Как начать делать людям добро, если уже разуверился в их доброте? Кто поможет в этом: священник или случай? Об этом небольшая история, которая произошла с нашей современницей – Настасьей Петровной.
***
– Что говорить? Всего и не упомнишь… Сожитель попросил отписать на него квартиру и с чемоданами выставил. Коллега по работе, которую взяли благодаря мне, подсидела. Подруга, поверенная во все сокровенные тайны, рассказала их третьим лицам… Нет, что ни говори, правы люди: «Не делай добра, не получишь зла», батюшка.
– Лукавая это психология.
– Как же «лукавая»? А разве святых не предавали? Не влачили на костер, не поднимали на дыбы ими же облагодетельствованные люди? – не унималась Настасья Петровна. – Вы говорите: «Делай добро», а мне никто в жизни и ничтожного добра не сделал, ни вот такого вот.
– Что ж, давайте я Вам добро сделаю, поверите тогда в людей?
– Вы – это не считается, это добро – всё равно, что долг военнообязанного, рыцаря Царя Небесного. А если бы кто-нибудь хоть раз мне сделал добро просто так, как в том советском мультике, помните?
– Что же? К Вашим 50 годам так никто ни разу Вам и не угодил? – озадачивался батюшка.
– Угодил, почему же. Кот мой Барсик, он всегда приходит, когда мне грустно и участливо урчит. Кругом весело засмеялись.
На Библейских курсах, которые посещала Настасья Петровна, она была не единственная, кто перечил отцу Александру. Однако именно о ней он проявлял наибольшее пастырское попечение и личное участие. «Человек, не видевший добра от людей, – это всё равно, что Печорин, “эгоист поневоле”, и везде он чувствует себя лишним», – рассуждал про себя батюшка и как мог пытался смягчить сердце своей строптивой ученицы, делающей первые шаги в вере. Понемногу Настасья Петровна стала оттаивать, изредка приходить в церковь на исповедь, подумывать о Причастии. Вместе с тем от главного своего суеверия отстать не могла. Седой, горбенький, но по-молодецки бодрый отец Александр каждый раз с невыразимой заботой журил заблудшее чадо.
– Смотрите, Анастасия, передавайте эстафету добра, не закосневайте в порочном бездействии! «Кто разумеет делать добро и не делает, тому грех».
По надутым губкам и потупленному взору Настасьи Петровны было видно, что она этого «добра» с роду ни от кого не видывала и передавать ей другим, собственно, нечего.
Мелькали дни, сменялись недели, тянулись месяцы. А женщина всё также скатывалась в наезженную колею.
– Боюсь я добро делать. Страшно от возможных разочарований, нападок бесовских, гонений… Еще говорят, кому окажешь добро, того грехи на тебя перейдут.
Батюшка даже прыснул от смеха.
– Где ты набралась-то этого всего, раба Божья? А про гонения такое удумала, где уж нам с тобой, нерадивым…
– Не скажите, батюшка, – с резоном начинала свою песнь Настасья Петровна. В Писании что сказано? «Всякий хотящий жить благочестиво будет гоним».
– Не встретила ты, душа моя, еще Христа, не встретила, – ласково шептал тогда отец Александр и неизменно добавлял:
– Но ничего, я тебя не оставлю.
И от этих его слов женское сердце радостно трепетало, словно сам Горний мир признавался ему в любви таким незатейливым способом.
Наступил студёный ноябрь. Не успела ещё листва под ногами превратиться в пестрое и сырое месиво, как землю сковал первый мороз. Небеса начали отливать беспощадной свинцовостью, деревья, посеребрённые инеем, стояли безучастно, как мертвые. На них, перелетая с ветки на ветку, садились сонные птицы. В воздухе запахло увяданием и гибелью. А в конце первой декады тяжело заболел отец Александр.
Всю неделю к нему допускали только самых близких родственников, и Настасья Петровна только носила передачки, тревожно поглядывая, как за окном кружит серое воронье. Что-то было жуткое в этом кружении, словно это зоркие демоны летали над больницей в ожидании, когда человеческая душа разлучится с телом. Они то садились на крышу соседнего корпуса, высматривая поживу, то прилетали совсем близко к окну батюшки на ветвистое дерево и посылали оттуда свои ужасные раскатистые крики. И только набожные посетители больного своим благодушным видом разрушали впечатление вселенской тоски.
– «Многи скорби праведным», – замечал кто-то из них глубокомысленно.
– Поскорбит-поскорбит да поправится наш отец Александр, – подхватывал другой с воодушевлением.
– Отмо-о-олят отца духовные дети… – резонно подытоживал третий.
Спустя неделю батюшке все-таки стало хуже, врачи перестали возлагать надежды на выздоровление и поспешили исполнить последнюю волю умирающего. Тогда потянулась к отцу Александру длинная череда духовных чад. Архимандриты и протоиереи, дьяконы и послушники, – где уж было пробиться ей, простой смертной. Настасья Петровна грешным делом возроптала: «Говорил, не оставит, а сам?» В этот миг распахнулась дверь палаты и строгая медсестра несвойственным ситуации бодрым голосом окрикнула Настасью Петровну по фамилии. Радость и восторг сменились глухим разочарованием.
– Иванова? Подарок Вам от батюшки. Вот, возьмите.
В руках у женщины оказался квадратный сверток в зелёной обёрточной бумаге. Пряча раздосадованное лицо от людей, ожидавших своего свидания с батюшкой, Настасья Петровна побрела домой. Слёзы застилали глаза, а она шла, сама не зная куда, то останавливаясь, то опять продолжая путь, и только звон трамвая вывел её из горестного оцепенения. На остановке было громко и людно, молодой мужчина, не выбирая выражений говорил по телефону, старик спьяну мычал что-то себе под нос, мальчик лет пяти без умолку щебетал матери. Настасья Петровна различила последние слова:
– И девочек из старшей группы тоже пригласим на день рожденья?
Всё это было так несправедливо, так дико, что скорбная женщина закрыла глаза, а потом дребезжащий трамвай повез её мимо таких же оживленных улиц и бульваров, где толпился снующий, вечно куда-то спешащий городской люд. В желудке уже сосало, но о еде Настасья Петровна думать не могла, и только мысль о голодном Барсике заставила её зайти в продуктовый магазин. Накупив различного недешёвого корма для своего питомца, она поспешила расплатиться. Очередь была длинной, кто-то нервно вздыхал, другой с досадой выговаривал кассиру: «Что же вы раньше не предупредили?!» и покидал ряды покупателей. И только когда подошла её очередь, Настасья Петровна увидела некрупную надпись: «Терминал не работает»… Казалось, кто-то подошёл и ткнул в этот миг иголкой прямо в надутый шарик её терпения. Стоя вплотную к кассирной стойке, женщина расплакалась. Товар уже пробили, когда послышалось извинительное: «Налички у меня нет». Очередь неодобрительно зашумела, сотрудники магазина начали возмущённо цыкать, но в эту минуту какая-то тоненькая светловолосая девушка с распахнутыми голубыми глазами протянула кассиру необходимую тысячу рублей и сказала: «Рассчитайте женщину, мы с ней потом сами разберемся». В мгновение ока товар был проведён, и Настасья Петровна, подгоняемая возгласами: «Рассчитали? Не задерживай!», оказалась у входа лицом к лицу со своей избавительницей.
– Дайте хотя бы Ваш номер телефона, – взмолилась она.
Так было стыдно за свои слезы, за то, что, надавив кому-то на жалость, вынудила помочь. Но девушка только озорно и как-то по-детски ответила:
– Не нужно! Потом кому-нибудь другому добро сделаете! – и скрылась в дверях.
«Эс-та-фе-та доб-ра», – столбенея, проговорила Настасья Петровна. Всё смешалось в ней в этот миг: обыкновенная признательность, горестные мысли об умирающем батюшке, радость от встречи с новой духовной реальностью.
На улице уже светили редкие звезды и черные голые клены стояли вокруг, словно стражи осеннего вечера. Изредка проходили выгуливающие собак, спешили на светофор запоздалые офисные работники. А Настасья Петровна шла домой и недоумевала, какое же ей сделать доброе дело? И тихая радость волновала её робкое сердце. Это была радость безыскусная, светлая, но в то же время куда-то направляющая, зовущая. И, придя домой, женщина, не раздумывая, сгребла в сумку деньги и то немногое, что было в холодильнике, и отправилась в ночь. Где-то здесь недалеко, она знала, в старом неотапливаемом вагончике, обитали бомжи. Путь лежал через пустырь и заброшенное кладбище. Но Настасье Петровне куда страшнее была прежняя мертвость её души, чем эти покосившиеся деревянные кресты и поросшие кустарником могилы. Ещё издали она заметила небольшой костерок, нескольких не то зверей, не то людей в звериных шкурах, черный закоптелый котелок с варевом, от которого в воздух поднимались клубы белого пара.
– Пожалуйте к нашему огоньку, – добродушно произнесла одна звериная шкура.
И вокруг тотчас раздались похабные сдержанные смешки. Настасья Петровна вздрогнула.
– Не волнуйтесь, не тронем мы Вас, – продолжал тот же приветливый голос.
– Я, вот, поесть принесла сыру, колбасы, хлеба.
Смешки среди «звериных шкур» тотчас прекратились. Воцарилось смущенное молчание.
Осмелев от произведённого впечатления, Настасья Петровна подошла поближе и при свете костра увидела, что все это сплошь были люди далеко нестарые, хотя и с печатью греха на лице. Дикий зверообразный вид придавали им длинные меховые телогрейки – очевидно подарок каких-то сердобольных людей. Среди всех выделялся своими преклонными летами и статью седобородый мужчина, он-то незадолго до того и обратился к пришедшей.
– Я-я-я-я…– Протянула Настасья Петровна. – Вот! – и быстро вручив пакет с продуктами и деньгами седобородому, убежала, как некогда тоненькая светловолосая девушка в магазине.
Все стремительно летело вокруг: старое кладбище, вековые деревья, светящие откуда-то из вечности звезды… Сердце радостно выпрыгивало из груди, улыбка не сходила с лица даже в безлюдной темноте. Так велик был тот праздник духа, который переживала теперь Настасья Петровна. Она как будто сбросила старую ветхую одежду, умылась и облеклась в новую, светлую ризу благодатного веселия. Что бы теперь ни случилось: скорбь, нищета, смерть… ей ведомо, какой Он, Христос. Они встретились! Она увидела Спасителя в образе этих бездомных нищих, издалека так похожих на зверей! Всю ночь взволнованная женщина не спала, она благодарила Небо и плакала, плакала и благодарила.
А на утро пришла скорбная весть. Отошел в мир иной отец Александр. С тихой печалью, какая бывает от разлуки с близким, которого никогда больше не увидишь, Настасья Петровна вскрыла зелёный сверток, полученный ею вчера в больнице.
В стеклянной рамочке на матовом ореховом фоне были написаны всего три слова: «Спешите делать добро».
– Конечно, мы будем спешить, дорогой батюшка, конечно, будем… Проговорила сквозь слёзы Настасья Петровна, и душу её наполнила тихая радостотворная грусть.
Комментировать