Первый период жизни и деятельности Арсения Мацеевича. Быстрые перемены в служебном положении

Семья Мацеевичей – Школьное образование Арсения в юго-западных школах – Пострижение его в монашество – Вторичное поступление в Киевскую Академию – Перемены в его жизни – Арсений в Сибири – Возвращение и зимовка в Соловках

Арсений Мацеевич в продолжение своей жизни носил три имени: при рождении его назвали Александром; известным он стал и в духовном, и в светском мире, как в России, так и вне её, под монашеским именем Арсения; а умер под именем расстриги Андрея Враля.

Отзывы потомства о нём, при всём их разнообразии, можно свести также к трём категориям. Одни писатели не придают никакого значения делу Арсения Мацеевича². У других он представляется, как противник духовного регламента, защищающий выгоды привилегированного сословия³, самообольщённый своею властью⁴, – поборником церковного самосуда⁵, политическим преступником и святошею⁶, запоздалым защитником церковных прав⁷, фанатиком и изувером⁸, – вообще, человеком, не понимавшим веяний времени. Наконец, есть мнения совершенно противоположные упомянутым: Арсения Мацеевича называют энергичным архиереем, оставившим по себе почти такую же память, как патриарх Никон⁹, вождём старорусской партии, стоявшей за сохранение прежнего государственного строя, и шедшей против модных идей XVIII века¹⁰, замечательным по уму и ревности¹¹; самые жестокие поступки Арсения с подчиненными оправдывают нравами века¹²; готовы признать у этого святителя дар прозрения¹³ или, по крайней мере, стойкость и доблесть, достойную подражания¹⁴.

Арсений Мацеевич¹⁵ родился в 1696 году¹⁶ в г. Владимире на Волыни и назван был Александром. Отец его, Иван Мацеевич¹⁷, состоял униатским священником и служил при Спасской церкви во Владимире, возникшей из упраздненного униатского Базилианского монастыря.

В течение XVI века (1508–1580 г.) этим монастырем владели дворянские фамилии Сангушко и Оранские, а делами его управляли викарии, люди духовного сана. Король Стефан Баторий, подтвердивши права Оранских на прибытки и доходы монастыря, предписывает управлять им «законно и благородно, по обычаю греческой религии», а известному ревнителю православия, князю К. Острожскому, «оборонять» владельца от Владимирского владыки.

В 1597 г. монастырь обращен в унию. Доходы его отданы на содержание школы и капитула при кафедральном соборе. В 1664 г., вместо монастыря, обветшавшего постройками, существовала только одна церковь Спаса. В 1695 году, около времени рождения Арсения Мацеевича, о Спасской церкви писали, что она «очень ветха», деревянная, без колокольни. Земельный надел церкви и её причта состоял тогда из нескольких огородов, на которых жили чиншевники, а также – из небольших участков поля, доставлявших причту 45 злотых арендной платы, 2 корца ржи и ½ корца пшеницы. Прихожан числилось всего 32 души¹⁸. Спасская церковь значилась в числе униатских. Отец Мацеевича в числе 59 униатских священников Владимирского деканата (благочиния) в 1715 г. (15 окт.) значился при Тышкевицкой церкви. В том же году в числе 3 депутатов от Владимирского деканата на епархиальном Владимирском съезде упоминается он же, – V. Ioannes Mociewiсh, Parochus Tyszkiewisensis – а при Владимирской униатской Спасской церкви упоминается тогда уже другой священник¹⁹. Таким образом, семья Мацеевичей – бедная, униатская.

Первые детские впечатления Арсения никак не могли способствовать равномерному развитию его духовных сил. В 1702 году, когда ему минуло 5–6 лет, на Волыни происходило восстание жителей против поляков. Поляки укрощали восставших беспощадно: вырезывали население и калечили людей. Все в ужасе искали спокойных мест жительства и неудержимым потоком устремлялись на левый берег Днепра. Колыбель Арсения была жесткою: ему пришлось с самого пробуждения сознания слышать боевые звуки и призывы к борьбе за народную независимость²⁰.

Развивающиеся политические события Украйны и Волыни захватывали все внимание народа, клали свой отпечаток на характер и подрастающего поколения. Молодой Мацеевич отовсюду слышал только о врагах, окружающих Волынь, и вековой борьбе с ними, о хищных татарах, которые внезапными нападениями тревожили границы, о появлявшихся грозных тучах турецких сил, истребляющих всё на своем пути к Киеву. Походы Петра Великого вызвали на Волынь новых врагов с севера. В Украйну стали вторгаться московиты, поляки, шведы. Следы таких вторжений и походов были свежи и памятны. Чуждые народы являлись сюда то в качестве своекорыстных защитников страны, то как коварные враги её. Город Владимир страдал в XVII веке даже от нападений казаков и приходил в упадок. Помимо воинственных веяний, поднималось и соответствующее религиозное воодушевление. Представление о врагах сопровождалось с сознанием религиозной розни с ними. Такое настроение охватило всех, сделалось стихийным, не могло не коснуться, поэтому, и духовенства, которое играло немаловажную роль в политических событиях²¹.

Родовые склонности мальчика вполне отвечали этому. Фамилия Мацеевичей южно-русская, шляхетская²², а дед Арсения, Василий (†1732 г.), был поляк. Многие из фамилии Мацеевичей пребывали в униатстве. Некоторые оставались униатскими священниками до 1794 года. В семье Александру Мацеевичу приходилось слушать о страданиях за Веру. В памяти его запечатлелись надолго рассказы его деда, перенесшего долгий плен у турок в Константинополе, – о его походах на Константинополь, о жизни там пленных христиан, о войнах христиан с турками, о возможности скорого завоевания Царьграда, о том, что у турок хранится даже и предание, будто город за ними должен быть в продолжение 300 лет, а потом судьба отдаст его в другие руки, каковой срок со времени завоевания турками Константинополя (1453 г.) уже истекает²³. На Волыни ходил рассказ, что, когда Карл XII бежал после своего поражения из-под Полтавы (1709 г.) в Бендеры к туркам, «то в Могилёве, по обычаю своему, церковь братскую нашу православную грабил и иконы обдирал». Рассказывали далее, что, будто бы, одного шведского офицера, заложившего уже нож за оклад одной иконы с целью снять его, силою Божией отбросило. Так грабитель и не допущен был до кощунства, несмотря на неоднократные его попытки воспользоваться окладом. Сам Карл, видя чудо, ударил грабителя тростию, чтобы остановить его²⁴. Арсений впоследствии рассказывал об этом, как о несомненном факте.

Таким образом, детское воображение Мацеевича витало в области боевых сцен взволнованной политической жизни; героями его стали идейные борцы за независимость родины и христианской веры²⁵. Такового настроения не чужды были и школы, в которых учился Мацеевич.

По словам самого А. Мацеевича, он в детском возрасте находился «для научения в тамошней Владимирской, также в Варенжской и Львовской академиях и дошел до школы риторики, а в 1715 году из оного города Владимира, по желанию своему, собою прибыл (из Польши) в Российское государство, в город Киев и явился в Киевской академии префекту той академии,... и был в школе риторики ж»²⁶.

Во Владимире Волынском, при униатской епископской кафедре, существовала коллегия; ею заведовали монахи базилианского ордена²⁷. Вероятно, сначала Арсений и учился в этой униатской школе, называя ее впоследствии «академией». В Варенже, где потом учился Арсений, незадолго пред тем (1688 г.) основана коллегия типа средней школы, управляемая католическим монашеским орденом пиаров²⁸. Можно утверждать, что Мацеевич в этой пиарской школе, где учили безвозмездно, слушал преподавание инфимы, грамматики, синтаксимы и, может быть, поэзии. Не окончивши здесь всего курса коллегии, Арсений, по неизвестной причине, перешел в такую же Львовскую школу.

Во Львове учебных заведений было много и ни одно из них не носило названия «академии». В Иезуитской коллегии, основанной здесь в XVII в., обнаруживалось стремление к обращению её в академию, но со стороны Краковского университета встречалось упорное противодействие этому²⁹. При католическом кафедральном костеле ещё была одна коллегия с преподаванием наук до богословия³⁰. Третья коллегия во Львове открыта в 1709 г. папою Климентом XI для русских и армян, находившихся в унии с Римом; ею управляли монахи – театинского ордена³¹. Так как театинская коллегия имела связи (денежные)³² с Владимирской коллегией, то можно предполагать, что в ней и учился Арсений. Существовала давно во Львове также и русская школа при Львовском Ставропигиальном братстве, типа низшей и средней³³, но и она с 1708 года стала униатскою. Таким образом, в период учения Арсения православных школ во Львове не было. По-видимому, не отрицает этого сам Арсений. Так, автор «Молотка на камень веры», говоря об образовании Стефана Яворского во Львове и Познани, в конце XVII века, категорически утверждает, что там «нет других школ, кроме иезуитских, где требовалось тяжкою клятвою признать папу за главу и обещать стоять за него до смерти». Арсений против такого утверждения о состоянии Львовских школ, которое, очевидно, продолжалось до 1748 г., не возражает, а соглашается, что Стефан учился у иезуитов бельцем и принят в православие, как блудный сын³⁴. Вероятно, он и сам учился в униатской.

Внутреннее устройство униатских школ было сходно с постановкой учебного дела в иезуитских коллегиях³⁵. Целью воспитания ставили – развить у учащихся благочестие и расположить их к монашеству³⁶. Приемы обучения почти во всех западных школах были одинаковы. На первом плане ставился латинский язык, изучение нравственного богословия имело казуистический характер.

Для поступления в Киевскую академию Арсений перешел польский рубеж и переселился в Россию, которая стала для него второю родиною. В 1715 году он явился к префекту Киевской академии, иеромонаху Сильвестру Пиковскому, и испросил позволение продолжать школу риторики. В это время он, несомненно, оставил униатство. Пребывание его в Киевской академии было столько же непродолжительно, как и в зарубежных; в следующем году он появляется в Новгород-Северском Спасском монастыре и принимает от иеромонаха Геннадия Стефановича пострижение в монашество (1716 г.) под именем Арсения. Мотивы столь важного шага неизвестны. Принятие монашества студентами академии было явлением обычным, но у Арсения имелись какие-то особенные причины, заставившие его прекратить даже свое образование, для которого он прибыл из-за рубежа.

Девятнадцатилетнему³⁷ монаху назначили клиросное послушание и обучение в школе детей латинскому языку; кроме того, на обязанности его лежало сказывание предик. Вскоре настоятель монастыря решил произвести его во диакона, вероятно, за голосовые достоинства. Для производства в диаконский сан Арсения послали в город Чернигов к епископу Антонию Стаховскому. Это был просвещенный иерарх, не отличившийся твердостию в управлении, но доказавший свою любовь к просвещению и наукам. В это время он, по поручению и указаниям митрополита Стефана Яворского, приготовлял к печатанию книгу «Камень Веры»³⁸. Стаховский обратил особенное внимание на волынского выходца и вспомнил его впоследствии, когда стал нуждаться в выносливых и просвещенных помощниках по церковному управлению далёкими окраинами России. Два года жизни в Спасском монастыре прошли для Арсения спокойно. Он всегда вспоминал эту обитель в тяжелые моменты своей жизни³⁹, как лучшее место для мирной жизни.

Но теперь такая спокойная жизнь оказывалась не по характеру и не по годам. Кипучие силы искали жизненного выхода, какой только доступен монаху. Он стал просить у черниговского владыки позволения снова поступить в киевскую академию «для слушания философии и богословия». Его отпустили.

Подробностей жизни его в академии не сохранилось. В то время здесь, как и в других школах, царил схоластический строй науки, рутинные приемы и методы иезуитских школ. На некоторое время все это было поколебалось при бывшем ректоре Феофане Прокоповиче, но после него (с 1712 года) опять все пошло по старому. Учение Арсения шло в общепринятом направлении: ученикам внушалось предпочтение церковного авторитета свободе исследования⁴⁰. По словам императрицы Екатерины II, юго-западные школы сеяли начала ненасытного властолюбия, и развратные правила, свойственные римскому духовенству⁴¹. Однако, считать точным такой отзыв о школах нет оснований: во-первых, – потому, что там продолжали и тогда вековую борьбу против католичества, – во-вторых, – обвинение во властолюбивых замахах взводили и на патриарха Никона, подозревали в том же и его преемников, не учившихся в юго-западных школах. Екатерина II, высказывала такое мнение из желания выставить себя в глазах Вольтера противницею подобных Арсению Мацеевичу иерархов, проводивших, как она говорила, «нелепый принцип двоевластия». Искусственность её отзыва очевидна и напоминает лютеранские пасквили аннинского времени, где русские иерархи обвинялись в стремлении «к папскому тиранству». Как и все воспитанники юго-западных школ, Арсений стоял за особенное значение иерархии, как «едином священном стаде». Однако, школы не могли дать Арсению целостного направления уже по одному тому, что он часто переходил из одной в другую. Лишь в формальном отношении они наложили схоластический отпечаток: у него мы видим схоластическое настроение речи, стремление заинтересовать читателя рассказами из естествословцев, характерная смесь религиозного содержания с шутками и рассказами, тяжеловатость шуток и схоластическая неуместность их. Но как только речь у него касалась практических тем, – она текла свободно, разнообразилась живыми примерами. Из сопоставления деловых его бумаг с научными трактатами уже ясно, что высшие школы логики и метафизики, которые Арсений проходил с перерывами, не оставили глубоких следов на складе его ума и не умерили его пылкого сангвинического характера.

Товарищи Арсения, по выходе из академии, отметили его недюжинные способности и выдвигали из ряда других образованных людей на ответственные места, где требовалась ученость, решительность и энергичная настойчивость. Таким знали его Герман Концевич⁴² и Амвросий Юшкевич⁴³, учившиеся с ним, – первый до 1721 г., а второй до 1723 года.

Академическое начальство тоже выдвигало его. По представлению ректора Иосифа⁴⁴, Арсений был посвящен в Киевской соборной Софийской церкви во иеромонаха случившимся в Киеве Переяславским епископом, Кириллом Шумлянским. Он теперь и учился, и исполнял иеромонашескую должность. По окончании им в 1726 г. академии, Киевский архиепископ Варлаам Вонатович, приказал Арсению жить при себе «в послушании предикаторском». Послушание длилось два года. С 1728 по 1729 г. он проживает в Киево-Печерской Лавре в том же послушании у архимандрита, Варлаама Сенютовича. За время пребывания в Киеве он продолжал знакомство с лицами, впоследствии выдвигавшими его на служебном поприще⁴⁵. Очевидно, Арсений проявил здесь выдающиеся способности. В 1729 году получил позволение отлучиться в Чернигов «на обещание». Антония Стаховского там уже не было: с 1721 г. он состоял митрополитом Сибири⁴⁶. Арсений явился к новому епископу Иродиону Жураковскому и получил приказание от него жить в послушании в Троицком Ильинском монастыре. Ни откуда не видно, чтобы Иродион покровительствовал Арсению. Не заметно и связей его с монашествующими лицами Черниговской епархии. Впоследствии, при быстром возвышении Арсения, в Чернигове не обнаруживали удовольствия благополучию своего земляка; напротив, известен факт, что игумен Черниговского Елецкого монастыря, Руф, получивши известие о назначении его митрополитом в Ростов, с досадой говорил: «хотя бы всех их перевешали, что мне до того!» Но правление Иродиона оставило заметный след на убеждения Арсения. У того и другого много общего во взгляде на светскую власть, в резкости и неуступчивости в столкновениях с нею. Одинаковый у них взгляд и на независимость церковной власти от светской.

Проживая здесь, Арсений неожиданно получил «приказание» митроп. Антония ехать к нему в Сибирь. В течение семи лет после первого отъезда Арсения из Чернигова Антоний не забывал его. Сибирский недостаток в способных, ученых и трезвых людях заставили тобольского владыку вспомнить об энергичном молодом монахе. Многие были вызываемы из Украйны в Тобольск на разные должности, для школы и архиерейского дома, но украинским выходцам не жилось в суровой Сибири; они уезжали обратно⁴⁷. Напрасно тобольский владыка ходатайствовал пред Синодом о присылке к нему людей, способных на проповедь христианства среди язычников, умеющих поддержать среди новокрещенных чистоту веры и нравственности; Синод не в силах был это сделать и советовал по нужде обойтись своими людьми⁴⁸. На предложение Антония Арсений согласился. Епископ Иродион снабдил его паспортом до Москвы⁴⁹.

Для отпуска в такие дальние окраины России, как Сибирь, требовались ещё канцелярские справки, – нет ли каких-нибудь судебных или исковых дел за путешественником и можно ли его уволить туда. В Москве в это самое время, по случаю пребывания там высочайшего двора, был Синод, в состав которого входили три епископа, Феофан Прокопович, Леонид Крутицкий и Питирим Нижегородский. Один из членов Синод, архимандрит Платон Малиновский, был воспитатель Арсения по Киевской академии. С 4 августа 1730 года Арсения продержали в Москве три месяца; и только 2 декабря получил от членов Синода словесное позволение ехать в Сибирь «для проповеди Слова Божия» с Черниговским паспортом⁵⁰. Ему удалось найти и знатного товарища в дорогу, – сибирского губернатора, А. Л. Плещеева⁵¹.

В Тобольск Арсения вызвали нести должности казнодея, то есть, проповедника⁵². Митрополит Антоний поручил ему заведовать и ставленниками. Здесь впервые внушено было молодому экзаменатору употреблять по отношению к духовенству ту строгость указов, которая в Сибири прежде редко растворялась милостию. По новым указам⁵³, ставленников держали при архиерейском доме или в монастырях не менее трех месяцев, в каждую неделю их экзаменовали, «уча с прилежанием крайним».

Около трех лет он жил при Тобольском Архиерейском доме, знакомясь с архиерейским управлением, с паствою и расколом; стоял близко к духовенству, будучи духовником при архиерейском доме. Не без удивления присматривался он к бедности и к жестоким сибирским нравам не только среди простого населения, но и во взаимных отношениях властей и даже в духовенстве. Для управления епархией требовались средства просветительные, финансовые и административные. У Антония оказывался полный недостаток во всем. Просил он, чтобы ему позволили на содержание школ, студентов, учителей и проповедника употреблять из лазаретных сумм, которые шли в государственную казну; ему, однако, отказали и велели все это содержать на счет епархии⁵⁴. Местные светские власти, пользуясь строгостию указов и слабостию Тобольского владыки Антония, посягали на церковные имущества, отнимали архиерейские строения под тюрьмы и застенки. Они не стеснялись давать предписания и свои указы самому архиерею. Того уважения к духовным персонам, с которым свыкся Арсений на западе, здесь не было. Не даром от слабого Антония все бежали. Уехал из Тобольска и Арсений⁵⁵.

Из Тобольска он выехал опять под предлогом исполнить свое обещание поклониться святыням Чернигова. Старый сибирский строгановский путь лежал чрез Великий Устюг. Так как у Арсения случилась своя собственная нужда видеть Холмогорского архиепископа, Германа Копцевича, то, с открытием весенней навигации 1733 года, он отправился водным двинским путем в Холмогоры. Из Холмогор же проехал в Соловецкий монастырь. Здесь пришлось Арсению провести целую зиму. Впоследствии он с благодарностью вспоминал монахов, посылал им пожертвования и деньги, а если не мог этого сделать при оказии, то просил их не гневаться. Геннадия, впоследствии соловецкого игумена, Арсений всегда называл своим благодетелем, не забывал и монахов Александра и Феодосия⁵⁶. Сдружило его с соловецкими иноками общее дело.

За крепкими монастырскими стенами в XVII в. нашли себе приют первые расколо-учители; теперь там находились их последователи, но уже в качестве опальных колодников, наравне с ссыльными «обнаженными монахами» и попами⁵⁷. Содержались они строго, казематы им отводили вблизи настоятельских келий, как для лучшего надзора, так и для непрестанного увещания. Здесь их приковывали к стене и никуда не выпускали.

В то время был в заключении игумен Мошенского или Мошнегорского монастыря, Иоасаф. Он сам упорно держался старообрядства, беспоповщинского согласия, склонил к расколу и весь свой монастырь. Арсения не могло не поразить такое явление, что имеющий сан священства отрицал самое значение и существование земной иерархии. Очевидно, у Иоасафа было принципиальное отрицание таинств, как у протестантов. Соловецкие монахи увещевали раскольника. Но что они могли возразить ему, когда сами были почти безграмотные? Богатая соловецкая библиотека давала книжные средства для борьбы, но некому было извлечь пользу из неё. Прибытие Арсения придало оживление увещаниям. Иоасаф собрал все свое уменье в словопрении и упорно спорил с Арсением. Он хулил Церковь, говоря, что нет в ней ныне Божией благодати, что Церкви даже и вовсе нет на земле. Раскольник все отрицал: священства на земле нет, таинства не дают благодатной силы, потому что все священники – еретики и недостойны освящать таинство, да и в самых таинствах, вопреки завету Иоанна Богослова, молятся за грешников. Все растлилось, утверждал Иоасаф: все волки, все умом и житием растленны, вся церковь с таинствами погибла. Только сохранившие древнее благочестие ушли в скиты, отвергши иерархию. Иоасаф указывал и признаки апокалипсических времен, будто бы, по истечении 1000 лет по Рождестве Христа, с отпадением римской церкви, разрешен сатана. Признаки эти, по уверению Иоасафа, обнаружились в Москве, именно: сгорела там от молнии церковь, чего ранее никогда не было. На эти слова Иоасафа монахи пробовали возражать, что пожар в церкви от молнии был и ранее в Соловецком монастыре в 7001 году. Тогда раскольник стал уверять, будто бы, в Мошенском монастыре он сам видел уносившуюся благодать от св. престола, на котором он совершал литургию, на небо, в виде огня.

Долго спорили. Раскольник не поддавался увещаниям. Арсений для вразумления Иоасафа принес книгу Иосифа Волоцкого «Просветитель» и читал ему всю. Однако, тот использовал и книгу в свою пользу. Он указал, что, по мнению Иосифа Волоцкого, толико не должно принимать священника, держащегося еретического учения. Арсений возражал, что нельзя брать один «лоскут» из целой книги для подобных доказательств, так как далее у преподобного Иосифа Волоцкого указано⁵⁸ не принимать такого священника, который уже осужден церковью.

Ни письменное, ни словесное увещание не имело успеха: Арсению не удалось обратить Иоасафа.

Научное исследование Карского моря – Зимовье в Пустозерске – Второе плавание и вторичное зимовье – Дело Муравьева и Павлова – Арест Арсения

Все царствование императрицы Анны Иоанновны привыкли у нас считать мрачным. Очевидно, ни народ, ни историки не могут простить её слабости к временщику Бирону, распоряжавшемуся её именем судьбами России. Но взор историка невольно останавливается на морских предприятиях её царствования, небывалых ещё в России по грандиозности замысла и важности морских открытий.

С XVII века русские благополучно владели севером Азии, имели там успех в колонизационном отношении, но не знали ни размеров, ни границ, ни побережий Северного океана. Ясно было для всех, что великие сибирские реки, имеющие направление в одну сторону, должны вливаться в обширный океан: об водных пространствах могли слышать и от диких сибирских инородцев; но ни у кого долго не возникало ни смелости, ни мысли об исследовании их. Петр Великий из за страстной своей охоты к морю, искал его то на севере – в Архангельске, то на юге – в устьях Дона, то на западе, – во владениях шведов, но он мало обращал внимания на свои восточные моря. Для начинающегося русского флотского дела достаточно было и Балтийского моря.

В 1730 году сенат рассматривал две записки капитана Беринга. В них излагался смелый проект, как приступить к исследованию всего берега Северного Ледовитого океана. К проекту отнеслись в сенате сочувственно. По предложению капитана Беринга назначалось снарядить к Северному океану четыре экспедиции. Тогда как сам он взял на себя «камчатскую экспедицию», с целью открыть пути к Японии и к Америке, узнать о том, как соединяется наша северо-восточная Сибирь с Америкою, – морем или перешейком; одновременно назначались и другие морские экспедиции: одна – к реке Оби из Архангельска, другая от устья Оби до устья Енисея, третья от устья Лены на запад до Енисея и на восток к Колыме, чтобы, спустившись в море, по названным рекам в дубель-шлюпках исследовать все северное протяжение берегов. Из всех четырех экспедиций, кроме «камчатской экспедиции» Беринга, открывшей «Берингов пролив», заслуживает особенного внимания экспедиция из Архангельского порта к устью реки Оби.

Сначала сенат предполагал «вояж к устью Оби» совершить на легком судне, не пускаясь в безбрежную даль океана, очевидно, в видах скорости, так как северные моря большую часть года не свободны ото льдов. Но потом, по представлению Адмиралтейской Коллегии, поручено было командиру над Архангельским портом разведывать от местных жителей, поморов и промышленников, о том, какое судно наиболее пригодно для плавания по северным морям, и, затем, по совету их, устроить не одно, а два судна, на случай возможного крушения, чтобы одно из них могло привезти известие о судьбе другого.

Когда о всех этих приготовлениях было доложено к Кабинету государыни, то предприятие сочли там настолько важным, что решили назначить в экспедицию одного из флагманов. Их было тогда шесть. Однако, Андрей Иванович Остерман принужден был вскоре объявить в Кабинете, что способных флагманов для морской кампании «не признается», поэтому, и предписал в Адмиралтейскую Коллегию, чтобы там назначили кого либо из флотских офицеров. В то же время в Архангельском порте набирали подвижной состав для экспедиции из бывалых людей, которые ранее на промысловых судах уже ознакомились с побережьем океана до самого Пустозерска. Всем участникам нового вояжа назначили жалованье в двойном размере против казенного положения. Так набраны были кормщики, шкипера, матросы. Должность священника на судах вызвался добровольно, «не по одолжению», исполнять иеромонах Арсений Мацеевич. Проездом из Соловецкого монастыря, он остановился опять у архиепископа Холмогорского, Германа Копцевича, которому было приказано от синода приискать священника для экспедиции. Для человека молодого, образованного и здорового экспедиция имела много привлекательного; не даром Арсений вызвался участвовать в ней.

В инструкции лейтенантам Алексею Бестужеву-Рюмину и Муравьеву, назначенным на равных правах командовать судами предписывалось во время морского вояжа, при открытии новых земель и островов, принимать всех туземных обитателей в подданство русскому престолу, для чего взяты были и подарки княжцам; приказано отыскивать, удобные пристани и леса, годные для судоходства, тщательно исследовать направление фарватера, отмелей и морского берега вплоть до Оби. Кроме таких главных задач, экспедиции было поручено «в пополнение» отыскивать минералы и руды; в виду этого постановлено истребовать для судов рудознатцев с Екатеринбургских заводов.

В случае недостатка провианта команда могла питаться олениной и рыбой, покупая все это от местных жителей. Достигнув Оби, экспедиция должна плыть по ней до первого острова, остановиться тут, а лейтенантам обоим ехать в Петербург. Если в одно лето до реки Оби дойти будет нельзя, то приказывалось зимовать в удобном месте. Всем участникам постановлено было на вид, чтобы «никакие нерадетельные страсти отвратить не могли» от успешного выполнения цели экспедиции.

В продолжение всего лета 1733 года в Архангельском порте шла спешная работа. По совету бывалых людей, строили две «кочи», – сравнительно легкие и мелководные суда, чтобы удобнее было на них заходить от плавучих льдов за острова и в реки. Это были суда местного типа, требующие, как для постройки, так и для экстренного ремонта, материал древесный: вицы, кокоры и т. п. Одно судно носило название «Экспедицион», а другое «Обь».

Из назначенных лейтенантов один отказался. Это был Бестужев-Рюмин. Вместо него назначили Павлова. Лейтенанту Муравьеву предоставили старшинство с ответственностию за успех вояжа, но без права распоряжения командою Павлова. В решительных делах по экспедиции им предписывалось созывать совет. К лету 1734 года суда были готовы и 4 июля экспедиция вышла из порта в море. Каждое судно, имея 54 фута длины, было настолько нагружено, что сидело в воде на 6 фут. Даже на палубах был груз: по совету промышленников, взяли с собою избушки на случай зимовья в безлюдных и безлесных местах. Запаслись также неводами, морошкою и всяким провиантом на 14 месяцев.

Вышедши из Белого моря в Северный Ледовитый океан, лейтенанты руководились далее в пути не столько указаниями географических карт, сколько сведениями бывалой своей команды, которые оказались верней и практичнее существующих книжных сведений о северных морях. Достигли Югорского Шара и здесь впервые спущены были штурмана на берег описывать остров. Отсюда же послали одного казака и на материк для поставления маяков и значков для береговой стражи, предусмотрительно посланной с материка для наблюдения за эскадрою. Сенат с Коллегиею отпустил очень мало денежных средств на экспедицию, – всего 1709 рублей 44 коп., но за то власти помогали ей своими заботливыми предосторожностями и распоряжениями. Всем ясачным прибрежным жителям объявили чрез Тобольскую губернскую канцелярию оказывать всевозможную помощь и содействие экспедиции: по берегам расставлять маяки, по ночам зажигать огни, следить за появлением эскадры и давать немедленно знать в Тобольск о времени проплытия и направления её.

Не смотря на это, много нужды довелось испытать участникам вояжа.

После Югорского Шара отмели оказались так велики, что берега не видно было с мачты. Гаваней не находилось и остановок не было. От постоянного пребывания на море и необычайного климата появились болезни грудные, головные, цинготные, особенно же – горячки. Удручающе на всех подействовал единственный случай смерти заболевшего.

Разумеется, сильнее всего пострадали люди не бывалые или привыкшие к теплому климату. Арсений здесь получил зачатки цинготной морской болезни, которая всю жизнь изнуряла его. На беду мореплавателей, их не снабдили медикаментами, так что судовой лекарь не в силах был оказать какую нибудь помощь заболевшим, кроме советов. От сильных ветров дважды заходили в Мутный Залив.

По берегу все было необычно: «камень, а сверху мох. – здесь называют, – тундра», писал Муравьев. Спускали на берег знатоков металлов и минералов, но они не могли найти и признаков какой нибудь руды. Не находили также по берегу никаких маяков или знаков участия к экспедиции туземных жителей. Моряки и сами видели, что маяки трудно было тут соорудить, так как по всему берегу не видно было никакой растительности, самый берег весь покрыт снегом, едва ли когда нибудь и сходившим с него. Из местных жителей видели только две семьи в Югорском Шаре, да одну семью у реки Кары. Но встретившимся людям ничего не было известно об оказании помощи эскадре. На материке один раз тоже видели следы туземных жителей, но те, видимо, почему то избегали быть замеченными эскадрою. Одно судно от частого вынимании якоря повредилось и чинить его не было никакой возможности, так как по берегу нигде не видали «ни дерева, ни прутика».

Однако, путникам невольно бросались в глаза следы своеобразных богатств сурового края: зверей и разного рода рыбы виднелось повсюду изумительное множество.

Карское море стало могилою многих отважных промышленников, которые безвозвратно погибали со своими судами среди плавучих льдов. Но наши путники увидели то же самое море совершенно чистым ото льда. Бывалые люди удивлялись такому здесь явлению и удаче вояжа. Благодаря такой случайности, благополучно плыли вдоль восточного побережья Карского моря. Миновали устье реки Моржевки, оказавшееся удобным даже и для зимовки, так как глубина для судов была достаточна и у берегов, а в устье видели много наносных дров. Двинулись далее к реке Оби и достигли уже 72°, 35', на 50 голландских миль к северу. Между тем лето проходило; быстро наступала морозная осень. Опасаясь ранних заморозков, экспедиция повернула обратно; через неделю приплыли опять в Югорский Шар.

В инструкции, данной Коллегиею 30 апреля 1733 года, было решительно приказано идти вперед до самого устья Оби и внушено, что за все нерадетельные поступки будет строго взыскано: а на случай, если будет невозможно пробиться к Оби, предписано составить консилиум и на общем совете выяснить препятствия к дальнейшему вояжу. Такой консилиум состоялся 1 сентября в Югорском Шаре. Все участники экспедиции были единодушного мнения, что впредь идти до будущей весны немыслимо, так как стали уже замерзать реки и озера. О возвращении в Архангельский порт не могло быть и речи, так как это не говорило бы о радении команды к возложенному делу. Кормщики подали голос свой за то, что им кажется удобною к зимовке река Моржевка, так как она имеет до 100 сажен ширины, при достаточной глубине, дров наносных там много; есть от неё и дорожное зимнее сообщение на Березов, – всего 2 недели ходу на оленях. Это мнение поддержал и иеромонах Арсений, доказавши, что река Моржевка к зимованию удобна. Было и другое мнение: кормщики Нагибин и Ижмин предложили зимовать на острове Вайгаче, где, по словам их, было 5 изб, построенных промышленниками. Однако, одержало верх мнение лейтенантов, которые предложили отправиться на зимовку в реку Печору.

Суда снялись с Югорского Шара и вошли в реку Печору, где в 15 верстах от устья и остановились на зимовку близ деревни. Офицеры же расквартировались в самом Пустозерском остроге.

Из Пустозерска в Петербург было послано донесение от лейтенанта Муравьева об экспедиции и её результатах. Он высказал решительное уверение, что есть надежда в будущее лето достигнуть устья реки Оби. При этом просил, чтобы подтверждено было распоряжение о постановке по побережью океана маяков и ночных огней, жаловался на недостаток медикаментов и провианта; в заключение он высказал свое мнение, что наиболее удобны будут к плаванию не кочи, а дупель-шлюпки, – того же устройства, которыми пользовались в других экспедициях.

В Адмиралтейской Коллегии остались довольны деятельностью Муравьева и результатами плавания. Березовскому воеводе и лейтенанту Овцыну, плавающему по Оби, послали из Петербурга грозное предписание иметь заботливое наблюдение за целостию и нуждами Обской экспедиции Муравьева на будущее лето и грозили виновных в нерадении казнить смертию, если хотя один человек из команды по их небрежности погибнет. Приказано было снова, и уже спешно, построить в Архангельском порте две дупель- шлюпки по присланному из Адмиралтейской Коллегии рисунку. Для самой экспедиции увеличили состав команды до 56 человек, в том числе послали двух новых геодезистов, Сомова и Селифонтова; снабдили суда и медикаментами в достаточном количестве.

В Пустозерске флотские офицеры предались отдыху и развлечением со всею широтою русской натуры. Занятий по службе было мало, только порою приходилось укрощать провинившихся или разбушевавшихся матросов кошками, то есть, по просто, плетьми из корабельных снастей, оканчивающихся иногда смоленными разветвлениями и даже колючею проволокою.

В Остроге по прибытии мореплавателей началось своеобразное оживление. Кроме бедных жителей, Пустозерск населяли промышленники, ссыльные и чиновники. Самым зажиточным и самым близким к морякам народом были промышленники, ездившие на рыбные морские промыслы; с ними наши моряки могли делиться своими рассказами, предположениями, советами. Но промышленники, имевшие в Остроге наиболее удобные дома для квартир прибывшим офицерам, сами были простые разбогатевшие мужики, наезжавшие сюда с реки Мезени, Пинеги, Двины, Ижмы и др. Офицеры скорей всего сошлись с ссыльными людьми, обычно и поныне населяющими все глухие северные города и составляющими там наиболее образованный класс. В то время в Пустозерске жил в ссылке дядя фаворита императора Петра II, князь Иван Григорьевич Долгорукий. Хотя он содержался под караулом, но жил довольно самостоятельно. Не только воевода, но и сам караульный офицер бывали у него на водке. Муравьев, при всем своем желании, не мог завязать знакомства с гордым князем и стал дружить с другим ссыльным, – Морозовым, а в особенности со старым воеводою Голиковым. В остроге замечали, что не только дни, но и ночи Морозов просиживал у Муравьева и у воеводы; нередко слыхали, как старый воевода во хмелю пел песни с Муравьевым. Завязавши такое знакомство, посланы два матроса с известием Калинцову, что командир идет к нему в гости. Едва мужик вышел на крыльцо, как подошедший Муравьев дал знак матросам повалить его и без пощады бить кошками. Он вошел в такой азарт, что и сам стал бить его своею тростию. Воевода стоял тут же и равнодушно смотрел на истязание. Между тем кончилась уже обедня. Князь, идя из церкви и видя истязание своего хозяина, стал говорить Муравьеву и воеводе: «весьма это не хорошо из своей корысти бить смертельно мужиков».

– Тебе что за дело? Знай ты свое место, – ответил ему Муравьев на непрошенное вмешательство.

– Где место свое, знаю, – возразил князь, – да вы меня почитай за ноги волочите.

Видя, что избитого мужика потащили в съезжую избу, князь послал звать туда Павлова и Арсения, и мужика отнять, чтобы убийства не было. Те поспешили на съезжую, вместе с караульным офицером Большовым. Там, и по приходе их, мужика ещё не перестали бить кошками. Павлов пробовал было остановить разошедшегося товарища.

– За что ты мужика смертельно бьешь? – спросил он Муравьева.

– Тебе до этого дела нет, – отвечал Муравьев.

Мужика сковали и отдали под караул.

Того же дня мезенца ещё раз били кошками, пред самыми окнами Муравьева и – так жестоко, что он несколько часов лежал в беспамятстве. Долго его держали после этого под караулом, но не могли вымучить этим у него денег за свое освобождение. Товарищи по промыслу делали попытки освободить его, но за упрямством Муравьева успеха не имели. На обеде у одного отставного солдата, где был и воевода с Муравьевым, к воеводе подошел пинежанин Конин и тихонько стал просить его освободить Калинцова.

– Знаю, о чем просит, – сказал воеводе громко Муравьев, – без 50 рублей не отпускай.

Но у Калинцова оказались и другие заступники. Слуга князя, Верховцев, подал тогда в Архангельскую Губернскую Канцелярию донос на Муравьева об истязаниях Калинцова и других насилиях его над пустозерскими обывателями.

Как только Муравьев узнал о доносе Верховцева, как начал, вместе с воеводою, думать, как и ему, со своей стороны, досадить или, по возможности, подорвать доверие к слуге Долгорукого в Архангельской Губернской Канцелярии. Настаивать ему теперь на знакомстве с князем не было надобности, потому что все они скоро уезжали из Пустозерска и, конечно не с тем, чтобы сюда опять вернуться. И он решил сделать донос на самого князя. Поводом к доносу послужило отсутствие князя в некоторые царские дни в церкви у молебнов. Воевода и другие обыватели на расспросы Муравьева о князе говорили, что князь не только ныне, но и сначала не ходил к царским молебнам. Только по приезде морских офицеров стал посещать церковь и, при том, – тогда лишь, когда его уведомили, что про это пошли разговоры среди приезжих. И вот Муравьев пишет в Пустозерскую Канцелярию в мае 1735 года, что во дни рождения и тезоименитства принцесс Елизаветы и Анны Долгорукий от молебнов царских намеренно выходит из церкви; тоже он делал при отправлении указных молебнов по случаю мира с Польшею, «якобы сердится». Муравьев, будто бы, «во многих компаниях его поносил» за это.

Не имея предлога к доносу на Верховцева, Муравьев написал жалобу на свое несносное, будто бы, положение в Пустозерске контр-адмиралу Бредалю. В письме был намек и на Верховцева, как на человека неблагонадежного. Извещая контр-адмирала, что все у него готово к отплытию в море и что он дожидается только вскрытия вешних вод, Муравьев извещает о своей скуке, жалуется, что ему приходится много претерпевать, потому что лейтенант Павлов с ним ссорится, претендуя на независимость от него, вопреки указу, где Муравьев назначен начальником экспедиции. Ко всему этому Муравьев прибавляет следующее: у Павлова – неразрывная любовь со слугою Долгорукова. Слуга этот богат и знатен купечеством, «яко губернатор», сам Муравьев «не малые поношения видел». Правда, – есть при ссыльном караульный офицер, но он, вопреки своей инструкции, поступает с поднадзорными своими слабо и даже подчиняется ссыльному, «яко главному своему командиру». В заключение письма Муравьев просил Бредаля, чтобы о слабом надзоре над ссыльными и поведении последних сообщить губернатору.

При таких обстоятельствах, при взаимном недоброжелательстве лейтенантов, действовать дружно и успешно в общем деле они, конечно, не могли. Уже при самом начале навигации у них не стало никакого единодушие в действиях.

Весна 1735 года на реке Печоре была поздняя. Реки очистились ото льда лишь к 18 мая, но, по слухам, в самом устье Печоры, у Болванного Носа, стоял ещё лед. Не торопился выездом и лейтенант Муравьев. К отплытию ещё многое не было готово. Суда начали конопатить только тогда, когда настала возможность . для экспедиции отправляться. Наготове не оказалось даже смолы для судов: для закупки её поехали в Острог. Самого Муравьева потянуло туда. Взявши с собою работника, он уехал на несколько суток, а Павлов в это время не желал один работать за товарища: за время отсутствия командира промеров в реке не делали и фарватера не искали.

Хотя 1 июня и тронулись, наконец, с зимней стоянки всею эскадрой, но вместо того, чтобы идти прямо в море, стали лавировать в незнакомой, разлившейся на рукава, дельте Печоры, пока не достигли острова Конзеры. Здесь стали грузить на суда съестные и другие припасы для плавания. Фарватер пришлось измерять на большом судне и медленно, да и самый фарватер нашли не скоро: начавши промеры 11 числа, кончили только 23.

Наконец, экспедиция вышла в море, но в устье Печоры у Болванного Носа поднялся такой шторм с севера, что принуждены были встать на якорь.

Буря продолжалась пять суток. Первые неудачи не могли не повлиять на построение команды, когда и сам лейтенант Павлов разжигал общее недовольство. Он напоминал всем, что они сами опустили попутные ветры, выйдя из Печоры слишком поздно: «помните, говорил он своей команде, не от меня вышло замедление, что так поздно вышли, а от Муравьева».

Муравьев же, со своей стороны, не только не воодушевлял команды, но сам падал духом в борьбе с рядом неудач, начавшихся с самого отправления. Едва эскадра чрез две недели приплыла к Югорскому Шару, как от него услышали о том, что лучше им было бы вернуться в Архангельск. Действительно, во время штормов плавание было затруднительно. Нередко у Югорского Шара, на береговых отмелях, суда выбрасывало на мель. Но другие моряки и среди невзгод не разделяли желания Муравьева.

Павлов, как и всегда, был противником его. Павлову сочувствовал и Арсений, говоря, что нужно идти вперед, что если в одно лето нельзя будет достигнуть устья Оби, то можно зимовать с судами на реке Каре, вытекающей с Уральского хребта и впадающей в Карское море. На судне Павлова передавали, что Муравьев чрез кормщиков давал во время плавания сигналы Павлову вернуться обратно, но Павлов сигналов не слушал.

В Югорском Шаре они узнали, что Карское море в это лето покрыто льдами. Привелось ждать здесь, пока оно очистится от сплошной массы ледяных гор до конца июля. Впрочем, ещё и 14 августа несло то отдельные льдины, то громадные массы его. Опытные кормщики должны были своевременно указывать места, где можно укрыться от напора льда.

8 августа, по расчету лейтенантов, они плыли около Моржовки. Павлов, как и всегда, был впереди, но в речку не мог попасть. Пройдя 3–4 мили, они устроили свидание, где оба пришли к соглашению, что пред ними какая нибудь река. По возвращении на свое судно, Муравьев говорил своей команде, что «если бы Павлов был с ним согласен, то они возвратились бы к городу, далее и ходить не по что, но что же делать, если Павлов с ним не согласен». Во все эти дни шел снег, противные ветры сбивали суда с намеченного курса. Туманы со снегом окутывали водную поверхность и часто скрывали, как суда друг от друга, так и встречные льдины, от которых ежеминутно надо было отпихиваться шестами.

16 августа на судно Павлова приехал посланный с «Экспедициона» рудознатец Одинцов. Он спрашивал от имени Муравьева совета у Павлова, – что если погода усилится и нельзя будет ни стоять на якоре, ни идти на парусах, то идти ли «возвратно» в Югорский Шар? Появление посланного взволновало команду на «Оби»: там все решили, что, вероятно, Муравьев посылает приказ им идти обратно в Архангельск.

Ответ Павлова, в присутствии Арсения, был решительный и твердый, что назад он не возвратится, если не будет в том крайней нужды, что нужно идти не назад, а вперед. По его мнению, если и нельзя оставаться уже в открытом море, то надо искать Моржевку, – нельзя ли там зимовать?

Одинцов возвратился к Муравьеву и передал ему слова Павлова.

«Что за такая Моржевка?» Вскипел Муравьев. Затем велел поднять якорь, чтобы идти назад под тем предлогом, что у него испортился якорный канат. Однако же, ветер был попутный в море, в Мутному заливу. Поэтому, служители его стали говорить, что назад идти на парусах против ветра нельзя. Против этих доводов Муравьев возражать не мог и согласился ещё идти вперед. Снялся с места и Павлов. Туман вскоре скрыл движения его судна, когда же туман рассеялся, судна и совсем не стало видно. Муравьев пошел искать его вблизи берега, но не нашел.

На другой день, плывя к восточному берегу, с судна Муравьева ясно увидели совершенно отменную воду; лежит она широкою струею среди безбрежного моря. Очевидно, недалеко был материк с какою то большою рекою. Надо было исследовать и устье текущей сюда реки, нужно было найти и Павлова. Муравьев приказал палить из пушек, сколько для сигнала Павлову, столько и для извещения о себе тех людей, которые посланы были с Березова на берега моря около рек доставлять припасы со стадами оленей, а равно ставить и маяки для экспедиции. Двигаясь вперед, под 71°22' с судна увидали высокий мыс, вдающийся в море⁶⁰. При наступлении ночи, в ¾ мили от него бросили якорь. Ветер бил судно, валы перекидывались чрез палубу. Все в команде были мокры и измучены. Отсюда послали на берег Одинцова для сыска минералов и Сомова с кормщиком – узнать, нет ли на берегу людей с оленями или маяков, а также поискать реку Моржевку или заливов для зимования. Но посланные не только ничего, кроме пустынных берегов, не видали, но не нашли тут и реки Моржевки, которая, по общему убеждению, была пред ними, так как вода была почти пресная. На самом же деле они были у Мутного залива. После выяснилось, что 22 августа там были люди из Березова с оленями, видели оба судна, слышали пальбу из пушек с судов, но не могли дать знать о себе из-за снега и туманов, не могли уследить и направления, по которому ушли от Мутного залива оба судна. Оказалось, что Павлов тоже поставил свое судно на отменной воде у высокого мыса, хотя не заметил за туманом «Экспедициона» и не слыхал пушечной пальбы.

Сначала, после отсылки от себя Одинцова, он видел, как Муравьев направил свое судно к 5». Ветер не слабел, а потому он пока оставался на месте. Он говорил кормщикам своим: «лучше отстояться на якоре и дождать благоприятной погоды и идти по инструкции вперед».

На берег 20 августа посланы были Кудашев и Нагибин, которые привезли оттуда маяк, ими найденный, с надписью «Алексей». Все, вместе с лейтенантом и иеромонахом Арсением, радовались такой находке, которая давала знать, что за ними следят с берега. Павлов тотчас распорядился на том же маяке написать, что «Обь» доходила до сего места, отвезти находку на берег и поставить там. Поиски на берегу продолжались успешно: вскоре нашли и другой маяк. Ободренные удачною находкой, моряки двинулись вперед к северу и в 1½ сутки достигли 73° 14' с. широты. Настал полный штиль. Вдали виднелся низкий берег. Судно Муравьева было потеряно уже несколько дней. Среди матросов начались тревожные толки о том, что несогласие лейтенантов вредит делу и что сам Павлов не слушает сигналов Муравьева. Между тем поднялся встречный ветер, идти вперед было нельзя, да и опасно, оставляя в неизвестности другое судно. Поэтому, и Павлов приказал плыть обратно. Но чтобы оправдать себя в глазах подчиненных, он говорил Арсению: «повинен я слушать приказ Муравьева». На обратном пути хотели войти в Моржевку. Кормщики уверяли, что она удобна для зимования; в ней достаточно и глубины, и ширины, и дров наносных; есть и сообщение с Березовым. Однако, остановиться в ней Павлову не удалось. В попытках достичь устья Моржевки судно несколько раз садилось на мель на 6½ футах глубины, так как оно сидело на 7¾ фута. 22 авг. начался сильный порывистый ветер со снегом. Защиты судну нигде не было. Они принуждены были отойти от мелкого берега и направились обратно.

Между тем, Муравьев шел среди тумана около Мутного залива, осмотрел Шараповы острова и, наконец, направился к Югорскому Шару. В сентябре он был уже там. Сделали консилиум. Видя неудачи и несогласия лейтенантов, и подчиненные вели себя независимо. Подштурман Руднев смело укорял Муравьева, зачем он разлучился с Павловым? Стали говорить, что среди команды есть люди, знающие зимовья; кто-то узнал, что 3 сентября приезжали с судна одного промышленника, мезенца Воронова, и сказывали, что идут зимовать на Вайгач, где есть и избы. Некоторые предлагали зимовать в р. Моржевке. Но сам Муравьев настоял, чтобы идти зимовать опять в Печору, на прошлогоднюю стоянку.

Павлов настиг Муравьева со своим судном уже в устье Печоры у Болванного мыса. Они вошли в реку и расположили свои суда на прежнюю зимовку.

Не охотно вернулся Муравьев в Пустозерский Острог. Там, кроме старого воеводы, у него не было доброжелателей. Ему предстояло узнать, что донос его на князя Долгорукова ещё и не отослан: его задержал караульный офицер Кочкарев в Пустозерской Канцелярии. Досада на Павлова, не желавшего вернуться в Архангельский порт, усиливалась и переходила в ненависть к нему: Павлов по-прежнему вел знакомство со слугою Долгорукого и похаживал к нему с Арсением в его черную избу. Муравьев имел подозрения, что Павлов пред всеми выставляет свое превосходство в том, что он со своим судом ходил далее к северу, чем Муравьев. И действительно, в разговоре с Арсением и с другими о возвращении своем вслед за судном Муравьева назад, он, Павлов, говорил, что вперед к реке Оби идти ему было нельзя без Муравьева, потому что это было бы непослушанием Муравьеву, он повинен слушать сигналы Муравьева о возвращении.

В команде настойчиво говорили, что причиною новой неудачи вояжа было несогласие лейтенантов между собою. Содержание строгой инструкции знали многие и подмечали нерадение. Муравьева к успехам экспедиции из своих видов.

– Ни в Моржевке, ни в Каре не захотели зимовать, – говорили про лейтенантов служащие моряки, – потому что тогда свободы им не будет никакой, а вернулись в Острог.

При таких обстоятельствах Муравьеву надо было писать отчет в Адмиралтейскую Коллегию о вояже и представить причины нового возвращения в Пустозерск: «хотя и имели резоны к возврату в Архангельский порт, – доносил он, но не имея друг о друге известия и к озимению удобной пристани, жительств и дров, возвратились паки в реку Печору». Вообще, по мнению Муравьева, дойти до устья реки Оби в одно лето, надежды нет. Он просил послать ему судно нового устройства, оленей и проч.

Несмотря на взаимную неприязнь свою, морякам пришлось опять коротать скучную зимнюю пору вместе; побранятся между собою «в кураже», а потом опять помирятся и ищут развлечений. В компаниях бывал и князь Долгорукий. В своих ссорах с Муравьевым он укорял его команду за беспокойства, ему причиняемые, а Муравьев – за его гордость и нежелание быть у царских молебнов. Подпоручик Кочкарев, заведующий караульною командою над ссыльными, слыша такие опасные разговоры, поспешил скорее послать из Пустозерской Канцелярии донос Муравьева на князя, писанный ещё весною. 9 декабря, по случаю тезоименитства принцессы Анны, все должны были собраться к обедне: после доноса Муравьева на князя в Пустозерске стали молиться за царствующий дом усерднее. Кончился молебен, и все пошли к Павлову на квартиру. Тут был старый воевода, были и офицеры. Когда выпили водки, Муравьев пригласил всю компанию к себе; после угощения у Муравьева перешли опять к воеводе, – затем к Одинцову с Сомовым, жившим в одной квартире; захвативши этих молодых моряков, компания направилась к капитану Козловскому. Наконец Муравьев ещё раз зашел к Павлову пить чай, так как везде их угощали лишь одною водкой.

Пока оба лейтенанта сидели тут, к ним пришел кормщик Руднев с жалобой к Муравьеву, что Одинцов, находясь в доме пустозерского обывателя Кириллова, бранит его, Руднева, непотребною бранью.

– Одинцов, ведь и тебя бранит, – поддержал жалобу Руднева Павлов.

Муравьев тотчас велел Спиридову с тремя матросами взять Одинцова и привести к нему. Но тот вскоре пришел с известием, что Одинцов добровольно не идет. Тогда Муравьев приказал взять его силою. Посланные нашли Одинцова уже в своей квартире спящим. Исполняя в точности приказание, они взяли его в одном нижнем белье и по декабрьскому морозу влекли по улицам Пустозерска к квартире Муравьева, который ожидал их на крыльце.

«За что меня так обижают, – тащат?» – кричал Одинцов Муравьеву.

Но тот, вместо ответа, начал бить его тростию по плечам, велел, затем, увести на съезжую и посадить в буй босыми ногами. Буй сняли с него лишь тогда, когда он уснул.

Ночью обоих лейтенантов разбудил матрос Шестаков, сообщая им, что Одинцов объявил за собою страшное тогда «слово и дело». Они взяли с собою воеводу и пришли на съезжую. Привели грамотного матроса Алымова, чтобы записать извет Одинцова. Лишь только Одинцов подписался под доносом, Муравьев тотчас распорядился, чтобы два матроса стали с палашами у дверей избы на караул.

Утром пришел на съезжую Сомов навестить товарища своего и, видя его под караулом, удивился, – что он сделал, зачем взят под караул? Одинцов ответил, что и сам не помнит, как все это случилось. Сомов побежал к Муравьеву и, узнавши о причине ареста своего сожителя, поспешил передать ему слова Муравьева. Одинцов ему на то сказал: «ну, так пусть поступают по закону!»

Сомов передал эти слова Муравьеву. Вслед за ним в избу вошел лейтенант Павлов с допросом.

– Помнишь ли ты, что говорил вчера? – спросил он.

– Что я был пьян это известно, а если что сказал, то посылайте, куда следует!

Муравьев, узнав от Павлова об ответе Одинцова, сказал: «а вот я пойду к нему сам».

При входе в съезжую он встретил выходящего от Одинцова иеромонаха Арсения и пригласил идти, вместе с собою. Тут же пришел воевода и другие офицеры. Воевода принял на себя роль посредника между офицерами. Он отвел Одинцова к переднему окошку и говорил ему так:

– Не дело ты затеял, лучше все бросить и кончить миром, потому что все были пьяны. Если теперь скажешь пред всеми, что ничего такого не помнишь за пьянством, то и подписка не надобна и все можно бросить.

– Подлинно не помню, – отвечал Одинцов, – а если говорил, то поступайте по указам».

– Так ты скажи при всей команде, что не помнишь.

Одинцов заплакал: «Этак и пня бить, так пошатнется».

– Прости меня, – заговорил тут Муравьев, – а ежели не простишь, – есть на то суд.

– Ты меня прости, а я рад тебя простить.

И оба поклонились друг другу.

– А коли важности Одинцов не признает, то и все дело бросить, – решил воевода.

– Я не ищу на Одинцове, – со слезами, сказал Муравьев, – в противном случае пусть мне принять за то на втором суде участь с жидами и Иудою.

– Если я приду в погибель, – говорил Одинцов Муравьеву, – то за то воздаст тебе Бог.

Часовых убрали. Одинцову возвратили шпагу. Все были довольны исходом дела, которое всех поставило в напряженное состояние духа. Только один матрос Шестаков стал говорить, что, если заявлению о «слове и деле» не дали хода, то пусть на нём после не спрашивают. Но Муравьев закричал на него и сам выгнал его из избы, а донос изорвали.

По случаю такого счастливого исхода дела все офицеры собрались в тот же день на квартиру Одинцова. Когда выпили водки, Муравьев стал благодарить Одинцова за готовность к миру.

– Заплати тебе Создатель, что ты это дело прекратил, – говорил он Одинцову.

Но тот, видимо, не доверял искренности Муравьева: «Если вы приведете меня в какую напасть, то воздаст тебе за то Бог». Но Муравьев поспешил заверить Одинцова в своем миролюбии.

– Вот посредник между нами – священник, что ничего не будет, – указывал он на Арсения.

Затем бросился на колени пред Арсением и восклицал, тряся его за полы одежды.

– Это он, отец Арсений, все наше дело и ссоры с тобою прекратил.

На другой же день опять началась распря. Слова матроса Шестакова не давали покоя Муравьеву, потому что он не имел права прекратить возникшее дело без дознания. Поэтому, он позвал к себе Одинцова с Арсением и другими очевидцами сцены в съезжей избе и потребовал от него письменного заверения в том, что он, Одинцов, за своим пьянством не помнит, произносил ли «слово и дело».

Но Одинцов хорошо помнил вчерашний арест свой и подписку дать не соглашался.

– Я и так при команде говорил это, – отвечал он.

– Без того не можно обойтись, – увещевал его Муравьев. – Разве ты имеешь прежнее опасение?

– Как не иметь. Видны подлинные нападки.

Тогда Муравьев опять начал клясться, что не ищет погибели и не желает худого Одинцову и тем склонил, наконец, последнего дать требуемую подписку.

Потребовал было Муравьев подписку и от Шестакова о том, что тот ничего не слыхал от Одинцова, но матрос упорствовал.

– У меня подана уже записка, – говорил он, – если она надобна, то зачем ее и порвали?

Однако, после того как Муравьев начал драться с ним, Шестаков написал записку, в которой подтверждал, что извета от пьяного Одинцова он не слышал.

Тогда Муравьев распорядился опять держать Одинцова под арестом. Шпагу его велено было у него отобрать и обе подписки, как Шестакова, так и Одинцова были отправлены Муравьевым в Адмиралтейскую Коллегию.

Через день Одинцов после обедни зашел к лейтенанту Павлову, выпил у него чарку водки, а затем направился к иеромонаху Арсению. Вслед за ним явился туда и Павлов.

– Что у вас с Муравьевым делается? – заговорил он.

– Я не знаю, – отвечал Одинцов, – только содержусь под арестом.

– Он весьма что-то составляет, – сообщил Арсений о Муравьеве, – не сделал бы здесь над тобой какой причины!

Встревоженный Одинцов тотчас пошел к Муравьеву и грозил уже ему.

– Если ты меня пошлешь в Петербург, я объявлю там все твои нерадетельные поступки против инструкции и свои подозрения!

– Да тебя посылать то туда не следует, так как ничего не знаешь, у меня и рапорт об этом послан вчера в Коллегию.

– Отчего ты меня по пунктам не спрашивал, – приступал Одинцов.

– Да ты не знаешь «слова»!

– Так отправь меня в Петербург.

– Добро, братец, отправим!

– Отправишь только не ты, а Павлов, имеющий на тебя подозрения.

– Пускай отправляет и лейтенант Павлов; мне и дела до того нет!

После такого разговора Одинцов пошел на квартиру Павлова и объявил ему, что о «слове и деле» в съезжей избе 9 декабря он сказывал.

Спрошенный Павловым, матрос Шестаков подтвердил, что Одинцов действительно, произнес «слово» на съезжей и что на том показании он стоит; подписку же Муравьеву он дал по принуждению.

Павлов был доволен доносом Одинцова о нерадетельных поступках Муравьева и опущениях его по вверенной ему экспедиции: при разбирательстве дела в Коллегии убедились бы в превосходстве Павлова в морском знании пред Муравьевым.

Поэтому, как только доносчиком названы были свидетели нерадетельных поступков Муравьева, именно: – матрос Шестаков, Сомов, кормщик Нагибин и иеромонах Арсений, – Павлов, не задумываясь, арестовал их всех, как причастных к возникшему делу, намереваясь под крепким караулом отослать их в Петербург для допроса. Сам же в Пустозерске их не допрашивал, как он после говорил, «по недомыслию своему».

27-го января 1736 года в Петербург прибыли и доноситель Одинцов, и названные им свидетели. Всех их, как участников уголовного процесса государственной важности, вместе и с иеромонахом Арсением, держали под караулом в Адмиралтейской Коллегии. Из них некоторые оказались не подсудными Коллегии, например, Одинцов, состоящий в военном ведомстве, как поручик Преображенского полка. Он мог быть допрошен только в Тайной Канцелярии: его туда и отправили. В Тайной он рассказал об обстоятельствах, при которых он произнес в съезжей избе «слово и дело», и о том, что он сам просил послать с ним «во свидетельство» Сомова с Арсением и прочими «на обличение Муравьева»; других же «важностей» не знал.

Относительно морской экспедиции и своих подозрений на Муравьева доносчик Одинцов показал следующее.

1. «Замедления в выходе из Печоры реки по вскрытии льда с мая с 18 числа были; и от деревни Конзеры подштурман Руднев послан был в Пустозерский Острог для смолы; и фарватера Муравьев не вымеривал и тем благополучные ветры опустил; и как 26 мая дня в море вышли, тогда поручик Павлов всем людям своего судна говорил, что поздно вышли не от него, но от Муравьева.

2. Как стояли в Югорском Шаре во льдах, тогда де Муравьев говорил, чтобы идти к городу Архангельскому и о том говорил при прапорщике Сомове, что слышал иеромонах Арсений.

3. По прошествии льда, как они, Муравьев и Павлов, вышли в Карское море, лед попадался изредка, тогда говорил Муравьев: ежели бы де Павлов с ним был согласен, то бы он возвратился к городу, но что де делать, что Павлов с ним не согласен, которые слова прапорщик Сомов слышал.

4. 17 августа Муравьев его, Одинцова, посылал к Павлову и велел объявить, ежели погода прибавится, чтобы идти возвратно, и он, Одинцов, у Павлова был и о том ему сказывал, а Павлов на то сказал: «назад, кроме подлинной нужды, не возвратится»; и то Муравьеву сказывал, а Муравьев осерчал и велел вынимать якорь, и между тем сделался способный ветер. А во мнении он, Муравьев, написал, чтобы идти назад с 18 числа, токмо служители его склонили с 20 числа августа.

5. Как пришли на отменную воду, цветом беловатую, видели высокий мыс и для большой погоды и тумана стали на якорь и от 18 августа погода стала тише, то Муравьев учинил сигнал и, подняв якорь, пошел возвратно. А Павлов услышал сигнал и увидел, что Муравьев пошел назад, и говорил: «повинен де слушаться сигналу: ежели бы де пошел вперед», и остался на своем месте. Оные слова слышал иеромонах Арсений. И ходил (Павлов) далее Муравьева, и нашел маяк, и вода почти была пресная, о чем знает иеромонах и кормщик Нагибин. А Муравьев пришел на другой день к Медвежьему Носу и послал его, Одинцова, и прапорщика Сомова, якобы для сыску реки Моржевки, токмо они той реки не нашли. А по известию от солдата Синицына, посланного с оленями к Оби у реки Моржевки, купно с Березова для поставки маяков, были и суда, он, Синицын, видел, а маяку не учинил.

6. При подписке в Югорском Шару, куда идти зимовать, подштурман Руднев спорил, «для чего с Павловым Муравьев разлучился, и в той подписке за незнанием других мест, все подписались идти в Печору, а Муравьеву не токмо 1735 года, но и в первой кампании кормщики объявили, что Моржевка к зимовью удобна, дров наносных довольно, о чем кормщик Нагибин, иеромонах Арсений знают, а хотя бы в первую кампанию в реке Моржевке зимовали, то б до реки Оби в 1735 году ход был освидетельствован, понеже, откуда возвратились, не более одних суток ходу, а провианту можно дождать из Березова для того, что не более тундрою двух недель на оленях ходу.

7. Ни в Моржевке, ни в Каре не захотели зимовать потому, что тогда свободы им не будет никакой».

В то же время, в Адмиралтейской Коллегии допрашивали пустозерских свидетелей. В показаниях их, однако не оказалось ничего важного. Из показания Арсения видно было, что сам же Одинцов и виноват в том, что, будучи послан от Муравьева на судно Павлова, во время шторма на Карском море, не точно передавал поручение команде Павлова, будто, Муравьев велел идти возвратно к Архангельскому порту.

Возвращен был в Адмиралтейскую Коллегию из Тайной и Одинцов. Там нашли его тоже виновным во всем. Его, как ложного доносчика, Канцелярия полагала бы немедленно подвергнуть наказанию, но послала предварительно в Адмиралтейскую Коллегию в виду того, что за это время возникли по экспедиции и другие дела, в которых необходимо выяснить степень виновности его.

Дела, по которым отсрочили наказание Одинцову, возникли в сенате. Там, 16 февраля 1736 года, читаны были два доноса противоположных пустозерских лагерей: во-первых, Верховцева – на жестокие притеснения и насилия со стороны Муравьева над пустозерскими обывателями и, во-вторых, письмо Муравьева к Бредалю о слабом надзоре над ссыльным князем, Ив. Гр. Долгоруким, и привольном житье слуги его, Верховцева. По приказанию Сената, Адмиралтейская Коллегия назначила произвести о всем этом следствие в самом Пустозерском Остроге, где можно было допросить самих потерпевших и соприкосновенных тем событиям свидетелей. Прикосновенными же к делу оказались и Одинцов, и все свидетели по возбужденному им делу. Поэтому, надо было опять отправить в Пустозерск из Петербурга иеромонаха Арсения, прапорщика Сомова, Нагибина и Шестакова для сопоставления свидетельских показаний, для очных ставок, а потом и для продолжения их службы там. Из них иеромонах Арсений стал просить Синод уволить его совсем из флотской службы, так как здоровье его было подорвано среди морских путешествий.

Хотя Арсений и заявил Синоду, что по делу Муравьева он был допрашиван и никакой вины за ним не оказалось, но так как его все ещё держали под караулом, то Синод сделал запрос в Адмиралтейскую Коллегию, – не имеет ли она препятствий к освобождению Арсения от морской службы. По этому случаю, прибыл к президенту св. Синода, архиепископу Феофану Прокоповичу, посланный из Адмиралтейской Коллегии и объявил, что Арсений признан непричастным к делу, по которому находится под караулом; но так как дело ещё не закончено и предстоит новое следствие, то вновь потребуется показание его и без него дело окончить невозможно.

Феофан призвал к себе Арсения и передал ему о таком требовании Адмиралтейской Коллегии. Арсений и лично просил владыку освободить от флотской службы; но ехать для следствия в самый Пустозерск, несмотря на свою болезнь, он не отрекся. Феофан дал свое согласие, как на поездку Арсения, так и на увольнение от морской службы. На другой день секретарь Никифор Слепцов делал доклад в Синоде о решении Феофана.

Все свидетели отправились по зимнему пути из Петербурга, под командою поручика Сомова. 20 апреля они уже были в Пустозерске. По сложному делу снарядили целую следственную комиссию из лейтенанта Малыгина и следователя Черевина.

Следователи сначала приступили к разбору дел о морском вояже к реке Оби. Показания свидетелей морского путешествия выясняли трудность перенесенных путешествий. Никто из них не показал, что Муравьев хотел вернуться с судами обратно в Архангельск, кроме штурмана Свиридова, показавшего сначала, что он слышал от самого Муравьева о намерении идти в Архангельск. Но потом и Свиридов отказался от своего показания, заявив, что приложил руку к такому показанию в робости. Одинцов сослался было на Арсения, будто бы, слышавшего о таком намерении Муравьева, Арсений же показал, что слышал все это от Павлова, явного недоброжелателя Муравьева.

Но сам Муравьев малодушно признал себя виновным. 4 мая 1736 г. он подал Черевину доношение, где просит снисхождения государыни. «Я думал, что важности в моих поступках нет», писал он; затем ссылается на подштурмана Андреева, ездившего весною по реке Печорскою губою и видевшего там лед; жалуется и на Пустозерскую Канцелярию, которая ранее не видела никаких его притеснений жителям, а теперь пристрастно собирает показания от жителей против него.

Когда он, таким образом, стал сознаваться в опущениях по службе, Черевин приказал снова арестовать его. Подвергли аресту и Павлова, на которого получены были жалобы на злоупотребления на командуемом им судне по хозяйственной части. Не принесли пользы Муравьеву его ссылки на свидетелей-крестьян, которые, будто бы, видели ещё позднею осенью лед у Болванного Носа: мужики не подтвердили его показаний, особенно повредил ему своим показанием обижаемый им Конин Даже воевода Голиков, так часто певавший дуэтом песни с Муравьевым, теперь боялся показывать в пользу бывшего друга, а где мог бы своим показанием обелить его, там отзывался своим беспамятством и старостью.

Не могло не поразить Муравьева и то обстоятельство, что простые его письма к Бредалю, где он жаловался на свою скуку, появились в числе вещественных доказательств его виновности. Его заставили объяснять и оправдывать свои выражения. Он объяснил, что скуку, о которой он писал Бредалю, имел в Пустозерске «за долгопротяжным зимним временем, в ожидании кампании», и по случаю ссор с лейтенантом Павловым.

Павлов, однако, не подтвердил последних слов. По его словам, он «весьма был послушен Муравьеву». Напротив, – жаловался он, Муравьев часто меня в кураже пьяный брани- вал, а если бы я что нибудь позволил обидного против него, то он мог поступить со мною по закону.

Далее, Муравьев должен был сознаться, что писал донос на Верховцева с продерзости, а доказать написанного не может. О купечестве Верховцева писал по той причине, что слыхал от воеводы, будто, Верховцев имеет некоторые прибыточные промыслы, а о знатности упомянул потому, что видал, как караульный офицер нередко стоял пред ним без шапки. Воевода опять отказался подтвердить слова Муравьева.

Словом, он во всем винил себя: и в обидах пустозерским обывателям, и в опущениях по службе, и в неумелом расследовании извета Одинцова.

Не оправдался и Павлов. По делу об Одинцове нашли совершенно невинным иеромонаха Арсения и его товарищей. Павлова поэтому случаю спросили, зачем он отправил Арсения под караулом в Петербург, не сведав о сущности дела в Пустозерске? По произведенному следствию за ним не нашли нерадения по службе; напротив, оказалось, что ещё зимою 1735 года он убеждал Муравьева в удобствах реки Моржевки к зимованию и о необходимости отыскать ее; не было у него попыток и затушить сказанное Одинцовым «слово и дело»; он старался только мирить всех, так как ссоры вредно отражались на успехах вояжа, и воодушевлять идти вперед к реке Оби. Павлов отозвался своим недомыслием, что не арестовать Арсения с Сомовым опасался, так как Одинцов называл их свидетелями нерадетельных умыслов Муравьева.

Весною следствие закончилось. Один из следователей, Малыгин, был назначен начальником морской экспедиции, вместо Муравьева и Павлова, и остался готовить все на судах к новой морской кампании для поисков устья реки Оби. Черевин возвращался обратно в Петербург, но не один, а с лейтенантами, теперь арестованными, Арсением и другими свидетелями. Им предстоял трудный путь.

Вперед они приехали чрез Архангельск по морю на коче. Теперь же кочу эту должны были присоединить ко вновь снаряжаемой экспедиции, вместо, только что изготовленной, дупель-шлюпки, потерпевшей крушение. Наши путники поехали в Петербург реками. На лодке они поднялись вверх по реке Печоре до верхнего притока её под названием Ухты, которая почти соприкасается с притоком реки Вычегды, того же названия «Ухты». На этой реке Ухте, на перевале в северодвинский бассейн, Черевин получил новое приказание из Адмиралтейской Коллегии, от 14 июня 1736 г., чтобы возвратиться опять в Пустозерск для нового следствия по доносу Муравьева на князя Долгорукого, который обвинялся в пренебрежении к царской фамилии: Долгорукий, будто бы, не ходил в высокоторжественные дни в церковь к молебнам: «яко бы сердится».

Все путники должны были ехать тем же путем обратно; спускались они по Печорским водам с большими трудностями, если судить по времени путешествия, – с 13 июня по 22 июля, чем поднимались по ним.

Допросы начались 2 августа. Следствие вел один Черевин, так как Малыгин ушел в плавание. Муравьев, подтверждая свой донос на князя Долгорукого, ссылался на духовных лиц, обывателей и своих бывших подчиненных, при которых, будто бы, все обыватели Пустозерска осуждали князя, что он стал ходить к молебнам лишь по прибытии морской экспедиции в Острог и то – сведав, что его осуждают за такое пренебрежение к царскому дому; он не был за указным молебном, например, и 9 декабря, так как и Арсений, и многие свидетели видели его во время молебна идущим, в сопровождении караульного сержанта, слуги и крещеного самоядина, по мосточкам домой. Других подозрений на князя Муравьев, однако, не имеет.

Но свидетели не подтвердили слов Муравьева. Спрошено было множество солдат, духовенства и обывателей; – все говорили, что князь у молебнов бывал, а от каких отходил, того не упомнят. Голиков, по обыкновению, сослался на свою старость и беспамятство. Настойчиво спрашивал следователь о том, был ли иеромонах Арсений 5 сентября 1734 года у молебна, потому что Большов показал, будто, он с компанией ходил к князю поздравить его, по случаю тезоименитства принцессы Елизаветы, и выпить водки. Все единодушно показали, что в то время экспедиция ещё не вернулась из Карского моря и Арсения не могло быть в Пустозерске. Сам Арсений о 9 декабре показал так: «в то время, как оной молебен отправлялся, тогда он, кн. Долгорукий, слушал литургию в Никольской церкви и, отслушав ту литургию, пошел прямо в свою квартиру, а у благодарного молебна он не был».

Вообще из показаний выяснилось, что князь только однажды не был у молебна, при том, по причине своей болезни. Тогда доносчика спросили, почему он, видя, как князь уходит от молебна, сам не остановил его. Муравьев сказал, что сделать этого не смел, так как тут был караульный офицер не его команды, но в компаниях, при воеводе Павлове и духовенстве, он постоянно поносил за то князя.

Долго тянулось вторичное следствие в Пустозерском Остроге по делу Павлова и Муравьева. Только позднею осенью комиссия Черевина прибыла в Архангельский порт. Отсюда Черевин отправил, оказавшихся виновными, обоих лейтенантов Муравьева и Павлова с Одинцовым в Петербург. Павлов оказался виновным и по злоупотреблению морским судовым имуществом и провиантом. В конце октября они оставили порт и чрез месяц прибыли в Петербург.

Иеромонах Арсений оказался ни в чем неповинным, но от этого ему не стало лучше. Черевин, не получив предписания относительно него, оставил его при портовой конторе. Положение Арсения было неопределенное.

В конторе не давали ему ни жалованья, ни отпуска, так как он числился все ещё состоящим в ведении Адмиралтейской Коллегии. Претерпевая скудость, он в отчаянии послал просьбу в Св. Синод обратить внимание на него.

Благодаря тому, что в Синоде у него был покровитель, – его товарищ, Амвросий, епископ Вологодский, – оттуда выслали, в начале января 1737 года, указ выдать жалованье и отпустить в Синод, так как немаловременную и трудную службу в Архангельской епархии он нес добровольно, не состоя в ведении той епархии. Дело это разрешить было, однако, не так просто. Когда Арсения, получив указ в архиерейском доме, явился с ним в портовую контору за получкою жалованья и отпуском, то там ему во всем отказали до той поры, как не придет разрешение на это из Петербурга от Адмиралтейской Коллегии.

Жалуясь на это, Арсений пишет Синоду 18 февраля: «того ради мне нижайшему крайняя нужда предлежит ожидать такового из Адмиралтейской Коллегии в Архангелогородскую над портом контору указу: понеже нечем отнюдь в Санкпитербурх сняться, единою милостынею живу и питаюся»⁶¹.

Изъявляя желание явиться в Синод, он сомневается, что указ Адмиралтейской Коллегии будет получен в портовой конторе до окончания зимнего пути, и изъявляет намерение в будущее лето ждать кораблей, отправляющихся из порта в Петербург.

Разбор Муравьевского дела долго продолжался в Петербурге. Одинцова посылали 10 декабря 1736 года, по прибытии из Пустозерска, в Тайную Канцелярию для допроса. Там его держали ещё с полгода под караулом. 23 августа 1737 года с него взяли подписку никуда из столицы без позволения не выезжать, пока не окончится следствие.

В 1738 году 28 июня Адмиралтейская Коллегия доносит в Тайную Канцелярию, что следствие ещё не окончено, так как и доноситель Одинцов оказался виновным уже по одному тому, что своевременно не доносил и, быть может, сам был участником беспорядков в экспедиции Муравьева. В 1739 году 1 апреля опять встречается известие, что Одинцов принят из Тайной Канцелярии в Генерал-берх-директориум для спрашивания.

Лейтенанты Муравьев и Павлов были оба разжалованы в матросы. Муравьева простили, по случаю восшествия на престол императора Иоанна Антоновича, и возвратили прежний чин. Простили тогда и Павлова. Караульному офицеру, Большову, по грозили при следственном заключении даже смертною казнию за слабость надзора за ссыльными, но простили⁶².

Покровительство Арсению со стороны архиепископа Амвросия Юшкевича – Назначение Арсения законоучителем в кадетский корпус – Должность экзаменатора и усердие Арсения – Дело Возницына – Законоучительство в Академии Наук – Исправление церковной службы на 27 июня – Знакомство Арсения с положением духовенства – Поездка в Новгород – Кончина императрицы Анны Иоанновны

25 января 1737 года Синод постановил уволить Арсения от флотской службы и вознаградить его за понесенные им невзгоды, сопряженные с потерею здоровья. Ему предписали явиться в Петербург. Ещё задолго до приезда Арсения из Архангельска о будущности его заботились сами синодальные члены.

14 марта в Синоде рассматривали предложение Кабинета, чтобы назначить в Лондон для совершения православного богослужения ученого священника «добросовестного, постоянного нрава и воздержного жития», который мог бы «у англичан кредит приобресть». По сообщению русского посланника в Лондоне, по тогдашним обстоятельствам, чувствовалась необходимость в молодом священнике, способном изучить английский язык и говорить поучения⁶⁴. В Кабинете интересовались ещё и тем, что у англичан обнаруживалась тогда склонность к православию. Был случай принятия грековосточного исповедания английским пастором, Михаилом Малярдом⁶⁵. Вообще, из Лондона доносили, что «просвещенные англичане возлюбили веру грековосточного закона».

Члены Синода на предложение Комитета ответили, что «в тое посылку потребен является иеромонах Арсений Мациевич». Постановлено было об увольнении его из флота настоять, а об определении его в Лондон предложить в полном собрании Синода⁶⁶.

Адмиралтейская Коллегия только лишь 3 мая уведомила Синод о своем решении уволить Арсения, а он сам все ещё не мог выехать из Архангельска. На случай его приезда Синод постановил жить ему до отъезда в Лондон при синодальном члене, Амвросии Юшкевиче, и заниматься обучением ставленников⁶⁷. Но когда он в конце 1737 года прибыл в Петербург, то о назначении его в Лондон не могло быть и речи, так как Адмиралтейская Коллегия потребовала от Синода запретить Арсению выезд из столицы до окончания следственного дела о Муравьеве. Несмотря на подследственное состояние Мацеевича, Амвросий и тогда «не отрекся» держать его при себе⁶⁸. Прибывши из Архангельска уже позднею зимою в Вологду, Арсений свиделся здесь со своим покровителем, епископом Вологодским, Амвросием⁶⁹. Несомненно, он в подробности поведал ему о тех злоключениях и нищете своей, которые пришлось перенести ему, по случаю Муравьевского дела, и о которых кратко, но выразительно писал ему в своем письме. – С этого времени окончились странствования Арсения. В марте 1738 года Арсений явился из Адмиралтейской Коллегии в Синод «за праздным его пребыванием для определения в служение». Он и тут долго не получал назначения. Наконец, 13 сентября, Синод утвердил его в звании экзаменатора ставленников при синодальных членах. Должность экзаменатора не имела большого значения: его занимали люди часто неученые и даже иеродиаконы⁷⁰. Но одновременно с этим, Арсений получил более важную должность законоучителя в Кадетском Сухопутном Корпусе. Она освободилась ещё в мае, по случаю назначения прежнего законоучителя, иеромонаха Варлаама Скадницкого, архимандритом в Чудов монастырь⁷¹.

По случаю своего назначения в Корпус, Арсений явился 16 мая в Синод и дал краткие сведения о своей жизни и службе; при чём сообщил, что он «исправлял 4 компании морских, 1733, 1734, 1735 и 1736 года и что в подозрении он, Мацеевич, никаком никогда не бывал и ныне подозрения за собой не имеет»⁷².

Так как в царствование Анны Иоанновны возникло много дел о священно-церковно-служителях, не бывших у присяги при восшествии её на престол, то при назначениях допрашивали и удостоверялись в исполнении ими верноподданнической присяги и только тогда допускали на службу. Сам Арсений заявил о себе, что присягу на верность императрице, а равно и наследнику престола, он принял, будучи в Чернигове и в Сибири. Ему приказано было представить «немедленно» об этом справки. Однако, в Синоде ограничились допросом синодального секретаря, Никифора Словцова, который доложил собранию Синода: «как де он, иеромонах Арсений в 1731 году присягал, а то де он, Словцов, видел, понеже тогда был в Тобольску ж».

Таким образом, для Арсения допустили рискованное в аннинское время отступление от обычных правил: синодальный служащий давал Синоду словесное показание о просителе, притом, – о таком, который считался причастным следственному делу. Требование о присяге Арсения поспешно оформили: московская Синодальная Контора получила от Синода приказание справиться с присяжными листами о бытии его у присяги⁷³ и быстро доставила требуемые сведения.

Арсений стал занимать две должности: экзаменатора (с 13 сент. 1738 г.) и законоучителя в Корпусе⁷⁴. Духовное правление в Петербурге посылало ему ставленников «для обучения». К нему являлись игумены, священники, дьячки⁷⁵; из Синода ему также направляли для надлежащего увещания раскольников и отступников от православия.

В исправлении должности экзаменатора у Арсения проявилось чрезмерное усердие. Видимо, он старался буквально выполнить то, что ему приказывали. И тяжело было у него ставленникам! Невзгоды морской службы, долговременный арест и двухгодовая судебная волокита в Муравьевском деле наложили свой отпечаток как на его здоровье, так и на характер. Упорство во всём, требовательность к подчиненным стали отличительными его чертами: он требовал, чтобы каждый ставленник твердо обучился «толкованию символа веры, семи таинствам и десятисловию». При этом применял жестокие сибирские и морские приемы по отношению к ставленникам и заблуждающимся. Помимо наказаний телесных, сажания в покаянную и т. п. приемов, практиковавшихся тогда всеми, у него применялись пытки. Ростовский архиерей подал на жестокое обращение Арсения с подначальными лицами жалобу в Синод, так как на пытке у него умер ярославский игумен Трифон. Как и чем оправдывался Арсений, – неизвестно, но в Синоде, не поднимая дела о смерти Трифона, ограничились внушением Арсению «пытать впредь бережно». Видно, что пытка была допускаема Синодом. В тогдашнее время оказавшие послабление к подсудимому сами должны были нести ответ. Виновность Арсения состояла в неразумной ревности его по должности; её и отметил Синод в своем выговоре Арсению.

Помимо обучения ставленников, Арсений принимал поручения от Синода увещевать отступников от православия. Так в 1739 году 14 ноября Синод решил отослать к нему «для разглагольствования и увещания» раскольника, олонецкого попа, Евтихия Максимова, содержащагося при Синодальной Канцелярии. Его неоднократно приводили к Арсению под арестом⁷⁶.

В 1738 году возникло необычайное дело о переходе в жидовскую веру дворянина, капитана Александра Возницына. Делом интересовалась сама императрица. Оно разбиралось важнейшими государственными сановниками: графом А. И. Остерманом, князем А. М. Черкасским и генералом А. И. Ушаковым⁷⁷. Возницына обвиняли в том, что, уехавши за границу, в Слуцке он принял обрезание и сделался евреем. Жена доносила самой императрице, что муж её соблюдает еврейские праздники, а над св. таинствами церковными поругается. Возницын не сознавался в таком преступлении против веры. Несчастный думал спасти себя этим от неминуемого наказания. На очной ставке с евреем и на медицинском осмотре его, однако, уличили в запирательстве. Но и тут он не сознавался: специфическое иудейское уродство на себе, служившее неопровержимо ему уликою, он объяснил тем, что искалечен от морозов, во время продолжительных поездок зимою по Польше и т. п. Его посадили в покаянную. Арсению поручили увещевать отступника; но Возницын и слушать не хотел увещаний, утверждал, что евреем он никогда и не был, и не обрезывался. «Я и ныне христианин, хочу исповедываться и приобщиться», – повторял он. Его осудили на публичное сожжение⁷⁸. Арсений до последней минуты находился при нем, увещевая покаяться, но не имел никакого успеха. Так и умер Возницын, не раскаявшись.

В июне 1739 года из Академии Наук писали в Синод: «при академии состоит ныне российских учеников во обучении в гимназии 70 человек, к тому же всегда прибавляется и убавляется, а весьма потребен для обучения благочестия и наставления добрых дел российский священник доброго жития, а оному священнику определится только обучать в неделю два дня по полудни, в среду и субботу, в каждый день по два часа, которому и другое положенное от Синода дело исправлять возможно». Требуя такого священника, Академия назначила ему жалованья 150 р. в год. Синод, с своей стороны, предложил туда Арсения; но отзываясь о доброй жизни его, не замолчал о возбужденном против него деле по поводу пытки Трифона со смертельным исходом и о своем выговоре ему. Это, однако не помешало⁷⁹ назначению Арсения, которое состоялось 28 сентября 1739 г.⁸⁰.

Арсений встретил в гимназии учеников различных вероисповеданий и ведомств. Ему указали место и время занятий с ними и позволили обучать Закону Божию всех учащихся. Для занятий с ними потребовались «катихисмусы», но их в Академии Наук не оказалось в продаже, так как они вообще были редки, и Арсению самому пришлось озаботиться приобретением их⁸¹.

Вообще, благодаря близости к Амвросию Юшкевичу, Арсений часто получал поручения, выдвигавшие его из среды духовенства. Так, 2 ноября 1739 г.⁸², ему предписано исправить церковную службу на день Полтавской победы. При напечатании церковных книг в Московской Синодальной типографии, к Арсению, как к «конционатору», послали копию с книги минеи, печатанной в 1715 году, с предписанием, чтобы в службе 27 июня «находящияся в ней досадательные для шведов слова и изображения назначить к выключению, а против выключаемых написать иные по приличеству».

Служба в свое время сочинена архиепископом Феофилактом Лопатинским. Петр Великий был недоволен ею за выходки против побежденных и риторическую напыщенность⁸³ и сделал на ней собственноручные заметки. После завоевания Балтийского побережья, ввиду забот о замирении края, политические взгляды изменились. Россия заключила в 1736 г. вечный мир со Швециею. Кабинет-министр А. П. Волынский возбудил вопрос, что выражения церковной службы, написанной в разгар войны со Швецией, не соответствуют нынешнему миролюбивому отношению к ней. Синод должен был теперь в службе на день Полтавской победы показать величие победителя шведов и сгладить резкие выражения, оскорбительные для них. Дело это возложили на Арсения. Арсений начал заменять выражения, не соответствующие настроению правительства, новыми. Так, вместо слов «свейское (шведское) высокоумие», поставил «иконоборное высокоумие», «король свейский» – заменил образным выражением – «враг на разум Божий возносящийся». Исправитель сознавался пред Синодом в несовершенстве своего труда, но на более коренное изменение службы не решился, «чтобы истории не потерять». Заинтересованные в исправлении службы тоже не могли быть довольны подобною заменою слов: кроме того, что этим обезличивались главные деятели славных для России событий, – в исправленном виде служба выставляла непривлекательность шведского героя, как богоборца, т. е., из врага политического он превращался ещё и во врага православной церкви.

Ввиду такого обстоятельства, Синод испросил у членов Кабинета позволения не помещать службу на 27 июня в печатаемую тогда месячную минею⁸⁴. Кабинет согласился на это под условием, чтобы составлена была новая служба на день Полтавской победы⁸⁵.

Но не эти случайные занятия и важные поручения укрепили положение Арсения в Петербурге. Были иные обстоятельства, которые сблизили его с высшим духовенством и дали направление деятельности его. Арсений прибыл в Петербург в полный разгар политических преследований и в самую тяжелую для Церкви пору. Одновременно с казнями князей Долгоруких, А. П. Волынского и др., разбирались такие же дела о епископах, к которым применялись, как к простым политическим преступникам, страшные виды пыток, независимо от высоты сана и положения подсудимого. Лишили сана Ростовского архиепископа, Георгия Дашкова, который не так давно был близок к патриаршеству; расстригли по литературно-политическому подозрению скромного архимандрита Платона Малиновского (1738 г.); обоих сослали в отдаленную Сибирь⁸⁶; судили архиепископа Архангельского Аарона; брали из Выборгского замка в Тайную Розыскных дел Канцелярию, истерзанного прежними пытками, архиепископа Феофилакта Лопатинского (1739 г.). Пострадали Варлаам Вонатович, Иродион Жураковский и др., масса других духовных лиц находилась под судом и следствием по подозрению в политических преступлениях. Наказания духовенству происходили в светских учреждениях и сопровождались беспощадною жестокостию: «аки злодеев», были шелепами, плетьми, кнутами и применяли всевозможные виды истязаний до сажания на кол. Не церемонились и с невинными, как испытал это на себе Арсений. Синод был обязан выдавать в Тайную всех, подозреваемых правительством, людей своего ведомства, кто бы они ни были; часто там даже не знали, по какому делу, куда и за какую «важную вину» были ссылаемы правительством духовные, чернецы, схимники и архиереи⁸⁷.

В то время, как Арсений проживал в Петербурге, издавались наиболее настойчивые правительственные указы о «разборах» людей, помещении, лошадей, принадлежащих духовным властям, на государственные нужды. Правительство принуждало расстригать целые сотни чернецов без всякой вины, под одним предлогом, что они излишни, и укомплектовывало ими, тающие в турецкой войне, полки.

Из Кабинета никогда не спрашивали мнений Синода о новых обложениях духовенства на государственные нужды. Не спрашивались и с интересами духовенства, а прямо предписывали привести в исполнение всякое кабинетское решение. Духовенство, и низшее и высшее, не могло не возмущаться тягостями и позорными обязанностями: с церковных вотчин потребовали, между прочим, по одной кобыле со 100 душ вотчинных крестьян для отсылки их на конские заводы, содержать которые обязали архиереев на свои средства, чтобы поставлять им в драгунские полки уже обученных лошадей⁸⁸.

Посылая в монастыри отставных военных, сумасшедших, колодников и даже, военнопленных турок для содержания, постарались использовать и нежилые монастырские помещения: там устраивали поенные конюшни⁸⁹. Под предлогом проведения петровских идей «исправить нестроения духовного чина» и искоренить в среде его тунеядство, правительство выполняло свои фискальные цели. В богатых церковных поместьях видели источники, откуда можно черпать всякие средства не только на благотворительность, народное образование, но и на государственные нужды, посредством сборов, штрафов, разборов и другими видами фиска. Не рассеивала правительственных подозрений и угодливости со стороны духовенства. Покровитель Арсения, архиепископ Амвросий Юшкевич, дал во взятье ко двору остатки сена со своих епархиальных вотчин. Так как сена оказалось на большую сумму (20 тысяч рублей), то это было достаточным поводом к подозрению, что такая, упущенная из виду правительством, статья дохода скрывается и в других епархиях⁹⁰.

Из Кабинета были направляемы в церковные имения ревизии церковных земель, доходности, населения, сборов и недоимок.

Не было у него доверия ни к Синоду, ни к его учреждениям. Синод представлял сборы в государственную казну чрез Коллегию Экономии; теперь заподозрили и эту последнюю в том, что она во взысканиях податей связана своею подчиненностью Синоду, так как недоимок больше всего насчитывалось на синодальных вотчинах: поэтому, в 1738 году её освободили из под зависимости духовной власти: теперь Коллегия Экономии, на правах независимого от духовных властей органа, производила операции дохода и расхода, давая духовным владельцам вотчин «определенное» содержание.

Когда, таким образом, духовные власти из положения независимых владельцев попали на скудное содержание от Коллегии Экономии, они не возвышали голоса только по невозможности сделать это⁹¹. Недовольство было глухое и повсеместное. Оно обнаруживалось в росте недоимок с церковных вотчин в казну, а также в упорном нежелании дать сведения для составления монастырских штатов: сколько надо там людей, какое потребно содержание им.

В конце царствования Анны Иоанновны граф Мусин-Пушкин подал проект в кабинет взять из-под ведения духовенства все, так называемые, «заопределенные вотчины» и передать сборы с них Коллегии Экономии. По его рассуждению, так и казне будет лучше и крестьяне, освободясь от натуральных повинностей духовным властям, будут довольны, да и у духовенства не будет неприятной обязанности взыскивать недоимки, за рост которых светские власти принуждены поступать с ними иногда «невежливо». Проект утвердили, не спрашивая духовных владельцев, и тем лишили их важной статьи дохода с «заопределенных вотчин», в виде натуральных крестьянских повинностей. Не выигрывали от таких комбинаций и крестьяне; податей с них требовали больше, чем с помещичьих⁹². Среди них пробуждалось желание совсем выйти из-под власти духовных властям. Тяжелые для духовенства разборы служек отозвались бременем и на крестьянах. За разобранных в рекруты монастырских служек они должны были платить подати.

Жизнь крестьянина отравлялась сознанием, что ему выпала несчастная доля разделять беды духовных своих владельцев: так репрессии правительства развивали недовольство среди крестьян и зародили желание и мысль о возможности освобождения их от вотчинной зависимости.

Коллегия Экономии вторгалась и в область духовного управления. Примером этого служит Московская епархия. Арсений впоследствии с негодованием описывал, как здесь она вполне распоряжалась не только средствами, но и судьбою духовенства. В громадной Московской епархии давно не было архиерея. После патриарха власть его перешла к Коллегии Экономии: светские коллежские чиновники управляли священниками и даже назначали их на места. Зависимая от Сената Коллегия Экономии сильна была своею властию над духовенством потому, что опиралась на волю членов Кабинета. Если высокий Сенат получал оттуда указания и выговоры, если он лишен был генерал-прокурора, то тем более принижен был Синод: число членов его, вместо 12, убавилось до 3: нередко присутствие Синода состояло из двух только архимандритов, которые и решали всевозможные дела русской церкви⁹³: там в продолжение 10 лет не было и обер-прокурора.

Решения посылались туда готовыми из Кабинета. Арсений, как и все, убеждался в полном унижении Церкви. Если бы, говорил он, члены кабинета, Остерман с товарищами, захотели бы посадить в Синод, наряду с архиереями, пасторов, то кто бы помешал им в этом?⁹⁴ Церковь терпела невозможные унижения. Богослужение в иных местах совершалось священниками, наказанными плетьми⁹⁵, и штрафованными архиереями. Арсений видел в Петербурге священников, которых штрафовали и садили под караул за неизбежные оплошности даже в письмоводстве⁹⁶. Церкви пустовали, так как не кому было служить после беспощадных разборов духовенства в солдаты. Внутри вотчинных монастырей оскудение росло во всём: в людях, в содержании, строении и проч.

При таком состоянии настроение духовенства стало в высшей степени напряженным. В обиде Церкви видели ненависть к православию немцев, так как во главе управления стояли Остерман, Бирон, Левенвольд и др., и так как притеснения не распространялись на светских вотчинных владельцев, а на одно только духовенство⁹⁷.

Арсений попал в Петербург в эту тяжелую пору для церковной жизни, когда всеми чувствовалось угнетение Церкви со стороны правительства. 1740 года 20 мая Амвросия Юшкевича назначили Новгородским архиепископом и первенствующим членом Синода. Все синодальные дела и важнейшие назначения по церковным должностям сосредоточились теперь в его руках. На свои епаршеские дела ему и времени недоставало; необходимы были помощники. Особое доверие в этом случае он оказывал Арсению. Дело Муравьева и Павлова, вероятно, не без влияния Арсения, было прекращено. Уезжая из Петербурга для обозрения своей новой Новгородской епархии, Амвросий брал с собою и Арсения, которому необходимо было для этого разрешение выезда из столицы. Амвросий сам уведомил Синод, 18 апр. 1740 г., как о решении Адмиралтейской Коллегии прекратить Муравьевское дело, так и о необходимости утвердить Арсения в должности обучать ставленников⁹⁸. Уезжая осенью в Новгород, Арсений оставил в гимназии вместо себя, для учебных занятий петропавловского соборного диакона, Степана Савицкого. В Новгороде он жил до конца 1740 года⁹⁹.

Во время этой поездки Арсения скончалась императрица Анна Иоанновна и вершителем судеб России стал Бирон (с 18 октября 1740 г.), в звании регента малолетнего императора, Иоанна Антоновича, но чрез несколько дней его свергли (8 ноября), так что Арсений не принимал и присяги ему. Вслед за тем, Арсений был назначен участвовать в церемонии погребения императрицы в числе знатного столичного духовенства.

Правительница Анна Леопольдовна управление духовными делами всецело возложила на Амвросия Юшкевича. За отсутствием обер-прокурора, обо всех синодальных делах докладывал он же, как первоприсутствующий член Синода. Влияние Амвросия на правительницу не ограничивалось сферою церковных дел, а касалось и отношений светской власти к духовной. Амвросий после свержения Бирона много раз внушал правительнице об опасности от хитрого Остермана, как ей самой, так и Церкви, что Остерман оказывал помощь Бирону, что он запечатал «Камень Веры». Амвросия теперь приглашали к правительнице для совещаний о чрезвычайных государственных делах, – даже по вопросу о наследнике престола. Его влиянию граф А. П. Бестужев-Рюмин обязан своим освобождением из ссылки¹⁰⁰. Им внушено было желание правительнице, чтобы при ней никто невинно не страдал, и он сам передал Синоду распоряжение её освободить всех невинно сосланных в минувшее царствование. Зная настроение правительницы, Синод уже смело затребовал из Тайной Канцелярии немедленно сообщить ему, где томятся несчастные иерархи и другия духовные лица, осужденные там до 1740 года. Хотя вскоре, благодаря энергичным мерам Синода, стали приезжать из заточений освобожденные, но многих ещё не досчитывались. Общее внимание обращал на себя архиепископ тверской, Феофилакт Лопатинский. Истерзанного прежними пытками, его привезли на новгородское подворье, где проживал и Арсений. Ему возвратили архиерейство. Амвросий Юшкевич, два года тому назад собственноручно снявший с Феофилакта сан архиепископа, теперь сам же «со слезами многими» надел на него святительские одежды¹⁰¹. Здесь посетила его (6 мая 1741 г.) принцесса Елизавета Петровна¹⁰². Принимал её, кроме Амвросия, вероятно, и Арсений, живший у Амвросия и тоже невинно пострадавший в минувшее царствование, путешествуя под караулом, вместе с арестованным Муравьевым, из Пустозерска в Петербург. Амвросий выдвигал Арсения при всяком удобном случае. Он и не мог обойтись без энергичных помощников, так как, по своему собственному признанию, был «слаб главою», «малопамятен» и оказывался бессильным там, где требовалось «довольное рассуждение»¹⁰³. Поэтому с Арсением, как с ученым человеком, он делился всеми своими проектами по управлению русскою церковию.

Уверенность его в способностях и энергии Арсения была настолько велика, что он сразу выдвинул его на высокий пост Сибирского митрополита.

Назначение Арсения митрополитом Тобольским – Отъезд в Сибирь – Печальное состояние Сибирской паствы – Борьба Арсения с злоупотреблениями со стороны светских властей – Идея независимости церкви от светской власти – Отношение Арсения к Коллегии Экономии – Вызов Арсения на коронацию – Общий взгляд на деятельность его в Сибири

Два года Сибирская епархия не имела архиерея. 27 марта 1740 г. умер митрополит Антоний Стаховский, прежний покровитель Арсения. Вместо него, назначали архиерея из Чернигова Никодима¹⁰⁵, но Никодим не доехал до Сибири; под предлогом болезни, он вернулся с дороги назад. Именем младенца-императора Иоанна Антоновича, 19 января 1741 г., повелено было Синоду избрать туда достойных кандидатов. На утверждение императора представлены были Синодом 26 февраля два кандидата – малороссы: Тимофей Максимович, настоятель Черниговского Успенского Елецкого монастыря, и экзаменатор иеромонах Арсений Мацеевич. Максимовича аттестовали, как монаха «не точию постоянного и незазорного жития, но и в школьном учении, також и в проповеди слова Божия, достаточного». Арсений, по отзыву Синода, «такоже в проповеди слова Божия достаточен, он же и в неоднократных кораблях компаниях был, отправлял должность по чину своему беспорочно». Указать, – кому из них быть сибирским архиереем, – Синод полагал в особое соизволение императора.

Правительница Анна Леопольдовна на этом синодальном докладе 10 марта положила такую резолюцию: «на оное порожнее место из представленных кандидатов произвести иеромонаха Арсения»¹⁰⁶. Нет сомнения, что кандидатура Арсения была предложена покровителем его, архиепископом Амвросием Юшкевичем. Ему не трудно было склонить в пользу Арсения и принцессу Анну Леопольдовну немаловажными доводами: Синод поставил в заслугу Арсению труды его и невинные страдания по флотской службе; но у него, в сравнении с Максимовичем, были преимущества знакомства с сибирскою епархиальною жизнью и опытность в борьбе с расколом. Сильней же всех доводов была личная рекомендация первоприсутствующего в Синоде архиерея¹⁰⁷, при котором Арсений жил около 4 годов. Несомненно, помогло ему и знакомство с членами императорской фамилии, особенно с принцессою Елизаветой Петровной, «отменно уважающей его».

Указ о назначении Арсения получен в Синоде 12 марта: на другой день совершено наречение нового митрополита; 15 марта состоялась и хиротония. Рукополагали его Амвросий Новгородский и Стефан Псковский в церкви «Казанской Божией Матери, что на Адмиралтейской прешпективой». Накануне хиротонии синодальный канцелярист Искрин, по просьбе Арсения, переписал для него присяжный лист, в тексте которого Арсений сам от себя сделал прибавку, – к словам: «обещаю... последовати мне во всем и повиноваться всегда Синоду, его правильной власти», – им добавлено: «от Христа и апостолов происходящей чрез хиротонию». Члены Синода не обратили тогда внимания на приписку, хотя трудно допустить, чтобы не знали о ней архиепископ Амвросий и епископ Стефан, посвящавшие его. Между тем приписка имела столь выдающееся значение, что ее поставили в вину Арсению чрез 20 лет¹⁰⁸. Впрочем, и тогда в Синоде заподозрили особые цели у Арсения – не связывать свою совесть повиновением гражданским узаконениям; но пока молчали. Поводом же к исправлению присяги могли у него служить изменение присяги для духовных, по распоряжению правительства¹⁰⁹.

Молодому Сибирскому архиерею дали титул митрополита Тобольского и всея Сибири и положили приличную его положению свиту.

В дальнюю трудную дорогу Арсений порывался выехать из Петербурга, как можно, скорее, но дело остановилось за тем, что Синод, и при благосклонности к нему правительницы, не мог распоряжаться суммами на переезд архиереев. Отпуск денег зависел от Коллегии Экономии. Ни Синод, ни новый митрополит не имели расположения обращаться к ней. Из Синода писали прямо в Сенат об отпуске денег для дорожных подвод, о распоряжении дать проезжающему Сибирскому митрополиту судно, где случится ехать водными путями, а также кормщиков с гребцами. Пока Сенат наводил обычные справки у Коллегии Экономии, что, именно, отпускалось на архиерейский проезд ранее, Арсений сам испросил именной высочайший указ от 20 апреля на получение себе на дорогу из государственной штабс-конторы 650 рублей¹¹⁰ и, для сопровождения его, двух конвойных унтер-офицеров с тремя служителями.

Ускорить выдачу путевых сумм для Арсения было тем легче, что он, в высоком сане митрополита, вращался в придворных сферах, вместе со своим покровителем, архиепископом Амвросием, который посещал дворец не по вызову только оттуда, но и по своему желанию¹¹¹. Сохранилось предание, что пред отъездом своим в Сибирь Арсений виделся с цесаревною Елизаветою Петровною и, откланиваясь ей, произнес такие слова: «помяни мя, владычица, егда приидеши во царствии твоем!» Хотя Арсений и возведен в сан митрополита именем малолетнего императора, Иоанна Антоновича, но был приверженцем цесаревны. Общим желанием всех русских людей было видеть на престоле дочь Петра Великого. Партия, давно державшая в своих руках правительственную власть, казалась настолько несокрушимою, что надежды видеть цесаревну императрицею считались мечтою. Начиная с 1728 по 1741 г. при дворе увереннее говорили о ссылке её в монастырь, чем о правах на престол¹¹². Недовольство правлением Анны Леопольдовны усиливало эти желания и прощальные слова Арсения были только смелым выражением общего сочувствия ей, когда сама она находилась в тревожной неизвестности за свою участь¹¹³.

На своем пути в Сибирь, Арсению пришлось сделать несколько продолжительных остановок. В Москве он прожил целый месяц и сам распорядился послать вперед себя в Тобольск, только что отпечатанный, манифест от 16 декабря об освобождении из ссылки и тюрем невинно пострадавших в минувшее царствование¹¹⁴. В Нижнем обратился к нему, 22 июля, и первый проситель по его епархии. Это был отставной прапорщик Афанасий Корсунский, которого послали из Коллегии Экономии в сибирские монастыри на содержание. Корсунский в полной надежде получить от Арсения приказ, – в какой ему монастырь ехать и какую порцию там занять, – подал ему указ из Коллегии Экономии. Митрополит посмотрел указ и отдал его Корсунскому обратно со словами, что в свои сибирские монастыри на монашеские убылые порции он не допустит и, поэтому, приказал просителю ехать в Москву обратно. В этом первом отношении Арсения к приказам Коллегии характерно его настроение, с которым он ехал в Сибирь. Он игнорирует традиции Аннинского царствования, отвергает приказы светских властей и, в сознании своих архиерейских прав, защищает монастырское достояние, как собственник и распорядитель его. Были и ранее протесты духовных лиц против «насылаемых в монастыри солдат», но они и начинались робко, в виде жалоб, и заглохли скоро под давлением правительственной длани. Ещё в 1730 г. принесены в Синод униженные просьбы из монастырей не посылать туда отставных военных: они в работах монахам не помогают, а чинят только безобразия, ругают и бьют старцев; многие монахи уже уходят из монастырей потому лишь, что там все наполнено солдатами¹¹⁵. За время царствования Анны Иоанновны уже не было места для такой жалобы. Насылаемых солдат архиереи принимали всех и применяли всю полноту своей власти для понуждения монахов тесниться и пускать к себе их.

Отказ Арсения Корсунскому и последующие резкие протесты его против хозяйничания в монастырях светских властей отзывались уже новым звуком, неслыханным за время существования Коллегии Экономии.

Во время дальнего переезда «чрез Камень» Арсений останавливался для отдыха в Верхотурье. Здесь ему доставили указ Синода об обучении священнических детей. 15 декабря 1741 г. он посылает, по атому поводу, в Синод доношение, что «за крайнею немощию пребывание он имеет во граде Верхотурье в Никольском монастыре и что учинит, по прибытии в Тобольск», исполнение указа¹¹⁶. В Верхнеудинске Арсений прожил 3 месяца из-за расстроенного здоровья. Прежняя морская болезнь, приобретенная им на море во время кампании по Карскому морю, осложнилась скорбутом и цингою. В Тобольск послали за лекарем, который начал лечить его простыми средствами: ваннами, известковым щелоком, левкасом, воском и пр. Оправившись от приступов болезни, он продолжал путь чрез Тюмень, где тоже останавливался из-за расстроенного здоровья.

В Тобольск он приехал с ужасными признаками морской болезни: с открытыми язвами на руках и ногах, с поредевшими волосами, бледный и усталый¹¹⁷.

Но и изнурительная болезнь не помешала ему сразу заняться делами. Приезд его в Тобольск, 18 декабря, совпал с днем рождения, только что восшедшей (24 ноября) на престол, императрицы Елисаветы Петровны. В тот же день особый курьер привез и известие о воцарении её.

При расположении к Арсению Елизаветы Петровны, государственный переворот имел для него громадное значение. Надежды на императрицу Елизавету Петровну дали ему ту беспримерную смелость в защите прав Церкви, которую он стал сразу проявлять в Тобольске. Теперь он спешит письменно поздравить царицу с восшествием её на престол, а равно известить и о своем вступлении в «престолоправление богоспасаемого града Тобольска»¹¹⁸. Арсению предстояло развернуть свои силы на громадных пространствах Сибири от Урала до Лены, и от Ледовитого океана до Китайской империи¹¹⁹.

Разнообразию климата и народонаселения в отдаленных концах её, лежащих в разных поясах, должны были соответствовать и способности правящих особ. Сил человеческих едва ли бы достало лишь обозреть епархию, видеть паству и приобресть уменье беседовать с жителями северных и южных окраин. Двое из митрополитов: св. Димитрий¹²⁰ и Никодим даже не решились и доехать до Сибири, остановившись на дороге. Один из митрополитов после двухлетнего управления оказался не в силах переносить труды и сошел с ума¹²¹. Все здесь требовало особенного напряженного внимания. Вместе с покорением сибирских народов, проникало сюда и христианство. Где возникало «зимовье ясачное, там – крест или часовня, где водворение крепости, там – церковь и пушка, где город, там – правление воеводское и монастырь»¹²². Миссионерное дело не могло иметь благоприятных для себя основ там, являлось разнообразное население. В Сибирь ссылали порочных людей со всей России. Русское население от поселенца до управителя было такое, что ему не было места в России. Сюда ссылали на правительственные посты приказчиков, воевод, провинившихся в России¹²³. Поколение сибирских охочих завоевателей¹²⁴ кончилось. Теперь пошли искатели счастья и богатства, проявляя низкие инстинкты наживы, чуждые высоких идей просвещения. Такова была Тобольская паства.

Не мог остаться архиерей довольным и сибирским духовенством. Во-первых, его было мало для Сибири. Ещё в 1737 г. заказчики доносили, что многие церкви пустуют. Службу отправлять в них некому, потому что после разбора церковнослужителей остались при церквах малолетние и калеки, неспособные отправлять богослужение¹²⁵. Во-вторых, оно ничем не отличалось от мирян, ни по своему умственному развитию, ни по чистоте жизни. «Русские священнослужители, – говорил de Belcour, в 60-х годах XVIII века бывший в Тобольске, – почти совершенно необразованы, все вообще предаются пьянству и почти не имеют чувства чести»¹²⁶. С таким составом духовенства мало было надежды на плодотворную архипастырскую деятельность. К новому Елизаветинскому моменту церковной жизни оно было совершенно не готово: так как начало забывать права независимого положения от светских воевод, губернаторов и даже низших властей.

Скромный предшественник Арсения, митрополит Антоний Стаховский, находил силы мириться со своим положением и подчиняться губернаторам с воеводами, которые уже приобрели традиционную привычку не уступать архиереям и проявлять свое превосходство над ними¹²⁷. Он, если и осмеливался жаловаться, то по необходимости, например, о «происходящих от канцелярии главного правления сибирских казенных заводов в преобидении святой Церкви и озлоблениях к клиру»¹²⁸, что она самовольно положила священнических детей в подушный оклад¹²⁹. Все недочёты сибирской жизни усилились за двухлетнее отсутствие архиерея. Ранее Антоний, не имея у себя твердой настойчивости, старался упрашивать¹³⁰ губернаторов, воевод, даже заводскую администрацию и др. – не обидеть церквей. Теперь эти же власти, в течение двухлетнего отсутствия архиереев в Тобольске, привыкли обращаться с управителями архиерейского дома, как со своими подчиненными.

Едва ли кто-нибудь из них ожидал твердого тона или отпора со стороны молодого архиерея, уже известного Тобольску по званию проповедника!

Арсений же знал, на что обратить там свое внимание. Под предлогом искания и соблюдения «государственного интереса», в Сибири более, чем в других епархиях, попирались церковные права и привилегии: в монастырях хозяйничали не монахи, многие здания у них отбирались под тюрьмы и военные постои, над всем духовенством тяготели опасности всевозможных «разборов» движимой и недвижимой собственности. Ещё митрополит Антоний Стаховский доносил в Синод, что люди духовного звания, начиная с 15 лет, разобраны в солдаты и есть опасение, что даже богослужение скоро будет совершать некому. На другой день по приезде, он уже нашел материал, о котором мог бы сообщить новой государыне, и, несмотря на свое утомление и болезни, пишет ей: «хотя и вижу некоторые от прежних несчастливых времен разорения здесь; однако же за болезнию не мог всего рассмотреть!» В непорядках он указывал не столько случайные корыстные явления, сколько общий дух «злохитроковарного врага Церкви», Остермана. При первом ознакомлении с епархиальными делами Арсений приходил к убеждению, что «не от нерадения архиереев пустуют церкви и новокрещенные лишаются наставлений, а от гонений нерассудных светских командиров, которые пастырское дело уничтожают»¹³¹.

Такое положение обусловливало и отношение Арсения к делам. Теперь враги Церкви сами подвергались ссылке: Бирон с дочерьми жил в его епархии, Остермана везли в Березов; а прежние опальные люди возвращались из ссылки. Изменялась и самая система государственного управления. Ко времени прибытия Арсения в Тобольск стали прибывать пострадавшие в минувшее царствование и в числе их явился к Арсению из Камчатки архимандрит Платон Малиновский. Арсений сам своею властью, без сношения с Синодом, дал ему клобук, монашеское одеяние и велел служить молебен в соборе, вместе с местным духовенством, по случаю известия о восшествии на престол новой государыни. Он уведомляет об этом императрицу и объясняет ей, что Платон против неё не виноват, а страдал по единой враждебной злости злохитроковарного врага Церкви святой и отечества Российского, плута Остермана»¹³².

Все ссыльные из духовных освобождены Арсением из заключений. Немалое число их он приблизил к себе. Кроме архимандрита Платона Малиновского, получил свободу игумен Иосиф Балбеков, Мелхиседек и др., отправившиеся тогда же в Москву искать восстановления своих прав¹³³. Арсений приблизил к себе сосланного в Сибирь за уклонение в униатство иеромонаха Гойлевича, имевшего певческие достоинства, – Лодыженского, который находился в ссылке по обвинению за принятие за рубежом католичества. Присоединивши его к православию, Арсений сам причастил его и исхлопотал ему быть в ведении епархиальном, а не воеводском¹³⁴.

Нельзя не заметить, что Арсений, для проведения своих распоряжений, любил выдвигать не местных лиц, а людей чуждых в своей епархии. В Сибири это понятно, потому что местное духовенство было малообразовано, полуграмотное. Развитые люди пользовались и у предшественника Арсения особенным доверием. Большую силу при митрополите Антонии Стаховском имел иеродиакон, Иоанникий Павлуцкий. На нём лежало все заведывание архиерейским домом. Сам Антоний откровенно сознавался в шутливом тоне пред Синодом, что Павлуцкий у него «и казначей и архидиакон, и судья, и господин». Его считали незаменимым в письменных сношениях со светскими властями¹³⁵. Остался Павлуцкий правою рукою и у Арсения. Самые щекотливые поручения его возлагались на этого иеродиакона¹³⁶. Он руководил молодым архиереем в постановке богослужебных обрядов¹³⁷, как человек опытный и старейший¹³⁸.

Хотя в Тобольске и существовала с 1731 г. духовная Консистория¹³⁹, но при Арсении, во все время шестимесячного управления его епархиею, она ничем себя не проявила. Напротив, центром епархиального управления, как и в старину, опять стал «архиерейский дом». Ей не было места для самодеятельности уже по одному тому, что, по своему внутреннему строю придаточного учреждения, она разрывала непосредственную связь архиерея с пасомыми, заменяя её канцелярскими промемориями.

Все распоряжения Арсения показывают упорную мысль объединить духовенство около себя, заставить его выбиться из-под угнетения светскими командирами и слушать одного своего архиерея. Тех своих управителей, которые не покидали привычки исполнять всё, что прикажет воевода или губернатор, он штрафовал и наказывал; и Синоду предлагал сделать общее распоряжение, чтобы духовенству, без ведома архиерея, не исполнять предписаний светских властей¹⁴⁰, не заставлять священников составлять исповедные росписи, так как это надо только для светских властей, чтобы им легче взыскивать для пополнения казны штрафные деньги за «небытие», у исповеди¹⁴¹. Он зорко следил, как относятся светские командиры к людям духовного ведомства и отважно вчинал борьбу с воеводами и губернатором, у кого бы из них ни замечал «преобидение Церкви». Прежде Петр Великий предписал митрополиту Макарию Тобольскому, в случае бесчинств со стороны бояр и воевод в Сибири, поучать их «сначала с умилением, а там и с прощением»;¹⁴² Арсений же, начиная прямо с прещения, обрушился на бесчиния сибирских властей с замечательною, никогда там не слыханною, смелостью; обращение у него совсем иное, чем у Антония Стаховского. Каждая из его промеморий к светским властям пропитана кипучим негодованием на допущенное ими нарушение церковных канонов и высочайших указов и, особенно, Духовного Регламента¹⁴³.

Таким образом, управление Арсения обратилось в упорную борьбу с церковными беспорядками и виновниками их. Её он применял даже к таким мирным областям архипастырского ведения, как насаждение веры, образования, а тем более к охранению своих архиерейских прав или неприкосновенности церковного имущества. Он боролся не против отдельных только лиц сибирской администрации, управителей, воевод, губернаторов, но и против целых учреждений: ближних местных, какова Сибирская Канцелярия, равно и столичных, особенно против Коллегии Экономии. Предметом его исканий была независимость духовного сословия, архиерейского суда и административного управления. Так, он настоял пред Синодом, чтобы тобольские духовные люди не более были отягощаемы в постоях, чем светские, а равно не были обидимы со стороны светского начальства¹⁴⁴.

Однажды в Сибирскую Губернскую Канцелярию забрали приказчика архиерейской Преображенской вотчины, Упадышева. На него донесли, что он наносил крестьянам побои, а ранее участвовал даже в разбое. В обвинение ему поставили слухи, будто, 14 лет тому назад, он с товарищами ограбил пермских купцов, зарыл добычу в скрытом месте и теперь подговаривал людей отправиться, под предлогом богомолья, в Соловецкий монастырь, разыскивать скрытый клад. По такому доносу забрали, кроме Упадышева, и других оговоренных крестьян из церковных вотчин. Узнав про это, Арсений грозно потребовал от Губернской Канцелярии отпустить арестованных, потому что они подсудны лишь ведению архиерея.

С несравненно большею настойчивостию Арсений отстаивал права независимости духовных лиц от светских судей. Его упорство в таких делах доходило до крайней раздражительности. На этой почве у него возникло столкновение с самим губернатором, Шиповым¹⁴⁵.

Владыке стало известно, что губернатор Шипов, в отсутствие архиерея в 1741 г., чрез секретаря Губернского Правления выведывал у попа Ермакова относительно исповеди поколотого казака Удимова, расспрашивал его, затем, и сам, а после этого Ермаков был засажен им в Тюменский монастырь на три месяца для покаяния, при чём, аресту подвергся, по распоряжению губернатора, ещё поповский заказчик.

Когда Арсений удостоверился, что Ермаков, действительно, давал какие-то сообщения губернатору, – то лишил его сана за то, что он нарушил печать тайны исповеди и, без ведома архиерея, оказал повиновение светской власти. Ему хотелось, однако, выяснить, какую роль играл в допросе губернатор и чего добивался он от священника; поэтому приказал иеродиакону Павлуцкому взять от Ермакова письмо на имя митрополита о том, что ему говорил на исповеди Удимов. Павлуцкий послал за Ермаковым пристава и взял от него требуемое письмо.

Оказалось, что Ермакова лишили сана слишком поспешно: об исповедных речах губернатору он не сообщал, а показал только о своей поездке к умирающему солдату для напутствия. Арсений в то время уже выехал из Тобольска в Москву и письмо Ермакова послали ему в Тюмень. Теперь торжествовал губернатор. Узнавши о производимом Павлуцким дознании по делу Ермакова, он потребовал последнего в Губернскую Канцелярию, чтобы подвергнуть допросу, – как он осмелился доносить на него архиерею? Бедный Ермаков оправдывался лишь тем, что своему владыке он подал не доношение, а «известие о совестных падежах» больного Удимова и о своих прежних показаниях в Губернской Канцелярии; не мог он, конечно, утаить о том, как его допрашивал Павлуцкий. Губернатор стал наводить справки о Павлуцком.

Между тем письмо Ермакова давало новый поворот делу: становилось ясно, что священник не заслуживал тяжелой кары, поспешно наложенной на него гневным владыкою; тем не менее Арсений нашел нужным жаловаться в Синод на губернатора: «по каким законам и откуда власть у губернатора разрешать печать тайны исповеди?» Почему он засадил священника своею властью в монастырь на покаяние, держал под арестом заказчика? Подозрительным казалось и то, зачем от губернатора пошли справки о подсудности духовенства и о поведении Павлуцкого; упомянута и прежняя коварная обида Шипова иркутскому священнику, Евлампию Иванову. По настоянию Арсения, от губернатора Шипова затребовали в Синод объяснений об его поступке с Ермаковым, о справках относительно Павлуцкого и о причине ареста духовных лиц без сношения с духовными властями. Из Синода дело передали в Сенат¹⁴⁶.

Миссионерское дело стояло в Сибири на таком положении, что не могло не раздражать Арсения. Христианское население отдаленных сибирских окраин было так редко, что считали не нужным открывать для них особые епархии. Там трудились миссионеры, посылаемые от Синода. Трудное дело миссионерства находило препятствия с такой стороны, откуда менее всего можно было ожидать, – именно: от начальников, воевод, приказчиков и других светских властей. Камчатские миссионеры требуют из Синода защиты от насилий со стороны своих же земляков¹⁴⁷, чтобы «камчадальские приказчики иноверцов ко крещению невозбранно допущали и взятков с них от того не брали, и обид и раззорений не чинили, о том в Сибирский приказ выслать указ». Подобные препятствия миссионерам повторялись и в Тобольской епархии.

При обнаружении таких притеснений Арсений брал под свое покровительство и миссионеров, и новокрещенных, а на притеснителей их писал грозные промемории и доношения.

Один священник, Михаил Степанов, почти 20 лет трудился среди вогулов около Пелыма над делом обращения их из язычества в христианство. Раз Пелымский воевода, Копьев, арестовал его по подозрению, что миссионер этот занимается у вогулов разменом своего ячменя на меха, тогда как мена мехов воспрещена указами и составляла монополию казны. По сообщению Копьева о таком подозрении его в Тобольскую Губернскую Канцелярию, священника потребовали в Тобольск; Духовная же Канцелярия, как и всегда, оказала этому распоряжению свое содействие. Как скоро Арсений узнал всё это из жалоб Степанова, то, прежде всего, оштрафовал приказных служителей Духовной Канцелярии за их содействие незаконным распоряжениям, а затем послал в Губернскую Канцелярию грозную промеморию. Он заявляет тут, что принимать донос на священника от ясашных новокрещенных не следовало Губернской Канцелярии и тем более допрашивать его «весьма не надлежало», так как не явился на допрос сам доносчик. И судить священника по гражданским законам, а не по церковным, в силу указов Петра Великого, нельзя. Нарушены, при этом, гражданские законы, по которым судить Степанова следовало не в Тобольске, а в Пелыме – на месте следствия. – При этом, Арсений указывает преступление Копьева, что он заковал Степанова в радостный день восшествия на престол государыни и не оказал в такой день никакой милости обвиняемому. Арсений предлагает Губернской Канцелярии строго расследовать, – сам ли воевода так предерзостно поступил, или по распоряжению свыше, грозно прибавляя, что о деле будет донесено, куда следует, так как это «дело высокое и нашему рассуждению не подлежащее». Степанова же будут судить у него, митрополита, и тогда лишь, когда доносители на него подадут свое челобитье в суд духовный.

Самое возбуждение дела о Степанове владыка считает необоснованным, заявляя, что, если впредь будут по таким изветам отвлекать миссионеров от их дела и подвергать подозрениям, то едва ли кто-либо согласится служить миссионерскому делу. – Сами светские управители имеют наклонность к дорогим мехам, как обнаружено следствием в Сургуте, и берут с инородцев не белками, а целыми мехами. Если бы священник одолжил новокрещенного хлебом, взявши что-нибудь с него, для покрытия своей нужды, из пушнины, или рыбы, птицы, ягод и т. п., как сознался Степанов, то вовсе не из корысти, преследуемой законом, пред которым более виновны сами воеводы. Впрочем, всё это пишется не в нарекание воеводам и не в защиту священников, но для того, чтобы показать, как ныне бедное священство гонят..., куют и бьют, яко злодеев». – «Почтенно требуем, дабы соблаговолено было священника Степанова из-под караулу свободить и прислать нашему архиерейству», – продолжает Арсений, здесь он будет судим, в случае виновности, по правилам святым и указам её императорского величества.

Потерпевшего от доноса, Степанова, Арсений перевел из Пелыма поближе к себе, в свою архиерейскую церковь в Тобольске. Губернская Канцелярия, видя свою оплошность, поспешила Степанова опять отправить в Пелымь, а Арсению представила, что, будто бы, Степанов сам просил послать его для разбора своего дела в Тобольск¹⁴⁸.

Подобные притеснения и препятствия миссионерному делу были и со стороны Томского воеводы, подполковника Никиты Миклашевского. Арсений писал о нём в Синод, что он новокрещенных инородцев за принятие православия даже бил на смерть плетьми, а одну новокрещенную женку отдал замуж за искрещенного татарина. Когда началось дело об этом, то Сибирская Губернская Канцелярия настаивала произвести дознание и учинить решение в Тобольске. Но Арсений, на опыте изведавший подследственное состояние, решительно не согласился с этим, потому что переезды из Томска в Тобольск неудобны для лиц духовного звания, обязанных жить при пасомых, а равно и для новокрещенных, которых, как преступников, станут содержать в Тобольске под караулом. Подобная следственная постановка ведет к намеренной волоките и к притеснению новокрещенных, что указами Петра Великого запрещено. Арсений проектом распоряжений Синода, чтобы местом разбирательства назначить Томск и новокрещенных под арестом не держать. Иначе они, «устрашены бывше светскими злоковарными, лихоимственными следствиями – произвождениями, не будут иметь охоты ко св. крещению»¹⁴⁹.

Резкие действия Арсения Синод не только не осудил, но признал их «защитою Церкви», как бы утесняемой от произвола правящих особ и отдельных светских учреждений, стоящих на страже государственных интересов.

В донесении его Синод «усмотрел важную причину (повод) в защиту Церкви и прав её» и представил самое донесение в Сенат¹⁵⁰.

Еще настойчивее защищал Арсений церковно-имущественное право. Борьба на этой почве сразу определилась и резко выделила Тобольского владыку, как противника Коллегии Экономии. Вопрос о независимом праве Церкви на владения, с одной стороны, и необходимости государственного ограничения его, с другой, – волновал представителей Церкви и государства противоположными жгучими жизненными интересами. В то время, как светские власти говорили, что церковные имения слишком велики и богаты, духовенство на себе испытывало одну скудость и необходимость даже в помощи себе.

Стремясь отстранить гражданские власти от посягательства на миссионерские, административные и судебные дела своего ведомства, Арсений, исходя из идеи независимости Церкви, не мог допускать их посягательств на церковную собственность. Идея вылилась у него в его многочисленных промемориях и представлениях, в горячих, часто несдержанных, резких выражениях, в указаниях на исторические примеры и законодательные распоряжения реформенного периода и в общих нравственных требованиях.

В Сибири светские лица не стеснялись в своих отношениях к церковному имуществу. Этим возмущался ещё робкий предшественник Арсения, митрополит Антоний, который раз доносил даже в Синод о таких вопиющих обидах Церкви и клиру, что Синод постановил сообщить об этом Сенату¹⁵¹. Церковными доходами на Екатеринбургских заводах, до прибытия Арсения, всегда распоряжалась заводская администрация. Узнавши об этом, владыка потребовал себе справку со всех повытьев о подобных попытках светских лиц к распоряжению церковною собственностью. В доставленных справках оказалось много пищи для болезненного раздражения Арсения: во-первых, Екатеринбургская заводская Канцелярия писала дерзостно ещё митрополиту Антонию (Стаховскому) не производить никого в священный чин без её ведома и свидетельства: во-вторых, та же канцелярия рассылала указы, где, какому попу быть на месте; в-третьих, брала под суд священников и держала их под караулом; в-четвертых, разломала каменное здание церкви, оставивши одну ветхую деревянную¹⁵². – Возмущенный этим, Арсений пишет в Синод доношение, полное негодования. Очевидно стало, по его усмотрению, что заводским заправителям и церковь стала не нужна. «Оказывается, – характеризует он положение с обычною желчною иронией, – архиерею нечего и делать в Сибири; властью губернатора уничтожаются церкви, определяется духовенство на места, губернатор завладел судом и делами о раскольниках. Что же за власть и какие права остались у архиерея?»

По такому представлению Арсения Синод истребовал от Сената распоряжение, чтобы Канцелярия завода не вступалась в епархиальные дела.

Не мог не поразить духовных и светских властей того времени протест Арсения против распоряжений церковными имуществами Коллегией Экономии, которая и существовала, собственно, для этого.

После того, как Арсений отказал отставному прапорщику Корсунскому в приеме его на пропитание, он внимательно стал всматриваться в ряд вторжений Коллегии Экономии в имущественные права сибирских монастырей. Оказалось, что в продолжение двухлетнего отсутствия архиерея в Сибири оттуда посылались указы на имя архиерейских приказных о приеме отставных военных на пропитание и что два таких офицера уже в 1741 году приняты в монастыри, потому что управители архиерейского дома не смели возражать на «указы» Коллегии Экономии. Теперь явился к Арсению опять тот же прапорщик Корсунский и на этот раз с новым указом к владыке от 23 сентября. Помимо приказания принять Корсунского, здесь Коллегия Экономии разъясняла молодому архиерею, что отставные военные посылаются в монастыри на содержание со времен Петра Великого, в силу соглашений Синода с Сенатом. Для большего убеждения присоединена была угроза, что, если владыка и впредь будет поступать так, как в Нижнем с Корсунским, то Коллегия представит о том, куда следует.

Однако, все доводы для Арсения показались не только не убедительными, но и оскорбительными. Одновременно с этим указом из Коллегии Экономии прислали другой указ от 9 октября, принять ещё одного офицера на монастырское содержание. Теперь уже Арсений пишет письмо, 12 января 1742 г., к самой императрице: «Коллегия Экономии пишет мне «указами» чего и во определении¹⁵³ не бывало, чтобы нашей братии, преосвященным архиереям, кроме приказных наших служителей, быть в команде Коллегии Экономии, кроме высочайшей и высокоповелительной монаршей власти вашего высокопресветлейшего императорского величества и св. правительствующего Синода. И ежели мне, по настоящему, в здешней Сибирской епархии пастырю, не последует скорая высокомощная в оборону от вышереченной Коллегии Экономии вашего императорского величества высокоматерная милость, то оная Коллегия Экономии, по своей продерзости, не токмо присылкою, без рассмотрения, офицерства, но и другими приметками, может весьма нас утеснить и поработить себе, отчего имея всемерно не малое опасение, припадая всесмиренно и к высочайшему вашего императорского величества матерному милосердию, всеподданнейше молю от оных нападок всемилостивейше оборонить и повелеть дать время, чтобы мне возможно было, о состоянии всей епархии рассмотря, всеподданнейше о всём вашему императорскому величеству обстоятельно представлять. Ныне же, с первого моего приезду, о оскудении здешних бедных монастырей ещё мало отчасти известно становится, не без скорби пребываю, а надеюсь, что по рассмотрении и более может оказаться».

«Здесь же нам едина утеха при Тобольску имелася в селе Абалацком, отстоящем в 23 верстах от града, построенная церковь и с давних лет, по явлению Божия Матере, при которой и келии архиерейские на приезд устроены. Но ныне и то от нас и от граждан здешних отъято. С печалию всех здешних обывателей, которые часто туда всегда хаживали для молебствия, за содержанием секретных некоторых арестантов от прошлого 1738 года, которых бы можно было содержать, где надлежит, и, кроме того, народного публичного в сокровенном и приличном где другом месте, дабы тем не отдалить народа от прихождения к той церкви святой на молитву; так же бы и нам беспрепятственно возможно было туда ездить и иметь постой и упокоение во своих келиях, которые ныне, без допущения к ним, заняты»¹⁵⁴.

Одновременно с письмом к императрице, Арсений посылает в Синод всю переписку Коллегии Экономии с Тобольским архиерейским домом в копии¹⁵⁵, чтобы показать, как зорко она следит за остатками в монастырях денег и хлеба, а также и убылых монашеских порций, и, по появлении этих остатков, не справляясь с местными епархиальными средствами и условиями, немедленно насылает отставных солдат для содержания.

Арсений напоминает Синоду, что Сибирская епархия, по скудости церковных средств, всегда освобождалась от рядовых епархиальных повинностей: с неё не взималось даже обычного школьного хлебного сбора. Остатки в монастырях и убылые порции, действительно, значились в минувшие годы; но это было в 1735 году, когда много монахов расстрижено и убавлено служителей. Теперь невинно расстриженным в минувшее царствование сан опять возвращается, дозволены и новые пострижения, так что остатков никаких не предвидится. Побогаче других монастырь Далматский, но и там монашеский состав пополняется. Если и будут там остатки, то лишь для некоторых солдат, а не для офицеров, содержащихся обыкновенно на большом жалованьи от монастыря. Средства там необходимы для построек, чтобы не запустить всё.

Требуя от Синода защиты от Коллегии Экономии, Арсений уверяет Синод, что иначе она, «по своей продерзости, не только присылкою, без рассмотрения, офицеров в бедные моей епархии монастыри на пропитание с великим им жалованьем, но и другими приметками может весьма нас утеснить и поработить себе. А по мнению моему, что великое чести архиерейской уничижение, что, (не только ко мне, архиерею), и к подчиненным нашим пишет оная Коллегия «указами», якоб они, члены Коллегии Экономии, наши помещики, а мы – их приказчики, против всего светского обычая и прав, для того, что каждая ровная команда с командою имеет с собою надлежащие сношения благопорядочно; да и никогда от века того нигде не слыхано, чтобы кто состоял в своей команде, а слушал указов другого командира. А надлежало бы оной Коллегии Экономии, и весьма прилично, иметь сношения с самими нами, преосвященными архиереи, промемориями. И потом, к подчиненным нашим архиерейским правителям указов будет посылать им не для чего, которые состоят в полной нашей архиерейской власти, им же, не доложа нам, и делать ничего не повелено. И потом, лучше им по определениям нашим благопорядочно без затруднения то исполнять, как усмотрено и заблагоразсуждено будет самими нами, нежели от дальней посторонней команды, которая временем не может о деле и знать обстоятельно»¹⁵⁶.

В обоих своих докладах, и Синоду¹⁵⁷, и императрице¹⁵⁸, Арсений выражает свой решительный протест против хозяйничания Коллегии Экономии монастырскими средствами. Её предписания, столь недавно молчаливо исполняемые самими членами Синода, он называет «предерзостными». Императрицу он просит защитить от утеснений Коллегии Экономии, а членам Синода, в виду своего мнения, советует, что пора перестать архиереям считать приказчиками, а коллежных светских чинов – своими помещиками, пора также запретить своим подчиненным духовного ведомства слушать предписаний и распоряжений светской власти, так как настоящий командир их – не светская власть, а свой архиерей.

В этих докладах Арсения смело указывалось на злоупотребление Коллегиею Экономии своею властью. Арсений заставил её не только объяснить свои действия, но защищать самое свое существование. Благодаря толчку из Сибири, появились неоднократные справочные экстракты¹⁵⁹ о причинах возникновения её, а также и о правах её распоряжаться церковным достоянием, в чём ранее Арсения никто не сомневался. В таких экстрактах Коллегия Экономии настойчиво старается доказать, что она продолжает дело Монастырского Приказа. Все права и полномочия Приказа она присваивает к себе. И для этого приводит те лишь сведения, которые давали ей повод к ограничению церковных владельцев в распоряжении их имениями и право вмешиваться в управление ими. Ею упоминаются лишь высочайшие указы и желание Петра Великого отстранить монахов от управления вотчинами и остатки с них отдавать на богадельни, на бедные монастыри и на общественную благотворительность; в подробности излагается, как, по мере нужд военного времени, ограничивалось содержание монахов (1701 г., 1707–1711 гг.), точно высчитывались остатки, поступавшие в распоряжение Монастырского Приказа, отмечалось, что, хотя император, при учреждении Синода, в 1720 г., и отдал духовенству в управление церковные вотчины и суд над крестьянами, но Монастырский Приказ всё ещё следил за правильностью сборов (1722 г.), а в монастырях продолжали держать на содержании отставных военных (1722–1723 гг.).

Свое возникновение Коллегия Экономии объясняет так: Петр Великий, заботясь об устройстве синодальных дел, хотел при жизни своей отделить вотчинные дела от духовных, чтобы синодальные члены решали одни только духовные дела, а не касались вотчинных. За кончиною его проект не осуществился. Императрица Екатерина I, исполняя мысль своего державного супруга, 1726 г. 12 июня, повелела разделить Синод на два аппартамента: духовный и светский, то есть, собственно Синод, внимание которого должно было сосредоточиться на духовных делах всей Церкви, и на Коллегию Экономии, состоящую из 5 персон, для заведывания церковными вотчинами. Коллегия Экономии, с самого возникновения, стала руководиться в своей деятельности прежними высочайшими указами на имя Монастырского Приказа. Она заведывала посылкою отставных военных в монастыри (1731 г.), ругою духовенству (1736 г.), в заведывание её перешла раскольническая контора (1736 г.) и, наконец, она отдана в ведение Сената. Вслед затем, она стала управлять не только монастырскими, но и синодальными вотчинами (1738 г.); а в 1740 г., для более правительного сбора доходности, все, так называемые, «заопределенные» вотчины перешли в полное её владение. – Таким образом, по справке, наведенной самою Коллегиею, выходило, что она вполне и всегда зависела лишь от Сената. Особенно ею подчеркивалось, что на службе у архиереев никогда она не бывала, потому что возникла по желанию Петра Великого взять от духовенства управление церковными имениями, «не ради раззорения, но ради лучшего исполнения монашеского обещания». При этом, члены Коллегии любили вспоминать взгляд Петра Великого на современное ему монашество: «понеже древние монахи сами себе пищу промышляша и общежительно живяше и многих нищих от своих трудов питание, нынешние монахи не токмо нищих не питание от трудов рук своих, но сами чуждые труды поядоша и начальные монахи во многие роскоши впадоша, а подначальных монахов в нужную пищу введоша и вотчин же ради свары, смертные убийства и неправедные обиды многи сотвориша»¹⁶⁰.

В действительности же было совсем не так, как толковала Коллегия Экономия. Когда указом 1726 г. Коллегии Экономии вверялись в церковных вотчинах «суд и расправа, а также смотрение сборов, экономии и прочее», то члены Синода скоро увидели в этом опасность, как бы управление деревнями со всем не ускользнуло от них. Верховники разделили сначала Сенат на два аппартамента. Разделивши так же и Синод, проектировали посадить во второй его аппартамент, кроме двух светских лиц, ещё и две духовные персоны¹⁶¹. Потом уже стали выясняться замыслы верховников самим следить за решениями духовных дел первого аппартамента, а контроль над экономией церковных имений второго аппартамента вручить Сенату. Таким образом, дело клонилось к нарушению равенства Синода с Сенатом, к чему синодальные члены всегда относились очень ревниво. Тревога в Синоде усиливалась опасением, что, при коллегиальном составе второго аппартамента из одних 5 светских лиц, там не станут сообразоваться ни с какими желаниями духовенства. Поэтому, в Синоде стали изобретать меры для обеспечения воздействия своего на членов новой Коллегии. Члены Синода имели ещё силу настоять на подчинении её себе, назвавши её «Коллегией Экономии синодального управления» (29 сентября 1726 г.). Они взяли на себя и заботу набрать членов для новой Коллегии из людей духовного ведомства, чтобы можно было с ними сноситься «указами», как с членами подведомственного себе учреждения. Чтобы придать второму аппартаменту значение провинциального учреждения, настояли поместить её не в Петербурге, а в Москве¹⁶². Старания Синода, однако, мало обеспечили повиновение коллежских членов. Мысль Петра Великого об отыскании остатков в церковных имениях упорно держалась в обществе, в государственных учреждениях; привилась она и в Коллегии Экономии. Кроме того, близость её интересов с заботами Сената об исправности подушных и всяких платежей с церковных крестьян заставляла её приноровляться к видам Сената. Всё это не могло не раздражать архиереев. В 1727 году Ростовский архиепископ, Георгий Дашков, выражает свой протест против действий Коллегии Экономии: «происходит у духовных такой непорядок, какова исконно не бывало. У архиереев, и монастырей с церквей собираются сборы, так и деревни отрешают, а определяются... на госпитали, на нищих..; архиерейские дома и монастыри, уже инде и церкви, чуть не богадельнями стали»¹⁶³. Коллегия Экономии в избытке наполняла обители всех епархий отставными солдатами и сумасшедшими колодниками. Духовенство стало смотреть на нее, как на ненавистный, теперь уничтоженный, Монастырский Приказ, да и называли её прямо «Приказом». При взаимных неладах сборы с церковных вотчин взимались неисправно, недоимки с крестьян возрастали и чувствительно отзывались на государственной казне. В 1738 году, под предлогом лучшего сбора недоимок, порвали и номинальную зависимость Коллегии от Синода: её отдали в ведение Сената. Теперь она уже стала описывать монастыри, церкви, количество монахов, служек, крестьян. Так как она стала орудием подчинения духовенства правительственным соображениям и чрез неё проводились все виды разборов, то духовенство всё более и более ожесточалось против неё. Епископы и члены Синода в стеснительных материальных обстоятельствах отдельно, каждый себе, выпрашивали льготы и привилегии для своих церковных вотчин; но никто из них не доходил ещё до смелости защищать общее положение угнетаемой Церкви. И вот раздался голос из Сибири о «преобидении Церкви» от светских властей.

Со времени Петра Великого указов о церковных имениях появилось много. Сила давления на церковноимущественное право стала зависеть от степени государственных нужд в деньгах, от прочности на престоле царственных особ и от внутренних политических колебаний¹⁶⁴. Всё это отражалось на законодательстве о церковных имениях, начиная с Петра I до самой Екатерины II, так что уже до Арсения распоряжений об этом издано вполне достаточно для применения приказной ловкости в доказательствах самых противоположных положений.

В знании и применении таких указов не менее искусным, чем члены Коллегии Экономии, оказался и Тобольский владыка. Артистически пользуясь указным материалом¹⁶⁵, он возражал, что значение высочайших указов о недвижимых имениях Церкви – временное. При Петре Великом оно вынуждалось истощением государственной казны и неотложною нуждою устроить инвалидов Великой северной войны. В минувшее же царствование во главе правительства стоял злой и коварный враг церкви Остерман, который не признавал другого права, кроме политики, и сборы с духовных вотчин равнял с раскольническими штрафами. Кроме Остермана, никто не сомневался в независимом, каноническом и историческом праве владения собственностью: но одно духовенство считало его неотъемлемым: упоминаемые Коллегиею Экономии указы – не единственные. Часто появлялись указы, освобождающие духовенство от наложенных тягостей; так, например, ещё имеют силу указы 1623 г. и 1741 г. об освобождении монастырей от посылки в них инвалидов на содержание. В основе таких указов лежит независимое право духовенства на имения, праве собственности и распоряжения. Сам Петр Великий не только не хотел изъять из ведения Синода церковные имения, но лишь только возник Синод, то сам возвратил его ведению все церковные вотчины в личное распоряжение архиереев и настоятелей монастырей¹⁶⁶.

Когда, таким образом, отношения владыки с представителями гражданского управления Сибири обострились до крайности, когда протесты с его стороны заставили самую Коллегию Экономии, которой везде привыкли оказывать повиновение, отписываться, когда можно было ожидать новых столкновений Арсения с светскими властями в области укоренившихся беспорядков; тогда общее напряжение разрешилось неожиданным обстоятельством. 28 января 1742 года в Сибирскую Канцелярию, по немецкой почте, пришло предписание от высших петербургских учреждений, от Сената и Синода, чтобы ею было оказано всевозможное содействие беспрепятственному выезду владыки из Тобольска до самого Петербурга, как это определено указом 1721 года для архиереев, едущих в Св. Синод, именно: снарядить подводы, выдать деньги для проезда не только в Петербург, но и обратно из Петербурга в Тобольск¹⁶⁷.

Все сибирские власти, получивши такое предписание, поспешили проводить от себя грозного владыку с понятным страхом и облегчением.

Возбужденные Арсением дела были в полном разгаре и оставались неоконченными. Собравшись наскоро в путь 1-го февраля¹⁶⁸, он взял с собою, помимо дорожной свиты, до Тюмени несколько секретарей, которым дорогою отдавал последние приказания. Ехал и Павлуцкий, которому дорогою Арсений дал словесную инструкцию, как ему допросить Ермакова, пострадавшего от губернатора Шипова. Дело с губернатором разгоралось. Из Консистории сообщали Арсению, что Шипов из злобы чинит обиды и архиерейскому дому, а именно: послал ложное сведение в Сенат, что в Сибири мало строевого леса и намеревается рубить лес из архиерейской дачи на артиллерийские надобности. Но Арсений оставил в Сибири все поднятые и нерешенные дела и быстро ехал в Петербург. На обратный путь туда потребовалось не 8 месяцев, как вперед, а только 1½ месяца. Всего 40 дней (с 20 декабря 1741 г. по 1 февраля 1742 г.) Арсений правил Сибирскою епархиею, но за это краткое время им произведен не малый переполох в правящих сферах.

Хотя ссоры между владыками и губернаторами в Сибири имеют традиционное явление; к ним уже здесь привыкли, как к домашним событиям, разнообразившим неприглядную сибирскую жизнь¹⁶⁹; но при Арсении они приняли вид упорных столкновений. Но после 20-летнего управления Тобольскою епархиею Антония Стаховского, который всегда просил и унижался при таких же «нападениях» светских чиновников на духовенство, деятельность Арсения Мацеевича представляется небывалою в Сибири.

Большая часть исследователей объясняют все факты сибирской деятельности Арсения исключительно его «упорным характером». Широк был простор для сибирского бесправия, много представлялось случаев Арсению обнаружить боевой природный характер, развившийся и окрепший с молодых лет у него в погоне за неизведанными приключениями в Сибири и на отдаленных побережьях Ледовитого океана.

Действительно, поразительна ничем непоколебимая настойчивость его, удивительно и его упорство, в борьбе с противниками. Но объяснять всё, что сделано им в Сибири одним характером было бы не полно и бессодержательно. Нельзя не обратить внимания, что у него, в продолжение 20 лет, упрямство шло в одном направлении и проводилась неизменно одна идея, – идея самобытности Церкви и её задач. ещё со времени Петра Великого духовенство, во главе с Синодом, высказывало недовольство сильными петровскими учреждениями, что там поступают «не по указам и зело дерзостно»¹⁷⁰.

10 лет тому назад Арсений, видя слабость Антония Стаховского в управлении епархиею, мог только негодовать и бежать от «сибирских порядков». Теперь же, при давнишнем знакомстве с ними, уже сам получил власть управления¹⁷¹. Он явился не случайным деятелем, но лишь типичнейшим выразителем общего настроения всего духовенства, начинающего стряхивать с себя тягости минувшего царствования.

Непоколебимая убежденность изливалась у него в резких промемориях и выработала своеобразную особенность языка их. Если указывать на характер Арсения, как источник его столкновений в Сибири, тогда ничем необъяснимо, что сибирское духовенство, несмотря на мимолетное управление его, хранит о нём память, как о владыке, умевшем «стоять за правду», а тем ещё менее объясним успех его боевых предприятий в Петербурге.

Там все действия Арсения, все его распоряжения, несмотря на резкость их, встречены с единодушным сочувствием всеми архиереями. Три такие представления Арсения из Сибири Синод, по получении, отослал в Сенат и удачно истребовал оттуда поддержку начинаниям его. Светским сибирским властям посылали выговоры и наставления, чтобы не брать духовных лиц под караул без сношения с архиереем¹⁷²; губернатора Шипова, вследствие жалобы Арсения, даже арестовали; Коллегии Экономии предписали: «впредь солдат на прокормление (в Тобольскую епархию) не посылать и в той епархии архиерея указами, яко своего подчиненного, ордировать не повелено и указом её императорского величества запрещено; и в такой его обиде надлежащая сатисфакция учинена; ежели и впредь случится писать, то сноситься с ними промемориями»¹⁷³. Сенат должен был издать указ, чтобы Сибирский губернатор, вопреки указу Петра Великого, не брал духовных людей в светские судебные места, без сношения с духовным начальством, а равно архиерейских служителей домовых и приказчиков¹⁷⁴. Только в Сенате отметили резкость выражений Тобольского архиерея и постановили подвергнуть его выговору «за уразительные выражения» против Коллегии Экономии, употребивши которые, он поступил неосмотрительно и вопреки указу Петра I»; впредь же за допущение таких выражений угрожали подвергнуть его штрафу¹⁷⁵. Но этот первый выговор с предостережениями даже и не дошел по своему назначению. В то время Арсений уже выезжал из Тобольска на торжество коронации.

Он обнаружил в себе способность, редкую в синодальную эпоху, – не только отделять задачи Церкви от стремлений правительства, но ещё и критически относиться к распоряжениям светских властей. В отличие от других архиереев, он не всякое распоряжение правительственных учреждений считал «самонужнейшим» делом для архиерея, а смотрел, – согласуется ли оно с достоинством Церкви и её представителей и соответствует ли смыслу Духовного Регламента. Сибирские обычаи взаимоотношения властей для него были неубедительны. Он объявил смелый вызов притеснителям церкви.

Во всех его столкновениях ясно намечена идея, которая жила со времени Петра Великого, – именно, – идея отношений светской власти к духовной. По словам Арсения, со стороны губернатора были постоянные «нападения», и сам он решился не оставлять «без обороны» Церкви. По доношению его в Синод на губернатора Шипова: «губернатору вся Сибирь с её лесами стала мала, архиерейская же дачка и одна, да показалась ему великою: хочет он и ту опустошить!»¹⁷⁶.

Считая архиереев носителями церковной власти, Арсений имел своею целью объединить около себя, как духовного «командира», все сибирское духовенство и, вместе с тем, внушить ему сознание важности церковного дела.

Деятельность его была внушительна и памятна, но осталась бесплодною. Причины неудач лежали не в одной кратковременности его управления, а во внутренних препятствиях. Как можно было внушить духовенству сознание собственного достоинства, когда священники были полуобразованные, когда немногие из них могли и видеть грозного владыку, выехавши для этого из тундр и болот в малицах, на оленях, собаках и, при том, на короткое время, чтобы справить только свои пастырские нужды? Для сплочения, запуганного властями, духовенства требовалось не одно поколение образованных людей и целый переворот убеждений.

Между тем Арсений выказал резкость вдруг выдвинутого на высоту человека, характер которого не был отшлифован опытом и служебными отношениями. Так же круто обошелся он и с существующею в Тобольске школой: вместо поддержки налаженной системы образования, он сделал разбор ученикам, уволивши великовозрастных; думал, затем, упростить и обучение изгнанием из школы латинского языка, не имеющего в Сибири практического применения.

Приготовления к коронации – Милости императрицы духовенству – Проект Амвросия и Арсения о преобразовании всей Церкви – Перевод Арсения в Ростов и назначение членом Св. Синода – Арсений в Синоде и новый тон синодальных решений – Дело о заседании по степеням и о присяге для духовных лиц

Новгородскому архиепископу не трудно было настоять о назначении Арсения в состав высшего духовенства на торжества коронации, так как он, совместно с графом Петром Семеновичем Салтыковым¹⁷⁸, сам распоряжался приготовлениями к ней.

К тому же Арсений один из всех русских архиереев имел сан митрополита¹⁷⁹. Императрица тоже была расположена к нему. После одной из своих аудиенций у государыни Амвросий словесно объявил в присутствии Синода, что высочайше повелено Тобольскому митрополиту быть в Москве. Пошли спешные распоряжения, чтобы Арсений выехал из Сибири теперь же, по зимнему пути, и с подобающею владычною помпою, с достаточным количеством светских и духовных служителей. Деньги на проезд велено ему взять из Тобольского архиерейского дома¹⁸⁰.

29-го марта Арсений приехал в Москву и остановился в Ново-Cпасском монастыре¹⁸¹. Явившись в Синод¹⁸², он встретился там с новыми лицами и настроениями. 8 января уже распечатали книгу «Камень Веры»¹⁸³, чего не могли добиться от правительницы, Анны Леопольдовны. В этот самый день, 29 марта, новый обер-прокурор Синода, князь Як. Петр. Шаховской, настоятельно требует от Синода ускорить дело освобождения невинно заключенных в минувшее царствование.

Пользуясь добрым расположением императрицы, архиереи внушали ей приятную обязанность ознаменовать начало своего царствования¹⁸⁴ льготами Церкви и добрым отношением к страдальцам Аннинского правительства. Ранее одно упоминание «разборов» было страшно духовенству; теперь добились распоряжения об ином «разборе». – разборе ссыльных и заключенных, об освобождении всех, кто невинно нес в предыдущие правления политическое наказание. Обер-прокурор не только поддерживал в этом архиереев, но даже сам настойчиво¹⁸⁵ напоминал Синоду окончить разбор ссыльных до коронации. Вины многих, потерпевших заключение, Синод и узнать ни откуда не мог¹⁸⁶. О самом существовании заключенных узнавали в Синоде иногда по ходатайству сторонних лиц¹⁸⁷, или от приехавших из сибирской ссылки и поведавших о страдальцах в Камчатке, Охотске¹⁸⁸ и др. местах. Синод послал туда указ освободить из монастыря в Тюмени дочерей Бирона и некоторых из князей Долгоруких¹⁸⁹. В Тайную розыскных дел канцелярию 9 марта послали требование из Синода отдать всех осужденных духовных лиц в Синод, а 12 марта подтвердили свое требование¹⁹⁰. Теперь смело запрашивали далее Кабинет ссыльных¹⁹¹. Посланы также в епархии запросы о страдальцах, находящихся там. Многих не досчитывались. Архангельский архиерей доносил, что находящийся в его епархии в ссылке Коломенский епископ в Николаевском Корельском монастыре умер. Уцелевшим возвращали, по возможности, прежнее их положение: бывший Воронежский епископ, Лев Юрлов, помещен на покой в Чудов монастырь; Платон Малиновский получил прежнее место в Синоде¹⁹². Отдельные монастыри тоже просили властей убрать из монастырских помещений, стеснявшие их постои, солдатских лошадей¹⁹³, провиантские канцелярии¹⁹⁴, колодников¹⁹⁵. Расстриженные, штрафованные сами подавали просьбы о возвращении себе сана и о сложении штрафов¹⁹⁶. Подаются просьбы и впредь оградить людей духовного ведомства от произвола светских властей¹⁹⁷. Результаты общего движения скоро обнаружились: появились высочайшие указы об освобождении дворов духовных лиц от натуральных повинностей¹⁹⁸. Такое бодрое уверенное настроение было в Синоде по прибытии туда Арсения. Главное внимание обращено на его епархию потому, что там было наибольшее количество жертв Аннинского правительства. Князь Шаховской, старавшийся теперь заискивать пред духовными лицами, старался быть «учтивым» и с Арсением, к которому с уважением относилась и императрица: не без расчета угодить Арсению князь, при входе его в присутствие Синода, поднял вопрос о скорейшем освобождении ссыльных. Когда же тот «взял благословение Синода и вышел из присутствия», вместе с ним оставил собрание и обер-прокурор¹⁹⁹.

До коронации оставалось несколько дней. Среди духовенства пошли тревожные слухи, что коронование будет особенное. Говорили, будто бы, приближенные императрицы убеждали ее, чтобы корону возложил на нее не архиерей, а высший сановник государства, кабинет-министр князь А. М. Черкасский. Но государыня отвергла такого «коронатора», предложенного, как говорил Арсений «атеистами», а пожелала, чтобы короновал ее первенствующий архиерей. С тех пор Амвросий часто по делам будущей коронации бывал у царицы; привозил с собою во дворец и Арсения. В хлопотливых приготовлениях к торжеству императрица держала себя пред ними непринужденно, отношения её к ним были полны доверия. Тут, в присутствии этих надежных людей, она забывала о «несчастнорожденном» малютке-императоре, перевозимым по России в поисках ему места заточения²⁰⁰; забывала и угрозы, раздававшиеся по адресу её, в продолжение 10 лет, засадить в монастырь за сочувствие ей со стороны русских людей, за её права на престол, за самый веселый её характер²⁰¹. Раз Арсений был свидетелем такой сцены. Молодая царица, полная жизнерадостных хлопот в приготовлениях к коронации, примеряла на себя царскую корону. Амвросий стал показывать ей, как корона будет возложена на нее при венчании на царство, при этом, указал внутри венца выдававшийся «некоторый бралкаит, могущий зацарапить», и высказал опасение, чтобы не случилось этого во время коронации. «Не опасайтесь, – ответила императрица, – вы налагайте корону на меня с исподтиха, а я буду сама знать, как ее на себе поправить»²⁰². При коронации 25 апреля так и случилось: поддерживая сама корону, она помогла архиерею надеть ее на себя. Льстецы императрицы, по этому поводу, в восторге отметили, что она сама возложила корону на себя²⁰³.

Торжество коронации соответствовало радости народной. Приветственную речь императрице говорил архимандрит Димитрий Сеченов²⁰⁴. В словах проповедника раздавались осуждения всему не русскому; с церковной кафедры не боялись обвинять бывших правителей в том, что, находясь у кормила правления в продолжение многих лет, не заботились о православной вере, гнали духовных лиц, расстригали и казнили. Участвуя в коронации, Арсений, вместе с Амвросием, сделался советником императрицы по важнейшим церковным делам. Он говорил не о случайных милостях духовенству, а о коренном переустройстве существующего управления русскою церковию: что надо уничтожить и что можно вести здесь, без нарушения петровских начинаний.

Приехавши в Москву 29 марта, уже к 15 апреля он написал обширный доклад²⁰⁵ «о благочинии церковном» для представления императрице. Кроме него, доклад подписал и Новгородский архиепископ. Здесь, подробно сказавши об основании Христом Церкви на земле, Арсений доказывает, что власть апостолами передана архиереям и утвердилась за ними²⁰⁶. Он приводил подробные доказательства этого из священного писания, церковных преданий и истории.

Если бы кто стал разорвать и вступаться в таковое право архиереев, тому казнь от апостолов и от Бога горшая, чем Дафану и Авирону; таковой казни достойны еретики, лютеране и кальвины. Таинство священства до сего времени никакими пронырствами не могло бытие истреблено, хотя не имеет ни меча, ни гражданской силы. В Церкви ничто не должно быть подчиняемо гражданскому суду и управлению. Цари хранили независимость Церкви, ограждая ее своими уложениями; так, император Юстиниан грозит наказаниями за отдачу духовного лица мирскому суду. Приводить все такие примеры, «изнемогает слово и не допускает время». Довольно упомянуть Петра Великого, его уважение к духовному чину» и всемилостивое, в Духовном Регламенте показанное, от губителей и разорителей церковных имений защищение». Древние цари уважали мнения архиереев; так Юстиниан Великий уступает голосу собора в вопросе о Приснодеве Марии, вопреки собственному мнению. И только те цари вступали «нахально» в церковные дела, в духовный и гражданский суд..., которые ересьми были повреждены», в роде «звероименитого Льва Армянина». Сначала, в апостольское время, епископы считались все равными, а потом, для защиты веры от еретиков, назначены, как гласит 34 апостольское правило, старейшие из них, – архиепископы и митрополиты для совместных с подчиненными епископами ведений церковных дел. Христианские цари дали старшинство пяти епископам, назвавши их патриархами. Вселенские соборы это утвердили. Русскому митрополиту дано от патриархов первое место после Иерусалимского. Святители Петр, Алексий и Иона «прославили и в крайнюю святость произвели архиерейский престол московский». Для большего же прославления московского престола и русского самодержавия учреждено патриаршество. Вселенские патриархи все на это согласились. Иерусалимский патриарх Иеремия тогда говорил царю, что патриаршество в России превеликое дело: ветхий Рим пал аполлинариевою ересью, вторым Римом владеют агаряне; Русское же царство стало третьим Римом, который «благочестием всех превзыде», и царь русский – один под небом – христианский царь. Ради таких причин тогда постановлено, чтобы быть в Москве патриарху на веки. По своей важности и участию всей вселенской Церкви, учреждение в России патриаршества равносильно постановлению вселенских соборов и не могло быть изменено.

Не хотим спорить и о Синоде, который, для лучшего управления и порядка, учрежден Петром Великим, вместо патриаршества, говорят докладчики. Определение свое император также посылал на утверждение к тем же «четверопрестольным патриархам». Но если сравнить установление Синода с патриаршею аппробацией о необходимости патриаршества в Москве, то первое из них не имеет твердых оснований «и очень будет слабо». Грамота о Синоде имеет силу и дорога только потому, что ее подписал Петр Великий. Но во-1-х, ее нельзя считать соборным постановлением уже потому, что она противоречит учреждению русского патриаршества «на веки». Вселенские соборы никогда не отменяли ранее постановленного на предыдущих соборах, но всегда утверждали, потому что Дух Святый сам себе противоречить не может, а здесь постановлением о Синоде подверглось уничтожению соборное постановление о русском патриаршестве. Во-2-х, по каноническим правилам, избрание законно тогда, когда на него согласно большинство иерархов. На учреждение патриаршества на вечные времена согласились все 4 восточные патриарха с епископами их. На учреждение же Синода согласился и подписался один Константинопольский патриарх: Александрийского в ту пору не было в живых, не подписался никто и из представителей этой церкви; патриарх Иерусалимский отказался подписаться за немощию и другому, вместо себя, не позволил заподписать; подписался только Антиохийский патриарх, «без прочих архиереев, и то с великим крючком, сиречь, – еже ли не будет противно правилам апостольским и соборным». Так слабо постановление о Синоде. Не имеет оно и мотивов основательных. Не благоволил к патриаршеству Петр Великий, но это неблаговоление навеяно ему «злоковарными людьми». Наветы смутили душу императора. Он поверил лицемерным слугам; не осмотревшись, счёл Синод, для церковного благочиния, лучшим учреждением, чем патриаршество. 1) Составитель Регламента первым преимуществом Синода выставил сходство его с синедрионом ветхозаветной церкви; таким образом, у него дается предпочтение жидовской синагоге, которая, по Христову учению, вовсе нам и не нужна. 2) Синод станет, будто бы, управлять Церковию, как Афинский ареопаг. Но такое управление прилично только протестантам, а не православным, у которых есть разница между иерархией и мирянами. «И по всему видеть, что тот автор (Феофан Прокопович), который трудился в сочинении оного Духовного Регламента, не иного был духа, только разве протестантского или чуть ещё не горшего»: он не постыдился образцом церковного управления поставить синагоги жидов и судилища язычников; о Христе и апостолах он не обмолвился: – забыл о них! 3) Составитель Регламента уверяет, что решения беспристрастнее всего бывают не единоличные, а соборные, как будто, патриарх действовал не по апостольским правилам и без согласия архиереев. 4) Патриарх, будто бы, поставляется без соизволения царя; но этого никогда не бывало. 5) Будто бы, при единоличном управлении бывает застой дел, которые затягиваются. Но у нас единоличная власть только у монарха. Здесь автор посягает на царскую власть, а не на церковную, так как у патриарха такая же архиерейская власть, как и у других епископов. 6) Составитель Регламента, далее, опасается со стороны духовной власти мятежей и замахов в царскую власть и, хотя про это говорит много, а дельного не сказал ничего. У турок – тоже патриарх; однако, они его не опасаются. Если таковое опасение внушить монарху, то придется уничтожить и фельдмаршалов, и прочих высших властей, как опасных для царя, по своей власти, лиц. Говорит автор, что народ без рассуждения идет за святителем. Однако, наши раскольники ни за кем не идут: ни за патриархом, ни за царем. Приводятся у него примеры «замахов» от патриарха в древние времена. Но почему же тогда не уничтожали патриаршеств и не заводили Синода, да никому и на ум этого не приходило? Говорит он ещё о папском надмении, «а сам, Бог весть, какого смирения!» У папы в презрении и соборы, и царская власть; «патриарх же, апостольское или паче место Христово в Церкви содержа, научился (от Христа) не указывать монарху,» а повиноваться ему во всем, по присяге. Если бы творец Регламента православие лучше знал, то поисправнее бы написал о епископах и знал бы, что влияют они на народ не властию, а потому, что, принявши великое дело искупления и спасения, должны быть по своей жизни образцом стаду.

И с гражданской точки зрения Синод ничем не оправдать, потому что представительное правление возможно у иностранных наций; «у них вольность, а не единодержавие». Для Церкви же Синод не свойственное явление, здесь «дух протестантский отрыгается,» а в протестантстве правление духовное от гражданского не отделяется. Составитель Регламента духовное управление так по светски и назвал «духовною политикою». Явно отсюда его желание завести у нас беспоповщину. Он раскрасил на словах синодальное управление, назвавши его самым лучшим, а на опыте оно оказалось гибельным: храмы и монастыри опустели, едва удержался и христианский закон; Московская епархия совсем разорена²⁰⁷. Если бы патриаршим церковным достоянием владел архиерей, то урону для государственной казны не было бы, так как архиереи представляют в казну с церковных вотчин все помещичьи доходы. «Во утоление гнева Божия первый способ» – освободить Церковь от нападок и грабительств, производимых Коллегиею Экономии; «сделать и обновить по прежнему престол патриарший на Москве по правилам святым или поне митрополита, как было от начала принятия веры в России.»

Если трудно покажется изменить название «Синод», то все же необходимо установить в нём строй, сообразный с каноническими требованиями; надо иметь президента²⁰⁸, и вице-президента; причем, президентом назначать Московского архиерея, а второго из архиереев, живущих близ Москвы. Управление будет тогда проще; о советниках, ассесорах и упоминать нечего, так как Синод может собираться временно, по требованию нужды, и решать дела с доклада государю. Тогда «обер-прокурору и генерал-прокурору, как и Коллегии Экономии, нечего здесь делать», и секретарями могут быть духовные особы. О делах духовенства и делах совести светские люди судить не имеют права. Гражданские же дела, касающиеся духовенства, в Синоде и не судятся, а отсылаются в светские суды.

Не позволяет светским лицам участвовать в синодальных делах и самое название Синода «святейшим», который может относиться только к патриарху, как верховному святителю одной страны. Теперь такой титул распространяется не только на архимандритов, но и на светских служащих. Посадил бы, например, Бирон, или Миних с Остерманом в Синод пастора или двух, и те стали бы пользоваться титулом «святейший». Учреждение Синода – дело в Церкви «никогда неслыханное». Оно равняет нас с всякими верами. Представители инославия готовы будут соединиться с нами для того, чтобы именем православия свои «заблуждения аппробовать». Тогда как, если бы теперь в Церкви воскресло прежнее благочиние и она стала бы опять без всяких новшеств, если бы «по прежнему сделать, патриарха или митрополита», то и раскольники бы соединились с нами, да и протестанты охотнее бы переходили в православие. Все они в сомнении теперь: тот ли у нас закон, что был прежде?²⁰⁹

Доклад Новгородского и Тобольского архиереев государыня приняла²¹⁰. Но когда он передан был в правящие сферы, то там встретили его, по словам Арсения, «с враждою и негодованием», не только светские власти, но и «духовная братия»²¹¹. В проекте увидели «противность и отвержение Духовного Регламента». В кабинете сделали попытку отстоять существование Коллегии Экономии. Оттуда потребовали справку о благотворной её деятельности и отчет о состоянии заведуемых ею вотчин²¹². Прокурор Коллегии представил выкладку, что церковные вотчины так хорошо устроены, что можно ещё извлечь оттуда десятки тысяч рублей дохода. Он отметил неисправности со стороны самих духовных властей, что они берут с крестьян лишние поборы, бьют их и допускают недоимки казенных сборов²¹³.

Ввиду такого оборота дела, Амвросий Юшкевич принял меры навсегда оставить Арсения в России, чтобы иметь в нём способного, на случай борьбы, помощника себе. Зная расположение императрицы к Арсению, 18 мая он пишет ей письмо. По его словам, по отсутствию сносных путей в Сибирь, митрополиту Тобольскому ехать теперь туда невозможно, да и зимний путь он, за болезнию своею, перенести не может. Проживание же его в Москве было бы тягостно для бедного Тобольского архиерейского дома. Поэтому, Амвросий просит государыню назначить Арсения на Ростовскую²¹⁴ или Крутицкую епархию, чтобы он мог быть членом Св. Синода. Во всяком случае, ради изложенных резонов, по уверению Амвросия, необходимо определить его в Синод и дать жалованье²¹⁵. Императрица согласилась с таким представлением. 28 мая состоялся перевод Арсения на Ростовскую епархию и назначение членов Св. Синода²¹⁶.

Итак, в 45 лет, в полном расцвете своих сил, Арсений был уже и митрополитом, и членом Св. Синода. Несмотря на сравнительную молодость, положение его обеспечивалось значением Ростовской епархии, покровительством ему первоприсутствующего синодального архиерея и, главное, сходством его убеждений с направлением Елизаветинского царствования.

Заседания Синода отличались давно небывалым подъемом. Новый обер-прокурор только проявлял всестороннюю заботу о благолепии в храмах, а также об удобствах синодального делопроизводства²¹⁷. Он изучал Духовный Регламент, чтобы во всем выполнять предначертания Петра Великого, а пока, за неимением опытности, подчинялся решениям духовных членов²¹⁸, которые, по его собственному признанию, в управлении были «искуснее» его.

Теперь в Синоде с Арсением и Тверским епископом Митрофаном (Слонимским) стало 5 архиереев. Старше Арсения были архиереи, рукоположившие его: Амвросий Новгородский и Стефан Псковский²¹⁹. При появлении Арсения, в присутствии Синода среди архиереев сразу возникло недоумение, какое место тут ему занять? Если бы он имел добродетель смирения, то в Синоде увидели бы странное явление: митрополит сидел бы ниже епископа. 2 июня в присутствии Синода из архиереев, кроме Арсения, явился Симон Суздальский и Митрофан Тверской. Не было ни Амвросия Новгородского, ни Стефана Псковского. Арсений первенствовал.

Сразу почувствовалось иное направление и в Синодальных решениях, и в форме их, и в постановке отношения Синода к светским властям. Арсений, 6 лет тому назад искавший защиты Синода, как «всенижайший раб», теперь почувствовав здесь себя властным распорядителем, не задумался сделать «внушение» самому Сенату. На рассмотрение Синода было предложено сначала дело о политических преступниках. Для разбора этого дела из Сената привели скованных монахов, обвиняемых в том, что они отказались присягать новой императрице. Ещё до разбирательства дела Арсений усмотрел, что Сенат, посылая колодников, допустил важное упущение, именно: не исполнил нового распоряжения 16 апреля 1742 г., где предписывалось обвиняемых лиц духовного сана спрашивать сначала в светском суде и, если кто либо из них окажется виновным, только тех передавать в Синод. Колодники эти оказались не допрошенными в Сенате. В виду этого Арсений постановил отправить их обратно с «внушением» Сенату, чтобы впредь таких упущений с его стороны не было. – Вторым делом поставили рассмотрение донесения самого Арсения из Тобольска о притеснениях сибирскому духовенству со стороны Тобольского губернатора Шипова. Решение Синода было суровое для Шипова: ему указали впредь с духовенством так не поступать, а о прежних поступках с тобольским духовенством дать обиженным сатисфакцию. Случайно ли попало дело Шипова в этот день, или сам Арсений поспешил свершить суд над своим противником, неизвестно. Можно допустить второе предположение. Вероятно, от Арсения досталось бы и другим его противникам, но к их счастию власть Арсения в Синоде оказалась мимолетною. На другой день его уже в Синоде не было. Не состоялось тогда и самого заседания. В синодальном журнале говорится, что 3 июня были только обер-прокурор и епископ Симон Суздальский, да и те вскоре уехали, «за неприбытием прочих членов»; но не упоминается о разладе между старейшими членами Синода, о котором говорит Арсений в одном своем доношении к императрице²²⁰. Можно предполагать, что заседание началось и князь Шаховской внес уже на обсуждение синодального присутствия свое предложение об определении на священнические места ученых людей²²¹. Так как это предложение получило решение гораздо позже, именно, 13 сентября, то ясно, что заседание 3 июня было прервано²²². Со стороны Псковского епископа, по словам Арсения, явилась тогда «препона»: он не хотел уступить своего места Арсению. Члены Синода были в недоумении, как разрешить возникший конфликт? Указом 1726 г. 15 июля синодальным членам велено заседать по степеням епархий, а епархии различались друг от друга, как знатностью, так и древностью, а иногда и богатством. Ростовская епархия в этих отношениях превосходила Псковскую, и Арсений мог в Синоде занять высшее место, чем Стефан. За разрешением недоумения тогда же обратились во дворец и этим положили начало живущему вопросу «о заседании по епаршеским степеням», который никак не мог разрешиться при жизни того, из за кого был поднят.

Ранее порядок епархий считался такой: Киевская, Новгородская, Казанская, Астраханская, Тобольская, Ростовская, Псковская, Смоленская, Крутицкая. Московской и Петербургской ещё не было. По поводу недоумения, возникшего 3-го сентября 1742 г., Синод спрашивал императрицу, на какую степень поставить вновь возникшие столичные епархии, объяснивши, что ранее первою считалась Киевская, а ныне, по многим основаниям, первою должна быть вновь возобновленная древняя – Московская и, затем, Петербургская. Императрица решила поставить Московскую на третье место, а Петербургскую – на четвертое²²³. Между тем заседания в Синоде стали вялыми. Некоторые члены не перестали ездить туда «за немощию»²²⁴. С 9 июня по 10 октября и Арсений в журналах Синода значится «не бывшим за немощию», хотя на придворных торжествах он всегда присутствовал. Потом о неприезде его и писать перестали, потому что он сам создал новые осложнения: не стал принимать присяги на должность синодального члена. В царствование Анны Иоанновны, под влиянием подозрительности правительства к высшему духовенству, текст присяги изменили. Синодальных членов и всех духовных особ обязали присягать так: «исповедую с клятвою Крайнего Судию быти самую всероссийскую монархиню». Подобных слов не значилось в светском присяжном листе. Арсений написал протест²²⁵ против этого и подал его самой императрице. По его мнению, если таких слов нет в обычной, светской, присяге тем более она неудобна в присяге духовных лиц и членов Синода, для которых не может быть другого Верховного Судьи, кроме Христа. Чем же теперь разнится наше исповедание от католического, в котором признается Крайним Судиею римский папа? Спрашивал Арсений. Подобные выражения, если бы они относились и к государыне, не верны и звучат лишь неуместным ласкательством. В подтверждение своего мнения Арсений сослался на то, что обо всем этом изъяснено в книге «Камень Веры». Принимать такую присягу Арсений отказался. Императрица позволила исправить текст так, как он желал. Но теперь уже и в исправленном виде он медлил присягать до той поры, пока не разрешится дело «о заседании в Синоде по степеням».

В ожидании Арсений занялся делами своей новой епархии.

Состояние Ростовской епархии – Церкви; недвижимые имения; необеспеченность духовенства – Столкновение Арсения с Коллегиею Экономии – Влияние Арсения на замещение епархиальных кафедр – Протест его против распоряжений обер-прокурора – Доклад о бытии в Москве особому епископу – Просьба Синода к императрице о возвращении духовенству церковных вотчин – Недовольство влиянием Арсения на дела Церкви – Проект о лучшем устройстве Церкви – Проект об уничтожении исповедных росписей – Общий взгляд на отношение Арсения к Синоду

Выдающееся положение Арсения в Петербурге заставляло, как его самого, так и его ростовских пасомых, предполагать, что он навсегда и останется при Синоде и что Ростовская епархия опять будет управляема²²⁷, как при предшественниках его – архиепископах Георгии Дашкове и Иоакиме, издали.

Поэтому, для заочного ознакомления с своей епархией, Арсений потребовал сведений о ней, как из Синода, так и от своих ростовских подчиненных. Из Синода 9 июня ему прислали реестр нерешенных дел по Ростовской епархии²²⁸. Скоро прислали ему сведения из Ростовской архиерейской домовой Канцелярии о составе служащих и о материальных средствах дома²²⁹.

Архиерейский дом в Ростове превосходил почти все другие архиерейские дома по количеству служащих²³⁰, численность которых зависела от обширности епархии, характера епархиального управления и широты развития хозяйства. При доме значилось 6 храмов. Одних церковнослужителей при архиерее с служебными монахами, иподиаконами и певчими было 73 человека, служителей приказных и служек 206. Численность всего штата доходила до 300 человек²³¹. Кроме шести приписных мужских монастырей, при архиерейском доме издавна существовал ещё один женский с 52 монахинями. Тут же находилась богадельня на 30 человек. У владыки служили дворяне на правах зависимых от него помещиков; их, по последней ревизии, оставлено за архиерейским домом 7 человек. На содержание всего дома получалось ежегодно из Коллегии Экономии 2 014 рублей. Хотя такая сумма превышала склады других архиерейских домов, получавших только 1 200–1 400 рублей²³², но она оказывалась далеко недостаточною для широко поставленного архиерейского хозяйства: на жалованье служащим шло 600 рублей, да на строение и ремонт зданий до 2 359 рублей. В пополнение на расходы собирались окладные и неокладные доходы с церковных вотчин. В вотчинах 16 796 душ крестьян ждали от владыки расправы и суда, неся установленные дани: в Коллегию Экономии – в виде денежных окладов, а в архиерейский дом – натуральными повинностями, определенными и случайными послушаниями²³³. За их денежные и рекрутские государственные повинности владыка, имея полные права вотчинного управления, отвечал сам. С вотчин архиерейского дома одних взносов в Коллегию Экономии было 4 395 р. 73 к.²³⁴ Всех же доходов насчитывалось свыше 8000 рублей²³⁵; неокладных сборов значилось до 945 рублей.

Архиерейские вотчины представляли громадную площадь. Пахотной земли под хлебными посевами лежало более 500 десятин. С лугов и пустошей собиралось сена 7 160 копен, а лесные угодья раскинулись на 300 квадратных верст. Хлебные запасы обслуживались 6 водяными мельницами и вынуждали ещё снимать чужие мельницы на оброк. Лучшие лошади из деревень отдавались на конские заводы в архиерейские села. Содержалось до 826 голов рогатого скота, множество птицы²³⁶ и проч.

Арсению предстояло быть хозяином громадной недвижимой собственности с подвижным составом её. Кроме крестьянского населения в архиерейских вотчинах, во всей епархии находилось свыше 50 тысяч душ крестьян, принадлежавших разным ростовским монастырям. Оберегать их от насилий и несправедливостей властей светских и произвола духовных тоже лежало на ответственности владыки. Так как до этого времени он проживал в беспрерывном перемещении с места на место из Западной Руси в отдаленную Сибирь и из северных окраин Ледовитого океана в столицу, то ему нельзя было не чувствовать тревоги за свою неопытность и за успех распорядков в оседлом хозяйстве. Приняться же за вотчинное дело было делом неизбежным.

В епархии насчитывалось 836 церквей. Духовенство, служившее при них, тоже несло вековые установленные дани; оно ждало от Арсения руководства в пастырских делах, искало защиты от порабощения и своего унижения от светской власти, а равно и руководительства в борьбе с кишевшим расколом и невежеством.

Внутренняя вотчинная жизнь шла по заведенному порядку, от неопытного владыки пока и не требовали советов. Но внимание его вызывали возникавшие непорядки, нарушающие мерное течение её. Непорядки здесь, в новой епархии, были такого же рода, как и в Сибири, так что Арсению пришлось взять роль прежнюю, – роль посредника между своими подчиненными и светскою властью.

Оказалось, что в Ростовской епархии богатые вотчины не гарантировали ещё её благосостояния. Они поражали своей огромностью только в общей совокупности, а на деле были разбиты на множество монастырских хозяйств. Со своей стороны и каждый монастырь не пользовался всеми вотчинами, а только небольшою их частию, называемою «определенною». Со всех остальных, под названием «заопределенных», доходы, в виде оброка с крестьян, уже 4 года как шли прямо в Коллегию Экономии. Дом свой Арсений называет «за определенным». Первые вести Арсению от управителей полны были жалобами за скудость его дома, и на непроизводительные расходы, например, за пожни, бездоходные мельницы, подушные за умерших, беглых. Ему доносили о неурожаях, подтачивающих расшатанное хозяйство²³⁷. Приписные архиерейские монастыри терпели скудость в средствах, вследствие содержания у себя инвалидов. Отставные военные, обыкновенно, распределялись Коллегиею Экономии по месту их происхождения. За 10 лет Аннинского царствования такой порядок стал обычным, и никто из духовных властей, даже архиереи, не смели возражать против насылаемых солдат, как бы это ни стесняло их. И при императрице Елисавете Петровне, несмотря на милостивые её обещания закрыть самую Коллегию Экономии, посылать солдат в монастыри не переставали. Арсений, как и в Тобольске, стал протестовать против произвольных распоряжений со стороны светских властей остатками в его монастырях. Отставной гвардейский солдат, Дементий Лисин, просил в мае Синод определить его в ростовский Авраамиев монастырь на пропитание. По обыкновению, Синод отослал солдата в Коллегию Экономии, которая препроводила его прямо в Ростов. Но Лисин вернулся в Коллегию Экономии обратно, потому что в Ростове его не приняли²³⁸, за неимением свободных мест и средств. Вслед затем, явились в Коллегию Экономии отставные капралы Чирков, Васильев, Кузнецов и сержант Романов, тоже назначенные для определения в монастыри. Их отослали к приказным Ростовского архиерейского дома, чтобы, с доклада своему владыке, взяли всех на монашеские порции. Узнавши про это, Арсений отвечал Коллегии Экономии, что никто из солдат принят, у него в епархии не будет, пока он не получит сведений об епархиальных средствах. Солдаты приступили тогда к коллежским членам и стали неотступно просить. В Коллегии знали, что в Ростов уже послано в тот год 9 отставных солдат с предписанием выдавать им 168 руб. 62 коп., тогда как там денег значилось всего 159 руб. Вновь определяемые туда солдаты оказывались совершенно лишними: Арсений мог отказать им. Но в Коллегии было не в обычае уступать архиереям и, потому, оттуда подали жалобу в Сенат на Арсения, объясняя, что, хотя денег у него в вотчинах и нет, но, по указам Петра Великого, велено помещать солдат в монастыри и тогда, когда бы там свободных порций не оказывалось: можно убавить по некоторой части у наличных монахов и поделить с водворяемыми солдатами. При этом, если в ростовских монастырях нет денег, то есть там остатки хлеба. Представление Коллегии Экономии встревожило Сенат и он посылает в Синод предложение – подтвердить епархиальным владыкам, чтобы они не отказывались принимать отставных солдат, а равно внушить теперь же Ростовскому архиерею о принятии просителей в свои монастыри. Иначе, по его примеру, и другие духовные власти дерзнут отказывать в приеме. Синод запросил обо всем этом Арсения²³⁹.

Тогда ясно стало для Арсения, что заочное отстаивание церковных прав немыслимо: из Ростова ему пишут о скудости средств, а Коллегия находит повод утверждать об излишних остатках, на которые ей можно ещё наложить руку. Чем больше ознакомился Арсений с состоянием Ростовской епархии, тем более открывал беззастенчивого хозяйничанья там Коллегии. 4 июня 1742 г. посылает ей свою промеморию с указанием следующих правонарушений с её стороны. 1) Коллегия Экономии без сношения с ним, митрополитом, назначила Григория Терпигорева приказным в архиерейский Ростовский дом. 2) Некто Иван Горицкий, служитель Ростовского архиерейского дома, по доносу церковных крестьян, взят для суда над ним в Коллегию Экономии, тогда как судить его может один архиерей. 3) Без ведома его, Ростовского митрополита, открыт сбор на подмогу полковым священникам, сверх ранее установленного по гривне с каждой церкви²⁴⁰.

Ростовский владыка, по этому поводу, внушает Коллегии Экономии, что назначать приказных служителей в архиерейский дом, с её стороны, странно и неприлично» и что она дерзостно предвосхищает этим «себе всю полную власть архиерейскую». Странно также слышать, продолжает митрополит, что от духовных суд и расправу отымают, когда это не отнято и от помещиков: «для чего и канцелярии у нас (архиереев) будут, при чем же и власть наша архиерейская останется?» Наконец, духовенство и вообще теперь претерпевает недостатки; «Церковь Божия и так в крайнем озлоблении и разорении обретается от многих чрез мимошедшее время хищных волков, губящих и истребляющих имения церковные, образцем преславного Церкве гонителя и мучителя, безбожного законопреступного царя Иулиана». «Благопочтенно требуем уведомить: по каким указам соблаговолила Коллегия Экономии определять служителей, брать себе суд и расправу и требует лишние сборы, понеже о таковых указах мы не известны?» Требуем суд и расправу от архиереев не отымать, посланных ныне в епархию нашу, без ведома нашего, приказных возвратить, – впредь этого не делать и послать «оное челобитчиково дело к судорешению до нашего архиерейства без задержания»²⁴¹.

Коллегия Экономии, по получении такой необычайной промемории, 12 июня 1742 года, пожаловалась Сенату, что митрополит Ростовский пишет к ней «не по силе генерального Регламента и указов и с не малым нареканием», – что там есть «речи уразительные» и почему то включено, между прочим, об Иулиане законопреступнике²⁴². В жалобе напоминалось, что Коллегия существует с 1701 года и, «ведая суд, расправу и сборы», – всегда действует по высочайшим указам.

Прежде чем Коллегия Экономии снеслась с Сенатом (23 июня), в нее поступила (от 19 июня) другая от Ростовского митрополита, по поводу размещения в ростовские монастыри инвалидов. Коллегия Экономии, по предложению Сената, послала указ на имя приказных людей Ростовского архиерейского дома, чтобы они послали инвалида Лисина в какой нибудь монастырь, так как в Авраамиевом, куда он просился, не оказалось средств содержать его. На такое приказание ответил Коллегии, вместо своих приказных, сам митрополит: почему, прежде чем предписать это, Коллегия Экономии не снеслась с ним: есть ли в епаршеских монастырях «порожния порции?» Почему посылает солдат в монастыри так «нахально» и без ограничения числа их? В этом видно только неусыпное желание «все монашество истребить, и искоренить, и церкви опустошить». Она чинит так в противность, как закону христианскому, так и высочайшим указам. Чтобы решиться на такие неправильные «наглые и нахальные нападения» на святые домы, для этого нужно презреть существующие государственные права! «У кого удобнее из порции убавить и дать солдату, прибавляет Арсений, у бедного ли монаха, или у коллежского члена, которому и сверх положенного жалованья везут из монастырей не мало?» По одним безрассудным присылкам Коллегии Экономии принимать солдат – боюсь и Бога, и государыни. Теперь присланных инвалидов «принять имею опасение и не приму, потому что, есть ли ещё порции в епархии моей и сколько, отнюдь не знаю». «Если же Коллегия Экономии спросит нас о порциях, мы не только ее уведомим, но и государыне представим с надлежащим объяснением»²⁴³.

6 июля, того же года, поступило доношение его уже самой императрице. В доношении он сначала жалуется на скудность хлебных припасов в архиерейском Ростовском доме от неурожая, вследствие которого даже своим служителям, вместо хлеба, за неимением его, выдают деньги. Затем жалуется, что Коллегия Экономии отпускает мало денег на архиерейский дом, всего 2 014 р. ежегодно. Из этой суммы надо платить за сбежавших крестьян, бедных и умерших, а также содержать домовые дворы в Москве и Петербурге и пр.; между тем, после пожара в архиерейском доме требуется ремонт. Его предшественник, архиепископ Георгий Дашков, ничего не платил²⁴⁴ с вотчин в Коллегию Экономии. Теперь же в монастырях – не столько монахов, сколько солдат, а посылать их и поныне не перестают, так что о поправлении ветхих построек нечего и думать, даже «монашеству быть не у чего». Кроме того, и состояние епархии неустроенное. Архиереи ростовские заседали постоянно в Синоде. Вследствие отсутствия архиерейского надзора, иные церкви по 10 лет были без священников и без службы, так что можно ожидать необходимости «паки вновь народ наш в веру христианскую приводить». – Владыка просит государыню: «помиловать мене раба своего и богомольца, отпустить в Ростовскую епархию мою и освободить от платежа в Коллегию Экономии, хотя один Ростовский дом архиерейский», как освобожден он был при императоре Петре II. «Ежели, – присовокупляет он, – от Коллегии Экономии не освобождуся, то и за дело принимать никак невозможно»²⁴⁵.

Коллегия Экономии постаралась выставить все эти сведения митрополита Арсения императрице несправедливыми. По её отзыву, от 21 июня 1742 г., хлеба и земель у Ростовского архиерейского дома много; митрополит собирает данные с церквей, венечные и оброчные деньги; сумма, назначенная на содержание архиерейского дома в Ростове, 2 014 р., самая высшая, так как более 1 200 р. никакой архиерейский дом не получает; у Ростовского архиерейского дома есть 16 796 душ крестьян. Сборов у него бывает каждогодно 7 046 руб. 51 коп.. Далее, Коллегия Экономии недоумевает: какая, именно, «от пожаров ветхость состоит» и в какую сумму исправлена быть может, так как от архиерейского дома известия в Коллегию Экономии нет? Все, что наложено на Ростовский архиерейский дом ранее, – все сделано в силу указов. При митрополите же Арсении послано в монастыри только 8 солдат, но он их не принимает и об убылях порций не извещает²⁴⁶.

Однако, Арсения не отпустили на епархию. Он стоял тогда близко ко всем придворным торжествам. Так, по случаю присоединения к православию наследника престола, герцога Шлезвиг-Голштинского, им произнесено слово. Здесь Арсений пред императрицею выражает уверенность, что имя Петра не умрет, что оно снова процветет в его преемнике, носящем имя своего великого деда. Благодаря расположению к нему государыни, вместо отпуска, ему дано важное поручение. Вместе с Новгородским епископом, ему велено представлять достойных кандидатов на архиерейские свободные кафедры и на архимандритские места; и, таким образом, вверено выполнение важнейшей прямой обязанности Синода.

Арсений с Амвросием воспользовались таким случаем, чтобы выдвинуть малороссов на 3 свободные тогда кафедры: в Москве, Чернигове и Смоленске. Из великоруссов они назвали кандидатом только одного, и то лишь для поощрения другим, «чтобы имели охоту к учению». Иосиф Волчанский, епископ Белорусский, может быть, по их мнению, удостоен Московской кафедры, как старый человек, потрудившийся над образованием духовенства и поддерживавший православие в порубежном крае²⁴⁷. Другим кандидатом в Москву указывается ими Амвросий Дубневич, архимандрит Троице-Сергиева монастыря, ученик Иосифа, который потрудился не менее своего учителя в деле образования, между прочим, занимался переводом Магдебургских прав с латинского на русский язык. Амвросий способен все разоренное в Москве исправить и, уничтожив беспорядки, все привести в лучший порядок. Интересна рекомендация брата Иосифа Волчанского, Иеронима, на кафедру Белорусскую; тогда как один из братьев рекомендуется, как непримиримый враг униатов, – поляков, за другого докладчики ручаются, что он, будто бы, способен заслужить расположение к себе этих же недругов белорусской паствы, как природный шляхтич. Для Петербургской епархии считается достойным митрополит Никодим, тот самый, который, будучи назначен на Тобольскую епархию 1740 г., отказался от неё и сделал ее тем вакантною для Арсения. На свое место в Тобольск Арсений предлагает иеромонаха Антония, наместника Троице-Сергиева монастыря, как учительного, проповедника, богослова, беспорочного по поведению.

На знатную Крутицкую епархию рекомендуется архимандрит Димитрий Сеченов из Казанского Свияжского Богородицкого монастыря, как проповедник, известный самой императрице и потрудившийся в деле обращения язычников, «ради образца прочим великороссийским, чтобы имели охоту к учению». Так как сам Сеченов выразил желание занять архиерейскую кафедру в Нижнем, то в особой приписке к проекту высказано мнение определить в Крутицы Чудовского архимандрита, Варлаама, или архимандрита Платона Малиновского; Малиновский этим был бы вознагражден за невинные страдания от правительства Аннинского царствования и отличен, как опытный администратор по учебной части; но наиболее соответствующая его силам – кафедра Белоградская, где предстоит восстановить порядки в «академии», разоренной архиереем Петром. Теперь он, как уже состоявший там первым ректором, может всю академию возродить и ввести прежние свои порядки. Полезным архиереем был бы Платон и в Крутицах.

О Петре Белоградском, уронившем свою академию и просящемся на Московскую кафедру²⁴⁸, следует, по мнению докладчиков, учинить такое распоряжение, какое сделано о Леониде Крутицком и Нижегородском Иоанне²⁴⁹.

В Троице-Сергиев монастырь на вакантные административные должности в «предложении» рекомендуется кто-либо из архимандритов знатных монастырей: Ипатского, Новоспасского, Савина и Заиконоспасского, – одни как заслуженные, другие, как выдающиеся проповедники, например Кирилл Флоринский²⁵⁰.

В конце «предложения» составители его обещают и впредь усердно и совестно представлять о прочих архимандритских вакансиях.

В указании достоинств рекомендуемых лиц отмечаются самые разнообразные достоинства: у одних смелость боевого характера, у других твердость убеждений, у третьих скромность или ученые труды, а у некоторых – почтенная жизнь и даже – простота ума. Все они – малороссы, исключая одного Сеченова²⁵¹, да и последнего выдвигают лишь для поощрения другим великоруссам.

Слог этого «предложения» обнаруживает, кто его составлял, а почерк письма показывает, что и поправлял Арсений. Против слов, которыми судьбу преосвященного Антония Молдавского отдают на усмотрение государыни, – Арсений сделал приписку: «как он и сам (Антоний) на высочайшую вашего императорского величества волю полагается». Титуловаться новым архиереям, по мнению Арсения, следует: в Москве – «Московским и Владимирским», потому что Владимирская епархия древнее Московской, а архиерею в Петербурге – «Петербургским и Шлиссельбургским», в память победы Петра Великого²⁵². Но содержание «предложения», отчасти, принадлежит и Амвросию: только Амвросий, знакомый с делами православия в Вильне и пострадавший там от униатов, мог говорить о деятелях в Вильне и заслугах их православию.

Был и другой случай, когда императрица принимала представления от Юшкевича и Арсения о таком деле, которое всегда разрешалось только Синодом. Молодую государыню многократно утруждали просьбами два архиерея: митрополит Антоний Молдавский²⁵³ и Никодим, бывший Черниговский; обоим хотелось получить себе Черниговскую епархию, сделавшуюся вакантною. В самом Чернигове среди духовенства образовались две партии за того и другого, из которых одни желали иметь у себя архиереем митрополита Антония, который, будто бы, был добр до них, тогда как от епископа Никодима терпели обиды; другие же видали только от Никодима отрады и милости. Императрица недоумевала, как тут решить. Арсений с Амвросием тогда предложили свое средство: и «не согласие пресечь», и водворить спокойствие в Чернигове, где одни были «в сумнении, а другие в безнадежном уповании», именно: во избежание зависти и «мщения», отстранить обоих соперников, определивши туда Иосифа Волчанского, епископа Белорусского; искателей же Черниговской епархии назначить или в другие епархии, или же в монастыри²⁵⁴.

Старания Амвросия увенчались успехом. И в Москве, и Петербурге открыли особые епархии. Императрица приказала вызвать Иосифа Белорусского для объявления ему о переводе в новую Московскую епархию. Остальные её избранники, за которых хлопотал Арсений с Амвросием, все оказались уже в Москве. Из них Иероним Волчанский назначен Белорусским, Никодим – Петербургским и Шлиссельбургским. Амвросий Дубневич назначался в Чернигов²⁵⁵. Кирилла (Флоринского) из Заиконоспасского монастыря перевели в Сергиеву Лавру, а наместник её, Антоний, митрополитом в Сибирь. Платона Малиновского назначили в Крутицы, Сеченова – в Нижний; митрополит Антоний (молдавский) получил кафедру в Белград; Леонтия Крутицкого и Петра (Смелича) Белградского, по старости, уволили²⁵⁶. С 18 июля²⁵⁷ Иосиф подписывается уже архиепископом Московским²⁵⁸. 1 сентября вопреки прямому смыслу Духовного Регламента, предписывающего Синоду ведать синодальными церквами, монастырями и вотчинами, – эти последние отданы в управление опять Московскому владыке²⁵⁹.

При таком влиянии Арсения на церковные дела, положение Коллегии Экономии сильно колебалось, тем более что и синодальные члены смело высказывали свое недовольство ею.

В апрельском докладе Арсений высказывал свое соображение, что на сумму, поступающую в жалованье коллежским членам, можно содержать лазареты и богадельни. Вслед за тем, и Синод, пользуясь нетерпимостию императрицы ко всем распоряжениям бывшей правительницы, Анны Леопольдовны, постановил убавить жалованье президенту Коллегии, генералу Волкову. Правительница положила ему 3 600 руб. в год; теперь нашли такой «генеральный оклад» незаконным и сократили его до 1 500 рублей. 3 сентября 1742 г., по поводу задержки жалованья синодальным членам, от них поступила просьба императрице об исполнении её обещания – уничтожить самую Коллегию Экономии, потому что оттуда стали писать представления, враждебные церковному строю. Незадолго до этого, 10 июля 1742 г., Коллегия, вместе со своими отчетами о церковных доходах, послала в Кабинет копию с петровского указа 1724 г. 31 января относительно монашества, где высказывалось о вреде его для государства: «и сами апостолы, говорилось в указе, не в монашестве были, ибо во времена апостолов ниже след монаха обретался, глаголет Златоуст»... Монахов много было в Греции и это довело ее будто бы, до падения: при развитии монашества, там, «в такое бедствие все пришли, что, когда турки осадили Царьград, ниже 6 000 воинов сыскать могли». Посылая такую копию, Коллегия Экономии напомнила Кабинету о желании Петра Великого ограничить число монахов²⁶⁰. Синодальные члены возмутились этим и теперь представили царице свой доклад о неспособности самой Коллегии к управлению, жалуясь, что она «чинит многое продолжение», несмотря на подтвердительные указы, выдать им содержание, употребивши эти деньги на другие расходы²⁶¹. Архиереи просят императрицу возвратить вотчины в домы архиерейские и в монастыри и отдать в распоряжение Синода прежние приказы: синодальный, дворцовый и казенный с канцеляриею и служителями²⁶².

Уверенность Синода на упразднение Коллегии Экономии была полная. Так, рассматривая доношение Арсения о позволении тратить на ремонт зданий Спасова Ростовского монастыря деньги, собираемые там на Коллегию, Синод даже отложил и рассмотрение его, пока императрица не положит своей резолюции на доклад о возвращении вотчин духовенству²⁶³.

Ответа от императрицы, однако, долго не было. 15 ноября 1742 г. Синод снова и настойчиво просит ее вернуть все вотчины духовенству, как издревле то было. По уверению Синода, остаткам от доходности в вотчинах некуда деваться. Все они ежегодно строго усчитываются и утраты никак быть не может. Синод чувствует свою правоту и рассчитывает на внимание императрицы. Он даже отказывается платить на академию, госпиталь, приезжим грузинским персонам, заштатным архиереям и тем более – Волкову. Вся корпорация малороссийских иерархов была сплочена одним желанием независимости от Коллегии Экономии. Арсений, со своей стороны, просит освободить его от платежей туда. В октябре месяце, описывая разорение своей Ростовской епархии, Арсений просит опять государыню: «помиловать мене раба своего богомольца, отпустить в Ростовскую епархию мою и освободить от платежа в Коллегию Экономии, хотя один Ростовский архиерейский дом»²⁶⁴. Кроме того, он не переставал при удобных случаях напоминать об обещании её дать независимость всей русской Церкви в материальном отношении. Например, 16 октября (1742 г.), на освящении церкви князя А. Б. Куракина, в присутствии двора, Арсений произносил слово, где приводил слова пророка: «что возлюбленный мой сотворил в дому моем срамоты?» Со «срамотою» Арсений сопоставил в своей проповеди состояние Церкви, у которой все отнято и разорено корыстными людьми; за них, именно, пророк и не велит молиться. Императрицу проповедник называет второй Пульхерией, защитницей Церкви, так как она храмы, обители и архиерейские домы освобождает от немилостивого христоненавистного грабительства²⁶⁵.

Прочное положение Арсения обусловливалось не одним расположением к нему императрицы, а преимущественно его уверенным взглядом и практическим знанием обстоятельств дела, которое он обнаружил ещё при правительнице Анне Леопольдовне. Благодаря этому, он мог бороться не только против нестроений, но и непрошенных советов императрице со стороны светских властей. Новый обер-прокурор, князь Шаховской, отличавшийся заботою о выполнении Петровских указов, касающихся церковных порядков, провел в Сенате мысль, чтобы при каждой церкви был для порядка один обер или унтер-офицер; в случае бесчиния в храме во время литургии, он мог бы водворять порядок и штрафовать виновных в пользу храма. Блюстительство это возлагалось на тех отставных военных, которых Коллегия Экономии размещала по монастырям. Они должны были выехать из монастырей к назначенным каждому из них церквам, но порции монастырские, на которые они содержались, оставались в их пользу, так что, и по отъезде их, запрещалось на место уехавших отставных военных назначать в монастыри новых монахов.

Такое распоряжение поставило Ростовского митрополита в недоумение: монастырских порций у него в епархии было 562, а приходских церквей считалось 836. Таким образом, 138 отставных солдат, живших у него по монастырям, оказалось бы недостаточно для распределения по церквам и самые монастыри опустошались бы, так как все порции поглощались бы блюстителями порядка в 836 церквах.

Тогда митрополит Арсений представляет, в августе 1742 г., на благоусмотрение Святейшего Синода свое мнение, что указ о распределении отставных военных по церквам не выполним. Подобное распоряжение дано было ещё в 1718 году императором Петром Великим. Применять его ныне по всем епархиям, по мнению Арсения, нельзя. Оно издано тогда для Москвы, так как именно, в Москве была тогда нужда в строгом полицейском²⁶⁶ охранении церковного порядка чрез военных. Нынешнее же распоряжение Сената с указом императора Петра Великого «не сходно и оставить оное не трудно». Оно ведет только к уничтожению монашества, как будто, оно «нам и не надобно»; уже и теперь в Ростовской епархии, вследствие запрещения замещать убылые порции в обителях не монахами, а солдатами, стало не столько монахов, сколько – солдат. Арсений полагает, что, во-первых, в сельских убогих церквах благочиние может быть вполне исправлено простыми церковно-служителями; во-вторых, солдаты, склонные к проискам, в наложении штрафов не всегда будут справедливы. Вообще, – штрафование не уместно в церкви и ведет к беспорядкам; например, штрафные за небытие у исповеди деньги взыскивают «с великою бедою для священников», а доходят ли они до государственной казны, – о том ничего не известно. Приказание записывать штрафные деньги в особые книги, выдаваемые Коллегией Экономии, неправильно, так как оно – «в противность Духовному Регламенту, христианскому закону и благочестивому установлению»; в делах церковных духовные могут командовать светскими, например, усчитывать церковного старосту, а не наоборот, потому что все, отданное в церковь, есть уже освященное Богу и состоит в полной власти архиерейской. Вообще, по мнению митрополита Арсения. Коллегия Экономии существует только для порабощения Св. Церкви и служителей её, так что Святейшему Синоду не только не следует допускать ее вновь отягощать духовенство, но стараться к освобождению его и от прежних притязаний её²⁶⁷.

Мнение митрополита Арсения восторжествовало: отставные военные не были разосланы по церквам. Охранение церковного порядка с этого времени возлагалось на ответственность духовных лиц²⁶⁸.

Подобными столкновениями Арсений, естественно, наживал себе врагов. Уже слухи о его смелых проектах разрастались и в духовном, и светском мире в неблагоприятном для него смысле. Арсений узнал, что и самой императрице внушают подозрения о нарушении им основ Духовного Регламента, из желания смутить ее и подорвать доверие к нему.

В виду этого, зная вражду и негодование к себе «противников», Арсений, вместе с Амвросием, решились представить в «собоперсональное рассмотрение» государыни доклад, где изложили все доводы в пользу апрельского своего проекта. Весь доклад писан Арсением, с присущею ему конкретностью и резкостью выражений, и проникнут характерным взглядом на значение Коллегий Экономии. Тогда как сама она основывала права свои на отдельных высочайших указах, Арсений раскрыл картину её отношений к церковным вотчинам с канонической и практической точки зрения.

Он доказывает, что восстановление в Москве особого епископа не нарушает смысла Духовного Регламента. В Регламенте не указано, чтобы не быть в Москве епископу. Упразднено лишь патриаршество. Московский святитель был правителем всей Русской Церкви. Теперь такое единоличное правление заменено синодальным. И Сенат не одною Петербургскою губернией управляет: находясь в Петербурге или в Москве, он власти губернаторов не лишает. Так и дела Синода касаются не Московской только епархии, но всех епархий России. Существование Синода не препятствует быть особому московскому архиерею, а равным образом и петербургскому. Напротив, самим Регламентом предписывается дополнять его, по мере надобности, новыми правилами. Практика же показала, что без архиерея Москва терпит, сравнительно с другими епархиями, имеющими своих архиереев, и «унижение, и непорядок, и бесчиние, расколов умножение и разорение». Оказывается, что отсутствие архиерея в Москве противоречит не только смыслу Духовного Регламента, но и закону христианскому. По мысли Петра В., должны существовать два главных судебных учреждения: Синод и Сенат. Между тем, из за отсутствия в Москве архиерея, неведомо откуда, явилось в 1738 году новое, уже третье, равное им правительство, это – Коллегия Экономии. Она, вопреки всяким законам, захватила себе всю власть не только над низшим духовенством, но и над архиереями, не исключая самих синодальных членов, над церквами и церковною собственностию. Все это произошло из за того, что в Москве не было архиерея. Сначала она, вместо архиерея, стала собирать архиерейские дани с церквей, «что поп заработает от кадила и молебнов и с памятей венечных пошлины брати», с благословенных грамот на построение церквей, берет за поставление монастырских властей, эпитрахильные и постихарные со вдового духовенства, обирает даже просвирень. Так постепенно утвердила власть свою она над духовным чином, а потом уже стала и заказчиков определять, и в чины производить, и суд с расправой над духовными чинить, да не в одной только Московской епархии, но и в других, не обращая внимания ни на местных архиереев, ни на синодальных членов. Наконец, не уразумевши разницы патриаршей власти от власти простого архиерея, присвоила себе всю власть патриаршую; – посылает указы уже к самим архиереям «на едино посмешество над архиереями, от века не слыханное». Синод в это время (в царствование Анны Иоанновны) «был работником и невольником» и принужден уступать, так как Остерман с товарищами обходился с членами его варварски и нахально. Тогда «наша святейшая – Экономия и до утварей церковных добралась»²⁶⁹. Пусть теперь наши противники, говорят составители доклада, изволят объявить хотя какое-нибудь определение или правило Регламента, которое допускало бы что нибудь подобное, в роде Коллегии Экономии?

Ясно, что отсутствие в Москве архиерея противно Регламенту и требованиям Церкви. Определение в Москве особого архиерея, по мнению докладчиков, принесет пользу и государственной казне. Тогда у Синода будут и материальные средства, и самостоятельность, потому что члены Синода, за отставлением, по обещанию государыни, Коллегии Экономии, все епаршеские свои доходы будут получать сами и станут служить без жалованья из государственной казны. Потому то и препятствуют проекту, что, с восстановлением архиерея на Москве, Коллегии будет не у чего быть, да и приказных в Синоде уже не потребуется, так как синодальные дела могут быть исправляемы приказными местных архиереев, – Московского или Петербургского, – без жалованья им из государственной казны. «Сказать сущую правду», – это и есть скрытая причина недовольства восстановлением Московской кафедры. Коллегия Экономии стала иметь не самостоятельное, а служебное значение при архиерее, подобно тому, как правительственные учреждения существуют при монархе.

Московская епархия настолько велика, обширна и многолюдна²⁷⁰, что требуется присутствие архиереев и в других городах её, именно: в Тамбове необходимо обновить запущенный престол архиерейский²⁷¹, определить архиерея в Кострому и Пензу, где много инородцев и усиливается раскол: для обращения их там нет необходимости в существовании Коллегии Экономии, а архиерея надобно.

Особенному усмотрению царицы предлагается Церковь, «столь долговременно страждущая и совсем почти брошенная;... сколько обветшалого, погорелого и запустелого здания, домового и церковного, в епархиях и в монастырях..., того кратко... и представить не можно», да и бесполезно, так как об этом известно государыне. Для поправления сего требуется большая сумма, доходов церковных не прибавляется, а расходы все увеличиваются на дела новокрещенские, на ругу, жалованье, академии и проч. Петр Великий установил окладные сборы лишь на военное время, за опустением государственной казны, и не на вечные времена. Это была мера вынужденная и временная. Обложить церкви сборами Петра Великого вынудили исключительные обстоятельства: непомерные расходы войны с непримиримым врагом, оскудение государственных средств на народное дело, а равно и обилие средств у Церкви, от которой тогда «взять было что», недостатков и ветхостей в зданиях не было. – Теперь стало наоборот: после установления системы мелкого податного обложения, – не со двора, а с ревизской души, средства государства стали лучше, а церковь в то время приходила в крайнюю скудость и запустение²⁷².

В последнее время, вместо справедливого внимания к положению Церкви, ее подвергали неслыханным стеснениям. Так, по определению Петра Великого, монастыри, церкви и архиерейские дома, неся окладные тягости, права собственности имели; теперь же, «по неправильным представлениям» светских лиц, все отнято у Церкви. Коллегия Экономии, как, будто, настоящий хозяин церковных имуществ, требует от духовных властей сведений об урожае, приплоде, о расходах и остатках, как от своих холопов: таковые ведомости требовались и из Ростовской епархии, как доносят Арсению. Таким образом, Церковь лишается и тех прав, которыми пользуются помещики. Между тем она несет все помещичьи раскладки: подати она вносит полные, рекрутов ставит исправно, все окладные и случайные взносы представляет наравне с помещиками, своего же помещичьего дохода лишена; а почему, – неизвестно! Удивительная вещь, что никто не ограничивается в правах своей собственности и может все употреблять по своему желанию, лишь одна Церковь Христова не имеет свободы владеть и терпит оскудение своего благолепия, «по одним только неправильным представлениям». Не стыдятся ныне облагать Церковь самыми обидными тягостями. Дошло до того, что на архиерейские дома и монастыри «наложили было и конские заводы; пастырей своих духовных определили к таковому делу, которое пред всем честным светом всему нашему российскому и закону христианскому на вечное поношение и поругание, что и вспомнить стыдно: «ты – пастырь Церкви Христовой, но будь и конюшим, а прочие чины духовные – конюхами, и, вместо паствы овец Христовых, паси кобылы»²⁷³. Но чтобы возвратить Церкви её достояние, чтобы пожаловать ей какую нибудь сумму, «таких сожалителей весьма мало».

Самая справедливость требует, чтобы государственные сборы взимались с церковных вотчин в таком же размере, как и с помещичьих; на деле же с церквей обирают весь доход, а от других помещиков не берут ни копейки.

Церковь подобным обиранием «весьма изобижена»²⁷⁴. Сама она брошена, как ни к чему негодная. При ней осталось одно только наименование вотчин, а доходы все отбираются в другие руки. Ни над одним помещиком этого не делают, только лишь над одною нашею Церковью. Пастыри и служители её стали приказчиками и холопами у светских наших доброхотов «на стыд и поношение наше для единых сборов», – чтобы бездоимочно собрать, да им представить. Из всего этого следует, что, если Церковь надобна, если приращение чад её не бесполезно и самому государству, то не отбирать следует её доходы, данные высочайшею милостию, а ещё прибавить, как это делал и Петр Великий для Сибирской епархии на дело обращения инородцев в христианскую веру. И во всяком случае зависимость архиереев от Коллегии Экономии и поборы её надо уничтожить, оставивши все «на совесть их (архиереев), сколько могут» взносить.

Равным образом, ружные церкви и госпитали следует содержать, где надобно, на государственный счет, оставив благотворительность из церковных средств на усмотрение архиереев. Академия духовных наук должна быть одна только в Москве, потому что и Петр Великий, по примеру других государств, устроил академию гражданских наук только одну – в Петербурге. «А епархии и монастыри, отреша от всех платежных тягостей, по вышеобъявленному, оставить свободны, чтобы каждой епархии и каждого монастыря имение со всем было при них неотъемлемо без всякого отдаления».

Церковь оказывает не малую помощь государственной казне венечным сбором, половина которого идет на содержание лазаретов. С трех только епархий: – Новгородской, Ростовской и Сибирской, – высылается губернаторами до 20 000 р. Сколько же собирается этой суммы²⁷⁵ с громадной Московской епархии? Только неизвестно, отдает ли эти деньги Коллегия Экономии на лазареты? Если государыня благоволит, по своему обещанию, «церковное – церкви и алтарное – алтарю возвратить», то все же целая половина таких венечных сборов, вместе с помещичьими вкладами, поступит в казну на содержание лазаретов; помимо этого, туда же представляются и штрафные деньги за небытие у исповеди по одному рублю с души. Таких церковных сборов довольно для содержания лазаретов, госпиталей и богаделен; сборов этих столько, сколько не поступает от всех помещиков, взятых вместе. За одно уже это Церковь заслуживает помилования, чтобы оставили её свободною в её правах собственности, а она ещё взносит очень много, помимо вотчинных податей.

В таких резких отзывах Арсений и Амвросий Юшкевич представили императрице о необходимости уничтожить целое учреждение, которое они находили несоответствующим достоинству Церкви. Они уверяют, при этом, что изложили все без всякого пристрастия, чтобы оправдать себя от всяких наговоров²⁷⁶.

Проект этот не имел, однако, практических последствий. Московская епархия уже существовала и производились ещё справки из Кабинета о состоянии вотчин; Коллегия Экономии все ещё продолжала существовать и распоряжаться в них.

2 декабря 1742 года Арсений с Амвросием были во дворце у государыни. После этой аудиенции тут же, во дворце, А. Гр. Разумовский в разговоре объявил им, что она имеет «усердную ревность и непременное намерение об освобождении Церкви от Коллегии Экономии», и упомянул, что им следовало бы «верно» изложить для государыни, как содержались церковные имения ранее, до учреждения Экономии. Арсений, совместно с Амвросием, тогда «наскоро» составили новый доклад²⁷⁷, где развил взгляд, главным образом, о неприкосновенности церковных имений. Указавши на 8 заповедь, изложенную в «Православном Исповедании», о том, что мирским людям нельзя захватывать церковные имения, он доказывает, что, на основании апостольских правил, ими всегда владели предстоятели церкви, независимо от светской власти. На этом каноническом положении основаны и исторические факты дарения. Русские цари жаловали имениями и вотчинами, храмы, архиерейские дома и обители, снабжая их жалованными грамотами, чтобы владеть им вотчинами и угодьями, брать с крестьян оброки, но обязывали духовных властей платить на государя ямские, полоняничные деньги и стрелецкий хлеб. Теперь предстоятели вносят, по определенным раскладкам, подушные деньги, рекрутов, лошадиные наборы и проч., помещичий же оброчный доход получали они сами. Так было всегда; только Коллегия Экономии теперь это отвергает и «обирает» все доходы с вотчин без остатка себе, будто бы, на нищих. Между тем Церковь и сама знает, на что употребить доходы с имений. Не любят в Коллегии Экономии напоминаний, как Церковь даже во время татарского ига свободно пользовалась имениями и льготами от ханов. Таковые же льготы были испрашиваемы митрополитом Алексием, жалуемы были от ханов и другим святителям. Хотя мы и далеки от такого святителя, по своему недостоинству; однако, несем то же самое дело церковное, «воплощением Сына Божия устроенное». Поэтому, Церковь содержать надо без скудости и обиды. – Относительно рулевых церквей докладчики, за краткостию времени, не объясняют, кто их содержал ранее, но указывают, что в Сибири церкви получали пособие на счет государственной казны из Губернской Канцелярии. Из этого примера, но их мнению, видно, что все ружные церкви в России содержались на государево жалованье и только с 1736 года стали получать ругу из Коллегии Экономии, незаконно отягощая тем обители и архиерейские дома. Прямое назначение церковных достатков, прежде всего, благолепие храма и все то, без чего не может совершаться бескровная жертва: для этого имения и пожертвованы; а потом уже можно употреблять, что останется, на покрытие нужды бедных и то – своих домашних, как то: причетнических и священнических детей – сирот, престарелых и больных, а также на сирот из крестьянской среды. Однако, так как «церковное имение – нищих богатство», то в помощь государству можно, сверх лазаретных и исповедных, отдать на богадельни ту сумму, которая употребляется на содержание Коллегии Экономии. – «Более же того, Церковь, матерь нашу, столько долговременно страждущую, отягощать опасно, дабы нам, душеспасительные, её сосца не оскудели».

Из слов Л. Г. Разумовского и содержания этого доклада видно, что императрица более всего доверяла Арсению с Амвросием: не решаясь, как поступить с просьбою Синода об упразднении Коллегии, она выслушивает советы и наставления этих архиереев. Нет ничего удивительного, что с не меньшею смелостию Арсений представлял и в Синод свои мнения, при том, такие, которые касались не его Ростовской, а всех епархий.

Таков его проект об освобождении духовенства от составления исповедных росписей²⁷⁸. Петербургские священники с 1734 г. безуспешно хлопотали об этом. На их просьбу посмотрели, как «на суетную отговорку». Многие из них поплатились за невольные ошибки сиденьем под караулом, штрафами и стоянием на правеже. Наконец, в 1739 году они подали заявление, что отказываются вносить в росписи случайно приезжающих в столицу, так как верности в записях тогда быть не может. Синод пытался давать священникам подробные указания, как записывать, но все это оказалось непрактично. Теперь Арсений предложил от себя Синоду вовсе прекратить такую неудобоносимую тяжесть приказную, которая, при том, противна и закону христианскому. Для составления исповедных росписей требуется канцелярское искусство. Между тем многие священники малограмотные: в Сибири они нанимают за себя писцов с большою тягостью, иногда же им и нанять некого. Они собирают справки о прибывших и выбывших людях в своих приходах. Крестьяне же давать священнику показания об этом упорствуют. Отмеченные в «небытии» у исповеди прихожане священника ругают; иногда привлекают и в суд, показывая себя бывшими у исповеди. Оттого происходят у него ссоры с неисправными. Светские управители наводят справки о верности росписей, возникают кляузы, клевета и тяжебные дела, где духовенство невинно страдает. У священников недостает времени быть пастырями, и вести приказное дело, так что «и не ведают бедные, что делать, службу ли Божию служить... и о душах попечение иметь, или исповеднические книги писать», – чтобы отослать их в светскую команду, и боятся, что их поставят на очную ставку с духовными детьми. Светские управители, вместо помощи, чинят послабление и выставляют священников ябедниками, внушая прихожанам: «не мы де на вас бедных нападаем; делают же все то и разоряют вас плуты-попы». Многие священники из за неумения вести росписи находятся под караулом, а церкви пустуют.

По мнению Арсения, есть простой способ уладить дело. Пусть росписи передадут в светскую команду: там есть дворовые и подушные книги, там известна, по выдаваемым паспортам, прибыль и убыль прихожан. Священникам следует только каждому бывающему на исповеди выдавать письмо для «отметы» в светскую команду, которой остается только в готовых своих списках команды отмечать о «бытии» на исповеди. Свою духовную команду священники должны извещать о числе исповедавшихся, а о неисповедавшихся, кого заприметят, представить именной список. – В заключение Арсений высказывает надежду, что Синод употребит меры, чтобы распределить тяжелый труд исповедных ведомостей между духовной и светской командой безобидно²⁷⁹ для общей и обоюдной пользы.

Во время восьмимесячного пребывания своего в Москве, Арсений пользовался неизменным расположением императрицы. Первоприсутствующий Синода тоже покровительствовал ему. По опыту знали, что от указания его зависели иерархические назначения. Покровительства его искали многие потому, что он никому не отказывал в содействии: и землякам малороссам, и зарубежным выходцам, как архиереям, так и «простым священникам».

Но вместе с тем проникало и недовольство его влиянием на дела церковного управления. В Сенате, в Синоде, в Коллегии Экономии, Военной Коллегии, – везде узнали его, как беспокойного архиерея, заводящего новшества и осмеливающегося посылать внушения Сенату без сношения с высочайшею властью. Недоброжелательство к нему проникло и в Синод. К его донесениям о скудости средств богатой Ростовской епархии относились там равнодушно, не поддерживая его. Был случай, что за недоимку в 413 р. 99 к. Коллегия Экономии даже арестовала его стряпчего в Москве и грозила держать, пока не выплачено будет все²⁸⁰.

Зная по опыту о враждебном настроении к себе многих духовных и светских лиц, Арсений воспользовался перерывом заседаний Святейшего Синода, по случаю переезда двора из Москвы в Петербург, и решил уехать в Ростов, чтобы устроить свои епархиальные дела. Не испросивши на отлучку и разрешения Синода и остерегаясь клеветы пред императрицею со стороны своих врагов, он пред отъездом лично²⁸¹ объяснил ей причины своего отъезда, кроме того, оставил ей письменное доношение об обстоятельствах, заставивших его отказаться от присяги пред своим вступлением в состав Синода²⁸².

В Ростове узнали о скором приезде нового митрополита из его указа²⁸³, где он извещал Консисторию, что им запрещается Спасо-Ярославскому архимандриту Рафаилу священнодействовать и управлять монастырем, и повелевалось держать Рафаила без озлобления, «а как наше архиерейство в епархию нашу прибудет», тогда положение Рафаила будет определено, говорилось в его указе.