История священника Иоанна Суворова о том, как, благодаря психически больным людям, можно увидеть свою немощь, и глубже понять Священное Писание.
Впрочем никто не отягощай меня,
ибо я ношу язвы Господа Иисуса на теле моем…
(Гал. 6:17)
В тот день всё было обыденно. Пригласила меня Надя, прихожанка, причастить в удобное для меня время одну болящую из восьмого отделения областной психиатрической больницы.
Я пришел. И пока с ней общался, исповедовал, причащал Святых Тайн, остальные пациенты, человек, может, тридцать, уселись в фойе на лавочках и ждут меня. Особо любопытные так периодически заглядывали в палату: что я там делаю и скоро ли выйду?
А у меня правило такое, и они уже знают: как освобожусь, обязательно примерно с полчаса что-либо им рассказываю. Или готовую воскресную проповедь скажу, или притчу какую, или же о ближайшем празднике — неважно что, но тема духовная.
Так было и в этот раз. Попрощавшись с причастницей Олей, вышел к остальным. Все дружно уже меня поджидали. Кажется, говорил им тогда о Воздвижении Честнаго и Животворящего Креста Господня. Они задают попутно незатейливые простенькие вопросы, я отвечаю, и, как правило, беседа проходит непринужденно, но тема может меняться. И очень важно, глядя на их лица, определять: слушают или уже устали. Если кто-то начинает рассматривать ногти свои на руках или тапочки на ногах, значит, устали или им неинтересно. Всё, пора закругляться.
Но на сей раз пошло немного не по моему сценарию. Все внимательно меня слушали, даже медсестры, и никто не обратил сначала внимания, как вышла из палаты одна больная и, остановившись, уставилась на меня. Иногда кто-то остается на своих кроватях, и их не тревожат.
Обводит она всех сидящих взглядом и, перебивая меня, им говорит:
— Вы чего уши развесили? А? Вы кого слушаете? Врет он всё! Всё врет! Не слушайте его!
Больные сразу зашикали на нее:
— Иди, иди отсюда…
— Усе-е-лись тут! — не обращая ни на кого внимания, продолжала она. — Проповедник нашелся тут… пришел тут… Христо-о-с! У-у-мер, воскрес…
И, обернувшись, уже мне:
— Убирайся вон отсюда! Сейчас же. Слышишь? Убирайся, я сказала! Ты слышишь? Чтобы и духа твоего тут не было!
Я замолчал. Думаю, они её сейчас сами попрут… И действительно, больные уже зашикали на нее:
— Сама убирайся! Нашлась хозяйка! Пошла вон! Батюшка, не слушайте её, продолжайте!
Но всё еще сидят и только сочные эпитеты уже ей посылают.
Она так вальяжно, с чувством собственного достоинства, не обращая ни на кого внимания и что-то себе бормоча, неспешно пошла по коридору, видимо, в туалет. Вот хоть и душевнобольной человек, но ведь может же вот так картинно, подчеркнуто демонстративно на всех наплевать и показать всем свое презрение. Не всякий, наверное, артист так сможет.
Маленько угомонились все, и мы действительно продолжили. Помню, одна спросила:
— А как молиться за дочь, если она неверующая, и поможет ли молитва?
Я привел пример евангельской жены-хананеянки, как её дочь бесновалась и как мать просила у Господа её помиловать и за крепкую веру свою и неотступность все-таки получила просимое… ну, и разные другие примеры.
А в это время вижу: идет назад она — та самая. Я, не обращая внимания, продолжаю себе, и вдруг… Представьте, когда кошка крадется к воробью — и внезапно сразу резкий стремительный прыжок.
Это же произошло и в сию секунду. Она, шла, шла… и вдруг как бросится на меня! Я только успел вскинуть руки и перехватить её. В одно мгновение вцепилась и прет на меня со всей силы. Выталкивает в проход. Глаза злые, а чувствую, сильная…
— Ты еще здесь. Я тебе что сказала? Убира-а-йся вон!
Эх, тут как вскочили больные, несколько человек, и нас разнимать. Две медсестры тоже бросились помогать. Все так неожиданно получилось. Она как приклеилась ко мне, я-то уж отпустил. Третья в белом халате откуда-то выбежала — и тоже в эту кучу. Ну, в общем, растащили нас. Уволокли её в палату всем гуртом, на кровать уложили и ремнями привязали.
Тут больные в один голос:
— Батюшка, не обижайтесь, пожалуйста! Простите! — ну, и в таком духе.
— Да ничего, всякое бывает, — говорю.
Ну, и вскоре, еще маленько пообщавшись, окончили. Естественно, с моей стороны никаких обид, я ведь понимаю, где я. Врач, как говорят, не обижается на больных, и медсестры попросили прощения за происшедшее. В общем, все успокоились, а перед уходом я спросил:
— Как звать-то её?
— Даша! — отвечают. — Будь она неладна…
— А можно еще раз взглянуть на нее?
— Ну, как хотите…
Зашел я на прощание в палату посмотреть на нее. Лежит мой «враг» поверженный, глаза блестят, ничего не говорит уже, только тяжело дышит, приходит в себя после поединка. Перекрестил я её, теперь уж не опасаясь, она ведь привязана. Господи, Господи, спаси её и сохрани!
И уже я, успокаивая всех, попрощался, взял свой кейс и спокойно ушел. А и правда, говорят, что на таких больных не обижаются, — я испытал.
Но для меня это искушение еще не окончилось, а всё только начиналось. Забыть бы этот случай и не вспоминать, но… как там пел Игорь Растеряев на День Победы: «Много ты в кино видал о солдатах версий, сейчас послушаешь мою, эх, будет интересней…»
Думаю, интересно и, наверное, поучительно будет и вам, дорогой мой читатель. И я неслучайно взял эпиграфом к рассказу именно стих из послания апостола Павла к Галатам.
Дома я читаю подряд, когда не служу, ежедневно по главе Новый Завет, Евангелия и Послания. Прочел я и к Римлянам послание, и два к Коринфянам, и вот, дочитывая к галатам, последнюю, шестую главу, я ни на что особо не обратил внимания. А вот предпоследний стих в этой главе вдруг застрял в голове. А именно: «Впрочем, никто не отягощай меня, ибо я ношу язвы Господа Иисуса на теле моем…» (Гал. 6:17).
Сижу, задумался, и вот что пришло мне в голову.
Есть такая категория благочестивых людей, думающих о батюшках: если уж батюшка, что сказал или сделал, то это уж свято и именно только так нужно делать и поступать. Прямо как оракул мудрейший. Есть, есть, слава Богу, достойнейшие и добрые пастыри, но сегодня речь не о них, а о моей немощи и как началось мое искушение.
Я подумал:
— А ведь я тоже мог бы получить язву на теле, именно ради Господа Иисуса, если бы не защитился от той Дарьи, больной в психбольнице. Ну да! Я ведь действительно, как святой апостол Павел, им тоже благовествовал! И цитаты по памяти приводил из Писаний!
И тут же:
— Да нет! Не-е-е, ну, что это я себя, грешника, уж совсем с апостолом Павлом сравнял? Тоже мне, благовестник. Придет же блажь в голову…
Ну, а с другой-то стороны, ведь не байки я им говорил и не анекдоты, как говорят, «травил»… О Христе говорил. О смерти и воскресении… А эта… бесноватая, что набросилась на меня… Да она точно одержимая злым духом. А иначе что ж её так взбесило? Дух… другой в ней сидит! Видать, тошно-то бесу, когда о Христе говорят.
Нет, Иван, скажи себе без лишней скромности, ты в этот момент говорил о Господе, о Боге, о воскресении и спасении и мог бы действительно, если бы она тебе, ну, хоть фингал под глаз поставила, сказать вслед за апостолом Павлом: ношу язву — за Христа. Ну, как ни крути, а именно так бы и было.
Вот дурень! Дал Господь реально именно за проповедь пострадать, а я так глупо упустил шанс… Прямо хоть опять иди в это самое восьмое отделение.
— Да, не-е-ет, — говорю себе, — будет наигранно. Глупый я, и ничего другого не скажешь… А впрочем… Скажем, можно ведь в двунадесятый праздник пойти опять к ним в отделение и без всякой рисовки смело говорить о Господе, о празднике. Она, конечно, та дурочка бесноватая, Дашка, наверняка опять набросится на меня, и, пока её успеют оттащить, я смиренно опущу голову, и пусть делает со мной, что хочет. Всё буду терпеть! Ради Христа. Защищаться сильно не буду.
Примерно так я думал.
— А что? Всё будет без фальши. Да и апостол Петр пишет: «пасите стадо Божие, какое у вас, надзирая за ним не принужденно, но охотно, богоугодно, не для гнусной корысти, но из усердия…» (1 Пет. 5:2).
В общем, решил:
— Пойду из усердия…
Настроив себя таким образом на подвиг «страдания», я уже готов был идти на проповедь… Именно в восьмое отделение. (В других-то спокойно бывало.) Сколько прошло времени, уж не помню, но мысль быть «страдальцем» еще не совсем выветрилась из моей головы.
И тут как-то вскоре мне пришлось идти на встречу к нашему благотворителю Виктору Михайловичу, председателю правления банка, который и построил нам новый Петелинский храм. Какой-то вопрос уточнить. А Виктор Михайлович обладает одним удивительно редким и, в общем-то, хорошим качеством. О таких говорят: что у него на уме, то и на языке.
Вот конкретный пример.
Прихожу я к нему в банк. Обычно мы всегда встречались в его просторном кабинете, а у него, как правило, эти начальники из строительной компании, и что-то всегда они там обсуждают. Мне была дана, можно сказать, льгота. Хоть он и занят, а секретарша тут же доложит, и меня сразу впускает в кабинет. Вхожу я. Несколько человек сидят за столом, где куча бумаг. Действительно, решают какие-то строительные вопросы.
Встает Виктор Михайлович и идет мне навстречу, трижды целоваться со мной. Всегда он улыбается и говорит вслух примерно так:
— Ну вот, батюшка наш пришел, дорогой Иван Николаевич. Наверное, деньги пришел просить?
— Виктор Михайлович! Да вы что? Не надо так громко, — шучу я…
— А что? У вашего же брата, батюшек, это очень хорошо, просто профессионально получается!
И при этом улыбка, рот до ушей.
— Тьфу ты! — думаю, окаянный, — зачем вслух-то это говорить?
— Да, вы, батюшка, не обижа-а-айтесь. Это я так, в шутку.
И все это с улыбочкой… Короче, понятно, что от него можно ждать.
В тот раз, когда я пришел к нему, он был один. Всё, что надо было, выяснили, обговорили и сидим, пьем чай с конфетками и миндальными орешками у него в кабинете. У обоих приподнятое настроение, и я как-то, к слову, возьми да и расскажи, как я чуть не пострадал за Христа в психушке и что, в общем, жаль, что я упустил шанс пострадать именно за проповедь…
Он так внимательно меня слушает, улыбается, как всегда, и, выслушав меня, говорит:
— Батюшка, дорогой мой Иван Николаевич! А не от гордости и тщеславия у вас такое желание? Ну, скажите, только не обижайтесь, кто сейчас страдает, как вы говорите, за Христа? Первые века христианства — это была эпоха гонений. Там было: или жизнь без Христа, или смерть со Христом. И люди, верующие, предпочитали смерть со Христом опозоренной жизни без Христа. Выбора не было.
В общем, как-то так выразил свою мысль.
— А Вы? Размечтались! Ну, Вы же должны понимать, куда пришли. Да от них что угодно жди. Скажем, если собака бросится на улице на вас, вы же, естественно, будете от нее как-то спасаться, и у вас сработает инстинкт самосохранения. Так что выбросьте из головы, батюшка, эти мечты о подвиге. Вы правильно поступили.
И опять улыбается. Режет меня, можно сказать, по живому и посмеивается. Такого поворота нашего разговора я не ожидал. Да хорошо-то хоть не при людях, не при его коллегах.
Не помню, что уж там я в оправдание говорил, но на сей раз я был повержен, как та Дарья… Это был нокаут.
И кто? Кто обличил? Простой рязанский русский мужичок-самородок, умный и рассудительный, вразумил и отрезвил меня от мнимых подвигов и иллюзий.
В этот момент меня поддержать было некому… Пелена с глаз моих вмиг спала. Враз пропало желание идти проповедовать в это восьмое отделение и вообще кому-либо об этом рассказывать. Больше того. Вдруг, когда я перечитывал послания апостола Павла, открылось то, что, читая раньше, я в упор не замечал.
Когда говорят, что каждый раз, когда обращаешься к слову Божьему, оно может по-разному открываться, это глубокая правда.
И я, перечитывая второе послание к Коринфянам, увидел и понял то, что стояло у апостола Павла за этими словами: «я ношу язвы Господа Иисуса на теле моем».
Он пишет: «…мы во всем являем себя как служители Божии, в великом терпении, в бедствиях, в нуждах, в тесных обстоятельствах, под ударами, в темницах, в изгнаниях, в трудах, в бдениях, в постах, в чистоте, в благоразумии, в великодушии, в благости, в Духе Святом, в нелицемерной любви, в слове истины, в силе Божией, с оружием правды в правой и левой руке, в чести и бесчестии, при порицаниях и похвалах: нас почитают обманщиками, но мы верны; мы неизвестны, но нас узнают; нас почитают умершими, но вот мы живы, нас наказывают, но мы не умираем; нас огорчают, а мы всегда радуемся; мы нищи, но многих обогащаем; мы ничего не имеем, но всем обладаем!» (2Кор. 6:4–10)
Вот какие подвиги у великого апостола стояли за этими «язвами»! А если хотите, прочтите еще хотя бы одиннадцатую главу этого же послания для полноты представления, как его и палками, и камнями били, и тонул, и всюду были одни страдания и опасности, и вы поймете, что никакие, даже самые-самые ваши великие труды в благовестии Евангелия в сравнении с трудами апостола Павла будут просто комариным писком. Все четырнадцать посланий апостола Павла — это великое сеяние Слова Божия всей Вселенной, которому суждено до конца времен приносить во всех народах, где они есть, плоды Духа Святого со всевозрастающей благодарностью в будущих, еще не рожденных поколениях!
И если кто-то вдруг да и осмелится подумать о себе как о каком-то «подвижнике», пусть выучит наизусть фразу, которую часто приводит Алексий Ильич Осипов, профессор Московской духовной академии, и никогда в отношении себя её не забывает: «Сам дрянь дрянью, а всё твердит о себе: несмь якоже прочии человецы» (из творений святителя Феофана Затворника). И еще я понял: не смотри на лицо, кто говорит, а внимай тому, что говорят! А совесть — она подскажет, правду тебе говорят или льстят.
Комментировать