дрейфь, Софка! Мы с тобой еще будем пить пиво в Мюнхене!» (1 февраля 44-го он погиб. Смертью храбрых. Так мы с ним пива и не попили…)
Дежурства на чердаках, тушение бомб-зажигалок, вой сирен воздушной тревоги, стук метронома, бомбежки, бомбоубежища, первые разрушенные дома, первые погибшие, карточки, очереди за хлебом, стремительно уменьшающиеся пайки и, наконец, – голод... Ну, ты всё это тоже помнишь, хоть и маленькая еще была...
Мы с сестрой жили в одном доме, на Марата, 3/22, только она на втором этаже, а мы – на третьем, ее окна тоже выходили на храм, о котором я недавно рассказывала (Под сенью Святой Троицы...)
Только уже зимой отцу удалось вывезти нас с бабушкой, с братом Юрой, на два года младше меня, и нашей мачехой (мама наша умерла еще в 32-м, и отец потом женился) из осажденного города. Сначала говорили, что едем в Сибирь, но ленинградский эшелон еще не доехал до Екатеринбурга, как было принято решение передислоцировать нас в более теплые края: и одеты мы были не по сибирским морозам, и ослаблены. Так мы попали в Ташкент.
Я в дороге сдружилась с двумя девушками-ленинградками. В Ташкенте встретили нас хорошо. А когда подкормили, подлечили – встал вопрос о том, чем будем заниматься. И вот мы – Нина Рабинец, Искра Уткина и я – пошли в райком комсомола, просить дела. «Мы вам, девчата, что-нибудь полегче найдем!» – сказали нам. «Как это полегче! – возмутились мы. – Страна сражается, а мы будем бумажки перекладывать?! Нет уж, дайте нам настоящее дело!» «Ну хорошо, в таком случае постараемся подобрать», – сказали нам.
И вот через неделю нас вызвали и сказали: «Есть для вас дело, очень трудное и даже опасное. Это очень тяжелая, мужская работа, с большой ответственностью. На Ташкентской ТЭЦ три турбины остались без машинистов, их взяли на фронт. Замены нет. Если не боитесь – поучитесь и начнете. Срок стажировки – два месяца. Освоить устройство турбины, эксплуатацию, ремонт и сдать экзамен государственной комиссии. Но справитесь ли с такой работой?..» – «Справимся! Как это не справимся, мы же ленинградки!»
Так мы, 16-летние девчонки, стали машинистами паровой турбины. На турбинном цехе лежала огромная ответственность за электропитание всех заводов в округе, работавших на победу. А в Ташкент были вывезены из Европейской части страны многие заводы…
Когда мы приступили к работе, нам сказали, что будут платить пятьсот рублей и давать килограмм хлеба. «В месяц?» – переспросили мы. Нам, трем ленинградским дистрофикам, совершенно невозможно было представить, что кому-то могут выдавать килограмм хлеба В ДЕНЬ!
Турбины были полуавтоматические, и я всю вахту металась по мостику: надо было постоянно заниматься регулировкой поступления пара за счет изменения диафрагмы внутри турбины. Еще один раз за смену надо было открыть люк и промыть сетку. Вода забиралась из реки, и, если сетку не освобождать от речных наносов – песка, ракушек, мусора, – ее забьет, перестанет поступать вода и турбина пойдет вразнос. Чтобы открыть крышку люка, диаметром более метра, надо было отвернуть 12 огромных, тяжеленных болтов. А после промывки – снова наглухо завернуть. Когда мне в первый раз пришлось заниматься этим самостоятельно и никак было не стронуть с места болт, я увидела лежащий в стороне кусок трубы – и меня осенило, что с его помощью можно увеличить рычаг (в школе я училась хорошо и физику знала)!
Старшему машинисту, Топтунову, нянькаться со мной было некогда: на нем бойлерная, аэраторная и т.д. Но он по-отцовски меня опекал. Работал в турбинном цехе один инженер. И вот он повадился заходить ко мне наверх, и по поводу, и без повода, и со мной заговаривать. И Топтунов посмотрел-посмотрел, а потом ему сказал: «Обходить мою машину стороной! На турбину не подниматься! Это мой ребенок!»
Машинистам и кочегарам полагался усиленный паек. Но мясо, конечно, было редкостью. И вот кто-то вспомнил о горных черепахах! Сначала ездили за ними в горы, потом устроили при ТЭЦ черепашник. Суп из черепахи – королевское блюдо! Но, когда в рабочей столовой подали его в первый раз и я поделилась им с сидевшей рядом девушкой: привыкла делить всё «по-братски, по-ленинградски», – мне строго-настрого запретили это делать. «Мясные блюда, – сказала заведующая столовой, – положены только вам, машинистам и кочегарам. И хлеба все рабочие получают по восемьсот граммов, а вы по килограмму – как бойцы на передовой!»
Я еще после вахты успевала в госпиталь забегать, помогала сестрам, читала для раненых. Я в школе занималась в балетном кружке, и вот однажды мне захотелось станцевать для раненых бойцов чардаш. Успех был оглушительный, в прямом смысле слова: кто мог, хлопал в ладоши, кто не мог – стучал лбом по спинке кровати или костылем по полу. Так что несколько раз я повторяла свой чардаш на бис.
Уже здесь, занявшись «расшифровкой» конспективной записи рассказа сестры, я вспомнила фильм Алексея Германа «Двадцать дней без войны». Там ведь дело тоже происходит в Ташкенте. Я зашла в Интернет и увидела там рецензию на фильм Александра Караганова: «В детстве, пятилетним мальчиком, Алексей Герман попал в Ташкент в числе эвакуированных из Ленинграда. В 1977 году, снимая «Двадцать дней без войны», режиссер вспоминал ранние, навсегда отложившиеся в душе впечатления: ощущение общей беды; детали тылового быта, не голодного, но бедного пайковым хлебом, неустроенного, неуютного; тоску по отцу, который служил в ту пору на Северном флоте; разговоры о похоронках, делавших сиротами десятки ташкентских сверстников Алеши. В домах исчезли праздничные застолья. Лишь в воспоминаниях остались свидания девушек в нарядных платьях и парней с цветами, духовые оркестры и вальсы на многолюдных танцплощадках. Мальчишки, гонявшие мяч на улицах и школьных дворах, стали к станкам. В домах воцарилась теснота: местные жители приютили эвакуированных. В кухнях выросло число керосинок и разделочных столиков, пища ускромнилась до невозможного. На улицах — тысячи идущих на работу или с работы плохо одетых людей, подростки — часто в пиджаках и пальтишках с чужого плеча, былые модницы — в видавших виды кацавейках и ватниках».
Поздравляя вчера сестру с наступающим праздником 70-летия снятия блокады, я коротко пересказала эту рецензию и спросила: «Так всё и было?» – «Да, так всё и было… Идешь, девчонка, одна на ночную вахту, к 12 часам: грязь, снег сыплется, темень, еле лампочки видны, по сторонам – заводы, заводы, громада "Ростсельмаша"… И ничего: надо – значит, надо». Сколько я сестру, уже со своего сознательного возраста, помню, слышу эти два правила-девиза: «Надо – значит, надо» и: «По-братски, по-ленинградски!» Да, и еще одно: «Ничего, прорвемся!»
Так мы проработали два года. И вот однажды нас троих собирают на одной из турбин, и к нам наверх поднимаются трое в военной форме. Встают на колено и целуют нам руки. Наши чумазые руки. И вручают нам по букету цветов и коробке конфет. Это с войны вернулись машинисты...
Нас всех троих наградили потом медалью «За доблестный труд в ВОВ»…
Нас отозвал райком комсомола: заканчивать среднюю школу (у нас было всего 9 классов) по ускоренной программе и затем поступать на подготовительные курсы в институт. Инженерный корпус страны понес во время войны большие потери, и надо было его восстанавливать.
Конечно, я хотела вернуться в родной город и учиться там, но, когда я послала запрос на разрешение вернуться в Ленинград – мне отказали, потому что комната моя была продана. Тут знакомые ребята сказали мне: «Айда с нами в Харьков, Софка!» И я поехала в Харьков. Так там и живу... Но готова без конца смотреть любые «Разбитые фонари», лишь бы видеть родные улицы, набережные, мосты, ты знаешь…
– Открой-ка вот этот шкаф, – сестра после тяжелой операции на суставах пока еще только начинает вставать, – там в левой половине, на второй полке, справа, должен быть листочек бумаги. Нашла? Прочитай его. Это мне тетя Таня (сестра отца) дала уже после войны и сказала, чтобы я его хранила.
Я осторожно развернула пожелтевший, протертый на сгибах листок.
Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится,
Говорит Господу: прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!
Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы,
Перьями Своими осенит тебя…
Весь, от начала до конца, от руки переписанный 90-й псалом.
Снимок сделан шесть лет назад. Сейчас сестре моей идет 90-й год. 90-й год, 90-й псалом...
