О cмерти

диакон Андрей

В Еги­пет­ском пате­рике (крат­кие рас­сказы о слу­чаях из жизни первых хри­сти­ан­ских мона­хов) опи­сы­ва­ется такой случай: жил монах-отшель­ник в пустыне, впал в такое состо­я­ние: ока­ме­нен­ное нечув­ствие, поте­рял молитву, дар пока­я­ния, память о Боге потухла, неза­метно ушла из его сердца рев­ность началь­ная. И одна­жды он идет за водой, поскольз­нулся на источ­нике, упал и порвал ногу об острый камень. И вот он лежит, исте­кает кровью, и никто не может помочь, потому что это пустыня, и он уми­рает от потери крови. Дальше идет опи­са­ние мытарств. Душа монаха ока­зы­ва­ется в объ­я­тиях темных духов, кото­рые тор­же­ству­юще кричат, что она наша. Но ангел-хра­ни­тель пыта­ется отбить у них эту душу. Спор анге­лов и демо­нов о душе чело­века (пора­зи­тельно, что это спор, а не битва. Скорее дис­кус­сия, тяжба, и ни одна из сторон не может увести за собой душу чело­века, не предъ­явив на нее какие-то права). Ангел ищет повод, чтобы оправ­дать чело­века. И он нахо­дит такое оправ­да­ние – он пока­зы­вает бесам на кровь его, про­ли­тую на том камне, о кото­рый он пора­нился и рядом с кото­рым он умирал, и гово­рит бесам – посмот­рите на эту кровь. Вы правы – он дей­стви­тельно поте­рял пока­я­ние и жил не по-мона­ше­ски и не по-хри­сти­ан­ски в послед­нее время своей жизни, но посмот­рите на эту кровь, кото­рую он пролил за Христа. После этого повест­во­ва­ние в пате­рике закан­чи­ва­ется тем, что душа этого монаха была взята в рай­ские оби­тели.

В этом рас­сказе упо­треб­ля­ется такое выра­же­ние – «кровь, про­ли­тая ради Христа». Ради Христа кровь про­ли­вают муче­ники, а здесь – быто­вая травма. Понятно, что вот если бы сара­цины напали, стали бы его мучить и т.д. … Но здесь ведь ничего подоб­ного не было. Он жил один, он сам сделал неосто­рож­ный шаг, прон­зил себе ногу, пролил эту кровь и умер.

И все же, оче­видно, дело в том, как чело­век вос­при­ни­мает свою кровь. Чело­век может уми­рать по-раз­ному. Пред­ставьте себя на его месте – чело­век уми­рает в пустыне. Его состо­я­ние перед этим было близ­ким к неве­рию. Он мог пре­вра­тить свое состо­я­ние, эти послед­ние минуты своей жизни в фонтан бого­хуль­ства – я посвя­тил всю жизнь Тебе, Гос­поди, а Ты мне такую свинью под­ло­жил, будь про­клят тот день, когда я пошел в монахи, жил бы сейчас с людьми где-нибудь, мне бы сейчас помогли… Но оче­видно, что его исход был другим. И видя, что он уми­рает и пони­мая, что смерть неот­вра­тима, оче­видно, он что-то изме­нил в своем созна­нии в эти минуты и как-то иначе вос­при­нял свою жизнь, и свое дыха­ние он принес как послед­нюю жертву Христу, и эту кровь, выте­ка­ю­щую из его раны, он вос­при­нял как послед­ний дар Богу, как послед­нюю и высшую жертву Богу. И эта жертва была при­нята.

В хри­сти­ан­ском опыте откры­ва­ется, что смерть не есть анто­ним жизни, смерть есть часть жизни. Опыт смерти есть часть опыта жизни. Обычно гово­рят, что смерть насти­гает, втор­га­ется в чело­ве­че­скую жизнь, раз­ру­шает ее и т.д. Но в хри­сти­ан­ском опыте есть иное вос­при­я­тие – мое уми­ра­ние может быть чем-то, в чем я явля­юсь не чем-то пас­сив­ным, стра­да­ю­щим вос­при­ем­ни­ком, а я явля­юсь сотвор­цом моей смерти, соучаст­ни­ком ее. Не в смысле само­убий­ства, конечно. Мы – люди. Чело­век тем отли­ча­ется от живот­ного, что он всюду видит смысл. И в этом раз­ница между смер­тью живот­ного и кон­чи­ной чело­века. Для живот­ного смерть бес­смыс­ленна, потому что живот­ное не может понять смысла жизни. А чело­век может уми­рать не как живот­ное. И для этого, чтобы наша смерть отли­ча­лась от смерти живот­ных, мы должны в своем созна­нии, по край­ней мере, наде­лить свою соб­ствен­ную смерть каким-то смыс­лом. Осмыс­лить нечто озна­чает – при­ме­нить к этому фено­мену более высо­кую шкалу цен­но­стей. Смысл, цен­ность – всегда выше того, что оце­ни­вают с помо­щью смысла, того, к чему эта шкала при­ла­га­ется. И если я хочу осмыс­лить свою смерть, то это значит, что я испо­ве­дую, что моя смерть – не есть самое глав­ное, что про­ис­хо­дит со мной, а есть некое более высо­кое начало, цен­ность, кото­рую я могу при­ло­жить к своей смерти, и сквозь мою смерть про­зреть нечто более высо­кое. Если этого не про­ис­хо­дит, то тогда смерть ста­но­вится страш­ной.

У Васи­лия Роза­нова одна­жды умер его пле­мян­ник, довольно моло­дым. И его сестра пишет Роза­нову – как страшно он умер, без болезни, вне­запно. Так живот­ные уми­рают – не выбо­лев, не выстра­дав своих грехов. – Не слу­чайно Цер­ковь молится: «Избави нас от вне­зап­ныя смерти».

Один из кон­стан­ти­но­поль­ских пат­ри­ар­хов 20-го сто­ле­тия одна­жды так сказал о своей смерти: «я хотел бы уме­реть так – после болезни, доста­точно долгой, чтобы успеть под­го­то­виться к смерти, и недо­ста­точно дли­тель­ной, чтобы не стать в тягость моим близ­ким.»

То есть хри­сти­ан­ство гово­рит, что не с тоской надо ухо­дить в эти минуты.

Отно­ше­ние к смерти меняет очень много в совре­мен­ной жизни людей. Эта тема стала непри­лич­ной, о ней не при­нято гово­рить. В неко­то­рых запад­ных горо­дах есть пред­пи­са­ние, запре­ща­ю­щее тра­ур­ным про­цес­сиям ездить днем. В като­ли­че­ских и про­те­стант­ских стра­нах покой­ни­ков хоро­нят в закры­тых гробах – не дай Бог уви­деть лицо мерт­вого чело­века. И, напри­мер, для англи­чан бывает потря­се­нием, когда они захо­дят в пра­во­слав­ный храм и видят покой­ника с откры­тым лицом – впер­вые за многие годы жизни. Потря­се­ние – потому, что прежде всего это далеко не так ужасно, как кажется.

В преж­них куль­ту­рах, когда насту­пало время ста­ро­сти, оно вос­при­ни­ма­лось как время всмат­ри­ва­ния в буду­щее, под­го­товки к смерти. Сего­дня ста­рость вос­при­ни­ма­ется как время борьбы за ухо­дя­щую моло­дость, как время борьбы за про­шлое, а не за буду­щее. Это рож­дает совер­шенно другое отно­ше­ние между поко­ле­ни­ями. Ста­рики пере­стают быть носи­те­лями муд­ро­сти. Не знаний, а муд­ро­сти, т.к. муд­рость – это умение оце­ни­вать все в жизни по самой высо­кой шкале, исходя из самой высо­кой целе­со­об­раз­но­сти. «А перед лицом Бога как мне уми­рать будет?» Что значат эти собы­тия или другие – перед лицом Бога. И сего­дня роль такого стар­шего поко­ле­ния ока­зы­ва­ется стран­ной. Это поко­ле­ние, борясь за роман­ти­че­ские вос­по­ми­на­ния своей юности – голо­сует за ком­му­ни­стов…

Итак, чело­век при­зван осмыс­лить свою смерть и пройти через нее. Это то, что открыло хри­сти­ан­ство – смерть не есть тупик. Это в Ветхом Завете мы видели, что смерть есть тупик. А теперь мы видим, что смерть есть про­ход­ной двор. Можно пройти через про­стран­ство смерти, не остав­шись в нем. Так прошел Хри­стос – Ему нужно было три дня, чтобы пре­одо­леть это про­стран­ство смерти. Нашим душам – навер­ное, больше, и, тем не менее, мы это про­стран­ство прой­дем и выйдем через него к новой жизни.

А Ветхий Завет не видит для чело­века ника­кой надежды после кон­чины его жизни. И эта мысль нака­нуне эпохи Нового Завета начи­нает скво­зить во всей лите­ра­туре – антич­ной, язы­че­ской. Как инте­ресно меня­ется отно­ше­ние к смерти у антич­ных авто­ров. Клас­си­че­ская эпоха Греции – смерть пре­зи­ра­ема, смерти не боятся – почему не боятся, верят, что через смерть про­хо­дят в мир бла­жен­ных? Нет, все гораздо проще: герои антич­ной Греции и Рима не боятся смерти потому, что они вообще не боятся ничего за себя, они еще не знают себя, они еще не знают вели­чай­шего откры­тия – они еще не поняли, что каждый чело­век – лич­ность. Чело­век – это часть полиса, города, часть своего народа, и поэтому их легко уте­шить: умру я, но будет жить страна, дети вста­нут в строй вместо меня – то самое язы­че­ское миро­ощу­ще­ние, кото­рое вдох­нов­ляло ком­му­ни­стов (или так скажем, наш народ в эпоху ком­му­ни­стов). И кото­рое не будет рабо­тать сейчас, когда во многом просну­лось созна­ние лич­но­сти у людей.

Ком­му­ни­сти­че­ская про­па­ганда уте­шала нас – «ты умрешь, но смысл твоей жизни в том, чтобы дать жизнь новым поко­ле­ниям…» – Про­стите, это смысл жизни быка – дать жизнь новым поко­ле­ниям телят. А у чело­века какой-то иной смысл жизни должен быть. И не просто надо лечь наво­зом, пере­гноем в землю, но зачем-то именно я есть, и каждый из нас зачем-то есть. И как же может быть при­знан чело­веч­ным такой смысл жизни, кото­рый меня рас­ти­рает в поро­шок и пере­гной? Нет покоя сове­сти чело­века, когда он понял, что он чело­век, а не просто коле­сико и винтик какого-то полис­ного меха­низма или пар­тий­ного меха­низма.

Смысл жизни должен видеть каж­дого отдель­ного чело­века. Высшая цен­ность должна быть настолько чело­веч­ной, чтобы в ее ярком свете люди не пре­вра­ща­лись в тени, как при свете яркого про­жек­тора, кото­рый напра­вят на людей – люди не видны в нем, а виден только этот свет. Да, это идея индий­ской фило­со­фии, где чело­ве­че­ская душа рас­тво­ря­ется в этом океане Боже­ствен­ного света. Но мысль Сре­ди­зем­но­мо­рья почув­ство­вала, что чело­век – это какая-то более глу­бо­кая, серьез­ная реаль­ность. И когда этот мир понял в Еван­ге­лии, что Сам Бог есть Любовь, кото­рая любит людей, тем более мы поняли, что Бог не будет рас­тво­рять людей, как кис­лота рас­тво­ряет гвозди. А мы должны остаться, мы какими-то будем, дру­гими, но будем, и будем в Боге, но самими собой.

Так вот, когда был раз­ру­шен уютный мир полис­ного устрой­ства – Афин, Спарты, рес­пуб­ли­кан­ского Рима – люди вдруг ощу­тили, что нельзя жить просто так по инер­ции, пред­пи­са­ниям, при­выч­кам соци­аль­ного быта – ощу­тили себя инди­ви­ду­аль­но­стями. Я не скажу еще «лич­но­стями», но инди­ви­ду­аль­но­стями. И тогда вся антич­ная поэзия, начи­ная где-то со вто­рого века до Рож­де­ства Хри­стова – вся напол­ня­ется воп­лями – «почему же я умираю, как страшно уми­рать, ведь меня же больше не будет?» И это пора­жало антич­ных людей в хри­сти­а­нах – то, что хри­сти­ане готовы уми­рать.

Первое зна­ком­ство с хри­сти­а­нами убе­дило их, что они знают, каждый чело­век лич­ность, каждый чело­век непо­вто­рим – и при этом они готовы уме­реть. Это совер­шенно пора­жало языч­ни­ков. И поэтому Тер­тул­лиан сказал в 3м веке – «кровь муче­ни­ков – это семя Церкви». Языч­ники соби­ра­лись на ста­дион и видели, что выхо­дил хри­сти­а­нин и муже­ственно при­ни­мал смерть. Люди ухо­дили и многие начи­нали заду­мы­ваться: почему я боюсь, а он не боялся. Потом чело­век нахо­дил хри­стиан и спра­ши­вал, почему – и слышал радост­ную весть. В чем радост­ность этой вести, Еван­ге­лия? В том, что люди до ново­за­вет­ного вре­мени без надежды всмат­ри­ва­лись в про­стран­ство смерти. Для Вет­хого Завета все люди без надежды сходят в могилу, и там нет для них ника­ких чудес. И вот теперь туда к ним в могилу нис­хо­дит Хри­стос и уни­что­жает ад. Теперь есть воз­мож­ность для спа­се­ния.

Нет такого хри­сти­а­нина в мире, к кому бы его соседи не при­ста­вали с вопро­сом: «а почему Вы счи­та­ете, что только хри­сти­ане спа­сутся? Может быть, и все осталь­ные люди спа­сутся тоже?» Но хри­сти­ан­ство исхо­дит из другой системы отсчета. В нашей системе отсчета дано в Ветхом Завете, что все люди погиб­нут, и вдруг откры­лась воз­мож­ность хоть для неко­то­рых спа­стись.

Совре­мен­ный мир убеж­ден в обрат­ном – всех нас Бог обязан спасти, даже если Бога нет и даже если я не верю ни в какого бога, карма меня все равно спасет. Пора­зи­тель­ное мыш­ле­ние – когда люди гово­рят, что я в Бога не верю, но мне не нра­вится, когда вы гово­рите, что Бог меня за это осудит. Его, конечно, нет, но я все равно в рай пойду.

Так вот, хри­сти­ан­ская система отсчета исхо­дит из мину­со­вого уровня: да, мы все согре­шили, мы все живем и роди­лись в мире смерти, и каждый из нас число заразы, инфек­ции духов­ной в мире умно­жил. После каж­дого из нас по боль­шей части в мире ста­но­вится тяже­лее дышать, а не легче. Эта система нарас­та­ния греха – пока­зана в первых главах Библии: гре­хо­па­де­ние, изгна­ние Адама, убий­ство Авеля, потоп, стро­и­тель­ство Вави­лон­ской башни. Нарас­тают грехи и сокра­ща­ется число дней чело­ве­че­ской жизни от 800 лет до 80 – и то это «аще в силах чело­век, 80 лет».

И вот здесь ока­зы­ва­ется, что откры­ва­ется нако­нец Хри­стом воз­мож­ность не уми­рать. Ведь хри­сти­ан­ство – это не мора­ли­стика, Еван­ге­лие – это скорее меди­цина. Вот, напри­мер, пред­ставьте – взо­рвался Чер­но­быль. И в этой зоне все люди дышат ради­а­цией смерти. И вдруг какой-то ученый открыл про­ти­во­ядие, кото­рое он может при­везти туда и раз­дать людям, и тогда они не будут уми­рать. И этот ученый бро­сает свою без­опас­ную лабо­ра­то­рию и при­ез­жает туда с этими пре­па­ра­тами и начи­нает их раз­да­вать. И, напри­мер, он посе­лился в деревне Верх­ние Васюки, а жители деревни Нижние Васюки устро­или митинг и воз­му­ща­ются – почему он посе­лился в той деревне, а не у нас? И что это за жесто­кий про­фес­сор такой, кото­рый объ­яв­ляет (а он объ­яв­ляет – берите бес­платно, но если вы не возь­мете, то вы умрете) – в народе стали гово­рить – какой он жесто­кий, заяв­ляет нам, что мы помрем, какой гордый, негу­ман­ный, непри­лич­ный.

И это есть то, что 2000 лет твер­дят хри­сти­а­нам – какой негу­ман­ный ваш Хри­стос, заяв­ляет, что кто отре­чется от Него, Он отре­чется пред Отцом Своим Небес­ным, а вы заяв­ля­ете, что вне хри­сти­ан­ства и Церкви нет спа­се­ния. Но в том-то и дело, что хри­сти­ан­ство исхо­дит из того, что все мы заклю­чены в непо­слу­ша­нии, все мы уми­раем. И вот появи­лась воз­мож­ность дать лекар­ство бес­смер­тия тем, кто поже­лает выжить в нашем мире смерти, выйти из него в мир жизни.

Хри­стос был чело­ве­ком, не только Богом. И поэтому все то, что про­изо­шло с Ним, про­изой­дет с каждым из нас. Хри­стос вос­крес, и это озна­чает, что все мы обре­чены на вос­кре­се­ние. Мы не наде­емся на вос­кре­се­ние, мы обре­чены на вос­кре­се­ние. Потому что каждый из нас – соучаст­ник плоти Хри­сто­вой, каждый из нас явля­ется братом Христа. Мы еди­но­сущны, еди­но­при­родны Ему, и то, что Хри­стос сделал с Собою, про­изой­дет с каждым из нас. Он взял на Себя нашу чело­ве­че­скую при­роду и изме­нил ее так, что она ока­за­лась спо­соб­ной вос­крес­нуть, выйти из мира смерти. Поэтому все мы вос­крес­нем. Но поэтому и будет тот послед­ний суд, кото­рый назы­ва­ется Страш­ным.

В обы­ден­ном пред­став­ле­нии люди часто думают так: в послед­ние вре­мена Бог хочет устро­ить суд, а чтобы сде­лать его поис­тине страш­ным и поис­тине все­лен­ским, Гос­подь доста­нет из-под земли всех мерт­ве­цов. Пред­став­ле­ние, кото­рое не делает чести Богу, если Его мыс­лить таким обра­зом. Что вы ска­жете о чело­веке, против кото­рого его зна­ко­мый согре­шил, и этот чело­век, испол­нен­ный пра­вед­ного гнева, хотел ото­мстить своему обид­чику, но не успел – тот умер. И тогда, он, поль­зу­ясь высшей магией, он рас­ка­пы­вает могилу, ожив­ляет своего обид­чика, и, нако­нец, уби­вает опять. Скажем ли мы, что это нрав­ствен­ный образ?

Хотя, кстати, гор­ба­чев­ская пере­стройка именно с этого и нача­лась, с фильма Абу­ладзе «Пока­я­ние», где герои только тем и зани­ма­ются, что выка­пы­вают трупы из могил. Это что угодно, но не пока­я­ние в хри­сти­ан­ском смысле.

И Бог – это не некий такой монстр, кото­рый ради удо­воль­ствия нака­зать греш­ни­ков будет их ожив­лять. Здесь ровно обрат­ная после­до­ва­тель­ность. Поскольку мы живем в мире, в кото­ром Хри­стос вос­крес, вос­крес­нем и мы. Но поскольку вновь в нас начнет стру­иться жизнь, и жизнь эта будет стру­иться уже в веч­но­сти, перед лицом Божиим – это озна­чает, что в этой гря­ду­щей жизни мы встре­тимся с Богом, а встреча с Богом не ока­жется ли для каж­дого из нас судом? Потому что, как ска­зано в Еван­ге­лии от Иоанна, суд в том и состоит, что свет пришел в мир и обли­чил дела тьмы. И когда этот свет осве­тит все зако­улки нашей жизни и нашей сове­сти, тогда и выяс­нится, что Бог есть Любовь, и всю Свою любовь Он будет изли­вать на нас. И вдруг ока­жется, что в нашей жизни было больше нена­ви­сти, раз­дра­же­ния и зави­сти, чем любви – это озна­чает, что свет Боже­ствен­ной любви будет стра­шен для нас, он будет болез­нен­ным, потому что он совсем не будет соот­вет­ство­вать тому, чем мы жили.

В Еван­ге­лии есть место: Хри­стос встре­ча­ется с бесами – изго­няет из одер­жи­мого чело­века беса, а бес Ему гово­рит: не мучь меня! Пора­зи­тельно – Тот, Кто есть радость, Кто гово­рит – хочу, чтобы радость ваша была совер­шенна, Тот, Кто есть пол­нота света и любви – ока­зы­ва­ется источ­ни­ком муки! Хри­стос ока­зы­ва­ется при­чи­ной муче­ния для какого-то суще­ства – для беса. И если мы станем такими же бесами во плоти, то Хри­стос с нами ничего не сможет поде­лать. Тогда Его свет любви и в веч­но­сти станет для нас источ­ни­ком муки.

Поэтому в хри­сти­ан­ской тра­ди­ции звучит время от вре­мени такая мысль – свет Боже­ствен­ной любви и адский огонь – это одна и та же энер­гия, но по-раз­ному вос­при­ни­ма­е­мая раз­ными людьми в зави­си­мо­сти от сте­пени их духов­ной под­го­тов­лен­но­сти, их оди­ча­ло­сти, без­жиз­нен­но­сти.

В жизни же чело­века воз­можны два опыта смерти. И вот в хри­сти­ан­стве по-насто­я­щему анто­ни­мом слова «смерть» явля­ется слово «успе­ние». Это два разных исхода из жизни. Хри­стос гово­рит: веру­ю­щий в Меня не увидит смерти вовек. А что он увидит, не оста­нется ли он вечно жить на земле? Свое успе­ние. Мы слышим отго­ло­сок таких слов, как спе­лость, успех. Это не только сон, а успешно завер­шен­ная жизнь. Как М. Цве­та­ева одна­жды ска­зала: «Гос­поди, душа сбы­лась, умысл Твой самый тайный». Душа сбы­лась – вот это и есть та надежда, тот призыв Христа к нам – чтобы душа роди­лась, сбы­лась. Чело­век ведь долго рож­да­ется на свет. И у хри­сти­а­нина у каж­дого есть 3 дня рож­де­ния: день рож­де­ния по плоти от матери, день рож­де­ния в Духе в Кре­ще­нии, и день смерти. В Пра­во­слав­ной Церкви дни памяти святых – это дни их смерти, а не дни рож­де­ния. И это вос­при­ни­ма­ется и часто назы­ва­ется новым рож­де­нием.

Одна­жды некий свя­щен­ник высту­пал в стран­ном таком месте – это был родиль­ный дом. Он высту­пает перед вра­чами, мед­пер­со­на­лом, про­бует им рас­ска­зы­вать, как пра­во­сла­вие пони­мает смерть, и между делом вспом­нил книгу Моуди «Жизнь после смерти», и вообще это много где опи­сы­ва­ется – там опи­сы­ва­ется, как душа выхо­дит из тела, идет таким черным кори­до­ром, тун­не­лем, по нему летит, впе­реди свет, и она попа­дает туда, и дальше разные люди опи­сы­вают по-раз­ному, а этот первый момент все опи­сы­вают оди­на­ково. И вот одна аку­шерка гово­рит – так ведь это точное опи­са­ние родов. Если бы мла­де­нец мог опи­сать состо­я­ние родов, он сказал бы то же самое. Он идет по чер­ному кори­дору, впе­реди свет, он выска­ки­вает на этот свет, и дальше его, бед­няжку, начи­нают зачем-то мучить, там холодно, непри­ятно – короче, обжиться надо.

И вот третий раз мы рож­да­емся в смерти. Апо­стол Павел так и гово­рит – для меня жизнь – Хри­стос, а смерть – при­об­ре­те­ние.

Но давайте про­дол­жим это сопо­став­ле­ние. Жизнь чело­вечка на земле во многом зави­сит от того, как его вына­ши­вала мать. Не пила ли каких-то вред­ных лекарств, не упо­треб­ляла ли алко­голь, а может, над ней над­ру­га­лись, или муж или кто-то другой бил ее, изби­вал во время бере­мен­но­сти. Тогда может слу­читься, что ребе­нок родится боль­ным, и тогда вся его жизнь пред­сто­я­щая будет тяже­лой.

Так вот, каждый из нас бере­ме­нен. Душа каж­дого из нас бере­менна новой жизнью. Мы рож­даем в себе чело­века. Апо­стол Петр назы­вает это «сокро­вен­ный сердца чело­век». Павел назы­вает это «внут­рен­ний чело­век». Мы вына­ши­ваем в себе нашу душу. И если мы при этом будем потреб­лять какую-то нега­тив­ную инфор­ма­цию из внеш­него мира, сами будем про­ду­ци­ро­вать нега­тив­ные чув­ства, вына­ши­вать нена­висть, раз­дра­жи­тель­ность, без­лю­бов­ность, если не будем сами кор­мить свою душу добрым хлебом – она родится выки­ды­шем, извер­гом в веч­ность. Родится недо­но­шен­ной, невы­корм­лен­ной в веч­ность.

У Сол­же­ни­цына был такой рас­сказ в ранние годы. Утро, берег реки, сол­нышко едва пока­за­лось над лесом, на берег выбе­гает 1,5 десятка чело­век, кото­рые пово­ра­чи­ва­ются лицом к солнцу, воз­де­вают руки, потом падают ниц, и так 10 раз подряд. Нет, они не молятся – они делают зарядку. И дальше он гово­рит: когда совре­мен­ный чело­век 10 минут в день забо­тится о своем теле и служит своему телу, все счи­тают, что это нор­мально. Но если кто-то узнает, что этот чело­век 10 минут с утра молится и забо­тится о своей душе, все сочтут его сума­сшед­шим.

Так вот, душе нужен свой хлеб, и хлеб добрый – не опилки оккуль­тизма, а добрый еван­гель­ский хлеб. Если она этого хлеба не полу­чает, она рож­да­ется ску­ко­жен­ной, и, уро­ду­ясь уже здесь, она свою урод­ли­вость пере­но­сит и дальше.

Есте­ствен­ный вопрос – что с чело­ве­ком про­ис­хо­дит после смерти, когда душа исхо­дит из тела? Я сейчас скажу такую стран­ную вещь – с точки зрения пра­во­слав­ного бого­сло­вия ника­кого рая нет, ада тоже. По про­стым при­чи­нам биб­лей­ского харак­тера: рай был уни­что­жен гре­хо­па­де­нием Адама, ад был уни­что­жен вос­кре­се­нием Христа. Поэтому, строго по букве пра­во­слав­ного бого­сло­вия, чело­ве­че­ская душа после рас­ста­ва­ния с телом, нахо­дится в состо­я­нии пред­на­чи­на­ния веч­ного бла­жен­ства или пред­на­чи­на­ния вечных мук. Пре­по­доб­ный Ефрем Сирин это выра­жает так: «Души пра­вед­ни­ков сидят около ограды рай­ского сада, не дерзая туда войти, потому что они ожи­дают вос­кре­ше­ния своих люби­мых тел». Пока это тело не вер­ну­лось, чело­века нет. И это очень важная инту­и­ция хри­сти­ан­ства: душа без тела – это не чело­век.

Иустин Фило­соф (начало 2 века) гово­рит об этом так: «тех, кото­рые счи­тают, будто души людей сразу после смерти попа­дают в рай, вы за хри­стиан не счи­тайте. Потому что чело­век есть един­ство души и тела, и душа без тела назы­ва­ется не чело­век, а душа чело­века. И тело без души не назы­ва­ется чело­ве­ком, а телом чело­века. А чело­век цело­стен, един. И в хри­сти­ан­ском пони­ма­нии тело чело­века есть не слу­чай­ная одежда, кото­рую можно поме­нять, а когда изно­си­лась – можно выбро­сить. Нет, чело­век един. И тело ока­зы­вает вли­я­ние на душу, и душа по-своему взра­щи­вает себе тело. И пока душа с телом раз­де­лены, ничего с душой про­ис­хо­дить все­рьез не может.

Задача бого­сло­вия – не только уяс­не­ние, хра­не­ние истин еван­гель­ской веры, свя­то­оте­че­ской веры, хра­не­ние этого пре­да­ния, не только задача пози­тив­ная, но и нега­тив­ная, раз­ру­ши­тель­ная – удер­жи­вать в узде чело­ве­че­скую фан­та­зию. Потому что каждый народ создает фольк­лор­ное твор­че­ство, и пра­во­слав­ный народ – не исклю­че­ние. В исто­рии Церкви часто про­ис­хо­дит так, что «бла­го­че­сти­вые» народ­ные фан­та­зии рож­дают мир при­ход­ских пре­да­ний. И бого­сло­вию часто при­хо­дится ото­дви­гать в сто­рону это буй­ство «бла­го­че­сти­вых» пре­да­ний и гово­рить: пусть этот мир фан­та­зий не засло­нит нам свет Еван­ге­лия. Впер­вые это про­изо­шло, когда истин­ные Еван­ге­лия были отсе­яны от апо­кри­фов. И посто­янно это про­ис­хо­дит и до сих пор.

Согласно таким фольк­лор­ным пред­став­ле­ниям, чело­век несо­мненно ниже анге­лов, а ангелы намного силь­нее чело­века, и цель жизни чело­века – срав­няться с анге­лами. Но в пра­во­слав­ной тра­ди­ции это совсем не так пони­ма­ется. Иоанн Зла­то­уст кате­го­рично заяв­ляет, что только чело­век создан по образу Творца. В анге­лах нет образа Творца. Зла­то­уст пояс­няет – потому что только чело­век спо­со­бен тво­рить, ангелы не имеют дара твор­че­ства. «Не ангель­ское дело тво­рить, ангель­ское дело – пред­сто­ять». Ангел – вест­ник, поч­та­льон, послан­ник. От поч­та­льона не тре­бу­ется, чтобы он окон­чил лите­ра­тур­ный инсти­тут, чтобы вносил лите­ра­тур­ную правку в теле­граммы, кото­рые он раз­но­сит. Ангел воз­ве­щает Божию весть людям, Божию волю, и все.

Но о чело­веке у Бога замы­сел совер­шенно другой. Чело­век должен создать прак­ти­че­ски новую все­лен­ную. При­зва­ние чело­века гораздо более глу­боко. Тот же Зла­то­уст гово­рит: «Бог гово­рит: Я дал тебе пре­крас­ное тело, а теперь я даю тебе власть создать нечто лучшее. Сотвори себе пре­крас­ную душу». Т.е. Бог дал нам тело, но создать и вос­пи­тать свою душу – это то, что он предо­ста­вил сво­боде чело­ве­че­ской лич­но­сти. Потом эта мысль у Иоанна Дамас­кина раз­ви­ва­ется и дости­гает своей вер­шины у св. Гри­го­рия Паламы, послед­него вели­кого визан­тий­ского бого­слова в 14 веке. Он гово­рит: «Да, чело­век выше анге­лов, но почему? Потому, что у чело­века есть тело». Чело­век сложен. У нас есть душа и тело. И это озна­чает, что душа должна вла­деть нашим телом. Но чтобы душа могла под­чи­нять себе тело, для этого у души должна быть спо­соб­ность власт­во­вать, пове­ле­вать. Анге­лам нечем пове­ле­вать, и поэтому ангелы только слу­ша­ются. Слу­же­ние анге­лов только в послу­ша­нии. А чело­век сложен, и поэтому чело­веку дается спо­соб­ность власт­во­вать, твор­че­ски менять ту ситу­а­цию, в кото­рой мы ока­за­лись. Дальше св. Гри­го­рий гово­рит – «только потому, что у нас есть тело, и воз­мо­жен мир куль­туры, воз­де­лы­ва­ния полей, и т.д.» Из этого сле­дует, что душа, пока живет в теле, имеет воз­мож­ность для твор­че­ства. Душа вне тела лиша­ется воз­мож­но­сти твор­че­ства, и тем самым лиша­ется воз­мож­но­сти пока­я­ния. Поэтому Хри­стос гово­рит – в чем застану, в том и сужу. Нельзя изме­нить себя, твор­че­ски обно­вить себя, пока­янно обно­вить себя после раз­лу­че­ния с телом.

Итак, душа чело­века рас­ста­ется с телом. И после этого по пра­во­слав­ному пре­да­нию начи­на­ется путь ее стран­ствий, кото­рый длится 40 дней. Это не есть дог­ма­ти­че­ское учение, а та самая грань народ­ного опыта и цер­ков­ного бого­сло­вия. У древ­них отцов ника­кого осно­ва­ния для такого суж­де­ния нет. Но за этим, тем не менее, своя правда чув­ству­ется. Поэтому Цер­ковь, не про­воз­гла­шая это учение своим, и не отго­няет его в то же время от себя, а счи­тает, что такого рода пред­став­ле­ние может быть полез­ным для духов­ного вос­пи­та­ния чело­века.

Эти 40 дней делятся на 3 этапа – 3‑й, 9‑й и 40‑й дни. Разные книги разных пра­во­слав­ных авто­ров, и старые, и новые, по-раз­ному пони­мают эти дни. Вот то пред­став­ле­ние, кото­рое мне кажется наи­бо­лее духовно полез­ным и серьез­ным. Сна­чала к 3‑му дню душа чело­века идет к Богу. Она ока­зы­ва­ется спо­соб­ной ко встрече с Богом и ко при­кос­но­ве­нию к миру вечной радо­сти. Это каса­ется всех душ всех людей. Но после этого все души вплоть до 9‑го дня при­ка­са­ются к миру вечной скорби и видят, что про­ис­хо­дит там. Когда Хри­стос гово­рит о Своем Суде в Еван­ге­лии, Он гово­рит: раз­де­лятся люди на агнцев и на козлищ по какому при­знаку – Я был голо­ден, и вы накор­мили Меня, Я жаждал, и вы напо­или Меня, был наг, и одели Меня. Люди спро­сят – когда же мы видели Тебя, Гос­поди, таким? – Если вы не сде­лали это одному из бра­тьев ваших, значит, не сде­лали Мне. То есть, вот один из кри­те­риев для раз­де­ле­ния. И те, кто жили по запо­ве­дям Христа – им Хри­стос гово­рит: при­дите ко Мне, идите и насла­ди­тесь уго­то­ван­ным Вам Цар­ствием… Заметьте – люди должны войти в мир, кото­рый ожи­дает людей, в мир, кото­рый им уго­то­ван. А что про­ис­хо­дит с дру­гими – «отой­дите от Меня, про­кля­тые, идите в огнь вечный, уго­то­ван­ный диа­волу и агге­лам его». Мир пре­ис­подни – это мир не для чело­века, а для сатаны и его агге­лов, но не мир чело­века. И это и страшно, что чело­век ока­жется в мире, в кото­ром для чело­века нет места, в бес­че­ло­веч­ном мире. И вот при­кос­но­ве­ние к этому миру опять же дается всем до девя­того дня. А затем до соро­ко­вого дня душа чело­века воз­вра­ща­ется на землю, и перед ней про­хо­дят все эпи­зоды ее жизни, она посе­щает места, где она была, и вспо­ми­нает все, что с нею было. И после этого уже идет к Богу.

Каков смысл этих стран­ствий, этих рас­ска­зов? А тот, что чело­век встре­ча­ется затем с Богом в состо­я­нии уже абсо­лют­ной ответ­ствен­но­сти. Он теперь знает все – знает, зачем Хри­стос дал ему запо­веди, знает, к чему при­во­дит нару­ше­ние запо­ве­дей, знает, где и в каких слу­чаях он делал гадо­сти. Что было злого и что было доб­рого в его жизни. Все грехи и все добрые минуты, поступки – все он теперь помнит и знает. В этом состо­я­нии пре­дель­ной ясно­сти и ответ­ствен­но­сти он встре­ча­ется с Богом, и там совер­ша­ется част­ный суд, когда душа опре­де­ля­ется или в пред­на­чи­на­ние вечных бла­женств, или в пред­на­чи­на­ние вечных мук. Что это такое, я не знаю. И вряд ли кто-нибудь из пра­во­слав­ных бого­сло­вов дерз­нет ска­зать, что он знает. Есть слова ап. Павла – «что уго­то­вал Гос­подь любя­щим Его – это не при­хо­дило на ум чело­веку», а что каса­ется того, что уго­то­вано диа­волу – то именно потому, что это уго­то­вано не для нас, то мы тем более не можем себе это пред­ста­вить. Но на самом деле это просто пред­ста­вить. Ад стра­шен не столько интен­сив­но­стью своих муче­ний, сколько их бес­смыс­лен­но­стью. Чело­век спо­со­бен пере­не­сти любое стра­да­ние, если оно осмыс­ленно, если он пони­мает, что в этом стра­да­нии он растет, если это надо, если из этого есть выход. И напро­тив – даже эле­мен­тар­ную зубную боль никто не в силах пере­не­сти, если ты уверен, что она бес­смыс­ленна, никому не нужна и будет длиться вечно. Если у чело­века есть осмыс­лен­ность своего суще­ство­ва­ния – он прой­дет через любой Гулаг. Если в чело­веке нет чув­ства смысла – его раз­да­вит эле­мен­тар­ная ангина. Так вот, жуть ада в том, что из него нет выхода. Это такое состо­я­ние, кото­рое не меняет чело­века, в кото­ром уже нельзя меняться. И все же это не все. Потому что затем чело­век ждет послед­ний суд, тот, кото­рый назы­ва­ется Страш­ным Судом. Суд для всех людей и одно­вре­менно.

И здесь я хотел бы ска­зать, что этого не надо бояться – по двум при­чи­нам. Одна из них пора­зи­тельно выска­зана Гри­го­рием [Мори­кадзе], армян­ским пат­ри­ар­хом 12-го века, «Книга скорб­ных пес­но­пе­ний». В одном из его гимнов есть строки: «Мне ведомо, что близок Страш­ный Суд, но на Суде я буду уличен во многом. Но Божий Суд не есть ли встреча с Богом? Где будет Суд – я поспешу туда. Я пред Тобой, о Гос­поди, скло­нюсь, и отре­чась от жизни быст­ро­теч­ной, не к веч­но­сти ль Твоей я при­об­щусь, хоть эта веч­ность будет мукой вечной?» То есть для чело­века, живу­щего по хри­сти­ан­ским чув­ствам, встреча с Богом – любая встреча – это источ­ник радо­сти.

Но важно еще и то, что послед­ний суд есть послед­няя апел­ля­ци­он­ная инстан­ция. Согласно пра­во­слав­ному пре­да­нию, страш­ный суд не уже­сто­чает при­го­во­ров част­ного суда, он их отме­няет. Он изме­няет их в сто­рону боль­шего мило­сер­дия. Чело­век, кото­рый был осуж­ден как част­ный греш­ник, может быть оправ­дан и спасен как член Церкви.

Два обсто­я­тель­ства мне кажутся очень важны для пони­ма­ния послед­него суда.

Во-первых, судить будет Хри­стос – Тот, Кто ради нас умер. Отец весь суд предал Сыну, то есть вопло­щен­ной Любви. Св. Феофан Затвор­ник пишет в одном из писем: «Гос­подь есть Любовь, и поэтому Он ищет и жаждет, как бы оправ­дать каж­дого из нас. Он готов вме­нить нам в пра­вед­ность любую малость. Гос­подь жаждет оправ­дать нас. Так дайте же Ему хотя бы ничтож­ный повод, чтобы Он смог нас поми­ло­вать».

Кстати, у Досто­ев­ского – заме­ча­тель­ный рас­сказ о луковке. Уми­рает некая жен­щина, кото­рая была не слиш­ком пра­вед­ная, и попа­дает в огнен­ное озеро. А ангел-хра­ни­тель плачет над ней и умо­ляет – дай мне хотя бы какой-нибудь повод выта­щить тебя отсюда, вспомни хотя бы какое-то доброе дело, какое было в твоей жизни, хотя бы одно. Она вспо­ми­нает – было, я одна­жды нищенке луковку подала. Та рабо­тала в ого­роде, нищенка мимо про­хо­дила, стала про­сить, и та в нее луков­кой запу­стила, чтобы та отстала. Ангел не поле­нился, слетал за этой луков­кой, вер­нулся, про­тя­ги­вает этой жен­щине, кото­рая в огнен­ном озере, гово­рит – дер­жись, я буду вытас­ки­вать тебя отсюда, если луковка не обо­рвется. Она цеп­ля­ется, ангел тащит, и луковка не рвется. А сорат­ники по стра­да­ниям, кото­рые муча­ются там вместе с ней, видя это, цеп­ля­ются за ее ноги. И здесь про­ис­хо­дит самое страш­ное – она начи­нает отпи­хи­ваться от них, и здесь луковка рвется. Это была един­ствен­ная ниточка любви, и своими оттал­ки­ва­ни­ями и ее эта жен­щина порвала.

Итак, Гос­подь ищет эту луковку, Его жела­ние – не осу­дить нас, а выта­щить нас отсюда. Какие же есть надежды, что чело­век, осуж­ден­ный част­ным судом, может быть оправ­дан в конце? Надежда в том, что мы при­хо­дим туда все вместе, при­хо­дим как Цер­ковь Хри­стова, как частица Тела Гос­подня, и поэтому там, где нам не хва­тало нашей личной любви, нашей личной свя­то­сти, она может быть вос­пол­нена любо­вью и свя­то­стью Христа. Отсюда, из этого ощу­ще­ния того, что никто из нас не живет и не уми­рает в оди­ночку, потому что мы кре­сти­лись в смерть Гос­подню, пита­лись одним Хлебом Евха­ри­стии, из этого ощу­ще­ния нашего бла­го­дат­ного един­ства во Христе и вырас­тает надежда на то, что может быть вос­пол­нен недо­ста­ток в нашей личной духов­ной жизни – за счет обще­цер­ков­ных сокро­вищ.

Теперь о теме индуль­ген­ций. В индуль­ген­ции по боль­шому счету нет ничего страш­ного. В пра­во­сла­вии тоже есть индуль­ген­ции, и почти каждый из здесь сидя­щих при­ни­мал уча­стие в этих индуль­ген­циях. На языке пра­во­слав­ного бого­сло­вия они назы­ва­ются поми­наль­ные записки. Раз­ница только в том, что для пра­во­слав­ных Цер­ковь – это народ, мы с вами – это собор­ное един­ство Церкви. А в като­ли­че­ском мыш­ле­нии Цер­ковь – это папа. И мы когда соби­ра­емся в Цер­ковь и молимся об упо­ко­е­нии наших усоп­ших бра­тьев, мы делаем некий жест любви, любов­ной памяти об этих людях, и мы живем в уве­рен­но­сти – ведь мы же все-таки в Цар­ствии Божием, в Цар­стве любви. Это озна­чает, что мир Церкви (глава ее – Хри­стос), Цер­ковь постро­ена так, что в ней очень хоро­шая «аку­стика» – поэтому слово, жест любви, сде­лан­ный здесь, на земле, порож­дает целую «бурю» любви там, в горнем мире, потому что не кармой дер­жится Цер­ковь, не авто­ма­ти­че­ским воз­да­я­нием, а любо­вью, кото­рая желает про­щать. Это хри­сти­ан­ское ощу­ще­ние, что эта малость, наше поми­на­ние, наша молитва о доро­гих нам людях, об усоп­ших хри­сти­а­нах, и даже о тех, кого мы не знаем – Ты, Гос­поди, веси их имена, помяни всех, о ком некому молиться! – каждую роди­тель­скую суб­боту звучат в Церкви эти слова. Мы и наде­емся на то, что это дела­ние любви отзы­ва­ется в мире горнем – мире, кото­рый связан с душами людей, ушед­ших от нас.

А в като­ли­че­ском пони­ма­нии папа – это заме­сти­тель, точнее вика­рий, намест­ник Христа, т.е. вре­менно испол­ня­ю­щий обя­зан­но­сти Христа на земле. Хри­стос дал ему какие-то пол­но­мо­чия, власть, и поэтому папа только к себе отно­сит слова, ска­зан­ные Хри­стом всем по сути дела хри­сти­а­нам – «что вы свя­жете на земле, будет свя­зано на небе­сех…». Поэтому в като­ли­че­стве воз­никла тра­ди­ция поми­наль­ные записки адре­со­вать лично папе, потому что, если папа помя­нет этого чело­века в своих молит­вах, вот тогда Гос­подь точно послу­шал, т.к. если Хри­стос всю власть папе пере­дал, то если папа молится, то Хри­стос уж точно обязан его спасти.

В пра­во­слав­ном пони­ма­нии такого авто­ма­тизма нет и такой пер­со­на­ли­за­ции Церкви. Не так давно в одном като­ли­че­ском фран­цуз­ском жур­нале я увидел статью, пора­зило само назва­ние – «Цер­ковь – это кто». Статья была, есте­ственно, о папе. Такое кон­крет­ное ука­за­ние. И в пони­ма­нии като­ли­ков индуль­ген­ция – это поми­наль­ная записка, обра­щен­ная к папе, к ней при­ла­га­ется какая-то сумма пожерт­во­ва­ний, чтобы папе было инте­ресно читать эту записку, и в ответ на суммы пожерт­во­ва­ний (счи­та­ется, что папа точно знает суммы небес­ной бух­гал­те­рии) тебе объ­яв­ля­ется отпу­ще­ние, облег­че­ние мук чисти­лища. Т.е. в этот про­ме­жу­ток от моей смерти до Страш­ного Суда, если за меня будут вно­ситься индуль­ген­ции, то для меня этот про­ме­жу­ток будет сокра­щен. Напри­мер, чело­век умер в 1621 году. А Страш­ный суд будет, напри­мер, в 2001 м. Бед­няге почти 400 лет надо еще мучаться в чисти­лище, и это еще не ад, а пред­на­чи­на­ние вечных мук. Но власть папы не про­сти­ра­ется по ту сто­рону Страш­ного Суда, все-таки Еван­ге­лие ясно гово­рит, что весь суд предан Христу, а не папе, поэтому като­лики не гово­рят, что они могут гаран­ти­ро­вать за хоро­шую плату выжи­ва­ние после Страш­ного Суда. Но в про­ме­жутке до Страш­ного Суда можно «дого­во­риться». Поэтому, если ты совер­шил доброе дело, то из этих, напри­мер, 400 лет ты про­ве­дешь 20 из них в верх­них усло­виях чисти­лища, в лимфе так назы­ва­е­мой, и там тебе будут более-менее хоро­шие усло­вия для жизни. Офи­ци­аль­ное като­ли­че­ское бого­сло­вие сейчас отка­за­лось от этих идей, но на уровне при­ход­ской прак­тики все это живет, и до сих пор по Москве рас­про­стра­ня­ются бро­шюрки, книжки като­ли­че­ские с пред­ло­же­нием – помо­ли­тесь Фатим­ской иконе Божией Матери, за каждую молитву – индуль­ген­ция в 365 дней осво­бож­де­ния от мук в чисти­лище.

В пра­во­сла­вии есть эта же идея, но, как мне кажется, более по-хри­сти­ан­ски выра­жен­ная. Что, дей­стви­тельно, чело­век, кото­рый был осуж­ден после своей смерти, непо­сред­ственно, по молит­вен­ной заботе всей Церкви, как член Церкви, он может быть оправ­дан на послед­нем Суде.

Перед Страш­ным Судом про­изой­дет вос­кре­ше­ние мерт­вых. Здесь, конечно, есть где раз­гу­ляться фан­та­зии… Но здесь еще важно то, что в моем теле есть частицы, кото­рые были до этого в телах других людей. Вот я умер, меня похо­ро­нили, лопух вырос. Этот лопух съела козочка, из нее подо­или молочка, его попил внучок клад­би­щен­ского сто­рожа. Потом он тоже умер, и затем мы с ним устра­и­ваем свару – эта частица, кото­рой мне не хва­тает для моего пальца, она нахо­ди­лась в его печени. Кому из нас она должна при­над­ле­жать?. Помните, в Еван­ге­лии есть похо­жий эпизод, когда сад­ду­кеи спра­ши­вают, иску­шая Христа – кому из 7‑х бра­тьев будет при­над­ле­жать жен­щина. Или, если я умер одно­но­гим, я с 1 ногой выйду из могилы, или с 2‑мя? Такого рода трил­леры и кар­тинки обо­жают рисо­вать в рери­хов­ской лите­ра­туре.

Тело каж­дого из нас дву­со­став­ное. В нем есть форма и содер­жа­ние (это язык Ари­сто­теля, и он как раз близок святым отцам). Вот есть храм, есть форма этого храма, а мате­рией явля­ются кир­пичи, из кото­рых он сложен. У кир­пича есть тоже форма и мате­рия. Формой явля­ется пря­мо­уголь­ник, а мате­рия – глина. У этой глины тоже есть форма и мате­рия. И из одной и той же мате­рии можно сло­жить разные формы. Как из одних и тех же кир­пи­чей можно храм постро­ить, а можно обще­ствен­ный туалет. И вот в моем теле то же самое, есть форма и содер­жа­ние. Вот ребе­нок, кото­рый растет, у кото­рого орга­низм активно стро­ится, потреб­ляет из окру­жа­ю­щего мира каждый день веще­ства и энер­гию. Вот с утра он поку­шал бутер­брод с сыром. Озна­чает ли это, что к обеду один его палец на какой-то мил­ли­метр будет состо­ять из хлеба, а другой – из сыра? Нет. Значит, эти веще­ства он сна­чала рас­ще­пит, а затем из них построит себя самого. Значит, мате­рия, кото­рая в нас при­хо­дит и уходит, с точки зрения чисто веще­ствен­ной – каждый из нас меня­ется – ну лет за 7 это точно, обнов­ля­ется всё. Одним и тем же оста­ется лишь форма, струк­тура тела, то, что можно назвать генно-инфор­ма­ци­он­ной про­грам­мой чело­века. Каждая кле­точка и каждый орган тела знает, как стро­ить саму себя, самого себя. А потом мы начи­наем ста­реть, и наше тело «забы­вает» это умение. И тело изна­ши­ва­ется и уми­рает.

И вос­кре­ше­ние плоти озна­чает, что этой нашей форме, если хотите – этой «идее» чело­века, эту форму можно назвать до неко­то­рой сте­пени душой, если хотите – вот моя душа полу­чает воз­мож­ность вновь стро­ить свое тело – из той новой мате­рии, кото­рая будет вокруг меня. Этот мир сгорит в огне, от него ничего не оста­нется. Но Хри­стос гово­рит – сотворю все новое, будет новое небо и новая земля. И вот в этом новом мире моей душе будет дана воз­мож­ность создать себе новое тело. Это моя же душа, это же форма моего тела, но из новых эле­мен­тов оно построит себе новое тело с новыми свой­ствами, подоб­ными тем, кото­рые были у Христа вос­крес­шего. Апо­стол Павел это выра­жает так: сеется тело душев­ное (греч. – псю­хи­кос, в древ­не­лат. пере­воде – корпус ани­ма­лис, вполне спра­вед­ли­вый пере­вод, «тело живот­ное», ани­ма­лис), вос­стает тело духов­ное». Т.е. зерно бро­са­ется в землю, но вос­хо­дит оно уже не в каче­стве просто зерна, а чем-то другим. Но важно то, что некая иден­тич­ность жиз­нен­ного про­цесса сохра­ня­ется. Это все-таки не пере­во­пло­ще­ние в другое тело, а именно форма этого моего тела полу­чает воз­мож­ность вновь облечься мате­рией, облечься содер­жа­нием в том новом мире, кото­рый создаст для нас Гос­подь. Именно потому, что это будет тело нового мира, духов­ного мира, поэтому ока­жется, что это тело не будет пре­гра­дой, чтобы созер­цать Творца. С другой сто­роны, это тело не будет под­вер­жено уни­что­же­нию, и это озна­чает, что и боль, кото­рую будет испы­ты­вать это тело, если оно вос­крес­нет в пору­га­нии, и боль эта будет такой, кото­рую это тело не уни­что­жит до конца. Поэтому и будет воз­можно то, что Хри­стос назы­вает мукой вечной, а не вре­мен­ной.

Послед­нее. Что такое жизнь вечная в Боге и вечная смерть вне Него. О первом гово­рит, напри­мер, св. Гри­го­рий Бого­слов: «жизнь вечную я пола­гаю в созер­ца­нии Бога, и в этом одном я и пола­гаю рай­ское весе­лие». Это нельзя, оче­видно, объ­яс­нить сло­вами, но чело­век, кото­рый узнал на опыте, что такое при­кос­но­ве­ние бла­го­дати, хотя бы отча­сти, он поймет, что дру­гого тогда ничего не нужно будет.

А что каса­ется вечных мук, то здесь есть неко­то­рые слож­но­сти. Одна из них – тех­ни­че­ская. Святые отцы не писали учеб­ни­ков по бого­сло­вию. Каждая книга напи­сана по кон­крет­ному поводу. Это учи­теля Церкви 1го тыся­че­ле­тия прежде всего. И только есть одна книга, дошед­шая до нас из 1го тыся­че­ле­тия, кото­рая явля­ется суммой бого­сло­вия, энцик­ло­пе­дией бого­слов­ских знаний – книга Иоанна Дамас­кина «Точное изло­же­ние пра­во­слав­ной веры». И инте­ресно, что в оглав­ле­нии есть глава под назва­нием «Рай», и нет главы «Ад». Я спе­ци­ально соби­рал у святых отцов рас­суж­де­ния об аде. Самое извест­ное из них – это слово пре­по­доб­ного Исаака Сирина в 7 в. Смысл его таков, он гово­рит, что никому не доз­во­лена мысль, что греш­ники, нахо­дя­щи­еся в аду, лишены Божией любви. Но эта любовь жжет их. – Он пояс­няет – ад, по моему рас­суж­де­нию, есть невоз­мож­ность больше любить.

Эти рас­суж­де­ния Исаака Сирина ото­зва­лись потом в рас­суж­де­нии старца Зосимы у Досто­ев­ского, кото­рый теми же сло­вами рас­суж­дает об аде. Гри­го­рий Бого­слов также гово­рит о муче­ниях сове­сти, жже­ниях сове­сти. Максим Испо­вед­ник, Иоанн Дамас­кин – наи­бо­лее глу­бо­кие умы пра­во­слав­ных отцов – не увле­ка­лись идеей каких-нибудь клещей, пыток, огнен­ных котлов со смолой и т.д. В пра­во­сла­вии не было своего Данте, кото­рый бы нари­со­вал такие кар­тины и затем кано­ни­зи­ро­вал бы их. Надо раз­ли­чать педа­го­ги­че­ские образы (на очень позд­них фрес­ках и иконах, начи­ная с 16 века) и бого­сло­вие. И вот в бого­сло­вии древними отцами пони­ма­ется, что ад есть прежде всего мука сове­сти. В нашем веке уже о. Сергий Бул­га­ков сказал так: «душа будет вечно смот­реться в череду дней, без­думно загуб­лен­ных ею». Невоз­можно ничего изме­нить. Чело­век поста­вил себя вне Бога. С Богом он жить не научился. Он не научился той радо­сти, кото­рую Бог хотел нам дать. Бог чело­веку хочет и может дать только одно – Самого Себя. Если чело­век не испы­тал этой духов­ной жажды и этой радо­сти при­кос­но­ве­ния к Богу при жизни, не научился этому радо­ваться здесь, ему это не будет в радость и там.

Пред­ставьте, что вас при­го­во­рили бы к жуткой казни – заперли бы на месяц в кон­сер­ва­то­рии. Если у вас перед этим вос­пи­тан музы­каль­ный вкус, вы будете даже очень рады, что в тече­ние месяца у вас будет воз­мож­ность слу­шать заме­ча­тель­ных масте­ров. Но если вы вос­пи­таны только на хард-роке, то вас ждет очень тяже­лый месяц. Потому что это не тот хлеб, кото­рым вы кор­мили свою душу. А беда в том, что любое другое, осталь­ная «чер­нуха» – она исчез­нет, рас­тво­рится, будет сожжена, и оста­нется только Бог. И Бог гово­рит – вот Я, прими Меня, раз­реши Мне быть в тебе. А мы гово­рим – ну в этом нам радо­сти мало, нам бы другую радость, нам бы кто пол-литра дал бы…

С вопро­сом о вос­кре­ше­нии тел также связан вопрос о кре­ма­ции. Еще во 2 веке Мину­ций Феликс, апо­ло­гет, спе­ци­ально рас­суж­дал об этой про­блеме. Он писал вот о чем. Хри­сти­ане с глу­бо­кой древ­но­сти почи­тали мощи святых. Не верьте про­те­стан­там, кото­рые уве­ряют, что это позд­нее язы­че­ское изоб­ре­те­ние и т.д. Ничего подоб­ного. Откройте, напри­мер, муче­ни­че­ские акты Поли­карпа Смирн­ского, это ученик апо­стола Иоанна, и все ученые при­знают, что это текст 2го века, т.е. его жизнь была опи­сана сразу после его смерти. И там сразу гово­рится, что как только его убили, хри­сти­ане бро­си­лись к нему, к костру, на кото­ром сожгли его, чтобы хотя бы частицу мощей его взять и отне­сти к себе и бла­го­го­вейно у себя хра­нить. И вот языч­ники знали, что хри­сти­ане ожи­дают вос­кре­се­ния тела. Языч­ники знали, что хри­сти­ане поэтому и ведут себя муже­ственно, что верят в вос­кре­се­ние свое. Поэтому, чтобы лишить хри­стиан надежды, они пола­гали, что надо сжечь тело. Если вас похо­ро­нят в склепе, а потом придет ваш Хри­стос и вос­кре­сит вас, то это понятно. А мы хитрее сде­лаем – вас сожжем, а пепел раз­веем, и мы посмот­рим, вос­кре­сит вас Хри­стос, или нет. И вот Мину­ций Феликс отве­чает – а мы не боимся ущерба ни при каком спо­собе погре­бе­ния, потому что мы наде­емся не на то, что наше тело вос­крес­нет, а на то, что Хри­стос нас вос­кре­сит, а для Него нет труда – собрать ли этот пепел, или вос­ста­но­вить из него чело­века, и неважно, что вы с нами сде­ла­ете. Бук­валь­ный текст: «мы счи­таем, что чело­век не испы­ты­вает ника­кого вреда в зави­си­мо­сти от образа погре­бе­ния, но при­дер­жи­ва­емся более бла­го­род­ного и более древ­него обычая – пре­да­ния тела земле». Итак, с точки зрения пра­во­слав­ной Церкви, кре­ма­ция людей, с одной сто­роны, без­вредна, с другой сто­роны, страшно раз­ру­ши­тельна. Она без­вредна для чело­века, кото­рого хоро­нят. Если его отпели, помя­нули, о нем молятся, если он умер испо­ве­дав­шись и при­ча­стив­шись, а его сожгли, мы не будем сомне­ваться в том, что Гос­подь примет его душу и потом вос­ста­вит его тело вне зави­си­мо­сти от того, похо­ро­нили ли его на клад­бище или сожгли в кре­ма­то­рии. Но обряд кре­ма­ции страшно раз­ру­ши­те­лен для живых людей, для тех, кто про­во­жает усоп­шего. Потому что он страш­ное воз­дей­ствие ока­зы­вает. Во-первых, он лишает воз­мож­но­сти просто по-чело­ве­че­ски прийти на могилку. Когда чело­века хоро­нят в земле – здесь понят­ный образ, бла­го­род­ный и высо­кий – зерно, кото­рое бро­са­ется в землю. Это зерно бро­шено, и мы верим, что наста­нет весна для наших тел и душ, и мы вос­ста­нем из этой земли. Очень глу­бо­кий рели­ги­оз­ный символ. А когда чело­века бро­сают в огнен­ную печь – это тоже символ, но нега­тив­ный. Это очень непри­ятно, и это ранит душу людей. Поэтому Цер­ковь высту­пает против кре­ма­ции. Не из мисти­че­ских сооб­ра­же­ний, что это душе усоп­шего повре­дит, а просто видно, что это при­чи­няет боль живым…

О молитве за людей, умер­ших без пока­я­ния

Эпизод из жизни Мака­рия Вели­кого, когда он в пустыне раз­го­ва­ри­вает с чере­пом язы­че­ского жреца. Монахи жили в пира­ми­дах, скле­пах, скры­ва­лись там от жары. Понятно, что они моли­лись и об упо­ко­е­нии душ тех, чей покой он нару­шил, и чьи могилы сейчас дают им покой от жары. Поэтому они моли­лись и об упо­ко­е­нии душ языч­ни­ков. О зна­че­нии заупо­кой­ных молитв – прорыв из оди­но­че­ства – хотя бы уви­деть дру­гого, раз­гля­деть его, встре­титься с ним взгля­дом – это уже радость и первая толика любви. Поэтому воз­можна молитва и ко Христу, и ко святым о людях, умер­ших без пока­я­ния.

Почему мы, при­ча­ща­ясь Жизни, уми­раем?

Апо­стол Павел гово­рит, что есть две смерти – первая и вторая. Ириней Лион­ский гово­рит, что смерть – это раскол. Смерть первая – это раскол, раз­лу­че­ние души и тела. Смерть вторая – это раз­лу­че­ние души и Бога. Так вот, Хри­стос придет дважды – чтобы исце­лить по оче­реди каждую из этих смер­тей. Сна­чала в первом Своем при­ше­ствии и вос­кре­се­нии Он делает пре­одо­ли­мой вторую смерть, а во Своем втором при­ше­ствии Он сде­лает пре­одо­ли­мой, отме­нит смерть первую. Поэтому, хотя мы живем уже в состо­я­нии искуп­лен­ного миро­зда­ния, мы отхо­дим от наших тел.

Вспом­ним, что сразу после вос­кре­се­ния Христа хри­стиан посе­тила первая смерть – апо­стола Сте­фана. Хри­сти­ане начали уми­рать до того, как они начали писать книги Нового Завета. Уже апо­столы с самых первых лет знали, что искуп­ле­ние, при­не­сен­ное нам Хри­стом, слова Христа «веру­ю­щий в Меня не увидит смерти вовек» – имеют какой-то иной смысл, нежели обе­ща­ние физио­ло­ги­че­ского бес­смер­тия. Апо­стол, кото­рый писал эти слова Христа, знал, что его собра­тьев многих уже каз­нили. Он какое-то более глу­бо­кое видел в этих словах Христа.

Почему Хри­стос при­ча­стил апо­сто­лов до Своей смерти, а не после вос­кре­се­ния?

Чтобы пока­зать им воль­ность своих стра­да­ний. Что Хри­стос доб­ро­вольно идет на смерть, а не Его аре­сто­вы­вают и ведут. Поис­тине, «без воли Моего Отца, без Моей воли и волос с Моей головы не упадет». Поэтому Хри­стос дает Свою живо­тво­ря­щую Кровь апо­сто­лам до того, как эта Кровь будет исторг­нута из Него копьем страж­ника. Хри­стос Сам делится с нами Своей жизнью, а не потому что мы из Него вырвали эту Кровь или кусок мяса или еще что-то. Это именно любов­ная жертва, поэтому она совер­ша­ется до Его ареста и рас­пя­тия.

О пони­ма­нии таин­ства Евха­ри­стии

Кусо­чек Хлеба назы­ва­ется при­ча­стием. Это не кусо­чек Христа, а нить, кото­рая нас свя­зы­вает со Хри­стом. А Телом Хри­сто­вым должны стать мы сами, пре­ло­житься в Тело Хри­стово. На литур­гии свя­щен­ник молится – Гос­поди, нис­посли Духа Твоего Свя­таго на нас и на пред­ле­жа­щие Дары сия. – то есть, смысл литур­гии в том, чтобы через вку­ше­ние Даров, освя­щен­ных на пре­столе, люди стали Телом и Кровью Христа. Люди – это то «веще­ство», кото­рое под­ле­жит пре­ло­же­нию, пре­су­ществ­ле­нию во Христа. И Чаша есть «канал», если хотите, по кото­рому бла­го­дать Хри­стова дается нам, чтобы дей­ство­вать в нас. Для пра­во­сла­вия таин­ство при­ча­стия есть таин­ство Церкви, Чаша при­ча­стия свя­тится для нас и в нас, в людях. Поэтому в пра­во­сла­вии нет обря­дов покло­не­ния Святым Дарам, как у като­ли­ков, когда, скажем, шествует по городу Чаша, и все падают перед нею ниц – люди кла­ня­ются Дарам, но не при­ча­ща­ются. В пра­во­сла­вии Дары даются ради людей, и они должны дей­ство­вать в нас. И неважно, кро­хот­ную ты частицу или боль­шую потре­бил, Хри­стос ведь один и тот же, и Он желает пре­ло­жить в Свое Тело не эту частицу хлеба, а всего тебя.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки