Неве­ро­ят­ное для многих, но истин­ное про­ис­ше­ствие

К. Икскуль

Оглав­ле­ние:


Глава 1

Многие наш век (разу­мею XIX, ибо XX так еще юн, что было бы много для него чести счи­таться с ним и давать ему опре­де­ле­ния, как веку) назы­вают “веком отри­ца­ния” и объ­яс­няют такую харак­тер­ную осо­бен­ность его духом вре­мени.

Не знаю, воз­можны ли тут вообще такие подо­бия эпи­де­мий, повет­рий, но, несо­мненно, что, кроме этих, так ска­зать, эпи­де­ми­че­ских отри­ца­ний, немало есть у нас и таких, кото­рые все­цело выросли на почве нашего лег­ко­мыс­лия. Мы зача­стую отри­цаем то, чего совсем не знаем, а то, о чем слы­шали, то не про­ду­мано у нас и тоже отри­ца­ется, — и этого непро­ду­ман­ного накоп­ля­ются целые вороха, и в голове полу­ча­ется нево­об­ра­зи­мый хаос; какие-то обрывки разных, иногда совсем про­ти­во­ре­чи­вых учений, теорий, и ничего после­до­ва­тель­ного, цель­ного, и все поверх­ност­ное, неяс­ное и туман­ное для нас самих; до полной невоз­мож­но­сти разо­браться в чем-нибудь. Кто мы, что мы, во что веруем, какой носим в душе идеал, и есть ли он у нас — все это для многих из нас такие же неве­до­мые вещи, как миро­со­зер­ца­ние какого-нибудь пата­гонца или буш­мена. И уди­ви­тель­ная стран­ность здесь: кажется, нико­гда люди не любили так много рас­суж­дать, как в наш “про­све­щен­ный” век, и рядом с этим самих себя не хотят осмыс­лить. Говорю это и по наблю­де­нию над дру­гими, и по лич­ному созна­нию.

Не буду вда­ваться здесь в общую харак­те­ри­стику моей лич­но­сти, так как это не к делу, и поста­ра­юсь пред­ста­вить себя чита­телю только в моих отно­ше­ниях в рели­ги­оз­ной обла­сти.

Как вырос­ший в пра­во­слав­ной и довольно набож­ной семье и затем учив­шийся в таком заве­де­нии, где неве­рие не почи­та­лось при­зна­ком гени­аль­но­сти уче­ника, из меня не вышел ярый, завзя­тый отри­ца­тель, какими были боль­шин­ство моло­дых людей моего вре­мени. Полу­чи­лось из меня, в сущ­но­сти, что-то весьма неопре­де­лен­ное: я не был ате­и­стом и никак не мог счи­тать себя сколько-нибудь рели­ги­оз­ным чело­ве­ком, а так как и то и другое явля­лось не след­ствием моих убеж­де­ний, но сло­жи­лось лишь в силу извест­ной обста­новки, то и прошу чита­теля самого подыс­кать долж­ное опре­де­ле­ние моей лич­но­сти в сем отно­ше­нии.

Офи­ци­ально я носил звание хри­сти­а­нина, но, несо­мненно, нико­гда не заду­мы­вался над тем, имею ли я, дей­стви­тельно, право на такое звание; нико­гда мне даже и в голову не при­хо­дило про­ве­рить — чего тре­бует оно от меня и удо­вле­тво­ряю ли я его тре­бо­ва­ниям? Я всегда гово­рил, что я верую в Бога, но если бы меня спро­сили, как я верую, как учит веро­вать в Него Пра­во­слав­ная Цер­ковь, к кото­рой я при­над­ле­жал, я, несо­мненно, стал бы в тупик. Если бы меня после­до­ва­тельно и обсто­я­тельно спро­сили, верую ли я, напри­мер, в спа­си­тель­ность для нас вопло­ще­ния и стра­да­ний Сына Божия, в Его второе при­ше­ствие, как Судьи, как отно­шусь я к Церкви, верую ли в необ­хо­ди­мость ее учения, в свя­тость и спа­си­тель­ность для нас ее таинств и проч., — я вооб­ра­жаю только, каких неле­по­стей набол­тал бы я в ответ.

Вот образ­чик: Одна­жды бабушка моя, кото­рая всегда строго соблю­дала пост, сде­лала мне заме­ча­ние, что я не испол­няю этого.

— Ты еще силен и здоров, аппе­тит у тебя пре­крас­ный, стало быть, отлично можешь кушать пост­ное. Как же не испол­нять даже и таких уста­нов­ле­ний Церкви, кото­рые для нас и не трудны?

— Но это, бабушка, совсем бес­смыс­лен­ное уста­нов­ле­ние, — воз­ра­зил я. — Ведь и вы куша­ете только так, маши­нально, по при­вычке, а осмыс­ленно никто такому учре­жде­нию под­чи­няться не станет.

— Почему же бес­смыс­лен­ное?

— Да не все ли равно Богу, что я буду есть: вет­чину или балык?

Неправда ли, какая глу­бина поня­тий обра­зо­ван­ного чело­века о сущ­но­сти поста!

— Как же это ты так выра­жа­ешься? — про­дол­жала между тем бабушка. — Разве можно гово­рить, бес­смыс­лен­ное уста­нов­ле­ние, когда сам Гос­подь постился?

Я был удив­лен таким сооб­ще­нием, и только при помощи бабушки вспом­нил еван­гель­ское повест­во­ва­ние об этом обсто­я­тель­стве. Но то, что я совсем забыл о нем, как видите, нисколько не мешало мне пуститься в воз­ра­же­ния. да еще довольно высо­ко­мер­ного тона.

И не поду­майте, чита­тель, чтоб я был пусто­го­ло­вее, лег­ко­мыс­лен­нее других моло­дых людей моего круга.

Вот вам еще один обра­зец.

Одного из моих сослу­жив­цев, слыв­шего за чело­века начи­тан­ного и серьез­ного, спро­сили: верует ли он во Христа как в Бого­че­ло­века? Он отве­чал, что верует, но сейчас же из даль­ней­шего раз­го­вора выяс­ни­лось, что Вос­кре­се­ние Христа он отри­цает.

— Поз­вольте, да вы же гово­рите что-то очень стран­ное, — воз­ра­зила одна пожи­лая дама. Что же, по вашему, далее после­до­вало со Хри­стом? Если вы веру­ете в Него, как в Бога, как же вместе с этим вы допус­ка­ете, что он мог совсем уме­реть, то есть пре­кра­тить Свое бытие?

Мы ждем какого-нибудь хит­ро­ум­ного ответа от нашего умника, каких-нибудь тон­ко­стей в пони­ма­нии смерти или нового тол­ко­ва­ния озна­чен­ного собы­тия. Ничуть не бывало. Отве­чает просто:

— Ах, этого я не сооб­ра­зил! Сказал, как чув­ство­вал.

Глава 2

Вот совер­шенно подоб­ная несо­об­раз­ность засела и, по недо­смотру, свила себе проч­ное гнездо и в моей голове.

Я веро­вал в Бога, как будто так, как и сле­до­вало, то есть пони­мал Его, как Суще­ство личное, все­мо­гу­щее, вечное; при­зна­вал чело­века Его тво­ре­нием, но в загроб­ную жизнь не верил.

Недур­ной иллю­стра­цией к лег­ко­мыс­лию наших отно­ше­ний и к рели­гии, и к своему внут­рен­нему устро­е­нию может слу­жить то, что я и не знал в себе этого неве­рия, пока так же, как и выше­упо­мя­ну­того моего сослу­живца, его не обна­ру­жил случай.

Судьба столк­нула меня в зна­ком­стве с одним серьез­ным и очень обра­зо­ван­ным чело­ве­ком; он был при этом и чрез­вы­чайно сим­па­ти­чен и одинок, и я время от вре­мени охотно посе­щал его.

Придя одна­жды к нему, я застал его за чте­нием кате­хи­зиса.

— Что это вы, Прохор Алек­сан­дро­вич (так звали моего зна­ко­мого) , или в педа­гоги соби­ра­е­тесь? — удив­ленно спро­сил я, ука­зы­вая на книжку.

— Какое, батенька мой, в педа­гоги! Хоть бы в школь­ники поря­доч­ные попасть. Где уж других учить! Самому надо к экза­мену гото­виться. Ведь седина то, видите, чуть не с каждым днем уве­ли­чи­ва­ется; того и гляди вызо­вут, — со своею обыч­ною доб­ро­душ­ною улыб­кою про­го­во­рил он.

Я не принял его слов в под­лин­ном зна­че­нии, поду­мав, что ему, как чело­веку всегда много чита­ю­щему, просто пона­до­би­лась какая-нибудь справка в кате­хи­зисе. А он, желая, оче­видно, объ­яс­нить стран­ное для меня чтение, сказал:

— Много всякой совре­мен­ной чепухи читать при­хо­дится, вот и про­ве­ряю себя, чтоб не сбиться. Ведь экза­мен то нам пред­стоит гроз­ный, гроз­ный уже тем, что ника­ких пере­дер­жек не дадут.

— Но неужели же вы верите этому?

— То есть как же в это не верить? Куда же я денусь, поз­вольте узнать? Неужели так-таки и рас­сып­люсь в прах? А если не рас­сып­люсь, так уж тут и вопроса не может быть о том, что к ответу потре­буют. Я не пень, я с волей и разу­мом, я созна­тельно жил и … грешил…

— Не знаю, Прохор Алек­сан­дро­вич, как и из чего могла сло­житься у нас вера в загроб­ную жизнь. Дума­ется, умер чело­век — и всему тут конец. Видишь его без­ды­хан­ным, все это гниет, раз­ла­га­ется, о какой же жизни может явиться тут пред­став­ле­ние? — про­го­во­рил я, тоже выска­зы­вая, что чув­ство­вал и как, стало быть, сло­жи­лось у меня поня­тие.

— Поз­вольте, а куда же Лазаря Вифан­ского при­ка­жете мне девать? Ведь это факт. И он ведь такой же чело­век, из этой же глины слеп­лен, что и я.

Я с нескры­ва­е­мым удив­ле­нием смот­рел на моего собе­сед­ника. Неужели же этот обра­зо­ван­ный чело­век верит таким неве­ро­ят­но­стям?

А Прохор Алек­сан­дро­вич, в свою оче­редь, посмот­рел на меня при­стально с минуту и затем, пони­зив голос, спро­сил:

— Или вы не верите?

— Нет, почему же? Я верую в Бога, — отве­тил я.

— А бого­от­кро­вен­ному учению не верите? Впро­чем, нынче и Бога стали раз­лично пони­мать, и бого­от­кро­вен­ную истину стал чуть не каждый по своему усмот­ре­нию пере­де­лы­вать, какие-то клас­си­фи­ка­ции тут поза­вели: в это, мол, должно верить, а в это можно и не верить, а в это и совсем не надо верить! Как будто истин несколько, а не одна. И не пони­мают, что они уже веруют в про­дукты соб­ствен­ного ума и вооб­ра­же­ния, и что если так, тогда уж для веры в Бога тут нет места.

— Но нельзя же всему верить. Иногда встре­ча­ются такие стран­ные вещи.

— То есть непо­нят­ные? Заставьте понять себя. Не удастся — знайте, что вина здесь в вас, и поко­ри­тесь. Нач­ните про­сто­лю­дину тол­ко­вать о квад­ра­туре круга, или еще о какой-нибудь пре­муд­ро­сти высшей мате­ма­тики, он тоже ничего не поймет, но из этого не сле­дует, что и самую эту науку сле­дует отри­цать. Конечно, отри­цать легче; но не всегда… лепо.

Вду­май­тесь, какую, в сущ­но­сти, несо­об­раз­ность вы гово­рите. Вы гово­рите, что в Бога веру­ете, а в загроб­ную жизнь нет. Но Бог не есть же Бог мерт­вых, но живых. Иначе какой же это Бог? О жизни за гробом гово­рил Сам Хри­стос, неужели же он гово­рил неправду? Но в этом не могли Его обли­чить даже злей­шие враги. И зачем тогда при­хо­дил и стра­дал Он, если нам пред­стоит лишь рас­сы­паться в прах?

Нет, так нельзя, это нужно непре­менно, непре­менно, — вдруг горячо заго­во­рил он, — испра­вить. Ведь, пой­мите, как это важно. Такая вера должна ведь совсем иначе осве­тить вашу жизнь, дать ей иной смысл, напра­вить иначе всю вашу дея­тель­ность. Это целый нрав­ствен­ный пере­во­рот. В этой вере для вас и узда, и в то же время уте­ше­ние, и опора для борьбы с неиз­беж­ными для вся­кого чело­века житей­скими невзго­дами.

Глава 3

Я пони­маю всю логич­ность слов почтен­ного Про­хора Алек­сан­дро­вича, но, конечно, несколько минут беседы не могли посе­лить во мне веры в то, во что я привык не верить, и раз­го­вор с ним, в сущ­но­сти, послу­жил лишь к обна­ру­же­нию моего взгляда на извест­ное обсто­я­тель­ство, — взгляда, кото­рого я сам дотоле хорошо не знал, потому что выска­зы­вать его не при­хо­ди­лось, а раз­ду­мы­вать о нем и подавно.

А Про­хора Алек­сан­дро­вича, по-види­мому, серьезно взвол­но­вало мое неве­рие; он несколько раз в тече­ние вечера воз­вра­щался к этой теме, и когда я соби­рался ухо­дить от него, он наскоро выбрал несколько книг в своей обшир­ной биб­лио­теке и, пода­вая их мне, сказал:

— Про­чтите их, непре­менно про­чтите, потому что так этого оста­вить нельзя. Я уверен, что рас­су­дочно вы скоро пой­мете и убе­ди­тесь в полной неосно­ва­тель­но­сти вашего неве­рия, но надобно это убеж­де­ние про­ве­сти из ума в сердце, надо, чтобы сердце поняло, а иначе оно про­дол­жится у вас час, день — и опять раз­ле­тится, потому что ум — это решето, через кото­рое только про­хо­дят разные помыш­ле­ния, а кла­до­вая для них не там.

Я прочел книжки, не помню уж, все ли, но ока­за­лось, что при­вычка была силь­нее моего разума. Я при­зна­вал, что все напи­сан­ное в этих книж­ках было убе­ди­тельно, дока­за­тельно, (по ску­до­сти моих позна­ний в рели­ги­оз­ной обла­сти я и не мог воз­ра­зить чего-нибудь мало-маль­ски серьез­ного на имев­ши­еся в них доводы), а веры у меня все-таки не яви­лось.

Я созна­вал, что это не логично, верил, что все, напи­сан­ное в книгах — правда, но чув­ства веры у меня не было, и смерть так и оста­ва­лась в моем пред­став­ле­нии абсо­лют­ным фина­лом чело­ве­че­ского бытия, за кото­рым сле­до­вало лишь раз­ру­ше­ние.

К моему несча­стью, слу­чи­лось так, что вскоре после озна­чен­ного раз­го­вора с Про­хо­ром Алек­сан­дро­ви­чем я выехал из этого городка, где он жил, и мы больше с ним не встре­ча­лись. Не знаю, быть может, ему, как чело­веку, рас­по­ла­гав­шему оба­я­нием горячо убеж­ден­ного чело­века, уда­лось бы хотя сколько-нибудь углу­бить мои взгляды и отно­ше­ния к жизни и вещам вообще, и через это внести и неко­то­рое изме­не­ние в мои поня­тия о смерти, но, предо­став­лен­ный самому себе и не будучи вовсе по харак­теру осо­бенно вдум­чи­вым и серьез­ным моло­дым чело­ве­ком, я нисколько не инте­ре­со­вался такими отвле­чен­ными вопро­сами и по своему лег­ко­мыс­лию даже на первое время ни капельки не заду­мался над сло­вами Про­хора Алек­сан­дро­вича о важ­но­сти недо­статка в моей вере и необ­хо­ди­мо­сти изба­виться от него.

А затем время, пере­мена мест, встречи с новыми людьми не только вывет­рили из моей памяти и этот вопрос, и беседу с Про­хо­ром Алек­сан­дро­ви­чем, но даже и самый образ его и мое крат­ко­вре­мен­ное зна­ком­ство с ним.

Глава 4

Прошло немало лет. К стыду моему должен ска­зать, что я мало изме­нился за истек­шие годы нрав­ственно. Хотя я уже нахо­дился в пред­по­ло­же­нии дней моих, то есть был уже чело­ве­ком сред­них лет, но в моих отно­ше­ниях к жизни и себе немного при­было серьез­но­сти. Я не осмыс­лил жизни, какое ‑то муд­ре­ное позна­ние самого себя оста­ва­лось для меня такою же “химе­ри­че­скою” выдум­кой, как рас­суж­де­ния мета­фи­зика в извест­ной басне того же имени, я и жил, водясь теми же гру­бо­ва­тыми, пустыми инте­ре­сами, тем же лживым и довольно- таки низ­мен­ным пони­ма­нием смысла жизни, какими живет боль­шин­ство свет­ских людей моей среды и обра­зо­ва­ния.

На той же точке стояло и мое отно­ше­ние к рели­гии, то есть я по-преж­нему не был ни ате­и­стом, ни сколько-нибудь осмыс­ленно набож­ным чело­ве­ком. Я, как и прежде, ходил по при­вычке изредка в цер­ковь, по при­вычке говел раз в год, по при­вычке кре­стился, когда пола­га­лось — и этим огра­ни­чи­ва­лось все. Ника­кими вопро­сами рели­гии я не инте­ре­со­вался, кроме, конечно, самых эле­мен­тар­ных, азбуч­ных поня­тий; я ничего не знал здесь, но мне каза­лось, что я отлично знаю и пони­маю все, и что все тут так просто, “не хитро”, что “обра­зо­ван­ному” чело­веку не над чем и голову тру­дить. Наив­ность умо­ри­тель­ная, но, к сожа­ле­нию, очень свой­ствен­ная “обра­зо­ван­ным” людям нашего века.

Само собой разу­ме­ется, что при налич­но­сти таких данных, ни о каком про­грес­си­ро­ва­нии моего рели­ги­оз­ного чув­ства, ни о рас­ши­ре­нии круга моих позна­ний в этой обла­сти не могло быть и речи.

Глава 5

И вот в эту пору слу­чи­лось мне попасть по делам службы в К. и забо­леть серьезно.

Так как ни родных, ни даже при­слуги в К. у меня не было, то и при­шлось лечь в боль­ницу. Док­тора опре­де­лили у меня вос­па­ле­ние легких.

В первое время я чув­ство­вал себя настолько поря­дочно, что не раз уже думал, что из-за такого пустяка не стоило и ложиться в боль­ницу, но по мере того, как болезнь раз­ви­ва­лась и тем­пе­ра­тура стала быстро под­ни­маться, я понял, что с таким “пустя­ком” вовсе было не инте­ресно валяться одному-оди­не­шеньку в номере гости­ницы.

В осо­бен­но­сти дони­мали меня в боль­нице длин­ные зимние ночи; жар совсем не давал спать, иногда даже и лежать было нельзя, а сидеть на койке неловко, и уто­ми­тельно; встать и похо­дить по палате то не хочется, то не можется; и так вер­тишься, вер­тишься в кро­вати, то ляжешь, то сядешь, то спу­стишь ноги, то сейчас же их опять под­бе­решь и все при­слу­ши­ва­ешься: да когда же эти часы будут бить! Ждешь, ждешь, а они, словно назло, про­бьют два или три, стало быть, до рас­света оста­ва­лась еще целая веч­ность. И как удру­ча­юще дей­ствует на боль­ного этот общий сон и ночная тишина! Словно живой попал на клад­бище в обще­ство мерт­ве­цов.

По мере того как дело подви­га­лось к кри­зису, мне, конечно, ста­но­ви­лось все хуже и труд­нее, по вре­ме­нам начало так при­хва­ты­вать, что уж было ни до чего, и я не заме­чал томи­тель­но­сти бес­ко­неч­ных ночей. Но не знаю, чему сле­до­вало при­пи­сать это: тому ли, что я всегда был и считал себя чело­ве­ком очень креп­ким и здо­ро­вым, или это про­ис­хо­дило оттого, что до этого вре­мени я ни разу не болел серьезно и голове моей чужды были те печаль­ные мысли, какие наве­вают иногда тяже­лые болезни, только, как ни скверно бывало мое само­чув­ствие, как ни круты бывали в иные минуты при­ступы моей болезни, мысль о смерти ни разу не пришла мне в голову.

Я с уве­рен­но­стью ожидал, что не сего­дня-завтра должен насту­пить пово­рот к луч­шему и нетер­пе­ливо спра­ши­вал всякий раз, когда у меня выни­мали гра­дус­ник из-под руки, какова у меня тем­пе­ра­тура. Но, достиг­нув извест­ной высоты, она словно замерла на одной точке, и на мой вопрос я посто­янно слышал в ответ: “сорок и девять деся­тых”, “сорок один”, “сорок и восемь деся­тых”.

— Ах, какая же это длин­ная кани­тель! — с доса­дой гово­рил я, и затем спра­ши­вал у док­тора — Неужели же и мое поправ­ле­ние будет идти таким чере­па­шьим шагом?

Видя мое нетер­пе­ние, доктор утешал меня и гово­рил, что в мои годы и с моим здо­ро­вьем нечего бояться, что выздо­ров­ле­ние не затя­нется, что при таких выгод­ных усло­виях после всякой болезни можно опра­виться чуть ли не в несколько дней.

Я вполне верил этому и под­креп­лял свое тер­пе­ние мыслью, что оста­ется только как-нибудь дождаться кри­зиса, а там все сразу как рукой снимет.

Глава 6

В одну ночь мне было осо­бенно плохо; я метался от жара, и дыха­ние было крайне затруд­нено, но к утру мне вдруг сде­ла­лось легче настолько, что я мог даже заснуть. Проснув­шись, первою моей мыслью при вос­по­ми­на­нии о ночных стра­да­ниях, было: “Вот это, веро­ятно, и был пере­лом. Авось теперь конец и этим уду­шьям, и этому неснос­ному жару”.

И, увидав вхо­див­шего в сосед­нюю палату моло­день­кого фельд­шера, я позвал его и попро­сил поста­вить мне гра­дус­ник.

— Ну, барин, теперь дело на поправку пошло, — весело про­го­во­рил он, выни­мая через поло­жен­ное время гра­дус­ник, — тем­пе­ра­тура у вас нор­маль­ная.

— Неужели? — радостно спро­сил я.

— Вот, извольте посмот­реть: трид­цать семь и одна деся­тая. Да и кашель вас, кажется, не так бес­по­коил.

В девять часов пришел доктор. Я сооб­щил ему, что ночью мне было нехо­рошо, и выска­зал пред­по­ло­же­ние, что, веро­ятно, это был кризис, но что теперь я чув­ствую себя недурно и перед утром мог даже заснуть несколько часов.

— Вот это и отлично, — про­го­во­рил он и подо­шел к столу про­смот­реть лежав­шие на нем какие-то таб­лички или списки.

— Гра­дус­ник при­ка­жете ста­вить? — спро­сил у него в это время фельд­шер. — Тем­пе­ра­тура у них нор­маль­ная.

— Как нор­маль­ная? — быстро подняв голову от стола и с недо­уме­нием глядя на фельд­шера, спро­сил доктор.

— Так точно, я сейчас смот­рел.

Доктор велел вновь поста­вить гра­дус­ник и даже сам посмот­рел, пра­вильно ли он постав­лен.

Но на этот раз гра­дус­ник не дотя­нул и до трид­цати семи: ока­за­лось трид­цать семь без двух деся­тых.

Доктор достал из боко­вого кар­мана сюр­тука свой гра­дус­ник, встрях­нул, повер­тел его в руках, оче­видно удо­сто­ве­ря­ясь в его исправ­но­сти, и поста­вил мне.

Второй пока­зал то же, что и первый.

К моему удив­ле­нию, доктор не выра­зил не малей­шей радо­сти по поводу этого обсто­я­тель­ства, не сделав даже, ну, хоть бы при­ли­чия ради, сколько-нибудь весе­лой мины, и, повер­тев­шись как-то сует­ливо и бес­тол­ково у стола, вышел из палаты, а через минуту я услы­хал, что в ком­нате зазве­нел теле­фон.

Глава 7

Вскоре явился стар­ший врач; они вдвоем выслу­шали, осмот­рели меня и велели чуть не всю мою спину обле­пить муш­ками; затем, про­пи­сав микс­туру, они не сдали мой рецепт с про­чими, но послали отдельно с ним фельд­шера в аптеку, оче­видно, с при­ка­за­нием при­го­то­вить его не в оче­редь.

— Послу­шайте, чего это вы взду­мали теперь-то, когда я чув­ствую себя совсем неплохо, жечь меня муш­ками? — спро­сил я у стар­шего док­тора.

Мне пока­за­лось, будто док­тора смутил или раз­до­са­до­вал мой вопрос, и он нетер­пе­ливо отве­тил:

— Ах, Боже мой! Да нельзя же вас сразу бро­сить без всякой помощи на про­из­вол болезни, потому что вы чув­ству­ете себя несколько лучше! Надо же повы­тя­нуть из вас всю эту дрянь, что нако­пи­лась там за это время.

Часа через три млад­ший доктор вновь загля­нул ко мне; он посмот­рел, в каком состо­я­нии были постав­лен­ные мне мушки, спро­сил, сколько ложек микс­туры успел я при­нять. Я сказал — три.

— Каш­ляли вы?

— Нет, — отве­чал я.

— Ни разу?

— Ни разу.

— Ска­жите, пожа­луй­ста, — обра­тился я по уходе врача к вер­тев­ше­муся почти неот­лучно в моей палате фельд­шеру, — какая мер­зость набол­тана в этой микс­туре? Меня тошнит от нее.

— Тут разные отхар­ки­ва­ю­щие сред­ства, немножко и ипе­ка­ку­аны есть, — пояс­нил он.

Я в данном случае посту­пил как раз так, как зача­стую посту­пают нынеш­ние отри­ца­тели в вопро­сах рели­гии, то есть, ровно ничего не пони­мая из про­ис­хо­дя­щего, я мыс­ленно осудил и укорил в непо­ни­ма­нии дела док­то­ров: дали, мол, отхар­ки­ва­ю­щее, когда мне и выхар­ки­вать нечего.

Глава 8

Между тем, спустя часа пол­тора или два после послед­него посе­ще­ния док­то­ров, ко мне в палату снова яви­лось их целых три: два наших и третий , какой-то важный и оса­ни­стый, чужой.

Долго они высту­ки­вали и выслу­ши­вали меня; появился и мешок с кис­ло­ро­дом. Послед­нее несколько уди­вило меня.

— Теперь-то к чему же это? — спро­сил я.

— Да надо же про­филь­тро­вать немножко ваши легкие. Ведь они, небось, чуть не испек­лись у вас, — про­го­во­рил чужой доктор.

— А ска­жите, доктор, чем это так пле­нила вас моя спина, что вы так хло­по­чите над нею? Вот уже третий раз за утро высту­ки­ва­ете ее, мухами всю рас­пи­сали.

Я чув­ство­вал себя настолько лучше, срав­ни­тельно с преды­ду­щими днями, и поэтому так далек был мыслью от всего печаль­ного, что ника­кие аксес­су­ары, должно быть, не спо­собны были наве­сти меня на догадки о моем дей­стви­тель­ном поло­же­нии; даже появ­ле­ние важ­ного чужого док­тора я объ­яс­нил себе как реви­зию или что-нибудь в этом роде, никак не подо­зре­вая, что он вызван был спе­ци­ально для меня, чтобы мое поло­же­ние тре­бо­вало кон­си­ли­ума. Послед­ний вопрос я задал таким непри­нуж­ден­ным и весе­лым тоном, что, веро­ятно, ни у кого из моих врачей не хва­тило духу, хотя наме­ком, дать понять мне надви­гав­шу­юся ката­строфу. Да и правда, как ска­зать чело­веку, пол­ному радост­ных надежд, что ему, быть может, оста­ется всего несколько часов жить!

— Теперь-то и надо похло­по­тать около вас, — неопре­де­ленно отве­тил мне доктор.

Но я и этот ответ принял в жела­е­мом смысле, то есть, что теперь, когда насту­пил пере­лом, когда сила недуга осла­бе­вает, веро­ятно, и должно, и удоб­нее при­ло­жить все сред­ства, чтоб окон­ча­тельно выдво­рить болезнь и помочь вос­ста­но­виться всему, что было пора­жено ею.

Глава 9

Помню, часов около четы­рех я почув­ство­вал как бы легкий озноб и, желая согреться, плотно увер­нулся в одеяло и лег было в постель, но мне вдруг сде­ла­лось очень дурно.

Я позвал фельд­шера; он подо­шел, поднял меня с подушки и подал мешок с кис­ло­ро­дом. Где-то про­зве­нел звонок, и через несколько минут в мою палату тороп­ливо вошел стар­ший фельд­шер, а затем, один за другим, и оба наши врача.

В другое время такое необы­чай­ное сбо­рище всего меди­цин­ского пер­со­нала и быст­рота, с какой собрался он, несо­мненно, уди­вили и сму­тили бы меня, но теперь я отнесся к этому совер­шенно рав­но­душно, словно оно и не каса­лось меня.

Стран­ная пере­мена про­изо­шла вдруг в моем настро­е­нии! За минуту перед тем жиз­не­ра­дост­ный, я теперь, хотя и видел, и отлично пони­мал все, что про­ис­хо­дило вокруг меня, но ко всему этому у меня вдруг яви­лась такая непо­сти­жи­мая без­участ­ность, такая отчуж­ден­ность, какая, дума­ется, совсем даже и не свой­ственна живому суще­ству.

Все мое вни­ма­ние сосре­до­то­чи­лось на мне же самом, но и здесь была уди­ви­тельно свое­об­раз­ная осо­бен­ность, какая-то раз­дво­ен­ность: я вполне ясно и опре­де­ленно чув­ство­вал и осо­зна­вал себя, и в то же время отно­сился к себе настолько без­участно, что, каза­лось, будто утерял спо­соб­ность физи­че­ских ощу­ще­ний.

Я видел, напри­мер, как доктор про­тя­ги­вал руку и брал меня за пульс , и пони­мал, что он делал, но при­кос­но­ве­ния его не чув­ство­вал. Я видел и пони­мал, что док­тора, при­под­няв меня, все что-то делали и хло­по­тали над моей спиной, с кото­рой, веро­ятно, начался у меня отек, но что делали они — я не чув­ство­вал, и не потому, чтобы в самом деле лишился спо­соб­но­сти ощу­щать, но потому, что меня нисколько не инте­ре­со­вало это, потому что, уйдя куда-то далеко вглубь себя, я не при­слу­ши­вался и не следил за тем, что делали они со мной.

Во мне как бы вдруг обна­ру­жи­лись два суще­ства: одно — крыв­ше­еся где-то глу­боко и глав­ней­шее; другое — внеш­нее и, оче­видно, менее зна­чи­тель­ное; и вот теперь словно свя­зы­вав­ший их состав выго­рел или рас­пла­вился, и они рас­па­лись, и силь­ней­шее чув­ство­ва­лось мною ярко, опре­де­ленно, а сла­бей­шее стало без­раз­лич­ным. Это сла­бей­шее было мое тело.

Могу пред­ста­вить себе, как, быть может, всего несколько дней тому назад, был бы пора­жен я откро­ве­нием в себе этого неве­до­мого мною дотоле, внут­рен­него моего суще­ства и созна­нием его пре­вос­ход­ства над той, другой моей поло­ви­ной, кото­рая, по моим поня­тиям, и состав­ляла всего чело­века, но кото­рой теперь я почти и не заме­чал.

Уди­ви­тельно было это состо­я­ние: жить, видеть, слы­шать, пони­мать все, и, в то же время, как бы и не видеть, и не пони­мать ничего, такую чув­ство­вать ко всему отчуж­ден­ность.

Глава 10

Вот доктор задал мне вопрос; я слышу и пони­маю, что он спра­ши­вает, но ответа не даю, не даю потому, что мне неза­чем гово­рить с ним. А ведь он хло­по­чет и бес­по­ко­ится обо мне же, но о той поло­вине моего я, кото­рая утра­тила теперь всякое зна­че­ние для меня, до кото­рой мне нет ника­кого дела.

Но вдруг она заявила о себе, и как резко и необы­чайно заявила!

Я вдруг почув­ство­вал, что меня с неудер­жи­мой силой потя­нуло куда-то вниз. В первые минуты это ощу­ще­ние было похоже на то, будто ко всем членам моим под­ве­сили тяже­лые мно­го­пу­до­вые гири, но вскоре такое срав­не­ние не могло уже выра­зить моего ощу­ще­ния: пред­став­ле­ние такой тяги ока­зы­ва­лось уже ничтож­ным.

Нет, тут дей­ство­вал какой-то ужа­са­ю­щей силы закон при­тя­же­ния.

Мне каза­лось, что не только всего меня, но каждый мой член, каждый воло­сок, тон­чай­шую жилку, каждую кле­точку моего тела в отдель­но­сти тянет куда-то с такой-же неот­ра­зи­мо­стью, как силь­но­дей­ству­ю­щий магнит при­тя­ги­вает к себе куски металла.

И, однако, как не сильно было это ощу­ще­ние, оно не пре­пят­ство­вало мне думать и созна­вать дей­стви­тель­ность, то есть, что я лежу на койке, что палата моя во втором этаже, что подо мной такая же ком­ната, но, в то же время, по силе ощу­ще­ния я был уверен, что, будь подо мною не одна, а десять нагро­мож­ден­ных одна на другую комнат, все это мгно­венно рас­сту­пится предо мною, чтобы про­пу­стить меня… куда?

Куда-то дальше, глубже, в землю.

Да, именно в землю, и мне захо­те­лось лечь на пол; я сделал усилие и заме­тался.

Глава 11

Агония, — услы­шал я про­из­не­сен­ное надо мною док­то­ром слово.

Так как я не гово­рил, и взгляд мой, как сосре­до­то­чен­ного в самом себе чело­века, должно быть, выра­жал полную к окру­жа­ю­щему без­участ­ность, то док­тора, веро­ятно поре­шили, что я нахо­жусь в бес­со­зна­тель­ном состо­я­нии и гово­рили обо мне надо мною, уже не стес­ня­ясь. А между тем, я не только отлично пони­мал все, но не мог не мыс­лить и в извест­ной сфере не наблю­дать.

“Агония! смерть!” — поду­мал я, услы­хав слова док­тора. “ Да неужели же я умираю?” — обра­ща­ясь к самому себе, громко про­го­во­рил я; но как? почему? объ­яс­нить этого не могу.

Мне вдруг вспом­ни­лось когда-то давно про­чи­тан­ное мной рас­суж­де­ние ученых о том, болез­ненна ли смерть, и, закрыв глаза, я при­слу­шался к себе, к тому, что про­ис­хо­дило во мне.

Нет, физи­че­ских болей я не чув­ство­вал ника­ких, но я, несо­мненно, стра­дал, мне было тяжко, томно. Отчего же это? Я знал, от какой болезни я умираю; что же, душил ли меня отек, или он стес­нил дея­тель­ность сердца, и оно томило меня? Не знаю, быть может, таково было опре­де­ле­ние насту­пав­шей смерти по поня­тиям тех людей, того мира, кото­рый был теперь так чужд и далек для меня; я же чув­ство­вал только непре­одо­ли­мое стрем­ле­ние куда-то, тяго­те­ние к чему-то, о кото­ром гово­рил выше.

И я чув­ство­вал, что тяго­те­ние это с каждым мгно­ве­нием уси­ли­ва­ется, что я уже вот-вот совсем близко под­хожу, почти каса­юсь того вле­ку­щего меня маг­нита, при­кос­нув­шись к кото­рому я всем моим есте­ством при­па­я­юсь, срас­тусь с ним так, что уж ника­кая сила не в состо­я­нии будет отде­лить меня от него. И чем силь­нее чув­ство­вал я бли­зость этого момента, тем страш­нее и тяже­лее ста­но­ви­лось мне, потому что вместе с этим ярче обна­ру­жи­вался во мне про­тест, яснее чув­ство­вал, что весь я не могу слиться, что что-то должно отде­литься во мне, и это что-то рва­лось от неве­до­мого пред­мета при­тя­же­ния с такою же силой, с какой что-то другое во мне стре­ми­лось к нему. Эта борьба и при­чи­няла мне истому, стра­да­ния.

Глава 12

Зна­че­ние услы­шан­ного мною слова “агония” было вполне понятно для меня, но все во мне как-то пере­вер­ну­лось теперь от моих отно­ше­ний, чувств и до поня­тий вклю­чи­тельно.

Несо­мненно, если бы я услы­шал это слово хотя тогда, когда трое док­то­ров выслу­ши­вали меня, я был бы невы­ра­зимо испу­ган им. Несо­мненно также, что, не слу­чись со мною такого стран­ного пере­во­рота, оста­вайся я в обыч­ном состо­я­нии боль­ного чело­века, я и в данную минуту, зная, что насту­пает смерть, пони­мал бы и объ­яс­нял все про­ис­хо­дя­щее со мной иначе; но теперь слова док­тора уди­вили меня, не вызы­вая того страха, какой вообще присущ людям при мысли о смерти, и дали совсем неожи­дан­ное в сопо­став­ле­нии с моими преж­ними поня­ти­ями тол­ко­ва­ние тому состо­я­нию, какое испы­ты­вал я.

“Так вот оно что! Это она, земля, так тянет меня”, — вдруг ясно выплыло в моей голове. “То есть не меня, а то свое, что на время дала мне. И она ли тянет или оно стре­мится к ней?”

И то, что прежде каза­лось мне столь есте­ствен­ным и досто­вер­ным, то есть, что весь я по смерти рас­сып­люсь в прах, теперь яви­лось для меня про­ти­во­есте­ствен­ным и невоз­мож­ным.

“Нет, весь я не уйду, не могу”, — чуть ли не громко вскрик­нул я, и, сделав усилие осво­бо­диться, вырваться от той силы, что влекла меня, вдруг почув­ство­вал, что мне стало легко.

Я открыл глаза, и в моей памяти с совер­шен­ной ясно­стью, до малей­ших подроб­но­стей, запе­чат­ле­лось все, что увидел я в ту минуту.

Я увидел, что стою один посреди ком­наты; вправо от меня, обсту­пив что-то полу­кру­гом, стол­пился весь меди­цин­ский пер­со­нал; зало­жив руки за спину и при­стально глядя на что-то, чего мне за их фигу­рами не было видно, стоял стар­ший врач; подле него, слегка накло­нив­шись вперед — млад­ший; старик-фельд­шер, держа в руках мешок с кис­ло­ро­дом, нере­ши­тельно пере­ми­нался с ноги на ногу, по-види­мому, не зная, что делать ему теперь со своей ношей, отне­сти ли ее, или она может еще пона­до­биться; а моло­дой, нагнув­шись, под­дер­жи­вал что-то, мне из-за его плеча виден был только угол подушки.

Меня уди­вила эта группа; на том месте, где стояла она, была койка. Что же теперь при­вле­кало вни­ма­ние этих людей, на что смот­рели они, когда меня уж там не было, когда я стоял посреди ком­наты?

Я подви­нулся и глянул туда, куда гля­дели все они…

Там на койке лежал я.

Глава 13

Не помню, чтобы я испы­тал что-нибудь похо­жее на страх при виде своего двой­ника; меня охва­тило только недо­уме­ние: “Как же это? Я чув­ствую себя здесь, между тем и там тоже я?”

Я огля­нулся на себя, сто­я­щего посреди ком­наты. Да, это, несо­мненно, был я, точно такой же, каким я знал себя.

Я захо­тел ося­зать себя, взять правою рукой за левую: моя рука прошла насквозь; попро­бо­вал охва­тить себя за талию — рука снова прошла через мой корпус, как по пустому про­стран­ству.

Пора­жен­ный таким стран­ным явле­нием, я хотел, чтобы мне со сто­роны помогли разо­браться в нем, и, сделав несколько шагов, про­тя­нул руку, желая дотро­нуться до плеча док­тора, но почув­ство­вал: иду я как-то странно, не ощущая при­кос­но­ве­ния к полу, рука моя, как ни ста­ра­юсь я, все никак не может достиг­нуть фигуры док­тора, всего, может быть, какой-нибудь вершок-два оста­ется про­стран­ства, а дотро­нуться до него не могу.

Я сделал усилие твердо встать на пол, но, хотя корпус мой пови­но­вался моим уси­лиям и опус­кался вниз, а, достиг­нув пола, так же, как фигуры док­тора, мне ока­за­лось невоз­мож­ным, Тут тоже оста­ва­лось ничтож­ное про­стран­ство, но пре­одо­леть его я никак не мог.

И мне живо вспом­ни­лось, как несколько дней тому назад сиделка нашей палаты, желая предо­хра­нить мою микс­туру от порчи, опу­стила пузырь с нею в кувшин с холод­ной водой, но воды в кув­шине было много, и она сейчас же вынесла легкий пузырь наверх, а ста­рушка, не пони­мая в чем дело, настой­чиво и раз, и другой, и третий опус­кала его на дно и даже при­дер­жи­вала его паль­цем, в надежде, что он усто­ится, но едва под­ни­мала палец, как пузырь снова выво­ра­чи­вался на поверх­ность.

Так, оче­видно, и для меня, тепе­реш­него меня, окру­жав­ший воздух был уже слиш­ком плотен.

Глава 14

Что же сде­ла­лось со мной?

Я позвал док­тора, но атмо­сфера, в кото­рой я нахо­дился, ока­зы­ва­лась совсем непри­год­ной для меня; она не вос­при­ни­мала и не пере­да­вала звуков моего голоса, и я понял свою полную раз­об­щен­ность со всем окру­жа­ю­щим, свое стран­ное оди­но­че­ство, и пани­че­ский страх охва­тил меня. Было дей­стви­тельно что-то невы­ра­зимо ужас­ное в этом необы­чай­ном оди­но­че­стве. Заблу­дился ли чело­век в лесу, тонет ли он в пучине мор­ской, горит ли в огне, сидит ли в оди­ноч­ном заклю­че­нии, — он нико­гда не теряет надежды, что его поймут, лишь бы донесся куда-нибудь его зов, его крик о помощи; он пони­мает, что его оди­но­че­ство про­дол­жится только до той минуты, пока он не увидит живое суще­ство, что войдет сторож в его казе­мат, и он может сейчас же заго­во­рить с ним, выска­зать ему, что желает, и тот поймет его.

Но видеть вокруг себя людей, слы­шать и пони­мать их речь, и в то же время знать, что ты, что бы ни слу­чи­лось с тобой, не имеешь ника­кой воз­мож­но­сти заявить им о себе, ждать от них, в случае нужды, помощи, — от такого оди­но­че­ства волосы на голове ста­но­ви­лись дыбом, ум цепе­нел. Оно было хуже пре­бы­ва­ния на необи­та­е­мом ост­рове, потому что там хоть при­рода вос­при­ни­мала бы про­яв­ле­ние нашей лич­но­сти, а здесь, в одном этом лише­нии воз­мож­но­сти сооб­щаться с окру­жа­ю­щим миром, как явле­нии неесте­ствен­ном для чело­века, было столько мерт­вя­щего страха, такое страш­ное созна­ние бес­по­мощ­но­сти, какого нельзя испы­тать ни в каком другом поло­же­нии и пере­дать сло­вами.

Я, конечно, сдался не сразу; я вся­че­ски про­бо­вал и ста­рался заявить о себе, но попытки эти при­во­дили меня лишь в полное отча­я­ние. “Неужели же они не видят меня?” — с отча­я­нием думал я и, снова и снова, при­бли­жался к сто­я­щей над моей койкой группе лиц, но никто из них не огля­ды­вался, не обра­щал на меня вни­ма­ния, и я с недо­уме­нием осмат­ри­вал себя, не пони­мая, как могут они не видеть меня, когда я такой же , как был. Но делал попытку ося­зать себя, и рука моя снова рас­се­кала лишь воздух.

“Но ведь я же не при­зрак, я чув­ствую и сознаю себя, и тело мое есть дей­стви­тель­ное тело, а не какой-нибудь обман­чи­вый мираж”, — думал я и снова при­стально осмат­ри­вал себя и убеж­дался, что тело мое, несо­мненно, было тело, ибо я мог вся­че­ски рас­смат­ри­вать его и совер­шенно ясно видеть малей­шую чер­точку, точку на нем. Внеш­ний вид его оста­вался таким же, как был и прежде, но изме­ни­лось, оче­видно, свой­ство его: оно стало недо­ступно для ося­за­ния, и окру­жа­ю­щий воздух стал настолько плотен для него, что не допус­кал его пол­ного сопри­кос­но­ве­ния с пред­ме­тами.

“Аст­раль­ное тело. Кажется, это так назы­ва­ется?” — мельк­нуло в моей голове. “Но почему же, что ста­лось со мной?” — зада­вал я себе вопрос, ста­ра­ясь при­пом­нить, не слышал ли я когда-нибудь рас­ска­зов о таких состо­я­ниях, стран­ных транс­фи­гу­ра­циях в болез­нях.

Глава 15

Нет, ничего тут не поде­ла­ешь! Все кон­чено, — без­на­дежно махнув рукой, про­го­во­рил в это время млад­ший доктор и отошел от койки, на кото­рой лежал я.

Мне стало невы­ра­зимо досадно, что они все тол­куют и хло­по­чут над тем моим “я”, кото­рого я совер­шенно не чув­ство­вал, кото­рое совсем не суще­ство­вало для меня и остав­ляют без вни­ма­ния дру­гого, насто­я­щего меня, кото­рый все сознает и, муча­ясь стра­хом неиз­вест­но­сти, ищет, тре­бует их помощи.

“Неужели они не спо­хва­тятся меня, неужели не пони­мают, что там меня нет”, — с доса­дой думал я и, подойдя к койке, глянул на того себя, кото­рый в ущерб моему насто­я­щему “я” при­вле­кал вни­ма­ние нахо­див­шихся в палате людей.

Я глянул, и тут только впер­вые у меня яви­лась мысль: “Да не слу­чи­лось ли со мною того, что на нашем языке, на языке живых людей, опре­де­ля­ется словом “смерть”?”

Это пришло мне в голову потому, что мое лежав­шее на койке тело имело совер­шенно вид мерт­веца: без дви­же­ния, без­ды­хан­ное, с покры­тым какой-то осо­бен­ной блед­но­стью лицом, с плотно сжа­тыми, слегка поси­не­лыми губами, оно живо напом­нило мне всех виден­ных мною покой­ни­ков. Сразу может пока­заться стран­ным, что только при виде моего без­ды­хан­ного тела я сооб­ра­зил, что именно слу­чи­лось со мною, но, вник­нув и про­сле­див, что чув­ство­вал и испы­ты­вал я, такое стран­ное по пер­вому взгляду недо­уме­ние станет понят­ным.

В наших поня­тиях со словом “смерть” нераз­лучно свя­зано пред­став­ле­ние о каком-то уни­что­же­нии, пре­кра­ще­нии жизни, как же мог я думать, что умер, когда я ни на одну минуту не терял само­со­зна­ния, когда я чув­ство­вал себя таким же живым, все слы­ша­щим, видя­щим, созна­ю­щим, спо­соб­ным дви­гаться, думать, гово­рить? Даже слова док­тора о том, что “все кон­чено”, не оста­но­вили на себе моего вни­ма­ния и не вызвали догадки о слу­чив­шемся — настолько разн­ство­вало то, что про­изо­шло со мною, с нашими пред­став­ле­ни­ями о смерти!

Раз­об­ще­ние со всем окру­жа­ю­щим, раз­дво­е­ние моей лич­но­сти скорее всего могло бы дать мне понять слу­чив­ше­еся, если бы я верил в суще­ство­ва­ние души, был чело­ве­ком рели­ги­оз­ным; но этого не было, и я водился лишь тем, что чув­ство­вал, а ощу­ще­ние жизни было настолько ясно, что я только недо­уме­вал над стран­ными явле­ни­ями, будучи совер­шенно не в состо­я­нии свя­зы­вать моих ощу­ще­ний с тра­ди­ци­он­ными поня­ти­ями о смерти, то есть, чув­ствуя и созна­вая себя, думать, что я не суще­ствую.

Впо­след­ствии мне неод­но­кратно при­хо­ди­лось слы­шать от людей рели­ги­оз­ных, то есть не отри­цав­ших суще­ство­ва­ния души и загроб­ной жизни, такое мнение или пред­по­ло­же­ние, что душа чело­века, едва только сбро­сит он с себя брен­ную плоть, сейчас же ста­но­вится каким-то все­ве­ду­щим суще­ством, что для нее ничего нет непо­нят­ного и уди­ви­тель­ного в новых сферах, в новой форме ее бытия, что она не только мгно­венно входит в новые законы открыв­ше­гося ей нового мира и своего изме­нен­ного суще­ство­ва­ния, но что все это так сродни ей, что тот пере­ход есть для нее как бы воз­вра­ще­ние в насто­я­щее оте­че­ство, воз­вра­ще­ние к есте­ствен­ному ее состо­я­нию. Такое пред­по­ло­же­ние осно­вы­ва­лось глав­ным обра­зом на том, что душа есть дух, а для духа не может суще­ство­вать тех огра­ни­че­ний, какие суще­ствуют для плот­ского чело­века.

Глава 16

Пред­по­ло­же­ние такое, конечно, совер­шенно неверно.

Из выше­опи­сан­ного чита­тель видит, что я явился в этот новый мир совер­шенно таким же, каким ушел из ста­рого, то есть почти с теми же спо­соб­но­стями, поня­ти­ями и позна­ни­ями, какие имел, живя на земле.

Так, желая как-нибудь заявить о себе, я при­бе­гал к таким же при­е­мам, какие обык­но­венно упо­треб­ля­ются для этого всеми живыми людьми, то есть я, ста­рался дотро­нуться, толк­нуть кого-нибудь; заме­тив новое свой­ство своего тела, я нахо­дил это стран­ным; сле­до­ва­тельно, поня­тия у меня оста­ва­лись преж­ние; иначе это не было бы для меня стран­ным, и, желая убе­диться в суще­ство­ва­нии моего тела, я опять- таки при­бе­гал к обыч­ному мне, как чело­веку, для этого спо­собу.

Даже поняв, что я умер, я не постиг какими-нибудь новыми спо­со­бами про­ис­шед­шей во мне пере­мены, и, недо­уме­вая, то назы­вал мое тело “аст­раль­ным”, то у меня про­но­си­лась мысль, что не с таким ли телом был создан первый чело­век, и что полу­чен­ные им после паде­ния кожа­ные ризы, о кото­рых упо­ми­на­ется в Библии, не есть ли то брен­ное тело, кото­рое лежит на койке и через несколько вре­мени пре­вра­титься в прах; одним словом, желая понять слу­чив­ше­еся, я под­во­дил такие ему объ­яс­не­ния, какие ведомы и доступны были мне по моим земным позна­ниям.

И это есте­ственно. Душа, понятно, есть дух, но дух, создан­ный для жизни с телом; поэтому, каким же обра­зом тело может явиться для нее чем-то вроде тюрьмы, какими-то узами, при­ко­вы­ва­ю­щими ее к несрод­ному будто бы ей суще­ство­ва­нию?

Нет, тело есть закон­ное, предо­став­лен­ное ей жилище и поэтому явится в новый мир в той сте­пени своего раз­ви­тия и зре­ло­сти, каких достигла в сов­мест­ной жизни с телом, в поло­жен­ной ей нор­маль­ной форме бытия. Конечно, если чело­век был при жизни духовно развит, настроен, его душе много будет более сродно и оттого понят­нее в этом новом мире, чем душе того, кто жил, нико­гда не думая о нем, и, тогда как первая в состо­я­нии будет, так ска­зать, сразу читать там, хотя и не бегло, а с запин­ками, второй, подобно моей, нужно начи­нать с азбуки, нужно время, чтобы ура­зу­меть и тот факт, о кото­ром она нико­гда не помыш­ляла, и ту страну, в какую она попала, в кото­рой нико­гда и мыс­ленно не бывала.

Вспо­ми­ная и про­ду­мы­вая впо­след­ствии свое тогдаш­нее состо­я­ние, я заме­тил только, что мои умствен­ные спо­соб­но­сти дей­ство­вали и тогда с такой уди­ви­тель­ной энер­гией и быст­ро­той, что, каза­лось, не оста­ва­лось ни малей­шей черты вре­мени для того, чтобы с моей сто­роны сде­лать усилие сооб­ра­зить, сопо­ста­вить, вспом­нить что-нибудь; едва что-либо вста­вало предо мною, как память моя, мгно­венно про­ни­зы­вая про­шлое, выка­пы­вала все зава­ляв­ши­еся там и заглох­шие крохи знания по дан­ному пред­мету, и то, что в другое время, несо­мненно, вызы­вало бы мое недо­уме­ние, теперь пред­став­ля­лось мне как бы извест­ным. Иногда я даже каким-то наи­тием преду­га­ды­вал и неве­до­мое мне, но все-таки не раньше, чем оно пред­став­ля­лось моим глазам. В этом только и заклю­ча­лась осо­бен­ность моих спо­соб­но­стей, кроме тех, кото­рые явля­лись след­ствием моего изме­нен­ного есте­ства.

Глава 17

Пере­хожу к повест­во­ва­нию о даль­ней­ших обсто­я­тель­ствах моего неве­ро­ят­ного про­ис­ше­ствия.

Неве­ро­ятно! Но если оно до сих пор каза­лось неве­ро­ят­ным, то эти даль­ней­шие обсто­я­тель­ства явятся в глазах моих обра­зо­ван­ных чита­те­лей такими “наив­ными” небы­ли­цами, что о них и повест­во­вать бы не стоило; но, может быть, для тех, кто поже­лает взгля­нуть на мой рас­сказ иначе, самая наив­ность и ску­дость послу­жат удо­сто­ве­ре­нием его истин­но­сти, ибо если бы я сочи­нял, выду­мы­вал, то здесь для фан­та­зии откры­ва­ется широ­кое поле и, конечно, я бы выду­мал что-нибудь помуд­ре­нее, поэф­фект­нее.

Итак, что же дальше было со мною? Док­тора вышли из палаты, оба фельд­шера стояли и тол­ко­вали о пери­пе­тиях моей болезни и смерти, а ста­рушка няня (сиделка), повер­нув­шись к иконе, пере­кре­сти­лась и громко выска­зала обыч­ное в таких слу­чаях поже­ла­ние мне:

— Ну, цар­ство ему небес­ное, вечный покой…

И едва она про­из­несла эти слова, как подле меня яви­лись два Ангела; в одном из них я почему-то узнал моего Ангела-Хра­ни­теля, а другой был мне неиз­ве­стен.

Взяв меня под руки, Ангелы вынесли меня прямо через стену из палаты на улицу.

Глава 18

Смерк­лось уже, шел боль­шой, тихий снежок. Я видел это, но холода и вообще пере­мены между ком­нат­ною тем­пе­ра­ту­рой и надвор­ною не ощутил. Оче­видно, подоб­ные вещи утра­тили для моего изме­нен­ного тела свое зна­че­ние. Мы стали быстро поды­маться вверх. И по мере того, как поды­ма­лись мы, взору моему откры­ва­лось все боль­шее и боль­шее про­стран­ство, и, нако­нец, оно при­няло такие ужа­са­ю­щие раз­меры, что меня охва­тил страх от созна­ния моего ничто­же­ства перед этой бес­ко­неч­ной пусты­ней. В этом, конечно, ска­зы­ва­лись неко­то­рые осо­бен­но­сти моего зрения. Во-первых, было темно, а я видел все ясно; сле­до­ва­тельно, зрение мое полу­чило спо­соб­ность видеть в тем­ноте; во-вторых, я охва­ты­вал взором такое про­стран­ство, какого, несо­мненно, не мог охва­тить моим обык­но­вен­ным зре­нием. Но этих осо­бен­но­стей я, кажется, не созна­вал тогда, а что я вижу не все, что для моего зрения, как ни широк его кру­го­зор, все-таки суще­ствует предел, — это я отлично пони­мал и ужа­сался. Да, насколько, стало быть, свой­ственно чело­веку ценить во что-то свою лич­ность: я созна­вал себя таким ничтож­ным, ничего не зна­ча­щим атомом, появ­ле­ние или исчез­но­ве­ние кото­рого, понятно, должно было оста­ваться совсем неза­ме­чен­ным в этом бес­пре­дель­ном про­стран­стве, но вместо того, чтобы нахо­дить для себя в этом неко­то­рое успо­ко­е­ние, своего рода без­опас­ность, я стра­шился… что зате­ря­юсь, что эта необъ­ят­ность погло­тит меня, как жалкую пылинку. Уди­ви­тель­ный отпор ничтож­ной точки все­об­щему (как мнят неко­то­рые) закону раз­ру­ше­ния, и зна­ме­на­тель­ное про­яв­ле­ние созна­ния чело­ве­ком его бес­смер­тия, его веч­ного лич­ного бытия!

Глава 19

Идея вре­мени погасла в моем уме, и я не знаю, сколько мы еще поды­ма­лись вверх, как вдруг послы­шался сна­чала какой-то неяс­ный шум, а затем, выплыв откуда-то, к нам с криком и гого­том стала быстро при­бли­жаться толпа каких-то без­об­раз­ных существ.

“Бесы!” — с необы­чай­ной быст­ро­той сооб­ра­зил я и оце­пе­нел от какого-то осо­бен­ного, неве­до­мого мне дотоле ужаса. Бесы! О, сколько иронии, сколько самого искрен­него смеха вызвало бы во мне всего несколько дней, даже часов тому назад чье-нибудь сооб­ще­ние, не только о том, что он видел своими гла­зами бесов, но что он допус­кает суще­ство­ва­ние их, как тварей извест­ного рода! Как и подо­бало “обра­зо­ван­ному” чело­веку конца девят­на­дца­того века, я под этим назва­нием разу­мел дурные склон­но­сти, стра­сти в чело­веке, почему и самое слово это имело у меня зна­че­ние не имени, а тер­мина, опре­де­ляв­шего извест­ное поня­тие. И вдруг это “извест­ное отвле­чен­ное поня­тие” пред­стало мне живым оли­це­тво­ре­нием! Не могу и до сих пор ска­зать, как и почему я тогда без малей­шего недо­уме­ния при­знал в этом без­об­раз­ном виде­нии бесов. Несо­мненно лишь, что такое опре­де­ле­ние совсем выхо­дило из порядка вещей и логики, ибо, пред­стань мне подоб­ное зре­лище в другое время, сказал бы, что это какая-то небы­лица в лицах, урод­ли­вый каприз фан­та­зии, — одним словом, все что угодно, но уж, конечно, никак не назвал бы его тем именем, под кото­рым пони­мал нечто такое, чего и видеть нельзя. Но тогда это опре­де­ле­ние выли­лось с такой быст­ро­той, как-будто тут и думать было неза­чем, как-будто я увидел что-то давно и хорошо мне извест­ное, и так как мои умствен­ные спо­соб­но­сти рабо­тали в то время, как гово­рил я, с какой-то непо­сти­жи­мой энер­гией, то я почти так же быстро сооб­ра­зил, что без­об­раз­ный вид этих тварей не был их насто­я­щей внеш­но­стью, что это был какой-то мерз­кий мас­ка­рад, при­ду­ман­ный, веро­ятно, с целью больше устра­шить меня, и на мгно­ве­ние что-то похо­жее на гор­дость шевель­ну­лось во мне. Мне стало стыдно за себя, за чело­века вообще, что для того, чтобы испу­гать его, столь много мня­щего о себе, другие твари при­бе­гают к таким при­е­мам, какие нами прак­ти­ку­ются по отно­ше­нию к малым детям.

Окру­жив нас со всех сторон, бесы с криком и гамом тре­бо­вали, чтобы меня отдали им, они ста­ра­лись как-нибудь схва­тить меня и вырвать из рук Анге­лов, но, оче­видно, не смели этого сде­лать. Среди их нево­об­ра­зи­мого и столь же отвра­ти­тель­ного для слуха, как сами они были для зрения, воя и гама я улав­ли­вал иногда слова и целые фразы.

— Он наш: он от Бога отрекся, — вдруг чуть не в один голос заво­пили они, и при этом уж с такой наг­ло­стью кину­лись на нас, что от страха у меня на мгно­ве­ние застыла всякая мысль.

“Это ложь! Это неправда!” — опом­нив­шись, хотел крик­нуть я, но услуж­ли­вая память свя­зала мне язык. Каким-то непо­нят­ным обра­зом мне вдруг вспом­ни­лось такое малень­кое, ничтож­ное собы­тие, к тому же и отно­сив­ше­еся еще к давно минув­шей эпохе моей юности, о кото­ром, кажется, я и вспом­нить никак не мог.

Глава 20

Мне вспом­ни­лось, как еще во вре­мена моего учения, собрав­шись одна­жды у това­рища, мы, потол­ко­вав о своих школь­ных делах, пере­шли затем на раз­го­вор о разных отвле­чен­ных и высо­ких пред­ме­тах, — раз­го­воры, какие велись нами зача­стую.

— Я вообще не люблю отвле­чен­но­стей, — гово­рил один из моих това­ри­щей, — а здесь уж совер­шен­ная невоз­мож­ность. Я могу верить в какую-нибудь, пусть и не иссле­до­ван­ную наукой, силу при­роды, то есть я могу допу­стить ее суще­ство­ва­ние, и не видя ее явных, опре­де­лен­ных про­яв­ле­ний, потому что она может быть ничтож­ной или сли­ва­ю­щейся в своих дей­ствиях с дру­гими силами, и оттого ее трудно и уло­вить; но веро­вать в Бога, как в Суще­ство личное и все­мо­гу­щее, верить — когда я не вижу нигде ясных про­яв­ле­ний этой Лич­но­сти — это уже абсурд. Мне гово­рят: веруй. Но почему должен я веро­вать, когда я оди­на­ково могу верить и тому, что Бога нет. Ведь правда же? И может быть, Его и нет? — уже в упор ко мне отнесся това­рищ.

— Может быть и нет, — про­го­во­рил я.

Фраза эта была в полном смысле “празд­ным гла­го­лом”: во мне не могла вызвать сомне­ний в бытии Бога бес­тол­ко­вая речь при­я­теля, я даже не осо­бенно следил за раз­го­во­ром, — и вот теперь ока­за­лось, что этот празд­ный глагол не пропал бес­следно в воз­духе, мне над­ле­жало оправ­ды­ваться, защи­щаться от воз­во­ди­мого на меня обви­не­ния, и таким обра­зом удо­сто­ве­ря­лось еван­гель­ское ска­за­ние, что, если и не по воле веду­ю­щего тайная сердца чело­ве­че­ского Бога, то по злобе врага нашего спа­се­ния, нам дей­стви­тельно пред­стоит дать ответ и во всяком празд­ном слове.

Обви­не­ние это, по-види­мому, явля­лось самым силь­ным аргу­мен­том моей поги­бели для бесов, они как бы почерп­нули новую силу для сме­ло­сти своих напа­де­ний на меня и уж с неисто­вым ревом завер­те­лись вокруг нас, пре­граж­дая нам даль­ней­ший путь.

Я вспом­нил о молитве и стал молиться, при­зы­вая на помощь тех Святых, кото­рых знал и чьи имена пришли мне на ум. Но это не устра­шало моих врагов. Жалкий невежда, хри­сти­а­нин лишь по имени, я чуть ли не впер­вые вспом­нил о Той, Кото­рая име­ну­ется Заступ­ни­цей рода хри­сти­ан­ского.

Но, веро­ятно, горяч был мой порыв к Ней, веро­ятно, так была пре­ис­пол­нена ужаса душа моя, что едва я, вспом­нив, про­из­нес Ее имя, как вокруг нас вдруг появился какой-то белый туман, кото­рый и стал быстро заво­ла­ки­вать без­об­раз­ное сон­мище бесов. Он скрыл его от моих глаз, прежде чем оно успело отде­литься от нас. Рев и гогот их слы­шался еще долго, но по тому, как он посте­пенно осла­бе­вал и ста­но­вился глуше, я мог понять, что страш­ная погоня отста­вала от нас.

Глава 21

Испы­тан­ное мной чув­ство страха так захва­тило меня всего, что я не созна­вал даже, про­дол­жали ли мы во время этой ужас­ной встречи наш полет, или она оста­но­вила нас на время; я понял, что мы дви­жемся, что мы про­дол­жаем под­ни­маться вверх, лишь когда предо мною снова разо­стла­лось бес­ко­неч­ное воз­душ­ное про­стран­ство.

Пройдя неко­то­рое его рас­сто­я­ние, я увидел над собой яркий свет; он похо­дил, как каза­лось мне, на наш сол­неч­ный, но был гораздо силь­нее его. Там, веро­ятно, какое-то цар­ство света.

“Да, именно цар­ство, полное вла­ды­че­ство света, — преду­га­ды­вая каким-то особым чув­ством еще не видан­ное мною, думал я, — потому что при этом свете нет теней”. “Но как же может быть свет без тени?” — сейчас же высту­пили с недо­уме­нием мои земные поня­тия.

И вдруг мы быстро внес­лись в сферу этого света, и он, буквально,ослепил меня. Я закрыл глаза, поднес руки к лицу, но это не помогло, так как руки мои не давали тени. Да и что зна­чила здесь подоб­ная защита!

“Боже мой, да что же это такое, что это за свет такой? Для меня ведь та же тьма. Я не могу смот­реть и, как во тьме, не вижу ничего” — взмо­лился я, сопо­став­ляя мое земное зрение и забыв, или, быть может, даже и не осо­зна­вая, что теперь такое срав­не­ние не годи­лось, что теперь я могу видеть и во тьме.

Эта невоз­мож­ность видеть, смот­реть, уве­ли­чи­вала для меня страх неиз­вест­но­сти, есте­ствен­ный при нахож­де­нии в неве­до­мом мне мире, и я с тре­во­гой раз­мыш­лял: “Что же будет дальше? Скоро ли минем мы эту сферу света и есть ли ей предел, конец?”

Но слу­чи­лось иное. Вели­че­ственно, без гнева, но властно и непо­ко­ле­бимо, сверху раз­да­лись слова: — Не готов!

И затем… затем мгно­вен­ная оста­новка в нашем стре­ми­тель­ном полете вверх — и мы быстро стали опус­каться вниз.

Но прежде чем поки­нули мы эти сферы, мне дано было узнать одно дивное явле­ние.

Едва сверху раз­да­лись озна­чен­ные слова, как все в этом мире, каза­лось, каждая пылинка, каждый само­ма­лей­ший атом ото­зва­лись на них своим изво­ле­нием. Словно мно­го­мили­он­ное эхо повто­рило их на неуло­ви­мом для слуха, но ощу­ти­мом и понят­ном для сердца и ума языке, выра­жая свое полное согла­сие с после­до­вав­шим опре­де­ле­нием. И в этом един­стве воли была такая дивная гар­мо­ния, и в этой гар­мо­нии столько невы­ра­зи­мой, вос­тор­жен­ной радо­сти, пред кото­рой жалким бес­сол­неч­ным днем явля­лись все наши земные оча­ро­ва­ния и вос­торги. Непод­ра­жа­е­мым музы­каль­ным аккор­дом про­зву­чало это мно­го­мил­ли­он­ное эхо, и душа вся заго­во­рила, вся без­за­ботно ото­зва­лась на него пла­мен­ным поры­вом слиться с этой общей дивной гар­мо­нией.

Глава 22

Я не понял насто­я­щего смысла отно­сив­шихся ко мне слов, то есть не понял, что должен вер­нуться на землю и снова жить так же, как раньше жил; я думал, что меня несут в какие-либо иные страны, и чув­ство роб­кого про­те­ста заше­ве­ли­лось во мне, когда предо мной сна­чала смутно, как в утрен­нем тумане, обо­зна­чи­лись очер­та­ния города, а затем и ясно пока­за­лись зна­ко­мые улицы.

Вот и памят­ное мне здание боль­ницы. Так же, как прежде, через стены здания и закры­тые двери был внесен я в какую-то совер­шенно неиз­вест­ную мне ком­нату: в ком­нате этой стояло в ряд несколько окра­шен­ных темной крас­кой столов, и на одном из них, покры­том чем-то белым, я увидел лежа­щего себя, или вернее мое мерт­вое око­че­нев­шее тело.

Непо­да­леку от моего стола какой-то седень­кий ста­ри­чок в корич­не­вом пиджаке, водя согну­той вос­ко­вой свеч­кой по стро­кам круп­ного шрифта, читал Псал­тырь, а по другую сто­рону, на сто­яв­шей вдоль стены черной лавке сидела, оче­видно, уже изве­щен­ная о моей смерти и успев­шая при­е­хать, моя сестра, и подле нее, нагнув­шись и что-то тихо говоря — ее муж.

— Ты слышал Божие опре­де­ле­ние, — под­ведя меня к столу, обра­тился ко мне без­молв­ство­вав­ший доселе мой Ангел-Хра­ни­тель, — и готовься!

И за сим, оба Ангела стали неви­димы для меня.

Глава 23

Совер­шенно ясно помню, что и как про­изо­шло после этих слов со мной.

Сна­чала я почув­ство­вал, что меня как бы стес­нило что-то; затем яви­лось ощу­ще­ние непри­ят­ного холода, и воз­вра­ще­ние этой утра­чен­ной мной спо­соб­но­сти чув­ство­вать такие вещи живо вос­кре­сило во мне пред­став­ле­ние преж­ней жизни, и чув­ство глу­бо­кой грусти как бы о чем-то утра­чен­ном охва­тило меня (замечу здесь, к слову, что чув­ство это оста­лось после опи­сы­ва­е­мого мною собы­тия навсе­гда при мне).

Жела­ние вер­нуться к преж­ней жизни, хотя до этой поры в ней не было ничего осо­бенно скорб­ного, ни на минуту не шевель­ну­лось во мне; меня нисколько не тянуло, ничто не влекло к ней.

При­хо­ди­лось ли вам, чита­тель, видеть про­ле­жав­шую неко­то­рое время в сыром месте фото­гра­фию? Рису­нок на ней сохра­нился, но от сыро­сти он выцвел, обли­нял и, вместо опре­де­лен­ного кра­си­вого изоб­ра­же­ния, полу­чи­лась какая-то сплош­ная бледно-рыже­ва­тая муть. Так обес­цве­ти­лась для меня жизнь, пре­вра­тясь тоже в какую-то сплош­ную водя­ни­стую кар­тинку, и тако­вою оста­ется она в моих глазах и по ныне.

Как и почему почув­ство­вал я это сразу — не знаю, но только она ничем не влекла меня; испы­тан­ный мной ранее ужас от созна­ния моего раз­об­ще­ния с окру­жа­ю­щим миром теперь почему-то утра­тил для меня свое стран­ное зна­че­ние; я видел, напри­мер, сестру и пони­мал, что не могу сооб­щаться с ней, но это нисколько не тяго­тило меня; я доволь­ство­вался тем, что сам вижу ее и знаю все о ней; во мне даже не яви­лось, как прежде, жела­ния заявить как-нибудь о своем при­сут­ствии.

Впро­чем и не до того было. Чув­ство стес­не­ния застав­ляло меня все больше и больше стра­дать. Мне каза­лось, что меня словно жмут какими-то тис­ками, и ощу­ще­ние это все уси­ли­ва­лось; я, со своей сто­роны, не оста­вался пас­сив­ным, делал что-то, боролся ли, ста­ра­ясь осво­бо­диться от него, или делал усилия, не осво­бож­да­ясь, как-нибудь сла­дить, одо­леть его — опре­де­лить не могу, помню только, что мне ста­но­ви­лось все тесней и тесней, и, нако­нец, я поте­рял созна­ние.

Глава 24

Очнулся я уже лежа­щим в боль­нич­ной палате на койке.

Открыв глаза, я увидел себя окру­жен­ным чуть не целой толпой любо­пыт­ству­ю­щих, или, выра­жа­ясь иначе: с напря­жен­ным вни­ма­нием наблю­дав­ших меня лиц.

У самого моего изго­ло­вья, на при­дви­ну­том табу­рете, ста­ра­ясь сохра­нить свое обыч­ное вели­чие, сидел стар­ший врач; его поза и манеры, каза­лось, гово­рили, что все это, мол, вещь обык­но­вен­ная, и ничего тут нет уди­ви­тель­ного, а между тем в его устрем­лен­ных на меня глазах так и свер­кало напря­жен­ное вни­ма­ние и недо­уме­ние.

Млад­ший доктор — тот уже безо вся­кого стес­не­ния бук­вально впился в меня гла­зами, словно ста­ра­ясь про­смот­реть меня всего насквозь.

У ног моей койки, одетая в тра­ур­ное платье, с блед­ным, взвол­но­ван­ным лицом, стояла сестра моя, подле нее — зять, из-за сестры выгля­ды­вало более других спо­кой­ное лицо боль­нич­ной сиделки, а еще дальше за ней вид­не­лась уже совсем пере­пу­ган­ная физио­но­мия нашего моло­дого фельд­шера.

Придя окон­ча­тельно в себя, я прежде всего при­вет­ство­вал сестру; она быстро подо­шла ко мне, обняла меня и запла­кала.

— Ну, батенька, и задали же вы нам жару! — со свой­ствен­ным моло­до­сти нетер­пе­нием поде­литься поско­рее пере­жи­тыми необы­чай­ными впе­чат­ле­ни­ями и наблю­де­ни­ями, про­го­во­рил млад­ший доктор. — Кабы вы знали, что с вами тво­ри­лось!

— Да я отлично помню все, что про­ис­хо­дило со мной, — про­го­во­рил я.

— Как? Неужели вы не теряли созна­ния?

— Стало быть — нет.

— Это очень, даже очень странно, — про­го­во­рил он, взгля­нув на стар­шего док­тора. — Странно потому, что вы лежали насто­я­щей коче­рыж­кой, без малей­ших при­зна­ков жизни, нигде ничего, ни-ни.Как же можно в таком состо­я­нии сохра­нить созна­ние?

— Веро­ятно же — можно, если я и видел, и созна­вал все.

— То есть видеть-то вы ничего не могли, а слы­шать, чув­ство­вать. И неужели вы все — все слы­шали и пони­мали? Слы­шали, как вас обмы­вали, оде­вали…

— Нет, этого я ничего не чув­ство­вал. Вообще тело мое было для меня совсем не чув­стви­тельно.

— Как же так? Гово­рите, что помните все, что было с вами, а ничего не чув­ство­вали?

— Я говорю, что не чув­ство­вал только того, что дела­лось с моим телом, нахо­дясь под ярким впе­чат­ле­нием пере­жи­того, — про­го­во­рил я, думая, что такого пояс­не­ния вполне доста­точно, чтобы понять выше­ска­зан­ное мною.

— Ну-те? — видя, что я оста­но­вился на этом, про­го­во­рил доктор.

А я даже и запнулся на минуту, не зная, что же еще ему нужно от меня? Мне каза­лось, что все так понятно, и я снова лишь повто­рил:

— Я сказал вам, что не чув­ство­вал только своего тела, сле­до­ва­тельно всего, что каса­лось его, но ведь тело мое — не весь же я? Ведь не весь же я лежал коче­рыж­кой. Ведь прочее-то все жило и про­дол­жало дей­ство­вать во мне! — про­го­во­рил я, думая, что то раз­дво­е­ние или вернее раз­дель­ность в моей лич­но­сти, кото­рая была теперь яснее Божьего дня для меня, была так же известна и тем людям, к кото­рым я обра­щал мою речь.

Оче­видно, я еще не вер­нулся вполне в преж­нюю жизнь, не пере­несся на точку ее поня­тий, и говоря о том, что знал теперь и пере­чув­ство­вал, сам не пони­мал, что слова мои могут казаться чуть не бредом сума­сшед­шего для не испы­тав­ших ничего подоб­ного и отри­цав­ших все подоб­ное людей.

Глава 25

Млад­ший доктор хотел еще что-то воз­ра­зить или спро­сить, но стар­ший сделал ему знак, чтобы он оста­вил меня в покое, — не знаю уж, потому ли, что этот покой был дей­стви­тельно нужен мне, или потому, что из моих слов он вывел заклю­че­ние, что голова моя еще не в порядке, и поэтому нечего тол­ко­вать со мной.

Убе­див­шись, что орга­низм мой пришел в более или менее над­ле­жа­щий вид, меня ослу­шали: отека в легких не ока­за­лось; затем, дав мне выпить, кажется, чашку бульона, все уда­ли­лись из палаты, поз­во­лив лишь сестре побыть со мной еще неко­то­рое время.

Думая, веро­ятно, что напо­ми­на­ния о слу­чив­шемся могут вол­но­вать меня, вызы­вая всякие страш­ные пред­по­ло­же­ния и гада­ния, в роде воз­мож­но­сти быть погре­бен­ным заживо, и т.п., все окру­жав­шие и наве­щав­шие меня избе­гали заво­дить со мной об этом раз­го­воры; исклю­че­ние состав­лял только млад­ший доктор.

Его, по-види­мому, крайне инте­ре­со­вал бывший со мной случай, и он по несколько раз на день при­бе­гал ко мне, то просто лишь взгля­нуть, что и как, то задать один-другой наду­ман­ный вопрос; иногда он при­хо­дил один, а иногда при­во­дил даже с собой какого-либо това­рища, по боль­шей части сту­дента, посмот­реть на побы­вав­шего в мерт­вец­кой чело­века.

На третий или чет­вер­тый день, найдя меня, веро­ятно, доста­точно окреп­шим, или, может быть, просто поте­ряв тер­пе­ние выжи­дать дольше, он, придя в мою палату, пустился уже в более про­дол­жи­тель­ный раз­го­вор со мной.

Подер­жав меня за пульс, он сказал:

— Уди­ви­тельно: все дни пульс у вас совер­шенно ровный, без всяких вспы­шек, откло­не­ний, а если бы вы знали, что с вами тво­ри­лось! Чудеса, да и только!

Я уже осво­ился теперь, вошел в колею преж­ней жизни, и пони­мал всю необы­чай­ность слу­чив­ше­гося со мной, пони­мал и то, что знаю о нем только я, и что те чудеса, о кото­рых гово­рил доктор, есть какие-нибудь внеш­ние про­яв­ле­ния пере­жи­того мной про­ис­ше­ствия, какие-нибудь дико­вины с меди­цин­ской точки зрения, и спро­сил:

— Это когда же чудеса со мной тво­ри­лись? Перед тем, как я вер­нулся к жизни?

— Да, перед тем, как вы очну­лись. Я уж не говорю о себе, я чело­век мало­опыт­ный, а случая летар­гии до сих пор и совсем не видал, но кому я ни рас­ска­зы­вал из старых врачей, все удив­лены, пони­ма­ете, до того, что отка­зы­ва­ются верить моим словам.

— Да что ж соб­ственно было со мной столь дико­вин­ного?

— Я думаю, вы знаете, — впро­чем, тут и знать не надо, оно и так, само собой понятно, — что когда у чело­века про­хо­дит даже про­стое обмо­роч­ное состо­я­ние, все органы его рабо­тают сна­чала крайне слабо: пульс едва уло­вить можно, дыха­ние сосем непри­метно, сердца не сыщешь. А у вас про­изо­шло что-то нево­об­ра­зи­мое: легкие сразу запых­тели, как какие-то меха испо­лин­ские, сердце засту­чало , что молот о нако­вальню. Нет, этого даже пере­дать нельзя: это надо было видеть. Пони­ма­ете, это был какой-то вулкан перед извер­же­нием, мороз бежит по спине, со сто­роны ста­но­ви­лось страшно; каза­лось, еще мгно­ве­ние — и кусков не оста­нется от вас, потому что ника­кой орга­низм не может выдер­жать такой работы.

“Гм… не диво же, что я, перед тем как очнуться, поте­рял созна­ние” — поду­мал я.

А до рас­сказа док­тора я все недо­уме­вал и не знал, как объ­яс­нить то стран­ное, как каза­лось мне, обсто­я­тель­ство, что во время уми­ра­ния, то есть, когда все зами­рало во мне, я ни на минуту не поте­рял созна­ние, а когда мне над­ле­жало ожить, я впадал в обмо­роч­ное состо­я­ние. Теперь же это стало понятно мне: при смерти я хотя тоже чув­ство­вал стес­не­ние, но в край­ний момент оно раз­ре­ши­лось тем, что я сбро­сил с себя то, что при­чи­няло его, а одна душа, оче­видно, не может падать в обмо­роки; когда же мне сле­до­вало вер­нуться к жизни, я, наобо­рот, должен был при­нять на себя то, что под­вер­жено всяким физи­че­ским стра­да­ниям, до обмо­ро­ков вклю­чи­тельно.

Глава 26

Доктор, между тем, про­дол­жал:

— И вы помните, что это ведь не после какого-нибудь обмо­рока, а после полу­то­рас­у­точ­ной летар­гии! Можете судить о силе этой работы по тому, что вы пред­став­ляли собой замо­ро­жен­ную коче­рыжку, а спустя какие-нибудь пят­на­дцать-два­дцать минут, ваши члены полу­чили уже гиб­кость, а к часу согре­лись даже и конеч­но­сти. Ведь это неве­ро­ятно, бас­но­словно! И вот, когда я рас­ска­зы­ваю, мне отка­зы­ва­ются верить.

— А знаете, доктор, почему это слу­чи­лось так необы­чайно? — сказал я.

— Почему?

— Вы, по вашим меди­цин­ским поня­тиям, под опре­де­ле­ние летар­гии пони­ма­ете нечто сход­ное с обмо­ро­ком?

— Да, только в наи­выс­шей сте­пени…

— Ну, тогда, стало быть, со мной была не летар­гия.

— А что же?

— Я, стало быть, дей­стви­тельно умирал и вер­нулся к жизни. Если бы здесь было только ослаб­ле­ние жиз­не­де­я­тель­но­сти в орга­низме, то тогда бы она, конечно, вос­ста­но­ви­лась без всякой подоб­ной “буль­вер­сии”, а так как телу моему над­ле­жало экс­тренно при­го­то­виться к при­ня­тию души, то и рабо­тать все члены должны были тоже экс­тра­ор­ди­нарно.

Доктор с секунду слушал меня вни­ма­тельно, а затем его лицо при­няло рав­но­душ­ное выра­же­ние.

— Да вы шутите; а для нас, меди­ков, это крайне инте­рес­ный случай.

— Могу вас уве­рить, что я и не думал шутить. Я сам несо­мненно верю тому, что говорю, и хотел бы даже, чтобы и вы пове­рили… ну, хотя бы для того, чтобы серьезно иссле­до­вать такое исклю­чи­тель­ное явле­ние. Вы гово­рите, что я ничего не мог видеть, а хотите — я вам нари­сую всю обста­новку мерт­вец­кой, в кото­рой я живым нико­гда не был, хотите, рас­скажу, где кто из вас стоял и что делал в момент моей смерти и вслед за тем?

Доктор заин­те­ре­со­вался моими сло­вами, и когда я рас­ска­зал и напом­нил ему, как все было, он, с видом чело­века, сби­того с толку, про­мы­чал:

— Н‑да, странно. Какое-то ясно­ви­де­ние…

— Ну, доктор, это уж совсем что-то не вяжется: состо­я­ние замо­ро­жен­ного судака — и ясно­ви­де­ние!

Но верх изум­ле­ния вызвал в нем мой рас­сказ о том состо­я­нии, в кото­ром я нахо­дился в первое время после разъ­еди­не­ния моей души с телом, о том, как я видел все, видел, что они хло­по­чут над моим телом, кото­рое, по его бес­чув­ствию, имело для меня зна­че­ние сбро­шен­ной одежды; как мне хоте­лось дотро­нуться, толк­нуть кого-нибудь, чтобы при­влечь вни­ма­ние к себе, и как став­ший слиш­ком плот­ным для меня воздух не допус­кал моего сопри­кос­но­ве­ния с окру­жа­ю­щими меня пред­ме­тами.

Все это он слушал, чуть не бук­вально рази­нув рот и сделав боль­шие глаза и, едва кончил я, поспе­шил про­ститься со мной и ушел, веро­ятно, спеша поде­литься с дру­гими столь инте­рес­ным повест­во­ва­нием.

Глава 27

Веро­ятно, он сооб­щил об этом и стар­шему врачу, ибо этот послед­ний, во время визи­та­ции на сле­ду­ю­щий день, осмот­рев меня, задер­жался около моей койки и сказал:

— У вас, кажется, были гал­лю­ци­на­ции во время летар­гии. Так вы смот­рите, поста­рай­тесь отде­латься от этого, а то…

— Могу с ума спя­тить? — под­ска­зал я.

— Нет, это, пожа­луй, уж много, а может перейти в манию.

— А разве бывают при летар­гии гал­лю­ци­на­ции?

— Что ж вы спра­ши­ва­ете. Вы знаете теперь лучше меня.

— Един­ствен­ный случай, хотя бы и со мной, для меня не дока­за­тель­ство. Мне хоте­лось бы знать общий вывод меди­цин­ских наблю­де­ний по этому обсто­я­тель­ству.

— А куда же девать случай с вами? Ведь это же факт!

— Да, но если все случаи под­во­дить под одну руб­рику, то не закроем ли мы этим двери для иссле­до­ва­ния разных явле­ний, раз­лич­ных симп­то­мов болез­ней, и не полу­чится ли через подоб­ный прием неже­ла­тель­ная одно­сто­рон­ность в меди­цин­ских диа­гно­зах?

— Да тут ничего подоб­ного быть не может. Что с вами была летар­гия — это вне вся­кого сомне­ния, сле­до­ва­тельно и должно при­нять то, что было с вами, за воз­мож­ное в этом состо­я­нии.

— А ска­жите, доктор: есть ли какая-нибудь почва для появ­ле­ния летар­гии в такой болезни, как вос­па­ле­ние легких?

— Меди­цина не может ука­зать, какая именно нужна для нее почва, потому что она при­клю­ча­ется при всяких болез­нях, и даже бывали случаи, что чело­век впадал в летар­ги­че­ский сон без пред­ше­ствия какой-либо болезни, будучи по-види­мому совер­шенно здоров.

— А может пройти сам по себе отек легких во время летар­гии, то есть в то время, когда сердце его без­дей­ствует и, сле­до­ва­тельно, уве­ли­че­ние отека не встре­чает ника­ких пре­пят­ствий для себя?

— Раз это слу­чи­лось с вами — стало быть, это воз­можно, хотя, верьте, отек прошел, когда вы уже очну­лись.

— В несколько минут?

— Ну, уж в несколько минут… Впро­чем, хотя бы и так. Такая работа для сердца и легких, какова была в момент вашего про­буж­де­ния, может, пожа­луй, и лед на Волге взло­мать, не то что разо­гнать какой угодно отек в корот­кое время.

— А могли стес­нен­ные, отек­шие легкие рабо­тать так, как они рабо­тали у меня?

— Стало быть.

— Сле­до­ва­тельно, ничего уди­ви­тель­ного, пора­зи­тель­ного в при­клю­чив­шемся со мной нет?

— Нет, почему же! Это, во всяком случае… редко наблю­да­е­мое явле­ние.

— Редко, или в такой обста­новке, при таких обсто­я­тель­ствах — нико­гда?

— Хм, как же нико­гда, когда это было с вами?

— Сле­до­ва­тельно, и отек может пройти сам по себе, даже когда все органы у чело­века без­дей­ствуют, и стес­нен­ное отеком сердце, и отек­шие легкие могут, если им взду­ма­ется, рабо­тать на славу; каза­лось бы, от отека легких и уми­рать нечего! А ска­жите, доктор, может ли чело­век очнуться от летар­гии, при­клю­чив­шейся во время отека легких, то есть может ли он вывер­нуться зараз от двух таких…неблагоприятных казу­сов?

На лице док­тора появи­лась иро­ни­че­ская улыбка.

— Вот видите: я пре­ду­пре­ждал вас не даром отно­си­тельно мании-то, — про­го­во­рил он. — Вы все хотите под­ве­сти бывший с вами случай под что-то другое, а не летар­гию, и зада­ете вопросы с целью…

“С целью убе­диться, — поду­мал я, — кто из нас маньяк: я ли, жела­ю­щий выво­дами науки про­ве­рить осно­ва­тель­ность сде­лан­ного тобой моему состо­я­нию опре­де­ле­ния, или ты, под­во­дя­щий, быть может, вопреки даже воз­мож­но­сти, все под одно име­ю­ще­еся в твоей науке наиме­но­ва­ние?”

Но громко я сказал сле­ду­ю­щее:

— Я задаю вопросы с целью пока­зать вам, что не всякий, увидав пор­ха­ю­щий снег, спо­со­бен, вопреки ука­за­ниям кален­даря и цве­ту­щим дере­вьям, во что бы то ни стало утвер­ждать, что стало быть зима, потому лишь, что по науке снег зна­чится при­над­леж­но­стью зимы; ибо сам я помню, как одна­жды выпал снег, когда по кален­дар­ному счис­ле­нию зна­чи­лось две­на­дца­тое мая и дере­вья в саду моего отца были в цвету.

Этот мой ответ, веро­ятно, убедил док­тора, что он опоз­дал со своим пре­ду­пре­жде­нием, что я уже впал в “манию”, и он ничего не воз­ра­зил мне, а я не стал больше ни о чем спра­ши­вать его.

Глава 28

Я привел этот раз­го­вор для того, чтобы чита­тель не обви­нил меня в непро­сти­тель­ном лег­ко­мыс­лии, что я по горя­чим, так ска­зать, следам не обсле­до­вал научно быв­шего со мной необы­чай­ного случая, тем более что про­изо­шел он при такой бла­го­при­ят­ной для сего обста­новке. Ведь и в самом деле, на лицо были два лечив­шие меня врача, два врача — оче­видца всего слу­чив­ше­гося, и целый штат боль­нич­ных слу­жа­щих раз­лич­ных кате­го­рий! И вот по при­ве­ден­ному раз­го­вору чита­тель может судить, чем должны были окон­читься мои “науч­ные обсле­до­ва­ния”. Что я мог узнать, чего добиться при таком отно­ше­нии к делу? Мне многое хоте­лось узнать, хоте­лось для сооб­ра­же­ний подробно узнать и понять весь ход моей болезни, хоте­лось узнать: было ли хотя на йоту веро­ят­но­сти в том, что отек у меня мог всо­саться в то время, когда сердце у меня без­дей­ство­вало и кро­во­об­ра­ще­ние, пови­ди­мому, окон­ча­тельно пре­кра­ти­лось, так как я око­че­нел? Басне, что он прошел у меня в несколько минут, когда я уже очнулся, оди­на­ково муд­рено было верить, потому что тогда все равно явля­лась непо­нят­ной такая дея­тель­ность стес­нен­ных отеком сердца и легких.

Но после подоб­ных выше­при­ве­ден­ных попы­ток я оста­вил моих врачей в покое и пере­стал рас­спра­ши­вать их, потому что все равно и сам не пове­рил бы прав­ди­во­сти и без­при­страст­но­сти их отве­тов.

Про­бо­вал я и впо­след­ствии “обсле­до­вать научно” этот вопрос; но резуль­тат полу­чился почти тот же; я встре­чал такое же апа­тич­ное отно­ше­ние ко всяким само­сто­я­тель­ным “обсле­до­ва­ниям”, такое же раб­ство мысли, такой же мало­душ­ный страх пере­шаг­нуть за черту очер­чен­ного наукой круга.

А наука… Ах, какое тут постигло разо­ча­ро­ва­ние! Когда я спра­ши­вал: воз­можно ли чело­веку, впав­шему в летар­гию при насту­пив­шем после вос­па­ле­ния легких отеке очнуться, или наблю­да­лись ли в меди­цине и воз­можны ли по закону при­роды вообще такие случаи, чтобы во время летар­гии боль­ной совер­шенно выздо­рав­ли­вал от болезни, весь ход кото­рой и финал явля­лись, по мнению врачей, вполне есте­ственно и пра­вильно насту­пив­шей смер­тью, мне обык­но­венно сразу отве­чали отри­ца­тельно. Но сейчас же, при даль­ней­ших моих вопро­сах, уве­рен­ный тон пере­хо­дил в гада­тель­ный, появ­ля­лись разные “впро­чем”, “знаете”, и т.п. О том, что это было со мной, конечно, нечего было и заи­каться. Тут уж сразу, без малей­шей запинки, выплы­вало все­под­да­ней­шее пред наукой и все­объ­ем­лю­щее и все­удо­вле­тво­ря­ю­щее ученых: “раз это было с вами…”, и проч. И ника­кого недо­уме­ния, удив­ле­ния, что ука­зы­вало на пол­ней­шее отсут­ствие уве­рен­но­сти и обос­но­ван­но­сти того, что гово­ри­лось за чет­верть часа перед тем. Меня, как не посвя­щен­ного в тон­ко­сти этой науки, да еще на беду при­вык­шего рас­суж­дать, ужасно злило это, и я не раз с горяч­но­стью спра­ши­вал, ставя вопрос ребром: — Но ска­жите, пожа­луй­ста, пусть летар­гия явле­ние редкое, пусть сама она мало наблю­да­лась, мало иссле­до­вана, но неужели же в ваших зако­но­по­ло­же­ниях о жизни орга­низма нельзя найти сколько-нибудь опре­де­лен­ного ответа на подоб­ные вопросы?

Но тут при­хо­ди­лось убе­диться, что это “науч­ное зако­но­по­ло­же­ние для жизни орга­низма” имело под собой столько же незыб­ле­мой почвы, как и гипо­теза о про­ис­хож­де­нии кана­лов на Марсе и быва­е­мых там навод­не­ниях. Да и чего уж было в сущ­ность сущ­но­стей заби­раться, когда даже на мой вопрос, бывают ли (я уже не спра­ши­вал — воз­можны или невоз­можны, так как тут опять тре­бо­ва­лось само­сто­я­тель­ное мыш­ле­ние и умо­за­клю­че­ние) при летар­гии гал­лю­ци­на­ции, я не полу­чил пря­мого ответа.

И при­шлось мне самому браться за соби­ра­ние тех све­де­ний, какие я хотел найти гото­выми в науке, и соби­рал я их, осо­бенно в первое время, весьма усердно, во-первых, потому, что мне хоте­лось уяс­нить самому себе, что должно пони­мать под словом “летар­гия” — глу­бо­кий ли сон, обмо­рок, одним словом такое состо­я­ние, когда жизнь в чело­веке как-бы зами­рает, но не поки­дает его совсем, или такое пред­став­ле­ние меди­цины неверно и в сущ­но­сти со всяким впав­шим по нашему опре­де­ле­нию в летар­гию про­ис­хо­дит то же, что было и со мной. А во вторых, я пред­ви­дел, конечно, то недо­ве­рие (откро­венно говоря, совсем бес­смыс­лен­ное и неосно­ва­тель­ное, так как научно нельзя ведь дока­зать невоз­мож­но­сти такого явле­ния), какое будет встре­чать мой рас­сказ и какое он несо­мненно вызо­вет и теперь, и будучи сам горячо убеж­ден в про­ис­шед­шем со мной, желал найти под­твер­жде­ние осно­ва­тель­но­сти моей убеж­ден­но­сти в наблю­де­ниях и воз­мож­ных иссле­до­ва­ний дан­ного обсто­я­тель­ства.

Глава 29

Итак, какой же резуль­тат дали мои иссле­до­ва­ния, что же именно было со мной? Несо­мненно то, что я и писал, то есть, что душа моя поки­нула на время тело, и затем, Божьим опре­де­ле­нием, вер­ну­лась в него. Ответ, могу­щий, конечно, иметь дво­я­кое к себе отно­ше­ние: без­условно невоз­мож­ный для одних и вполне веро­ят­ный для других, в зави­си­мо­сти от внут­рен­него устро­е­ния, от миро­со­зер­ца­ния чело­века. Для того, кто не при­знает суще­ство­ва­ния души, недо­пу­стим даже вопрос о каком-либо прав­до­по­до­бии такого опре­де­ле­ния. Какая душа может отде­литься, когда ее и нет вовсе? Жела­тельно только, чтобы такие мяс­ники обра­тили вни­ма­ние на то, что в чело­веке может видеть, слы­шать, одним словом, жить и дей­ство­вать тогда, когда тело его лежит око­че­не­лым и совер­шенно бес­чув­ствен­ным. А кто верит, что в чело­веке помимо физи­че­ского состава, физи­че­ских отправ­ле­ний, есть и еще какая-то сила, совер­шенно от сих послед­них неза­ви­си­мая, для того в подоб­ном факте нет ничего неве­ро­ят­ного. А верить этому, дума­ется, и гораздо разум­нее и осно­ва­тель­нее, ибо если не эта сила оду­хо­тво­ряет, дает жизнь нашему телу, а сама лишь явля­ется про­дук­том дея­тель­но­сти этого послед­него, то тогда уж совер­шен­ной неле­по­стью явля­ется смерть. Чего ради должен я верить в логич­ность таких явле­ний, как ста­рость, раз­ру­ше­ние, когда потреб­ный для пита­ния и обнов­ле­ния моего орга­низма обмен веществ в моем теле не пре­кра­ща­ется? Когда я обра­щался с моим рас­ска­зом к духов­ным лицам разных иерар­хи­че­ских сте­пе­ней, а между ними были и люди очень умные, все они еди­но­гласно отве­чали мне, что в бывшем со мной про­ис­ше­ствии нет ничего неве­ро­ят­ного, что повест­во­ва­ния о подоб­ных слу­чаях име­ются и в Библии и в Еван­ге­лии, и в житиях святых, и в своих благих и пре­муд­рых целях Гос­подь допус­кает иногда такие пред­вос­хи­ще­ния души, дает по мере ее спо­соб­но­стей — одной созер­цать больше, другой меньше из того таин­ствен­ного мира, в кото­рый всем нам пред­стоит неиз­беж­ный путь. При­бавлю здесь от себя, что иногда цель таких откро­ве­ний бывает сразу ясна и понятна, иногда оста­ется сокры­той и настолько, что откро­ве­ние кажется как бы бес­при­чин­ным, ничем не вызван­ным, а иногда лишь через долгий про­ме­жу­ток вре­мени или какими-нибудь окруж­ными путями обо­зна­ча­ется его необ­хо­ди­мость.

Так, в пере­чи­тан­ной мной лите­ра­туре по этому пред­мету я попал на случай, где только для пра­внука подоб­ное обсто­я­тель­ство яви­лось гроз­ным и столь властно, неот­ра­зимо воз­дей­ство­вав­шим на него предо­сте­ре­же­нием, что он не колеб­лясь отка­зался от само­убий­ства, от кото­рого дотоле ничего не могло отвра­тить его. Оче­видно, в род этот необ­хо­димо было про­лить такое знание, но кроме пра­бабки спа­сен­ного этим зна­нием юноши, веро­ятно, никто не спо­со­бен был вос­при­нять его, и оттого и лег такой долгий про­ме­жу­ток вре­мени между откро­ве­нием и его при­ме­не­нием. Такова духов­ная, рели­ги­оз­ная сто­рона этого обсто­я­тель­ства. Перей­дем к другим. Здесь я встре­тил много такого, что могло лишь под­твер­дить мою веру, и ничего такого, что бы ее опро­вергло.

Глава 30

Прежде всего, из всяких спра­вок и всего пере­чи­тан­ного мной по этому пред­мету я узнал, что гал­лю­ци­на­ций в летар­гии по суще­ству быть не может, что впав­ший в летар­ги­че­ский сон или ничего не слышит и не чув­ствует, или чув­ствует и слышит лишь то, что в дей­стви­тель­но­сти про­ис­хо­дит вокруг него, и меди­цин­ское наиме­но­ва­ние такого состо­я­ния “сном” совер­шенно непра­вильно. Это скорей какое-то оце­пе­не­ние, пара­ли­за­ция, или, как еще под­хо­дяще выра­жа­ется наш про­стой народ, “обми­ра­ние”, кото­рое в зави­си­мо­сти от сте­пени его силы иногда рас­про­стра­ня­ется на все мель­чай­шие отправ­ле­ния, на всю тон­чай­шую работу орга­низма, и в таком случае, само собой разу­ме­ется, ни о каких сно­ви­де­ниях и гал­лю­ци­на­циях речи быть не может, так как всякая дея­тель­ность мозга бывает так же пара­ли­зо­вана, как и прочих орга­нов. При более же слабой сте­пени оце­пе­не­ния боль­ной чув­ствует и сознает все вполне пра­вильно, мозг его нахо­дится в совер­шенно трез­вом состо­я­нии, как у бодр­ству­ю­щего и совер­шенно трез­вого чело­века, и, сле­до­ва­тельно, этому страш­ному недугу совсем несвой­ственно, даже и в малой мере, на подо­бие хотя бы сна или лег­кого забы­тья, омра­чать созна­ние.

Далее несо­мненно веским, хотя быть может и не для людей “поло­жи­тель­ных” наук, но для людей просто со здра­вым смыс­лом и трез­вым отно­ше­нием к вещам, дока­за­тель­ством того, что быва­ю­щие в подоб­ных при­клю­чив­шимся со мной обсто­я­тель­ствах виде­ния не суть бред, гал­лю­ци­на­ция, а дей­стви­тельно ими пере­жи­тое, служит их сила и реаль­ность. Думаю, каждый из нас знаком с какими-нибудь яркими сно­ви­де­ни­ями, бредом, кош­ма­ром и тому подоб­ными явле­ни­ями, и каждый по себе может про­ве­рить, насколько про­дол­жи­тельны обык­но­венно остав­ля­е­мые ими впе­чат­ле­ния. Обык­но­венно они блед­неют и рас­се­и­ва­ются вслед за про­буж­де­нием, если дело идет о сно­ви­де­нии или кош­маре, или при насту­пив­шем пере­ломе к выздо­ров­ле­нию, в случае бреда, гал­лю­ци­на­ций. Доста­точно чело­веку прийти в себя, как он сейчас же отде­лы­ва­ется от их власти и сознает, что это был бред или кошмар. Так я знал одного горя­чеч­ного, кото­рый, спустя час после кри­зиса, со смехом рас­ска­зы­вал о пере­жи­тых им стра­хах в бреду; несмотря на очень силь­ную еще сла­бость, он уже смот­рел на едва минув­шее гла­зами здо­ро­вого чело­века, созна­вал, что это был бред, и вос­по­ми­на­ния о нем не вызы­вали уже в нем страха. Совсем иное то состо­я­ние, о кото­ром я веду речь. Я нико­гда ни на одно мгно­ве­ние не усо­мнился в том, что все виден­ное и испы­тан­ное мной в те часы, кото­рые про­текли, выра­жа­ясь языком док­то­ров, от моей “агонии” и до “про­буж­де­ния” в мерт­вец­кой, были не грезы, но столь же реаль­ная быль, как и моя тепе­реш­няя жизнь и окру­жа­ю­щая обста­новка. Меня вся­че­ски ста­ра­лись сбить с этой уве­рен­но­сти, оспа­ри­вали подчас даже и до смеш­ного, но можно ли заста­вить усо­мнится чело­века в том. что для него так же дей­стви­тельно и памятно, как про­жи­тый вче­раш­ний день. Попро­буйте уве­рить его, что он вчера спал весь день и видел сны, когда он отлично знает, что пил чай, обедал, ходил на службу и видел извест­ных людей.

И заметьте, что я здесь не пред­став­ляю исклю­че­ния. Пере­чи­тайте или про­слу­шайте повест­во­ва­ния о таких слу­чаях, и вы уви­дете, что подоб­ные откро­ве­ния загроб­ного мира имели иногда, оче­видно, чисто личную цель, и в таких слу­чаях лицу, полу­чив­шему их, запре­ща­лось рас­ска­зы­вать о виден­ном (в извест­ной части) другим, и хотя бы это лицо про­жи­вало после того десятки лет, какой бы это ни был лег­ко­мыс­лен­ный, сла­бо­ха­рак­тер­ный чело­век, ни ради чего, ни даже самым близ­ким и доро­гим ему людям он не откры­вал тайны. Из этого ясно, насколько свято было для него полу­чен­ное при­ка­за­ние, и что оно во всю жизнь, стало быть, сохра­няло харак­тер несо­мнен­ной дей­стви­тель­но­сти, а не про­дукт его рас­стро­ен­ного вооб­ра­же­ния. Известно также, что после подоб­ных слу­чаев отъ­яв­лен­ные ате­и­сты ста­но­ви­лись и оста­ва­лись во всю после­ду­ю­щую жизнь глу­боко веру­ю­щими людьми.

Что же это за стран­ность, что за исклю­чи­тель­ность такая? Каким обра­зом вполне здо­ро­вый чело­век, каким, напри­мер, я знаю себя, может, вопреки общему закону для подоб­ных вещей, во всю жизнь оста­ваться под воз­дей­ствием какого-то кош­мара, гал­лю­ци­на­ций, и даже больше того: как что-либо подоб­ное может изме­нить его самого, его миро­со­зер­ца­ние, когда и житей­ский опыт, и самые оше­ло­ми­тель­ные ката­строфы в этой нашей дей­стви­тель­ной жизни сплошь да рядом явля­ются бес­силь­ными про­из­ве­сти подоб­ную пере­мену в чело­веке?

Оче­видно, тут дело не в летар­гии и гал­лю­ци­на­циях, а в дей­стви­тельно пере­жи­том и испы­тан­ном. И при­ни­мая во вни­ма­ние общую склон­ность людей к забве­нию, вслед­ствие чего сло­жи­лась и фраза: “время исце­ляет все”, всякие потери, пере­жи­тые ката­строфы, сер­деч­ные раны, не дока­зы­вает ли такая необы­чай­ная, исклю­чи­тель­ная памят­ли­вость, что пере­жив­ший подоб­ное про­ис­ше­ствие чело­век дей­стви­тельно пере­сту­пил через ту гроз­ную для нас и вели­чай­шего зна­че­ния грань, за кото­рой вре­мени и забве­ния уже не будет, и кото­рую мы назы­ваем смер­тью?

Глава 31

Нужно ли здесь повто­рять и все другие необы­чай­но­сти быв­шего со мной про­ис­ше­ствия? Куда, в самом деле, девался мой отек — и отек, как должно думать, очень зна­чи­тель­ный, если у меня сразу так пони­зи­лась тем­пе­ра­тура и он так залил мои легкие, что я ничего не мог выхар­кать, несмотря на все спо­соб­ству­ю­щие тому сред­ства, хотя и грудь моя была пере­пол­нена мок­ро­той? Как разо­шелся, во что всо­сался он, когда и кровь моя застыла? Каким обра­зом могли так пра­вильно и сильно зара­бо­тать мои отек­шие легкие и сердце, если отек оста­вался у меня до про­буж­де­ния? Очень муд­рено при налич­но­сти таких усло­вий верить, чтобы я мог очнуться и остаться живым, не чудом, а есте­ствен­ным путем. Не очень-то часто выпу­ты­ва­ется боль­ной из отека легких, даже и при более бла­го­при­ят­ной обста­новке. А тут, нечего ска­зать, хороша обста­новка: меди­цин­ская помощь остав­лена, самого обмыли, наря­дили, и вынесли в нетоп­ле­ную мерт­вец­кую! И потом, что же это за непо­сти­жи­мое явле­ние? Я видел и слышал не какие-нибудь созда­ния моей фан­та­зии, а что в дей­стви­тель­но­сти про­ис­хо­дило в палате, и отлично пони­мал все это, стало быть, я не бредил и вообще был в полном созна­нии, и в то же время, имея умствен­ные спо­соб­но­сти в порядке, я вижу, чув­ствую и сознаю себя раз­дво­ив­шимся, — вижу лежа­щее на койке свое без­ды­хан­ное тело, и вижу и сознаю, помимо этого тела, дру­гого себя, и сознаю стран­ность этого обсто­я­тель­ства, и пони­маю все осо­бен­но­сти новой формы моего бытия. Потом я вдруг пере­стаю видеть, что про­ис­хо­дит в палате. Почему же? Потому ли, что умствен­ная дея­тель­ность моя погру­жа­ется в насто­я­щую нир­вану, что я окон­ча­тельно теряю созна­ние? Нет, я про­дол­жаю видеть и созна­вать окру­жа­ю­щее меня и не вижу про­ис­хо­дя­щего в боль­нич­ной палате только потому, что я отсут­ствую, а как воз­вра­щусь, я снова по-преж­нему буду видеть и слы­шать все, но уже не в палате, а в мерт­вец­кой, в кото­рой я при жизни нико­гда не был. Но кто же это мог отсут­ство­вать, если в чело­веке нет, как само­сто­я­тель­ного суще­ства, души? Как могла отде­литься совер­шенно душа от тела, если здесь не про­изо­шло того, что на нашем языке назы­ва­ется смер­тью? Да и какая охота была мне, в наш век неве­рия и отри­ца­ния всего сверх­чув­ствен­ного, гово­рить о таком неве­ро­ят­ном факте и дока­зы­вать его истин­ность, если бы все не про­изо­шло и не было для меня так явственно, ося­за­тельно и несо­мненно? Это потреб­ность чело­века, не веру­ю­щего только, но уве­рен­ного, — уве­рен­ного в истин­но­сти пра­во­слав­ного учения о смерти, испо­ведь чело­века, чудес­ным обра­зом изле­чен­ного от бес­смыс­лен­ного, гроз­ного и слиш­ком рас­про­стра­нен­ного в наше лука­вое время недуга неве­рия в загроб­ную жизнь.

Глава 32

Сказал Гос­подь устами пра­вед­ного Авра­ама в притче о бога­том и Лазаре: Если Моисея и про­ро­ков не послу­шают, то если бы кто и из мерт­вых вос­крес — не пове­рят. Пусть чита­тели вду­ма­ются в этот рас­сказ, и они убе­дятся, как верны и непре­ложны эти сло­веса Гос­подни и в наше время. Люди, не слу­ша­ю­щие, не испол­ня­ю­щие живо­тво­ря­щих запо­ве­дей Гос­под­них, в свя­щен­ных книгах про­ро­ками и Апо­сто­лами запи­сан­ных, дела­ются неспо­соб­ными верить и тому, что пове­дает чело­век, дей­стви­тельно из мерт­вых вос­крес­ший. Таково сердце чело­ве­че­ское, грехом омра­чен­ное: имея уши — чело­век не слышит!

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки