Третий период. Дело Арсения Мацеевича

Надежды духовенства – Просьбы его о возвращении ему вотчин – Схимонах Лука – Непрочность положения императрицы на троне – Распоряжение о церковных имениях – «Несогласие братии» – Советники императрицы – Манифест 12 августа 1762 г. – Отстранение Арсения от участия в коронации – Письмо его к императрице – Недовольство крестьян манифестом 12 августа – Защита церковных вотчин духовными властями

Общее ликование в России, по случаю восшествия на престол императрицы Екатерины II, более всех выражало духовенство. Радость высших духовных лиц изливалась в поздравлениях друг друга «с благополучным восшествием на престол» благочестивейшей государыни; они открыто в проповедях своих говорили о надеждах на перемены к лучшему. Тогда как у других сословий надежды были смутны и беспредметны, духовенство ожидало милостей определенных: оно думало получить в свое владение и управление церковные имения, взятые из духовного ведомства по указу императора Петра III. Расчет был, по-видимому, основательный.

Первые манифесты нового царствования давали полную надежду духовенству освободиться от «мысленного ига»⁹⁵⁴. В них отнятие церковных имений названо самою черною обидою духовенству, чувствительным оскорблением православной веры со стороны сверженного императора. И свержение императора пред народом объясняли в указе неуважением его к религиозным народным обычаям. В манифестах говорилось, что новая государыня полна забот и молит Бога денно и нощно о помощи ей восстановить попранную им веру. Императрица лично старалась показать свою ревность к православным обрядам и удивляла этим посторонних наблюдателей, знавших истинные её убеждения⁹⁵⁵.

Несмотря на полное отсутствие денежных средств у государства, она распорядилась строить Александро-Невскую лавру⁹⁵⁶ на государственный счет, в расчете поразить своих подданных, как грандиозностию строительного плана, так и щедростию ассигновки. Но ей ясно было, что духовенство не удовлетворится этим, а ждет возвращения деревень. Она торжественно обещала всем сословиям, что у неё всякий останется «при своих правостях». После первого Екатерининского манифеста множество владельцев церковных вотчин обратилось к ней с просьбами о возвращении деревень⁹⁵⁷. Масса их свидетельствовала о вожделениях целого духовного сословия, так усилившегося в царствование Елизаветы Петровны.

Ростовский митрополит тоже не молчал. Политический момент благоприятствовал ему. Рассчитывая повлиять на молодую императрицу, Арсений приготовил представление о том, чтобы крестьян от дому архиерейского Ростовского не отбирать, а распоряжения бывшего императора отменить. По его мнению, крестьян можно обложить на время по 1 р. с души с требованием обычных натуральных повинностей. Такого обложения достаточно на пропитание всех служителей в архиерейском доме, на содержание учителей, семинарий, богаделен, на строение, нужды монастырские и церковные⁹⁵⁸.

Арсений хотел придать докладу ещё и своеобразную внешнюю внушительность. Доклад его подал императрице иеросхимонах Яковлевского монастыря Лука, приехавший из Ростова. Появление схимника в столице и, при том, в самом дворце, выходило из рамок дворцового обычая и этикета. Оно могло воздействовать на бывшую, благочестиво настроенную, императрицу Елизавету, но Екатерина II была не такого склада, чтобы поддаться на обрядовые эффекты. Хотя Луке удалось видеть царицу и лично вручить ей представление Арсения, но предпочтения ему против других просителей не оказали. Представление присоединили только к другим подобным челобитным⁹⁵⁹. Вблизи императрицы, в качестве советника, стоял Сеченов, не любивший инициативы Ростовского архиерея. А Лука обладал ещё и странностями, подававшими повод считать его сумасшедшим. Он мог лишь изумить молодую царицу своим безотрадным нарядом, говорившим о тленности для отшельника всего в мире со всеми вотчинами.

Пока Лука жил в столице, дожидаясь благоприятного результата своих хлопот, из Ростова пришли худые вести. Луку уведомляли о разгроме в церковных вотчинах при появлении там офицеров для описи земель. Со своей стороны, он имел наивность письменно посвятить царицу во все подробности монастырских убытков, именно, – что уже и конский завод у архиерея отобрали, и лошадей угнали до 500 штук, – скот и овцы, – все распродано, люди из архиерейского дома стали расходиться, служители отказывают в повиновении монахам, все вотчинное хозяйство у архиерея описано, в том числе даже сырые кожи, натянутые на досках, и пропитываться монахам стало не чем. Описавши все это, Лука просит императрицу, чтобы она скорее учинила свое решение на представление владыки о неотобрании вотчин⁹⁶⁰.

Но содержание челобитья Луки уже было известно Екатерине ранее. Ей передал гр. Бестужев-Рюмин письмо к нему Арсения о том же расхищении лошадей, хлеба, скота и проч. «все это не в прислугу высокомонаршей власти, но как бы за вину некую конфисковано»⁹⁶¹, жаловался в этом письме Арсений. Неизвестно, какой совет, что за приписку послал к императрице граф, но он должен был приноровляться к общей политике успокоения духовенства, как средству укрепить крайне шаткое положение её на престоле.

Вместо программы царствования, у неё была лишь сноровка, вместо плана на высоком поприще, природный такт, тонко уже усовершенствованный в среде сословных и партийных интриг. «Я возведена на престол, говорила она потом, для обороны православного закона, мне приходилось иметь дело с народом благочестивым, с духовенством, которому ещё не возвращены были его имения и которое вследствие такой дурнопринаровленныя меры не знало, чем ему пробавляться»⁹⁶². Положение её было ново и необычно. При самых радостных народных приветствиях, разве могла она забыть, что она – «не природная и не надлежало ей российского престола принимать?»⁹⁶³ В Ропше находился сверженный император Петр III, которому могли ещё подать помощь неприсягнувшие ей войска, находящиеся в походе; жив, кроме него, был и 22-летний император, Иоанн Антонович, от имени которого издавались когда-то манифесты, память о котором и теперь жила в умах русских людей, как о законном государе царского колена. Новой императрице, находившейся в таком необычайном положении, необходимо было довериться Сенату, чтобы опереться на это сильное государственное учреждение в первых предприятиях, равно и в деле успокоения духовенства. Просьба схимонаха Луки попала у неё в число многих других подобных просьб от духовных властей⁹⁶⁴, назначенных для отсылки в Сенат.

Спустя две недели по восшествии своем на престол, она поручила Сенату иметь рассуждение о духовенстве, как ему учинить удовольствие к его содержанию»⁹⁶⁵. Синод не мог быть доволен участием сенаторов в вотчинном вопросе. Ещё в 1757 г. он протестовал, когда на конференции Сената с Синодом оказалось большинство сенаторов, и просил, чтобы ничего нового по управлению церковными вотчинами, без согласия всего Синода, не было предпринимаемо. Но теперь случай был необычайный. Надо было отменить «дурно приноровленную меру» бывшего императора относительно церковных вотчин.

В Сенате находились люди опытные в вопросе о церковных имениях. Большинство их были давно предубеждены против удовлетворения желаний духовенства. Но ввиду обещаний императрицы, при взаимных опасениях старого дворянства и вновь выдвинувшегося при перевороте мелкопоместного, все оказали полное единодушие выполнить тронные обещания. В докладе Сената к императрице говорилось, чтобы деревни духовенству возвратить, вотчинных крестьян обложить по одному рублю в год с души, из которых половина поступала бы в пользу духовных властей, а остальные 50 копеек шли бы в казну на содержание инвалидов: крестьянами управлять выборным из их среды старостам, а служек монастырских, ненавистных крестьянам, от заведывания вотчинами отстранить.

Таким образом, «возвращение» деревень было далеко не полное. Отношение крестьян к владельцам определялось пятидесятикопеечным годовым взносом в их пользу, отстранялись владельцы и от управления. Духовные власти лишались векового положения – владеть крестьянами на вотчинном праве, распоряжаясь их трудом, как помещики. Синод не мог быть доволен сенатским решением. Чрез 2 дня, 16 июля, его призвали на конференцию с Сенатом по поводу этого доклада. Здесь с предложением Сената согласился Димитрий Сеченов, к нему присоединился Рязанский епископ Палладий. Остальные члены Синода думали иначе. За всех несогласных высказался Тверской епископ, Афанасий. По его мнению, 50-копеечиаго сбора мало на содержание архиерейских домов с семинариями. Если же его увеличить, то весь сбор, в общей сложности с 50-копеечным на инвалидов, будет обременителен для крестьян. Полное управление надо возвратить духовенству с обязательством взносить на государственную благотворительность 300 тысяч в год, как это было при императрице Елизавете Петровне⁹⁶⁶. К мнению Афанасия Тверского присоединились епископы Псковский Гедеон и Петербургский Вениамин. При таком разногласии, иные из архиереев высказали возможным представлять на инвалидов не 300, а 400 тысяч рублей в год⁹⁶⁷ .

Против такого предложения оказались ярые противники. Князь Шаховской, бывший тогда сенатором, вменяет себе в особенную заслугу, что «заготовленное соглашение, чтобы все архиерейския и монастырския деревни со всеми доходами отдать им (духовным властям) в полное ведомство и управление безотчетно, с платежем только за все те в год по 400 тысяч рублей, в действие он, князь Шаховской, не допустил и письменным предложением лучшего, в сходственность имянных о том указов, решения домогался»⁹⁶⁸. Голос его имел вес тогда, потому что он считался в числе лиц, содействовавших дворцовому перевороту, окружавших теперь трон и предположенных к награде⁹⁶⁹.

Однако, при желании императрицы – угодить духовенству, применять к нему предлагаемые Шаховским указы было не тактично. Когда в конференции поднялся такой, веками запутанный, бесконечный вопрос о вотчинах, Димитрий Сеченов предложил отдать его на обсуждение особой Комиссии из духовных и светских лиц, которые могли бы все подробно рассмотреть и сочинить штаты духовенству. Голос Сеченова имел решающее значение. Члены Синода, скрепя сердце, согласились⁹⁷⁰ с предложением первоприсутствующего об учреждении Комиссии; но от Комиссии они не ожидали для себя пользы. Митрополит московский Тимофей пишет Арсению 2 августа о «несогласно живущих братиях», которые разрушили все надежды: «надежда питает, а иногда инако поступает, надежду пременяет несогласие братии». «Всеблагий Бог да поможет нам в бедствии нашем – возвращением деревень»⁹⁷¹.

Когда в самом Синоде оказалось разногласие о вотчинах, то что могла предпринять относительно их молодая императрица? В советниках у неё недостатка не было, но все они страдали узко-сословною обособленностию. «Все, по словам Бретеля, осаждали ее постоянно (просьбами): то для поддержания своих предрассудков относительно государства, то по своим частным интересам»⁹⁷². Присматривавшиеся к окружающей её придворной среде в октябре 1762 говорили: «императрица не может действовать самостоятельно и освободиться от многих, окружающих людей, которых характер и способности она должна презирать; в настоящее время она употребляет все средства для приобретения доверия и любви подданных»⁹⁷³. Екатерина II сама сознавалась: «я боюсь: меня принудят сделать тысячу странностей; если я уступлю, меня будут обожать, если нет. – то не знаю, что и случится»⁹⁷⁴. Из всех таких советников Екатерины II по вопросу о деревнях духовенства очень хвалит князь Шаховской в своих «Записках» себя самого: по его уверению он был у Екатерины первый знаток и лучший «старатель» в разрешении церковно-имущественного вопроса⁹⁷⁵. Его поддерживали при дворе И. Ант. Черкасов⁹⁷⁶ и князь Трубецкой, так что при Елизавете Петровне он не боялся спорить с фаворитом её, II. И. Шуваловым и даже противоречил сверженному императору до такой степени, что тот досадовал и обещал при восшествии своем на престол показать князя публике на эшафоте⁹⁷⁷.

Как хорошо знавший духовенство и всегда хлопотавший о выгодах государственной казны, сам он считал себя знатоком, незаменимым в запутанном вотчинном положении. Но в новое царствование успели уже проникнуть в Россию и идеи новые, в сравнении с которыми убеждения и взгляды елизаветинского «старателя» казались Екатерине II устарелыми и неудобными. Он хлопотал о том, чтобы монастырские крестьяне положены были в помещичьи оклады, чтобы произвол духовных властей был ограничен, в таких проектах сквозила лишь ненависть к синодальному ведомству, откуда так бесцеремонно его отстранили, и обнаруживалось безучастное отношение к самим крестьянам. В этом отношении взгляды его не соответствовали соображениям Екатерины II, стоявшей в центре разнообразных сословных вожделений. У неё пока не входило в расчёты ограничивать духовенство; а из видов политических ей надо было успокоить его. Терпеливо выслушивая такого советника, она не прочь была предоставить пищу его хлопотливому трудолюбию, как давала ее и другим деятелям минувших царствований: Бецкому⁹⁷⁸, Миниху⁹⁷⁹ и проч. Она осчастливила его поручением составить манифест о возвращении духовенству вотчин на тех условиях, чтобы зависимость крестьян определялась рублевым окладом с ревизской души, и чтобы они ждали решений Комиссии.

Но за советами она обратилась к другим лицам, стоявшим в курсе переворота, и к более авторитетным государственным деятелям.

В первое время царствования Екатерины II главным советником её был Никита Ив. Панин, влияние которого на императрицу доходило до руководства, можно сказать, до опеки над её действиями⁹⁸⁰. Князь Шаховской чрез него и подал императрице на утверждение сочиненный им манифест⁹⁸¹, изданный 12 августа 1762 года. Панин был настроен против духовенства. Брат его в 1763 г. в Сенате прямо обвиняет духовенство в жестокости и корыстолюбивых приметках к раскольникам и выставляет поведение архиереев причиною государственных нестроений: побегов крестьян за границу⁹⁸². Доверие императрицы к дворянству создало новое настроение. Его отметил знакомый митрополиту Арсению А. Ярославцев: «дворянство необузданное забыло, что умереть... Все твердят, что надлежит править и владеть вотчинами дворянству, а не духовенству»⁹⁸³. Императрица ясно видела одно, что вопрос о церковных имениях выходит из одной узкой сословной сферы: его разрешения ожидали и другие сословия⁹⁸⁴. По свидетельству Теплова, близко знавшего тогдашнее настроение императрицы, дело о церковных имениях было ей представлено так со стороны светских советников: «от времени царя Алексея Михайловича начато было помышлять, чтобы имения духовные распорядить на богоугодные дела, и всеми потом следующими монархами не малое прилагаемое было о том же попечение, каким бы образом сие важнейшее в государстве дело Церкви самой и подданым полезное привести в распорядок, но все принятые меры оставалися без успеха». Таким образом, молодой императрице предложили заманчивое дело разрешить столетний исторический вопрос.

В таких обстоятельствах обратилась молодая императрица за советом к человеку старому, поседевшему в государственных занятиях, испытанному в преданности к ней и умудренному полувековой государственною опытностию, – графу А. П. Бестужеву-Рюмину. Посылая две бумаги, она 8 августа писала ему: «батюшка Алексей Петрович, прошу вас приложенные бумаги рассмотреть и мнение ваше написать; дело в том, Комиссию ли учинить ныне, не отдавав деревень духовным, или отдавать ли ныне, а после сделать Комиссию? В первой бумаге написано отдавать, а в другой только, чтоб они вступили во владение до Комиссии. Пожалуй, помогай советами»⁹⁸⁵.

Сам граф Бестужев был, как и другие, сторонником крепостничества и всегда стоял за безусловную власть над крестьянами; кроме того, как русский человек, он не мог не знать, что церковно-имущественное право органически срослось с народной жизнию и государственными отправлениями. Он мог дать только один совет: оставить церковно-имущественное право за духовенством, возвратив ему его деревни, – тем более, что летом, 12 июля 1762 г., он получил просьбу митрополита Арсения, «дабы старанием (его) возвращены были вотчины по прежнему» духовным властям. Какой совет дал Бестужев Екатерине II о церковных имуществах, – неизвестно; но деревни снова были возвращены духовенству: 12 августа был издан манифест об этом. Крестьяне должны были платить по одному рублю с души в год деньгами, или зарабатывать такой оклад у владельцев, по взаимному соглашению с ними и получить в работах квитанции.

В манифесте 12-го августа 1762 г.⁹⁸⁶ осуждалось отнятие Петром III церковных имений в казну, как мера неосмотрительная. Предшествующие государи, говорилось в нем, требовали отчета в употреблении доходов от духовных властей, а Петр III назначил им жалованье, чтобы остатки употребить на дела богоугодные, так как они стали употреблять доходность не к прославлению имени Божия, а только на себя. И мы, говорилось в манифесте от имени Екатерины II, далеки от намерения присвоить имущества Церкви, но заботясь о пользе отечества, учреждаем особенную из духовных и светских персон Комиссию. До решений «Учрежденной Комиссии» церковными имениями будут владеть духовные власти; Коллегия Экономии, восстановленная Петром III, уничтожается; крестьяне, вместо натуральных повинностей властям, будут представлять рублевый годовой взнос или же заработать эту сумму. Для урегулирования отчетности в доходах предписывалось иметь приходорасходные книги, выдаваемые от Синода, по которым можно было бы «впредь усмотреть прямых старателей о пользе церкви и отечества и пренебрегающих оную». Духовные владельцы не должны изнурять крестьян работами, а крестьянам быть послушными им.

Таково было содержание знаменитого манифеста.

Немедленно приступили и к исполнению его, – в столице, и в провинции. При ликвидации дел Коллегии Экономии у Сената вышло разногласие с Синодом. Сенат уже отдал приказ все её дела принять в сенатский архив, – а денежные остатки в Статс-Контору на предмет обеспечения тех, кто служил в столь недолговечной Коллегии Экономии (с января по июнь 1762 г.); но Синод настоял не отдавать из своего ведомства ни дел, ни денег.

С тем же оттенком взаимного недоброжелательства происходило и принятие имущества от светских властей в провинции: от духовных властей посланы в деревни комиссары распечатать вотчинную казну при офицерах и принять в присутствии их все имущество, а также произвесть дознание, – не производили ли офицеры сбора денег или каких либо иных предметов доходности, и не взято ли ими на себя что-нибудь из вотчинной собственности⁹⁸⁷. Духовные власти манифест понимали, как полное возвращение церкви прав недвижимой собственности. В этих видах и Арсений приостановил обычную высылку вотчинных сборов в Коллегию Экономии, задержавши у себя до 17 000 р.⁹⁸⁸ Многие из духовных властей рассчитывали воспользоваться новым положением для округления своих вотчин или улучшения их. Архимандрит Нижегородского Печерского монастыря, имевший вотчины в Сибири, захотел предложить их в государственную собственность, с тем условием, чтобы, взамен их, ему отмежевали столько же казенной земли, прилегающей к Печерскому монастырю⁹⁸⁹. Равным образом, заботливый иеросхимонах Лука Ростовский в новом положении вещей нашел удобным просить о пожаловании новых вотчинных угодий для монастыря, именно: отдать в Яковлевский Зачатьевский монастырь дворцовое описное рыболовное озеро Ростовское на вечно, а также построить каменную ограду. Но, тогда как одни верили в благорасположенность правительства к духовенству, другие остались недовольны новым рублевым окладом. Устюгский архиерей, Феодосий, высказался против него, потому что на севере между духовными властями и крестьянами не было крепостных отношений; крестьяне обрабатывали землю из-полу по договорам о всяком сделье. Из получаемой ими половины приполону безземельные половники платили свои подати и имели запасы на обсеменение. Теперь они, при взыскивании с них рублевого оклада, не станут производить построек для духовных властей и все опустеет, платить подушные сборы тоже им будет не по силам⁹⁹⁰. Подобных предложений было много: они отличались досадной мелочностию и, чуждой всякого аскета, хозяйственной и даже коммерческой расчетливостию. Ожидали, что будут перемены и в составе Синода. Архиепископ Крутицкий Амвросий, извещая Арсения о радостных переменах правления, ещё 15 июля извещает, что на предстоящей коронации должен быть и он: «теперь, как из манифеста изволите усмотреть, к сентябрю месяцу просим и ваше преосвященство к нам в Москву пожаловать и нам об известном деле помогать»⁹⁹¹. Однако, участия Арсения желали не все. С назначением Комиссии о церковных имениях мнения в Синоде разделились. Среди архиереев шло разногласие между собою. Об этом извещает с тревогою Арсения митрополит Тимофей⁹⁹². «Согласнику» с светскими чинами, Сеченову, присутствие Арсения на торжестве было не удобно; он увеличил бы партию малороссов.

Поэтому, он принял меры отстранить его. Арсений услышал, что в Синоде ищут его присяги. Дело об изменениях, допущенных Арсением в тексте её, равно о непринятии им членской присяги давно, уже 20 лет, как было окончено; однако же оно служило удобным средством устранить его от присутствия при коронации, так как бросало на него тень неблагонадежности. Арсений видел в этом «лжезатейные приметки»: «по такой то причине стало ныне быть надобно. – я не знаю, а знать, что есть некоторые лжезатейные приметки. Однакож, я того не опасен, понеже оно тогда уже решилось и миновалось», пишет Арсений к своему доброжелателю в Петербурге, – Ярославцеву. Ярославцев снова предостерегает владыку: «злоба не может оставить в покое, но всячески старается святую душу привести к оскорблению или возмущению духа, а когда же миновалось, тогда же потому и думать не о чем». Но Арсений не мог не думать. Впоследствии он нашел и разгадку поисков в Синоде за его присягами: «надеялись, что во время коронации в Москве буду и хотели до присутствия не допустить. И так то потому явилось ко мне довольное их доброходство»⁹⁹³.

Его отстранили от участия в коронации, а назначили синодальных членов: Димитрия Новгородского, Тимофея Московского, Гавриила Кременецкого и Вениамина. Позволили приехать Иосифу Вологодскому (Золотому), так как он сам пожелал того. Для встречи императрицы в Москве к 8 сентября вызвали из епархии Геннадия Суздальского, Сильвестра Переславского и Антония Владимирского с богатыми ризницами⁹⁹⁴.

Арсений чувствовал незаслуженную обиду, знал также, от кого она происходит, что Сеченов, выведенный им в архиереи, теперь «злобствует» на него⁹⁹⁵. 20 лет развивалась эта злоба и не укрылась даже от посторонних наблюдателей: «сколько времени злоба торжествует, – делится своими сообщениями Ярославцев с Арсением, – и мне неприлично злобу простирать, а святым людям и мыслить не довлеет; разве кому места жаль, те старались не допустить. Да разумно, что и не поехал: Бог – с ними»⁹⁹⁶. Арсений подозревал даже и своих доброхотов: Амвросия Зертис-Каменского и других. На самом деле причины отстранения Арсения были сложные: в Синоде образовались две партии. Против господства малороссов сплотились великорусские архиереи; Сеченов, вместе с Гедеоном Криновским (с 1755 г.), покровительствовали великороссам⁹⁹⁷ и предпочитали видеть на коронации архиереев не русского происхождения, каков был Владимирский, чем малороссов, типичным представителем которых был Мацеевич. Если верить пострадавшему от Сеченова, архимандриту Феофану Леонтовичу, то в Синоде, как он утверждал, были три партии: первая Крутицкий и Псковский – за правду стоят, другие – Новгородский, Рязанский и Тверской на правду восстают, «а третьи (третья партия) до объявления преосвященным Димитрием своего мнения между правдою и неправдою нейтралитет держат и выжидают, какое решение изречет Новгородский владыка, которого слушает и обер-прокурор. А по объявлении мнения и воль его преосвященства без всякого основания за страх последуют... Димитрий, дабы нейтралитетов в больший ещё страх привесть, и князя обер-прокурора... на свою сторону склонил». Далее характеризуется велеречие Сеченова, его крики в Синоде, и пренебрежение им законов... «Итак в Синоде, когда преосвященный Димитрии начнет, аки лев, рыкать, то тогда попираются и человеческие и божеские законы», – все становятся рабами его мнения⁹⁹⁸. Очевидно, о партиях в Синоде Леонтович говорит с чужих слов и, под влиянием личной обиды от синодальных членов, перетасовал партийные группы, но несомненно, что они были. Митрополит Тимофей не один раз извещает Арсения о несогласиях в Синоде, о несогласно живущих и разделении согласных, по проискам влиятельных членов⁹⁹⁹.

Пред самой коронацией Арсений пишет к императрице доклад с явною целью отстранить Сеченова от главенствующей роли при коронации. Указывая на прежний обычай, он обращается к ней со своим советом: «надлежит, кажется, короновать всеосвященную вашего императорского величества главу не Новгородскому (Сеченову), но Московскому митрополиту (Тимофею)». Сначала он сообщает ей, что при императрице Елизавете Петровне он участвовал не только в торжестве коронации, но и в мельчайших приготовлениях к ней; напоминает, затем, какое она имела «почтение к чину духовному, а наипаче архиерейскому, при котором вся сила воплощения Христова состоит». Потом целым рядом исторических примеров доказывает, что великих князей и царей повсюду и всегда короновали первенствующие иерархи. С Петра Великого такое значение имели новгородские иерархи, но это, по уверению Арсения, потому лишь, что тогда в Москве не было архиерея, а по восстановлении в 1742 году Московской кафедры, первенствующим стал Московский. Ныне в Москве есть митрополит. Там престол царский, а не в княжеском городе Новгороде. Коронация совершалась всегда у мощей первоначальных чудотворцев, Петра, Алексея и Ионы, при главном участии Московского архиерея. При императрице Елизавете Петровне Московский архиепископ и занимал первое место (Платон Малиновский был первенствующим в Синоде в 1748–1753 г.). Был до этой поры первенствующим и Новгородский архиерей, Амвросий Юшкевич, но это сделалось по необходимости, за отсутствием в Москве архиерея; появился в Москве архиерей, – но первенство на время удержано за Амвросием, за его заслуги, по жизненно. Но потом, «другим архиереям новгородским первенство не давано».

Все письмо Арсения написано в резкой форме и самоуверенном тоне. Только в заключение он добавлял, что сообщает все это, движимый своею «верностию», опасаясь умолчать о том, что знал.

Такое письмо Арсения не могло не произвести на императрицу невыгодного впечатления, как попытка внести раздор и отстранить от заслуженной награды и доверия такое деятельное лицо рискованного государственного переворота, как Сеченов. Письмо лишь подтверждало её убеждение: «сколь много огорчения в духах (в духовенстве), друг против друга».¹⁰⁰⁰ Для неё, последовательницы новой философии, странны были ссылки Арсения на авторитет Комненов, каких-то митрополитов эфесских, омиритских и проч., а также намек на лиц лютеранского, – «не нашего закону»¹⁰⁰¹.

О вызове Арсения на коронацию теперь не могло быть и речи. Совет его остался без результата. Императрицу короновал Новгородский архиепископ, Димитрий Сеченов. В своей коронационной речи он восхвалял «Петербургское действо», как строение несказанных судеб Божиих¹⁰⁰², и после коронации награжден наравне с другими участниками переворота.

Общей торжественной настроенности не помешали неудовольствия отдельных лиц, как Арсений.

В связи с широкими тронными обещаниями скоро поднялись волнения, начиная с обойденных дворян¹⁰⁰³ и кончая крепостными крестьянами. Ещё не окончились и коронационные торжества, как до Екатерины II стали доходить тревожные известия о них. Крестьян не удовлетворил манифест 12 августа, хотя там говорилось, что их отдают духовным властям временно и обещана впереди перемена их положения к лучшему, но у крепостных не было желания даже временно возвращаться вновь в крепостную зависимость. В народе твердили, что указами бывшего императора «велено всех при монастырях крестьян отрешить и никаких работ им в монастырях не исправлять, а вместо того, с них взыскивать по рублю». Крестьяне были этим довольны и платить готовы¹⁰⁰⁴; о возвращении же их опять во власть духовенства они не хотели верить ни слухам, ни указам, даже самые распоряжения об этом подозревали в подделке. Указы о возвращении их в церковное ведомство называли ложными; когда читали даже печатный манифест 12 августа, то некоторые (в Тихоновской волости) кричали, что «оной билет подрать и на него наплевать»¹⁰⁰⁵. Не приняли они, «по закоснелому упрямству», и подобного указа 8 октября 1762 г. о повиновении своим властям, приговаривая, что «оный указ помещик Хлопов и власти купили и им де, крестьянам, до того указа дела нет»¹⁰⁰⁶. Относясь так недоверчиво к указам, они верили своим выборным старостам: «когда им чрез старосту... с товарищами из Петербурга какое известие будет, тогда де они и спорить ни в чем не будут»¹⁰⁰⁷, говорили обыкновенно крестьяне.

Иногда их уговорами чрез священников скоро приводили опять в послушание и обязывали подпискою к повиновению¹⁰⁰⁸, но в большинстве случаев они упорствовали, и их ослушание было тем опаснее, что Военная Коллегия не всегда охотно помогала привести возмутившихся в повиновение. Амвросий, архиепископ Крутицкий, в донесении, осенью того же года, жалуется в Святейший Синод, что «оная Коллегия, вместо чаемой пользы (для подавления бунта крестьян), послала не ко властям, но к обретающемуся в том монастыре на пропитании капитану, Осипу Михайлову, у которого никакой команды не находилось, каковой повод усмотри, мастеровые и того вотчинного монастыря крестьяне не только тогда, но и ныне, уже за состоявшимся её императорского величества о возвращении всех вотчин к монастырям указом, ни в какую работу не вступают и разглашают, якобы всякому крестьянину и мастеровому велели, вместо рублевого оброка, токмо десять дней в год на монастырь выработать, считая ценою за всякий день по гривне, и более ничего уже не делать и не платить; и в таком самовольстве оставшись, ни воды, ни дров в монастырь не возят и в паровом поле пашню не паханую впусте оставили»¹⁰⁰⁹. Нередко ожесточенные крестьяне не страшились и военной экзекуции. В вотчинах Донского монастыря, в самые дни коронационных торжеств (осенью 1762 года), бунтовщики, встретивши военную команду дубьем, рогатинами и каменьем, кричали, что капитану и команде жилы вытащат, кожи поснимают, всех прибьют до смерти, и начали драку. Солдаты начали стрелять в крестьян; крестьяне бежали и засели в лесах¹⁰¹⁰.

Не менее было беспорядков и в тех вотчинах, где манифест 12 августа не подвергался сомнению.

Староладожский управитель доносил, что при новой переоброчке крестьян в том же 1762 году «многие крестьяне заупрямилися и в полена (ранее сваленного) леса не разрубили и возить в монастырь вовсе не хотят, отговариваясь именным указом 14-го августа (12 августа), что де рублевый оклад должны, или, вместо того, зарабатывать со взятых у меня квитанций... Всякое строение развалилось, того всего исправить нечем и не кем, а крестьян заставлять без определения не смею»¹⁰¹¹.

Крестьяне ожидали полного отрешения от монастырской тяглой зависимости. Тот же Крутицкий владыка просил привести крестьян в послушание: «за отписанием всех вотчин, а ныне по все-милостивейшем возвращении, за неприведением их до сих пор в послушание, – пишет он 6 ноября 1762 года, – все определенные и заопределенные крестьяне и мастеровые не токмо на место сгоревшего ничего сделать, но ниже настоящего изделия и оброку, ниже самонужнейшего для священнослужащей братии дневного послужения и охранения около монастыря вовсе не хотят исправлять, весь урожайный хлеб и сено по себе они разобрали, озимых в поле не вспахали, ни засеяли»¹⁰¹².

Беспорядки в вотчинах усиливались, вследствие появившихся ложных манифестов и указов. В Казанской епархии в ложно составленном одним дьячком манифесте, написанном, будто бы, по случаю восшествия на престол императрицы, изложены были самые пасквильные речи. Здесь сообщалось, что крестьянам, отданным когда-либо ранее архиереям и монастырям, а также приписанным к заводам, не работать и быть, по старому, ясачными¹⁰¹³. В вотчинах Рязанского архиерейского дома тоже ходил по рукам подобный манифест об отрешении, будто бы, вотчин от монастырей и служил причиною «противностей» крестьян¹⁰¹⁴. В вотчинах Новоторжского монастыря тоже появился подобный фальшивый указ. Там подгородния волости, по получении настоящего манифеста 12 августа, почти «все в послушание пришли», только одни Петропавловской волости крестьяне упорствовали в упрямстве и непослушании». Они послали в Москву выборного от себя челобитчика, некоего Подшивалова, подать прошение митрополиту Димитрию на архимандрита Наркиса в обидах, претерпеваемых от него и «в протчем». Митрополит имел обыкновение отсылать подобные челобитные в вотчины на расправу тамошних управителей, вследствие чего челобитчики не только никогда не получали просимого, напротив, всегда платились там за свою смелость жаловаться. Быть может, поэтому то, Подшивалов и подал челобитную самой государыне, во время шествия её в Сенат. Дожидаясь в Москве результата довольно долго, Подшивалов встретился на постоялом дворе с Ивановым. Это был молодой, 18 лет, человек, по виду лакей. Подшивалов сказал Иванову, что надо бы ему написать в вотчину монастыря к крестьянам «такое письмо, чтобы... крестьян никуда не требовали, также податей и протчего с них до указу не сбирали». «Я знаю, как написать, отвечал Иванов, миру будет хорошая польза»¹⁰¹⁵. Вдвоем они сочинили указ и послали его в вотчины Новоторжского монастыря, где, по получении составленного Ивановым указа, начались сразу серьезные волнения.

Подобным образом возникали беспорядки и в других вотчинах¹⁰¹⁶. Они заключались не в одном непослушании, но и в «наглостях», насилии и грабежах монастырского и архиерейского вотчинного имущества. В трех монастырях, приписанных к Донскому, крестьяне разграбили монастырский хлеб, сено и даже конскую сбрую, разорили мельницу¹⁰¹⁷. Хлеб, сено разграбили во многих монастырях. Кроме хлеба и сена, расхищали лес, скот и т. п. вещи, которые, за отрешением от монастырской зависимости, считали своими¹⁰¹⁸. Тем более считали крестьяне своею ту землю, которую до сего времени обрабатывали. В некоторых вотчинах при первых же слухах о свободе от вековой зависимости, крестьяне разделили угодья между собою по участкам. Крестьяне Рязанского Борисо-Глебского монастыря, разделивши, «по себе» всю вотчинную землю, упорствовали отдавать ее обратно или отправлять повинность монастырю¹⁰¹⁹. Самовольная разверстка земли и даже вотчиного имущества началась ещё с 20-го апреля 1762 года, при первом известии об отрешении их императором Петром III от зависимости духовным властям. После манифеста 12 августа известия о таких беспорядках росли. В Синод поступили донесения о волнениях: в сентябре – в вотчинах Новоспасских, донских, тамбовских, – в октябре от Тверского, Крутицкого архиерейского дома и Канцелярии Экономического Правления; в декабре – Коломенского и Рязанского архиерейского дома. Савина и Сергиева монастыря¹⁰²⁰. Крестьяне открыто грабили хлеб и сено во многих монастырях: Отроче, Муромском Спасском, Московском Златоустовом, Николо-Царевском, Вознесенском девичьем, Пудовом, Данило-Московском, Давыдовой пустыни, Андроникова монастыря, Ростовского и Рязанского архиерейских домов, монастырей: Пафнутьева, Новодевичья, Соловецкого и др. мн.¹⁰²¹.

В непродолжительное время усмиряли волнения в 5 архиерейских домах и в 28 монастырях¹⁰²². 20.461 крестьян окончательно приведены тогда в послушание, а против 39 035 душ принимались новые военные меры. Правительство в особенности встревожено был известием, что свыше 8000 архиерейских и монастырских крестьян решительно отказались от подписки повиноваться своих духовным властям¹⁰²³. В связи с бунтами заводского населения картина волнений была ужасающею. Екатерина сама говорила, что 100 000 крестьян в это время стояли по ружьям. Это уже было демонстрацией против водворения старых порядков.

Так выяснялось упорное стремление крестьян обновить свои отношения к духовным своим властям.

Но и духовные власти, с другой стороны, выражали уверенность, что их права над деревнями будут утверждены новой царицей. Громадные непоправимые убытки от нестроений заставляли их принимать меры, чтобы привести крестьян к подчинению. Увещания на них действовали слабо. Приходилось обращаться к военной силе. В воеводские канцелярии и в Сенат поступали многочисленные просьбы подавить волнения военной экзекуцией¹⁰²⁴. Самой императрице представлен был Синодом целый реестр донесений от духовных властей о вотчинных нестроениях¹⁰²⁵. Этим самым, как бы напоминали ей о торжественных тронных обещаниях успокоить духовенство и отменить поспешные распоряжения бывшего императора об отобрании от духовенства деревень.

Таким образом, первые меры Екатерины II успокоить вотчинных крестьян и ограничить права духовных властей окончились полной неудачей и вели к опасным волнениям¹⁰²⁶.

Недовольство Арсения правительственными распоряжениями – Чинопоследование в неделю православия – Надежда Арсения на свидание с императрицею – Мнение Екатерины II об Арсении – Духовная комиссия и состав ее – Митрополит Димитрий Сеченов, епископ Сильвестр и епископ Гавриил – Светские члены комиссии – Теплов

Арсений, по самым убеждениям и характеру своему, не мог оставаться равнодушным, когда все волновалось. Против таких «обстоятельств» он предпринял ряд настойчивых и смелых мер воздействия на народ, на императрицу и на членов Синода––.

Императрица придерживалась политики примирения сословных интересов. Но это была придворная политика, а не государственная: в провинции, на месте происшествий, требовалась твердая рука и ясные указания. Ничего подобного не видели в правительственных распоряжениях. Все указы до одного подрывали доверие и повиновение вотчинного населения к духовным властям. Так 12 августа публиковали, чтобы при недовольстве крестьян власти поступали умеренно: притеснителям крестьян, будь то духовные власти, или поставленные от них управители, грозили штрафом. По силе этого указа, духовные власти не могли заставить крепостного исполнять работу, если он вносил им один рубль в год. Отдавши на время деревни духовенству, публично обязывали его давать отчет в своих доходах и расходе, по особо выданным приходо-расходным книгам. После издания этого указа в течение трех месяцев составляли «Учрежденную Комиссию о духовных имениях». Указ об открытии её действий вышел 29 ноября 1762 г. В нём духовные власти уже подвергаются обвинению. Здесь говорилось, что, по вине духовенства, народ остается в невежестве, что в вотчинах происходят волнения и, потому, императрица, как блюстительница порядка в государстве, предписывает установить новые способы употребления церковных доходов.

В инструкции новой Комиссии, от имени императрицы, излагалась новая стройная система управления церковными вотчинами по идее Петра Великого. Здесь ясно все могли видеть недоверие правительства к духовенству. Там публиковалось о намерении правительства – 1) содержание духовенству велено назначить не роскошное, 2) богатые средства церковных вотчин употребить на народное просвещение, на устройство школ, гимназий, академий; 3) остатки доходов употребить на общественную благотворительность.

В инструкции предлагалось переписать, при участии губернаторов и воевод, доходность с церковной земли, количество угодий, крепостных душ, чтобы завести рациональное хозяйство. Непосредственное наблюдение над деревнями предполагалось вверить выборным старостам из крестьян.

Все эти фразы отнюдь не могли внушать крестьянам повиновения по отношению к духовным их властям; напротив, они давали прямой повод к своевольству. В пышной системе устройства гимназий и академий для опытных людей обнаружилось незнакомство составителей инструкции с потребностями деревни, где образование было настолько низко, что Арсению приходилось учить простым обычным молитвам даже иеромонахов синодального ведомства¹⁰²⁸.

И действительно, чрез месяц после этого, вследствие возрастающих волнений в вотчинах, потребовались новые указы об отношениях духовных властей к своим крестьянам. В декабре 1762 г. манифестом¹⁰²⁹ предписано крестьянам не своевольничать; но властям опять напоминали не злоупотреблять своим положением: внушалось требовать с крестьян только положенное, а не свыше, наказывать же крестьян тогда только, когда они действительно виновны; в случае неповиновения их, доносить Учрежденной Комиссии¹⁰³⁰.

В следующем месяце вышел новый манифест¹⁰³¹, внушающий властям взыскивать с крестьян за грабежи хлеба и сена без пристрастия, в работах всегда давать, по указу 12 августа, квитанции и всё это им исполнять, пока не будут составлены штаты¹⁰³², содержа крестьян в добром порядке¹⁰³³. Владение церковною землею стало настолько ненадежно, что в вотчинах Александро-Невской Лавры велено даже «запашки сего дня приостановить» до распоряжения архиепископа. Если уже член Духовной Комиссии не только приостанавливает запашки, но и начатые велит отдать крестьянам на оброк, то значит, мало стало уверенности, что лавре придется пользоваться разрабатываемою землею¹⁰³⁴. Не одни только духовные власти видели, к чему клонится дело Духовной Комиссии: все тогда чувствовали, что «духовенству не быть в покое».

Таким образом, несмотря на торжественные тронные обещания, в целом ряде последующих указов 1762–1763 года говорилось об ограничении вотчинных прав у духовенства, о неуменье его править деревнями, об угрозе ему штрафами. Все напоминало тяжелые аннинские времена, когда церковные права игнорировались. Теперь стояли у трона люди русские, но пропитанные новыми идеями, слывущие в народе фармазонами. Арсений, получавший приказания все таки указы читать по церквам епархии, с грустью¹⁰³⁵ сопоставлял настоящие события с временами 30-х годов. Хуже всего было то, что точных известий из Петербурга не приходило. Синодальные члены, недавние друзья, вдруг после коронации, прекратили переписку с ним. О своих опасениях он пишет к Костромскому епископу Дамаскину, что враги Церкви дышат адским своим дыханием и что вся у него надежда на прибытие в Ростов самой императрицы, которая должна быть на торжестве перенесения мощей Св. Димитрия. Пишет ему свое мнение о ненужных широких задачах учрежденной Комиссии – завести гимназии и академии по городам. Дамаскин отвечал Арсению полным сочувствием. «Бог милостив, не оставит уповающих на Него, – писал он 3 января 1763 г., получивши от него толкования на псалмы: Пусть дышут, (то есть, враги Церкви), однако, столп и утверждение истины адского их нимало не боится дыхания. Я слыхал, что до привезения с С.-Петербурга Чудотворцу раки, гость (то есть, императрица) отложил у вашего преосвященства быть. Чтобы... оный гость отгостил, я, как себе, нелицемерно желаю. Мудры наши попы и причетники будут. Только опасно, чтобы за математикою и астрономиею и тех мудрованием в собственной невеждами не остались должности, а паче от оных не заняли б в голову. Я вашего держуся мнения: довольно того, что и Регламентом означено, да и того за бедностию совершенно исправить неудобно. Кто-то наипаче затевает странное оное учение и кто с духовных в Комиссии, не знаю? Однако, как воля Божия будет!»

В январе Арсений пишет Дамаскину такое письмо. «Преосвященный Сильвестр из Москвы уволен до 2 недели поста и намерен со мною повидаться в Ростове. Когда же он в Ростове побывает, и что от него услышим, тогда уведомить не премину... Чиноположение в неделю Православия проклятия, по рассуждению нынешних обстоятельств, несколько поисправленное сообщается при этом письме»¹⁰³⁶.

Сохранился в Ростове список XVII века (1642 г.) древнего чинопоследования в неделю православия греческого происхождения древнерусской редакции. Здесь, как и в других списках, напр., Соловецком, упоминалось о неотъемлемости церковных имений. Вероятно, в таком виде чин православия совершался во времена жидовствующих еретиков, отвергавших право церкви на недвижимость; в нём люди, «обидящие церкви», предавались анафеме¹⁰³⁷. Так как до того времени чин православия не имел однообразной формы, а сокращение или пополнение и даже совершение¹⁰³⁸ его по Д. Регламенту предоставлялось обычаю и усмотрению архиереев, то Арсений сделал дополнительные статьи на «обидящия церкви». По ростовским спискам чина Православия от 1642 г., предавали анафеме обидящих «ростовския церкви». Произвол в изменении чинопоследования оказывался настолько велик, что Синод ещё в 1751 г. предписывал иметь «опасное наблюдение, дабы... излишнего и по настоящим обстоятельного отнюдь не было включено»¹⁰³⁹.

Дамаскин, получивши от Арсения пополненное чинопоследование православия, благодарил его 6 февраля так: «и за писание, за изображенную в нём вашего преосвященства ко мне благосклонность, и за присланное исправленное о православии чиноположение покорнейше вашему преосвященству приношу благодарение. Дай Бог на таковые Церкви святой всеполезнейшие труды вашего преосвященства в здравии крепость, усерднейше желаю. А при том, как одарением впредь оными, так и какую вашему преосвященству преосвященный Сильвестр привезет ведомость, уведомлением мене прошу не оставить. Я в прежде прошедшие годы православие отправлял в соборе г. Костромы по оставшемуся от покойного преосвященного Сильвестра Кулябки чиноположению, а ныне, ежели Бог изволит, в означенном же соборе отправлять буду тое по присланному от вашего преосвященства, за которое паки много благодарю».

Однако, исправленный чин показался настолько необычным, что прочитать его в костромских церквах находили неудобным.

Арсений хотел в Ростове придать ему особенную торжественность. В неделю православия из всех городских Ростовских церквей по направлению к собору шли крестные ходы. Там в главной церкви священники, каждый с храмовою своею иконою в руках, стали все у амвона. «Когда и его архипастырство прибыл, говорится в одном сказании¹⁰⁴⁰, тогда пето входное и какие молитвы читал тайно со воздыханием и слезами, а потом стал на уготованном месте, учиня поклонение». Протодиакон возглашал и читал громогласно на амвоне чиноположение. – Разумеется самая торжественная обстановка была рассчитана на то, чтобы ею произвести внушительное воздействие на религиозное чувство народа. В том же сказании говорится, что диакон в чинопоследовании громогласно вспоминал царей и иерархов, за-щиту ими и хранение православия, затем, – предавал анафеме всех древнего и нового времени еретиков, раскольников, ругателей и отступников Церкви. Чинопоследование закончено такими словами: «если и ныне кто... презрев церковное благолепие и чудных оных создание, покусится разорити, или присвоити, и на увещание пастыря явятся не склонны, с теми неминуемое... последует Божие неблагословение, с коими Божий гнев не коснит и гибель не дремлет».

О впечатлении ростовцев, по поводу чинопоследования православия в 1763 г., можно заключить из сообщения ростовской летописи: «9 февраля митрополит учинил проклятие на раскольников и прочих еретиков, начали между еретиками проклинать и тех, которые подписались к увольнению крестьян от монастырей в казну»¹⁰⁴¹. Значит, в Ростове было известно, что анафема направлена против членов Духовной Комиссии. Сам Арсений впоследствии объяснял, что грабители церковного имения внесены у него в текст чиноправославия потому, что «многия монастырския и церковные земли отымают, а суда на них сыскать не можно»¹⁰⁴², «иные помещики, по его словам, и теперь от церквей земли отбирают и управы на них не изыскать»¹⁰⁴³. До сего времени у него практиковались отдельные отлучения помещиков, напр., Обрезкова, Терпигорева, завладевших церковной землею, и даже целых приходов, оказавших содействие этому. Так как в Духовном Регламенте эта мера не запрещалась, то Синод ранее не препятствовал отлучать виновных¹⁰⁴⁴.

Теперь эта мера произведена торжественно при народе. Можно думать, что Арсений хотел воздействовать ею на народ. Обидчиков церкви он подверг проклятию, как и других врагов её: еретиков, раскольников, ругателей и отступников церкви.

О желании Арсения воздействовать на императрицу знали ещё в декабре. Из письма Дамаскина узнаем, что её ждали в Ростов из Москвы на торжества переложения мощей Св. Димитрия. Арсений был уверен, что противники Церкви находятся вблизи Екатерины II, что они внушают ей недоверие к духовенству. Поэтому, решил ходатайствовать у неё о своем архиерейском доме. Он написал 3 января 1763 г. просьбу, чтобы при решении судьбы церковных имений не забыли и Ростовский архиерейский дом: «по долгу моему, имея попечение, чтобы дом Божий Ростовский в крайнем забвении вашего императорского величества не был, смелость восприемлю нынешним новым годом ваше императорское величество поздравить, желая: Бог... царями обладаяй и вашу персону, чудесно от Него избранную и на царственном престоле посажденную, да сохранит и да излиет благость..., вознося верную Свою рабу, веры и благочестия хранительницу и защитницу»¹⁰⁴⁵.

Большие надежды Арсении возлагал на прибытие императрицы. Не было сомнения, что она сама прибудет в Ростов для переложения мощей Св. Димитрия в новую раку, которая уже была готова и стояла пока в покоях Александро-Невской Лавры. На свидание Арсения с императрицей не меньшие надежды питали Дамаскин¹⁰⁴⁶ и Сильвестр Старогородский. Ярославцев дал повод думать, что государыня личные представления выслушивает и старается всем угодить. Так, он пишет о Бироне, что сначала было сомнительно, возвратят ли ему Курляндское герцогство, а когда в Петербург приехал гр. А. П. Бестужев, то дело решилось в его пользу, потому что граф стал просить за него¹⁰⁴⁷.

Определенных известий о времени прибытия императрицы не приходило. Сама она, конечно, желала бы сделать это поскорее, чтобы не показать себя невнимательною к такому популярному в народе торжеству, как прославление мощей новоявленного чудотворца, тем более что даже Петр III заявил свое усердие к этому, распорядившись отпустить, по завещанию своей тетки, кровельного железа в Зачатьевский монастырь. Но как она могла отлучиться из столицы, где было опасное брожение против неё, выражающееся в слухах и в заговорах? Слишком часто употреблялось в открывающихся заговорах о здравствующем императоре Иване Антоновиче, чтобы можно было без опасений оставлять его вдали от себя в Шлиссельбурге и заниматься религиозными торжествами. Однако, и откладывать надолго было нельзя, так как все этого ждали. В Ростове всё было готово к великому торжеству. Ремонт закончили, ограду поправили, храмы покрыли листовым железом. Стекающийся народ шел сколько на поклонение, столько и из желания видеть императрицу. Шлятер получил уже приказание А. В. Олсуфьева от 14 октября 1762 г., чтобы по первому зимнему пути везти раку в .Москву, под охраною конвоя в 12 человек. Но императрица не давала никаких распоряжений и не высказывала своих желаний относительно поездки в Ростов. Арсению писали из Петербурга: «раку св. Димитрия Чудотворца велено отвезти, и то, говорят, в Москву, а другие (говорят), – в Ростов, к тому двух подмастерьев велено отправить для установления на место». – Арсений же высказывал такие соображения: «о пришествии её величества в Ростов, когда оное будет, никакого мы известия и по ныне (19 декабря 1762 г.) не имеем; только ж и того у нас не слышно, что её величество изволила оное пришествие до весны отлагать, а эха такая носится, что изволит быть после Николина дня».

Сама императрица никого не извещала о своем будущем путешествии, так что о времени её поездки могли только догадываться: «здесь (в Петербурге) слышно, в поход готовиться велено, а куды, – никто не знает, пишут Арсению, потому думаю, не изволит ли в Ростов приехать в пост святой». В другой раз извещают его из Петербурга: «её величество раку смотрели и выговорили ныне ехать в Ростов».

«Разве весною, отвечает владыка, или летом, – а теперь в пост, и не известно, и не надежно».

Наконец, пришло известие, что новую раку велено уже вывезти из С.-Петербурга, при том, не прямою дорогою – в Ростов, а на Москву.

«Что же, думает Арсений, понеже по пути в Москву везется, то ей в Москве быть, а после, (можно) надеяться, в Ростов прибудет». Воевода Протасьев, ездивший в Москву, 14 января сообщил в Ростове, что рака уже в Москве. Надежды Арсения принять царицу весною сменились темною тревогою. 26 февраля привезли, наконец, в Ростов раку. Вместе с тем владыке прислали два грозных письма от самого статс-секретаря императрицы, Адама Васильевича Олсуфьева. В них подробно указывалось ему, как принять и где хранить раку. «Преосвященнейший владыко, милостивый государь мой, – писал Олсуфьев, – по высочайшему е. и. в. повелению, отправлена из Кабинета с вручителем сего, г. майором Шадеевым, сделанная на мощи св. Димитрия, митрополита Ростовского, новоявленного чудотворца, серебряная рака, с тем, чтоб оная хранима в Ростове впредь до указу. Сего ради всепокорно прошу преосвященство ваше по близости от церкви, в которой оные св. мощи опочивают, приказать очистить немедленно в пристойном месте сухой покой и в оный ту раку поставить, в которой от него, г. майора, для караула и надлежащая при одном унтер-офицере команда солдат оставлена быть имеет, а в то же время допустить его вымерить снаружи длину и ширину, и глубину гроба. И как с ним же послан архитектор-гезель для положения на чертеж внутреннего церкви расположения, равномерно прошу ваше преосвященство о вспоможении ему, такоже о показании места, где раку поставить должно и снабдении столярного мастера для надобной, по его ремеслу, работы потребным материалом и столярам и плотникам».

При дворе, видимо, отстраняли Арсения от дела, которое он направлял в продолжение 10 лет. Живя вдали, он и не подозревал нерасположение к себе молодой государыни: а оно было очень велико, как можно видеть из письма её к Ольсуфьеву 26 февраля:

«Адам Васильевич, – писала она, – понеже я знаю властолюбия и бешенства Ростовского владыко, я умираю боюсь, чтоб он не поставил рака Дмитрия Ростовского без меня: поставит! Известите меня, как вы ее отправили, с каким приказанием и под чей смотрения она находится и, есть ли не взяты, то возьмите все осторожности, чтоб оная рака без меня отнюдь не поставлена была»¹⁰⁴⁸.

Ей отвечал на то Олсуфьев: «Для лучшего и точнейшего вашему величеству изъяснения, на каком основании рака в Ростов отправлена, подношу при сем черновой отпуск письма моего к митрополиту¹⁰⁴⁹, по которому такого дерзновения, кажется, чаять не можно. Приказано поставить впредь до указу в особом месте по близости от церкви; сказано, что приложена печать кабинетская и что для охранения поставлены будут солдаты, да и майору Шадену, который с нею поехал, известно, что ваше величество намерены поставить раку в собственном своем присутствии, следовательно, надеюсь, что до самовольства и он не допустит». Далее в игривом тоне по-французски он приписывает: «Надо было бы иметь не постижимую смелость его эминенции, чтобы сунуть туда свои пальцы».

Но Екатерина II не могла успокоиться: «не худо бы подтвердить, чтобы без меня отнюдь не поставили рака», просит ещё она.

Независимо от приказания Олсуфьеву, она велела и из кабинета предписать, того же дня, майору Шадену секретно: «всеми мерами не допускать, чтобы рака, под каким бы то ни было видом, прежде прибытия в Ростов и, без собственного там присутствия её императорского величества народу, показывана, а ещё того меньше, на место поставлена была»... Шадену на всякий случай дали письмо на имя митрополита, которое он имел вручить в случае сопротивления желаниям императрицы.

Все беспокойство в Петербург оказалось напрасным. Скоро от Арсения получено там извещение, что рака помещена близ церкви при Яковлевском монастыре и до прибытия императрицы она поставлена на настоящем месте не будет, так как всё делается по предписанию¹⁰⁵⁰.

В тревожных строках императрицы видно её опасение, что Арсений не останавливается ни перед чем, даже пред высочайшими повелениями. Такое настроение легко могло быть навеяно окружающими лицами. При дворе стала известна расправа Арсения с помещиками и непокорными дворянами; некоторые из пострадавших теперь стояли у трона, как напр. Чернышев, Барятинский, Румянцев и др. Хлопоты Арсения о вотчинах чрез графа Бестужева то же выставляли его пред императрицею, как человека, занимающегося происками. Могли донести Екатерине II, что он самовольно не высылает вотчинные налоги и задержал себе, на строение до 17 000 рублей¹⁰⁵¹, когда нужда в казне была страшная. Вероятно, внушено было ей, что он не слушает и Синода.

На второй неделе великого поста прибыл в Ростов епископ Сильвестр Старогородский и доставил Арсению инструкцию Комиссии, учрежденной для устроения церковных вотчин¹⁰⁵².

Епископ Сильвестр добавлял, что государыня предоставляет Учрежденной Комиссии полную свободу поступать по своему усмотрению, а не считать инструкцию непреложным законом. – Ту де инструкцию Теплов сочинял, и она де ещё не в закон высокомонаршим намерениям утверждена¹⁰⁵³.

Ясно было, что члены Синода могли отстаивать свои права. Есть данные предполагать, что епископ Сильвестр советовал Арсению подать свой голос, чтобы усилить партию духовенства, и даже дал ему какое-то «наставление»¹⁰⁵⁴.

На опытный взгляд митрополита мало утешительного для духовенства представлял состав Духовной Комиссии.

Комиссия была составлена с таким расчётом, что на светской стороне был перевес голосов. С духовной стороны архиепископ Новгородский, Димитрий Сеченов, и архиепископ Петербургский, Гавриил Кременецкий, были высшими лицами в церковной иерархии, – членами Св. Синода и представителями всей русской Церкви. К ним присоединили молодого Сильвестра, епископа Переславского. В Духовной Комиссии, где решалась судьба духовенства – быть или не быть ему полным собственником недвижимых населенных имений, на первоприсутствующем в Синоде лежала обязанность защитить достояние Церкви. Сначала так, может быть, и думали, что Сеченов исполнит свой долг. При восшествии на престол и коронации Екатерины II он восхвалял императрицу более всего за то, что она показала себя защитницею благочестия, и отмечал её заслуги не только отечеству, но и Церкви. Только у лиц, близко знавших архиепископа Димитрия, закрадывалось сомнение¹⁰⁵⁵, будет ли он стоять за вотчины. При императоре Петре III он не проявил стойкости в защите имений духовенства¹⁰⁵⁶; теперь на конференции 18 июля, вместо того чтобы настоять на немедленном решении отдать деревни духовенству, он сам предложил составить Духовную Комиссию при участии светских лиц, чего прежде духовенство более всего избегало. Твердых, непреклонных убеждений, так неудобных в жизни, у арх. Димитрия не было заметно ни в службе, ни тем более – в сношениях с императрицею. Жалобы на него сохранились, как памятник его отношения к делам веры, управления и неразборчивости его в средствах¹⁰⁵⁷. Даже в похвалах ему отмечали его равнодушие к интересам Церкви¹⁰⁵⁸. Равнодушие его к делам веры было таково, что один из членов Синода упрекал своих сочленов в Синоде в ересях, но его заставили просить прощения в заседании¹⁰⁵⁹. В Синоде всем руководил за Сеченова секретарь, Михаил Остолопов. Равным образом, и в вотчинах по кафедре митрополит все вверил вотчинным управителям: бедному крестьянину правды сыскать у него было трудно¹⁰⁶⁰.

Для него и не было особенного интереса заботиться о поддержании вотчинного упавшего хозяйства в монастырских деревнях, когда он имел тысячу душ крестьян, пожалованных ему в личное владение за заслуги его при государственном перевороте 28 июня¹⁰⁶¹. Не только от Арсения, м. Тимофея и др., но и от императрицы не укрылись слабости Сеченова. Она нередко пыталась подвинуть его на дело непосредственного его служения то свидетельством своего доверия, то просьбою, а иногда и угрозою. Однажды она деликатно известила: «все сие пишу в крайней откровенности и доверенности к вашему преосвященству, желая все видеть ко благу устроенным»¹⁰⁶². После, когда она сознавала, что утвердилась на престоле, писала ему уже, как и другим, в твердом духе: «впредь прошу иметь бдение (следить за епархиальною жизнию) и осторожность в выборе лиц на епископския вакансии»¹⁰⁶³. При следующих опущениях по службе, замеченных у митрополита, она просит настойчивого содействия самого прокурора Сената: «Александр Иванович, пишет¹⁰⁶⁴ она Глебову, разбуди преосвященных Новгородского и Псковского», которые долго затягивали дела о раскольниках. Раз у митрополита Новгородского не было твердых убеждений, неудобных в жизни, трудно было ожидать в лице его твердого представителя от духовенства в государственной Комиссии о духовных имениях. По словам Екатерины II, он «не фанатик и не суевер – не защитник мысли о двоевластии»¹⁰⁶⁵. Его отличали от тех архиереев, которые, скрывая свои убеждения, держались мнения митрополита Арсения Мацеевича о независимости Церкви. Тогда как митрополит Арсений дополняет архиерейскую присягу в том смысле, что крайний Судия Св. Синода – Христос, митрополит Димитрий изменяет чинопоследование в неделю православия в смысле противоположном¹⁰⁶⁶. Для всех архиереев было ясно, что Сеченов не может защищать неприкосновенность церковных недвижимых имений, когда его епархия давно не пользовалась ими: ещё при Амвросии Юшкевиче все доходы в новгородских архиерейских церковных вотчин отданы на дела благотворительности, а на содержание дома получалась штатная сумма. Наоборот, Сеченову лестнее казалось ставить свой дом примером в этом отношении для других. Для митрополита Арсения участие Сеченова было тем досаднее и подозрительнее, что он знал о злобе и происках последнего по отношению к себе¹⁰⁶⁷.

Кроме Сеченова, в Комиссию о духовных имениях назначили Гавриила, архиепископа Петербургского, и Сильвестра, епископа Переславского. Но первый постоянно при решении дел был согласен с Димитрием Новгородским¹⁰⁶⁸, а епископа Сильвестра, хотя и был в дружественных сношениях с защитником церковно-имущественного права, митрополитом Арсением, несчастие последнего заставило молчать.

Светскими членами Духовной Комиссии назначили трех лиц знатных фамилий. Это были: граф Иван Иларионович Воронцов, князь Александр Борисович Куракин и князь Сергей Гагарин. К ним присоединили Григория Теплова, пользовавшегося близостью к императрице, и князя Козловского, – обер-прокурора Синода.

Граф Воронцов, дядя Елизаветы Романовны Воронцовой, со вступлением на престол Петра III, получил сенаторское звание и поручение управлять сенатскою Конторою в Москве¹⁰⁶⁹ и настолько заинтересовался здесь финансовою частию управления на этой должности, что в период заседания своего в этой Комиссии подвергся штрафу за несоблюдение государственных интересов из корыстных видов¹⁰⁷⁰. Стоять за права духовенства он едва ли был намерен. После он стал известен тем, что во время чумы оставил Москву и, в страхе от чумной заразы, переезжал из одной своей деревни в другую¹⁰⁷¹. В Комиссию о церковных имениях его назначили не для решений, а как сенатора, внушавшего к себе уважение своею знатностию и положением.

Другой член Духовной Комиссии, – князь Александр Борисович Куракин, начавший свою службу в Париже под покровительством своего отца ещё в 1722 г.¹⁰⁷². При Анне Иоанновне, в 1736 г., он был известен, как обер-шталмейстер двора и назначен тогда членом Чрезвычайного Государственного Суда. Не будучи членом Кабинета, он, однако, в 1735 г. являлся туда, по особому приглашению, для совета об увеличении ясака с инородцев и подал голос за гуманное обращение с ясачными людьми, взыскивать с них ясак не деньгами, а хлебом, который можно употреблять на войско¹⁰⁷³. Он покровительствовал поэту Тредьяковскому и был врагом кабинет-министра, Артемия Петровича Волынского. В это царствование ему прощалось многое. Он позволял себе безнаказанно говорить во дворце все, что угодно: даже не обращалось внимания, если он приходил сюда пьяный¹⁰⁷⁴. – При вступлении императрицы Елизаветы Петровны на престол, он получил сенаторское звание (1741 г.)¹⁰⁷⁵. Знатность и уменье жить всегда и во всём помогали ему: он умел потакать Бирону и польстить императрице Елизавете Петровне при восшествии её на престол¹⁰⁷⁶. Князь Щербатов увековечил его характеристику: Куракин известен стал своею преданностию Бирону, угождая ему лошадьми: «яко умный человек льстил ему словами и, яко веселый, веселил иногда и государыню и часто содеянные им в пьянстве продерзости его прощались ему¹⁰⁷⁷. Теперь ему поручили новый вопрос о церковных имуществах, где было много простора применить свои гуманные идеи в решении судьбы монастырских крестьян. Его выдвигал зять его, Н. И. Панин¹⁰⁷⁸, руководивший в эти годы политикою Екатерины II. – Наконец, третий член Духовной Комиссии, князь Сергей Гагарин, ранее совсем ничем не заявил себя. Раз только его оговорили по лопухинскому делу, но так как он ни в чём не признался, улик же не было, то его освободили от подозрения¹⁰⁷⁹. В Комиссии он отличался склонностию к составлению проектов и высказывал преувеличенное мнение о себе. На это, вероятно, повлияла близость его к государыне: нередко он представлял приказания в Дух. Комиссию из дворца и носил доклады последней во дворец.

Помимо названных вельможных членов, императрица назначила в Духовную Комиссию Григория Теплова, который стал там главным дельцом. Арсений знал Теплова в Петербурге ещё бедным и застенчивым студентом Академии Наук. За смертию Феофана Прокоповича (1736 г.), который заметил впервые Теплова и помог его обучению в семинарии и поступлению в Академию Наук¹⁰⁸⁰, у Теплова покровителей не было. Но благодаря своей многоспособности, он быстро изучил немецкий язык и уже к 1739 г. сделался адъюнктом по естественным наукам и философии. Чрез три года он читал в Академии философию практическую Вольфову. В это время академика Шумахера обвиняли в том, что он не допускает в Академию русских ученых, и Теплова, после непродолжительного путешествия его за границей на казенный счет, допустили в числе способных учеников из русских быть в Академии. Наряду с ним представили и Ломоносова. Положение Теплова в академии упрочилось. Но вместе с тем обнаружились и неприглядные черты его характера, дерзость, заносчивость. Он обвиняет одного за другим членов Академии и преследует их.

В 1746 году он происками заставил академика Миллера сознаться, что тот наказан справедливо. Ломоносов так писал о нём к Шувалову: «я осужден, Теплов цел и торжествует!» Теплов проявлял большую жажду честолюбия. Недовольный своим положением, он восклицал: «человек без кредита, как я, должен все проглатывать». Близость Теплова к К. Г. Разумовскому возвысила его над окружающими. Ему дарили крепостных людей. Ловкость его при политических переворотах ещё более содействовала его возвышению. Петр III сделал его советником, хотя потом посадил его в крепость.

«Петербургское действо» 28 июля 1762 г. изменило положение Теплова¹⁰⁸¹. У новой императрицы получили прощение все гонимые её мужем. Теплова же считали в числе лиц, содействовавших Екатерине II к занятию престола. Во всех важнейших событиях государственного переворота Теплов принимал участие в качестве стилиста. Им составлены и первые манифесты Екатерины II, и форма отречения Петра III от престола. Он участвовал на том страшном обеде в Ропше¹⁰⁸², вместе с кн. Барятинским, с А. Г. Орловым и др., на котором кончил свою жизнь сверженный император.

С этого времени он вошел в правящие круги высшего общества и стал приближенным у Екатерины II, являясь необходимым сотрудником самых значительных комиссий екатерининского царствования. Сначала его назначили в состав Духовной Комиссии, чрез 2–3 месяца – делопроизводителем Комиссии о дворянстве; в Комиссию для рассмотрения положения о коммерции, где сама государыня обещала, что «будет бывать», назначается делопроизводителем опять Теплов. По делам о раскольниках, вместе с митрополитом Сеченовым и архиепископом Иннокентием Псковским, участвует опять он же. Затем участвует в крыловской Комиссии. В 1769 г. поручается Теплову с Волковым изыскать максимальный размер податей с купцов и мещан и т. д. Если принять во внимание, что он назначается, большею частию, – не как простой секретарь при совещаниях знатных персон, а как член совета, и что ему поручается дело капитальной в 1762 году постройки в Александровском монастыре¹⁰⁸³, то надо думать, что его считали не только неподражаемым стилистом, но и деловым человеком. Но нравственные качества Теплова, как говорит Кобеко, были ниже его ума. Человек он был угодливый, пронырливый и интриган¹⁰⁸⁴. Ловкость придворного образовалась у него житейским горьким навыком. Самой Екатерине II не только было известно двоедушие и неуживчивость Теплова, но она была и лично обижена им. В Бестужевском следственном деле, где была замешана и великая княгиня Екатерина Алексеевна, на Теплова указывал сам Бестужев, как на изменника и предателя ей: «о сем секрете, говорил он, никому известно быть не могло, кроме Теплова: он тайным доносителем был». Таким образом, ещё ранее императрица Екатерина знала о нескромности и сомнительной совести Теплова¹⁰⁸⁵. В 1762 году, по доносу его жены, всплыло скандальное дело¹⁰⁸⁶ об отношениях его к лакеям. Следствие произведено Елагиным и Воронцовым в таком виде, что свидетели не согласились подписаться. Но их за это сослали в ссылку. Заглохшее дело опять возникло в 1763 г., когда в поездку Теплова с императрицей в Ростов лакеи перессорились и вновь донесли на него. Тут приняты были всевозможные меры. Лакеев своих он убеждал, что греха в противоестественном сожитии нет, что «всё это попы дураки выдумали для своей корысти», обещал им волю. Священнику приказывал не отлучать виновных от причастия, чтобы тем успокоить их совесть. Добился, наконец, того, что ему разрешено написать высочайшее повеление, чтобы крепостным людям не верить в показании их на своих господ. Но Теплов не только удержался при дворе в новое царствование, но и сумел приобресть себе значение человека необходимого: ловкого, умного и стилиста, могущего показать любившей писать императрице, – «нет ли где против языка ошибки»¹⁰⁸⁷. Его хорошо награждали¹⁰⁸⁸. Участвуя в Духовной Комиссии, он мог передавать для руководства ей, желания императрицы и пригонять действия Комиссии к согласию с государственным укладом.

Словом, состав Духовной Комиссии подобран был весьма тщательно¹⁰⁸⁹. Духовных взяли из «согласников» правительственных распоряжений, каковым был Новгородский архиепископ; архиепископ Петербургский во всем с ним соглашался¹⁰⁹⁰; Переславский же епископ, если бы и обладал мужеством независимого мнения, не мог настаивать: участвуя в Комиссии, он испытывал такое унижение, что, при одном воспоминании о том времени, впоследствии не мог не повторять слов Евангелия: «поищут тя и ведут аможе не хощеши»¹⁰⁹¹. При таком положении духовных членов Комиссии решение вопроса о церковных имениях зависело от настойчивости светских персон. Настроение же правительственного класса в те годы хорошо известно: старались, чтобы «не дать духовенству захватывать над гражданскими правами и распространять свою власть»¹⁰⁹². Взгляд самой императрицы можно было усмотреть из позволения её, чтобы в Комиссии преобладали светские своим большинством; высказала же его определенно она после: «я часто читала, что прежде в католических странах многие из светских владели церковными доходами. Я удивляюсь, что государи были довольно дурными политиками, допустив уничтожение этого обычая соборами»¹⁰⁹³. В отношении же к своему православному духовенству, она, несомненно, не желала быть дурным политиком.

При свидании с митрополитом Арсением в Ростове, передавая инструкцию Духовной Комиссии и о назначении состава её, преосвященный Сильвестр сообщал, что предначертания в ней – ещё не окончательное решение императрицы; «что же после последует, судьбы Божии знают»¹⁰⁹⁴.

Побуждения к доношениям – Первое доношение 1763 г. 6 марта и содержание его – Письмо Арсения к графу А. П. Бестужеву и протоиерею Дубянскому

Вскоре после отъезда епископа Сильвестра из Ростова Арсений подал свое знаменитое доношение о церковных имениях, написанное на имя Синода, но направленное так, чтобы его читала сама императрица.

Синодальные члены, не только по самой своей епископской должности защитников церковного достояния были сами носителями мыслей, изложенных в этом доношении, но и лично заинтересованы в сохранении за своими домами деревень. Амвросий Крутицкий, Афанасий Тверской, Гедеон Псковский, архиепископ Вениамин открыто высказывались за это. Гавриил Петербургский не только разделял взгляды митрополита Арсения, но у них и лично «неоднократно говаривано» было об этом, делились они и письменно своими тяжелыми тревогами при возникновении опасностей для церковной собственности. Но все архиереи, кроме Арсения, говорили между собою об опасностях внешних и внутренних не прямо, а условным языком заговорщиков: или намеками, или по-латыни; даже епископ Дамаскин употреблял прикровенные способы выражения, хотя и без всяких признаков той словесной виртуозности, какою отличались в этих случаях письма Московского митрополита Тимофея. Например, Тимофей, извещая Арсения о судьбе церковных вотчин при Петре III, приветствует его: «поклон мой и взаимное в желании вашему преосвященству всех благосчастливых сукцессов искреннее мое братское усердие свидетельствую, пребывая всегда так, как всеусердный мой изображает каламус истинные наружности от сердечного аффекта». После конференции о вотчинах в письме его, 2 августа, слышно горькое разочарование: «надежда питает, а иногда инако поступает; надежду пременяет».

«несогласие братии:» «двоегласную букву (дифтонг), составляемую из двух гласных, на разные гласные буквы разделили несогласием своим наши несогласно живущие»¹⁰⁹⁶.

Амвросий Крутицкий, при первых слухах о переменах в управлении деревнями, немедленно встает на защиту своего монастыря: он подает челобитную в Синод, чтобы крестьян и монастыри, приписанные к Новому Иерусалиму, с вотчинами их по-прежнему возвратить к Воскресенскому монастырю и даже со всеми прежними льготами. Он делает запрос: ежели, сверх чаяния, обитель не будет исключена из экономического оклада, то, как ее содержать?¹⁰⁹⁷ Вслед за Амвросием являются пред Синодом челобитчиками и другие архиереи; они просят опять только о своих монастырях.

Манифест 12 августа служил для Арсения доказательством, что императрица знала о таких просьбах, потому что там торжественно обещалось удовлетворить пострадавших челобитчиков. Теперь, во время таких тревог и ожиданий, чувствовалась необходимость поставить твердо вопрос о незыблемости имущественного права у всей церкви. Внимание многих синодальных архиереев сосредоточивалось в это опасное время на старом Ростовском митрополите. Они ободряли его: в письмах своих называли его «бодрым», «великодушным», «отцем батюшкой», «искренним и крайним благодетелем». Арсений знал это; заметно, что от Сильвестра он ожидал каких-то «ведомостей» и сообщений и, должно быть, их получил. Иначе было бы не понятно, почему доношение свое против присылки из Синода приходорасходных книг, так его возмущавших, пишет не сразу по получении их 9 октября 1762 г., а после отъезда Сильвестра, 6 марта следующего года. Очевидно, он писал доношения под влиянием речей Переславского архиерея. Затем, при написании доношения он не скрывал от своих приближенных своей надежды на разных лиц, которые его должны поддержать в Петербурге. Наконец, впоследствии иеродиакон Лебедев, которому неоткуда, кроме Арсения, знать об отношениях архиереев, показывал так: «слушал я от него (Арсения) о письме, которое он посылал в Св. Синод, что оттоле предложено было её величеству, за которое и пострадал, а о том не объявил я, злосердый, кто ему дал наставление о писании того письма. Мне, именно, сказывал о том, что приезжал к нему в Ростов преосвященный Переславский и, будучи де у меня, дал мне наставление, как писать. С того де я и писал, о тоб де мне не с чего было писать, и я бы де не писал. И то наставление имелось у меня до взятья моего присланным офицером; но спасибо де офицеру: он помиловал, скрыл, а тоже бы де было и Переславскому, что мне сделано»¹⁰⁹⁸.

Помимо всего этого, Арсений видел сам, как из инструкции Комиссии, так и из рассказов Сильвестра, что ей даны широкие полномочия «штаты делать» на таком основании, как Комиссия найдет лучшим. Духовные члены Комиссии могли отстаивать свои имущественные права; Синод мог и не согласиться с решениями Комиссии. Такой решительный момент всех обязывал защищать вотчины, у кого они были: по требованию Духовного Регламента, на архиереях лежала обязанность представлять в таких случаях свое мнение¹⁰⁹⁹.

Митрополит Ростовский был почти самым крупным собственником и плательщиком. В его епархии считалось свыше 50 000 церковного населения¹¹⁰⁰, он вносил в Экономическую Канцелярию до 8 000 рублей, тогда как из других епархий их шло менее¹¹⁰¹.

Кроме всего этого, было ещё немаловажное побуждение для престарелого владыки, готовившегося уходить на покой, – не молчать при учреждении Комиссии о церковных имениях. Предшествующая история представляет ряд святителей, ратовавших пред царями за церковные вотчины. Он же – почти непосредственный, преемник новоявленного чудотворца, Димитрия Ростовского. И святитель Димитрий Ростовский стоял за права Церкви при императоре Петре Великом¹¹⁰². В царствование императрицы Елисаветы Петровны духовенство успешно боролось против всяких притязаний дворян на церковные имущества и ныне государыня выслушивала представления всех. Отчего же Синоду не просить ее об утверждении церковных вотчин за духовенством, как просили государыню в 1742 или 1744 годах? Почему не сделать своевременных представлений против тех лиц, которые, «Бога не бояся и человек не страшася», принимают все меры, чтобы им одним владеть деревнями?

Правда, неубедительны для XVIII века те доводы нравственного характера, которые приводились в защиту церковных прав в XVI–XVII веках¹¹⁰³, за то можно смело ссылаться на современные указы.

10 марта 1763 года Арсений послал свое «первое» доношение от 6 марта Св. Синоду.

В доношении своем Арсений писал так¹¹⁰⁴:

1. По указу 12 августа возвращены духовенству недвижимые его имущества, под условием, чтобы остатки вотчинной доходности хранить для содержания на них инвалидов, по особенным приходо-расходным книгам¹¹⁰⁵. Эти книги предположено выдавать архиерейским домам, а также ставропигиальным монастырям и лаврам из Синода, прочим же монастырям – от архиереев, с целью проверять по ним, кто окажется старателем о пользе государства, и кто станет пренебрегать ею.

Так как сведения об остатках нужны не для самого Синода, а для светских чинов, то присылкою книг наносится оскорбление всем архиереям: этим высказано подозрение в небрежении своего долга, будто они о пользе Церкви не старатели. Подобное распоряжение ни с какими законами не согласно и причиняет несносную обиду всему духовному чину. Сама императрица всенародно, 6 июня 1762 г., объявила, что будет «соблюдать православный закон». В основе же православного закона, по разъяснению Духовного Регламента, лежит закон Божий, каноны святоотеческие и гражданские уставы, не противоречащие закону Божию. По православному закону, Церковь всегда имела недвижимые имения, управляли ими после апостолов их преемники – епископы без всякого контроля. Напротив, святоотеческие правила, предписывая епископам охранять имения, уделять из доходов их неимущей братии велят отлучать от Церкви хищников, потому что имения, как Богу данные, неприкосновенны и святы. Поэтому, не только епископы, но и игумены в монастырях, как властители церковного имения, по пр. VI Вселенского Собора, свободны от всякого контроля.

В Русской церкви все это неразрывно связано с государственными порядками, так что в минувшее правление императора Петра III, вследствие отнятия им от Церкви имений, самый закон православный подвергся потрясению и опасности, как засвидетельствовано в манифесте 28 июня 1762 года.

До Петра III, все князья, начиная с св. Владимира, снабжали церкви и монастыри недвижимыми имениями. Даже татарские ханы уважали такие обычаи и давали свои ярлыки, освобождавшие от даней духовенство, храмы и монастыри. В Ростове, например, снабжали имениями, как свои князья, так и ханы татарские, но приходорасходных книг им не давали и отчета в управлении не требовали.

Петр Великий, по случаю тяжелого военного времени, заопределил церковные вотчины «со удовольствием, безобидно» для их владельцев. Исполнитель его воли, Мусин-Пушкин так «заопределил» церковную доходность, что его распоряжения стали тяжелее распоряжений турецких и римских царей-гонителей: даже турки алтарных денег не касались, а Пушкин «заопределил» на государственные надобности и венечные деньги, и дани с церквей. Архиерею в Ростове он оставил жалованья только 100 рублей в год. Бедно стали жить после этого монахи и архиереи, однако, пользовались «определенным» доходом безотчетно; а теперь и в скудном даянии, дай отчет; тогда как даже нищие и узники никому не дают отчета в полученной ими милостыне. Горе нам, архиереям: от своих так терпим, несем иго, тягчайшее, чем у турок, возложенное на нас теми, кто «Бога не бояся и человек не срамляяся», представили о нас государыне, как о не старателях, возбуждающих подозрение!

2. Возлагают теперь на нас, архиереев, обязанность содержать школы с высшими науками: философскими, богословскими и астрономическими. С чего мы должны принять на себя все заботы о высших науках, когда у нас прямая своя обязанность – пастырская? Наше дело требует больших трудов и от священника, а тем более от архиерея. Оно состоит в том, чтобы быть продолжателями учения апостолов: возбуждать души на добро, искоренять грехи, преподавать таинства. Это всегда исполнялось, но, чтобы апостолы и их преемники академии заводили, да ещё на свои счет, этого никогда не бывало. Просвещение не противоречит служению пастыря; но на какие средства заводить школы, когда все у нас отнято?

Воистину необходимо устраивать академии, но надлежащим порядком; не по грязям и болотам, а в столичных городах; не на церковный счет, но на государственном коште, как об этом говорится и в Духовном Регламенте, если его внятно «в тонкость прочесть». По епархиям же довольно школ простых, русских, потому что богослужение совершается не на латинском языке, но по-русски. Такие школы уже есть там: в Ростове и при крайней скудости ведется обучение чтению и пониманию его; там толкуется ученикам книга «Православного вероисповедания» о христианских добродетелях и о деле искупления, как предметах более необходимых для пастыря, чем философия и другие академические науки. Правда, образованность необходима для проповедника, но, кроме её, необходим ещё талант, без которого может произойти лишь вред от проповеди, как это было с известным Каллиграфом. Есть принятый безопасный обычай для священника – читать готовые поучения. Не одна образованность нужна священнику: необходимее ему способность воспитывать нравы, чтобы народ ходил в церковь, чтобы больше строили храмов, обеспечивая церковнослужителей. Об этой последней обязанности у нас забыли: «многие изволят лучше кормить собак, нежели священников, церковников и монахов». Смотрят только, чтобы лишнего у Церкви не было, а под видом лишнего и последнее отбирают.

Говорят, будто, «не отымать будут имения, а только штаты делать», чтобы остатки употреблять на бедных. Но ведь так Иуда заботился о нищих, когда видел пролитое грешницею на ноги Христовы миро, и, однако, похвалы ему «такому штатнику» нет в Евангелии. Имения монархами и другими боголюбцами отданы в Церковь, чтобы там в богослужениях святилось имя Божие, а теперь отнимают их, как излишние у Церкви, и тем опустошают храмы. В ветхом завете страшными казнями угрожается за опустошение храма, а у нас не меньшее опустошение новозаветных храмов, чем это было во время нашествия Батыя. «Приходит (время), как видно, уже и до того, что все в конец монастыри и домы архиерейские опустеют, когда уже не токмо настоятели, но и сами архиереи, не яко пастыри, но яко пленники, и пуще пленников, имеются; понеже от них до последнего куса требуют ответа, а власти их апостольской и дел... и в полушку не ставят». Архиереи в подозрении; смотреть за ними теперь определены такие люди, из которых «иной... на силу и в Бога верует». Хотя окреп на Руси обычай не продавать церковных земель и имений, но заводится новый – даром отбирать их: от многих церквей помещики уже отбирают «п управы на них не изыскать», к тому же, по-видимому, клонится и судьба монастырских и архиерейских земель.

Так защищает наш православный закон, неприкосновенность церковного имения.

В защиту прав Церкви говорят указы Петра Великого: по одному из них предписывается смотреть за нуждами церквей, чтобы богослужение в них было исправно, а также постригать желающих в монастыри. Но при таком оскудении церковных средств, желающих пострижения стало теперь уже мало, а после и совсем не будет. В другом указе Петра I предписывается наблюдать, чтобы монашество не переводилось, потому что без монашества неоткуда брать архиереев. «Сохрани Бога такого случая, дабы нашему государству быть без архиереев; то уже не иначе что воспоследует, токмо от древней нашей апостольской Церкви отступство; понеже возымеется нужда быть прежде поповщине, а после беспоповщине. И тако нашему государству преходить будет не токмо со всеми академиями, но и с чинами, или на раскольническое, или лютеранское, или кальвинское, или на атеистское государство».

Что касается инвалидов, то, по совести сказать, содержание их возлагать должно не на одних духовных, но и на светских, потому что они обществу служили, а не одним монастырям. Наприсылали их в монастыри теперь столько, что и монахов не на что содержать; например, в Спасо-Ярославском монастыре на монахов выдается 900 рублей, на содержащихся же там инвалидов 753–786 рублей. Из них многие могли бы ещё служить, но до этого их не допускают. Удивляться надо ещё, как, при таком положении, монастыри вовсе не опустели.

Распределением монастырей по классам Арсений также не доволен: монашество – дело доброй воли; иной желает подвизаться и не в пустыни, а в благоустроенной обители. Нельзя, поэтому, равнять монастыри.

В заключение он говорит, что писать все это побудило не что иное, как одна ревность о Боге и Законе Божием и просит Синод о прощении, если найдутся у него погрешности.

Во всем доношении 6 марта можно заметить две части. Одна направлена против манифеста 12 августа, а другая против указа 29 ноября. Первая отличается своею обоснованностью, а вторая дышит раздражительностью.

Все доношение проникнуто сильным чувством: в «терпких выражениях» его то сказывается оскорбленное самолюбие иерарха, то слышится горький укор советникам императрицы, которые хотят «архиереями, аки аввы, править», и даже самим архиереям, которые без протеста смотрят на унижение Церкви: «как псы немые, не лая, – смотрят»; вместе с тем, оно полно ссылок на обиды, прежде причиненные Церкви, и на нынешние стеснения прав её.

В обоих частях доношения одна общая мысль, это протест против контроля над архиереями со стороны светской власти, против новой постановки образования, идущего в разрез с насущными нуждами, против ограничения духовенства штатами и содержания инвалидов. В членах Учрежденной Комиссии он усматривал посягателей на духовные имения, а в Екатерине видел ревностную, но неопытную защитницу церковных прав, так торжественно ею провозглашаемых в манифестах.

Он посылает две копии с своего доношения: одну графу А. П. Бестужеву-Рюмину, а другую – духовнику императрицы, протоиерею Дубянскому. В письмах своих он просит их, что если «о оной материи от Синода не представлено будет её и. величеству в подлинных доношениях», «то бы тогда и оную копию её и. величеству представить», и «чтобы употребили они в защищение Церкви святой свое старание»¹¹⁰⁶. «По ревности моей о законе нашем православно-грекороссийском и Церкви Божией, – до чего ныне оные пришли и приходят, – от крайней моей горести и сожаления, послал я в св. Синод доношение, а дабы о том и ваше высокографское сиятельство были известны и, по ревности своей к защищению нашего православного закона о освобождении Церкви Божией от причиняемого ныне крайнего утеснения, возымели милостивое старание, того ради со оного доношения копию вашему высокографскому сиятельству при сем сообщаю и прошу оную всю прочитать и прочим, кому благоволите, показать, из чего можно всякому о законе нашем православном, в чем оной есть, обстоятельно видеть. Сия предложив и о здравии вашем в молитвах моих, одолжался, пребываю»¹¹⁰⁷. 7 марта (1763 г.) Арсений снова пишет Бестужеву просьбу: «не оставляя прилунившейся оказии, в. в. графскому сиятельству Божие и моего смирения благословение препосылая, желаю мира, здравия, долгоденствия, благополучия и спасения. При сем прошу... вручителя сего, отставного майора Ник. Ив. г. Бехметева, – о чем он... просьбу свою предложить имеет, – не оставить и как для его к Церкви усердия, так особливо и ради здешнего новопросиявшего чудотворца, св. Димитрия, сколько возможно, приложить свое старание»¹¹⁰⁸...

Доношение свое у Арсения подготовлялось несколько времени. Он приказал секретарю своему, Волкову, искать древние указы о церковных имениях, сделать выборку и вписать в составляемое доношение. При этом, нашли подходящими местные сказания о княжеских вкладах в обитель св. Авраамия Ростовского и о царевиче Петре, купившем для Петровского монастыря села¹¹⁰⁹.

Подчиненные митрополита Арсения, приказные люди, были встревожены отсылкою в Синод этого необыкновенного доношения. Секретарь Волков много раз раскрывал пред ним, как опасно противодействовать планам правительства, которое намерено было, по слухам, отобрать деревни от архиерейских домов и монастырей. Митрополит не слушал его представлений, напротив, говорил, что теперь надо действовать твердо, и, при этом, делал намеки, что его поддержат разные лица, имена которых он, однако же, не назвал¹¹¹⁰. Протоколист Семен Жуков, которому поручено переписать доношение, секретарь Кордовский и даже архидиакон Игнатий решились высказать владыке, что на именные указы представлений чинить не следует и что подобные доношения противны указам и с «приказным порядком не сходственны». Но их митрополит не слушал; на них сердился и говорил: «то не ваше дело, надлежит оному быть непременно»¹¹¹¹. Тогда они не захотели подвергать себя явной опасности: Волков отказался скрепить доношение своею подписью, не записали его в исходящую книгу по Консистории, не поставили нумера, доношение отправлено в Синод прямо от имени митрополита¹¹¹².

Направление дела о доношении Арсения – Приготовления в Синоде к аресту Арсения – Второе доношение Арсения к Синоду (14 марта) и содержание его – Арест Арсения – Попытка графа Бестужева спасти его. Гнев Екатерины II – Разбор забранных при аресте Арсения писем – Допрос Арсения – Приговор ему – Первое расстрижение – Следствие о деле Арсения, аресты и допросы – Усиленное публикование о винах Арсения в России и заграницей – Ссылка Арсения

Доношение Арсения получено Синодом 12 марта в Москве, где находился двор, по случаю коронации. Ясно было для всех, что недовольство, которым звучало всё доношение, резкие сопоставления, сравнения и указания направлены были против вновь учреждаемой Духовной Комиссии, так как названы «чины», которые стали архиереев контролировать и ими, «аки аввы, править». Но не требовалось большой ловкости, чтобы отыскать в неосторожных выражениях такой смысл, будто в доношении осуждалась сама царица, как гонительница Церкви. Кроме того, в обильных примерах и рассказах о разных древних посягателях на церковные имения, как на Ананию и Сапфиру, Иуду, царя Компронима, Батыя и Юлиана Отступника, у Арсения дан повод думать, будто составитель доношения фанатически грозит древними казнями новым посягателям¹¹¹⁴.

Случайные обстоятельства дали неожиданное для Арсения направление его доношению. Члены Синода, по приезде в Москву, регулярно не собирались. Нет за это время никакой записи журналов и протоколов. Есть повод предполагать, что Синод в целом составе своём не читал доношения. Мнение о нём высказал Сеченов в сочиненном им докладе императрице. Он писал, что в доношении Арсения «все, что ни есть, следует в оскорбление её императорского величества, за что он великому подлежит суждению, но без ведома е. и. в. Синод приступить не смеет, а предает на высочайшее благоусмотрение и на высочайшую е. и. в. безприглядную милость». Синодальный регистратор Девятый в запечатанном конверте носил этот рапорт отдельно ко всем синодальным членам. Под докладом подписались одни только архиереи: Сеченов, м. Тимофей, Гавриил, Гедеон и Афанасий. Затем рапорт вручен Девятым самому обер‑прокурору, кн. Козловскому¹¹¹⁵.

На другой день, от императрицы доставлено повеление в Синод относительно Арсения. Это было собственноручное письмо её. В ответ на доклад Синода, она писала ему, что если митрополит Ростовский является возмутителем, то их обязанность защитить верховную власть от оскорблений, и уведомляет, что, со своей стороны, ею «усмотрены превратные и возмутительные истолкования многих слов святого писания и книг святых. Как такого преступника, она отдавала Арсения на суд Синода».

В чём состояли эти превратные толкования, – она высказала в письме к Вольтеру, будто бы, в доношении своём Арсений «старался провести нелепое начало двоевластия»¹¹¹⁶.

«Святейший Синод, – писала она, – в поданном вашем вчерась мне докладе представлено, что архиерей ростовской Арсений прислал доношение от 6 дня Марта в синод, в коем всё, что ни есть написано, следует ко оскорблению величества императорского, за что ево признаете подлежателна суждения, но без ведома моего приступить к тому ие смоете и предаете в мое благорасмотрение и снисхождение. А как я уповаю что и святейший синод без сумнения признает, что власть всех благочестивых монархов, в число коих и я включаю и делами моими, вами свидетельствуемыми, доказую, не для них единственно, но паче для общего всех истинных сынов отечества благосостояния сохраняема и защищяема быть должна; также что ево, Архиерея Арсении, присланном ко мне от вас для прочтение оригинальным доношением, которое я при сем к вам обратно посилаю, усмотрела превратные и возмутителные истолковани многих слов священного писания и книг святых, того ради впред для охранения маих верно поданных всегдашнего спокойства оного Архиерея Арсения, таким преступником отвась признанного, Святейшему синоду на справедливой, законами утвержденной, Суд предаю, а какая по суду сентенция ему назначена будет, онаю представить нам для конфирмации, при чём ещё будет иметь место моё снисхождение и незлобие»¹¹¹⁷.

Получивши такой указ императрицы св. Синод прежде всего постановил арестовать митрополита Арсения и привести его в Москву для производства суда над ним.

Того же 14 марта 1763 года отправили из Москвы в Ростов офицера, который должен был привести в Москву митрополита и забрать все, находившиеся в кельях, его письма, кроме книг¹¹¹⁸.

Потом определили сделать обычные выписки из узаконений, для применения их к возникшему делу Арсения. Их извлекли из священного писания, кормчей книги, правил св. апостолов, вселенских и поместных соборов, из Духовного Регламента и указов. Все выписки направлены к обвинению Арсения в оскорблении государыни. Напоминалось, что израильтяне чтили даже Навуходоносора и молились за него¹¹¹⁹, христианам предписано почитать царя и властей¹¹²⁰. Из кормчей книги полно и с толкованием выписали правило св. ап. 84‑е¹¹²¹, гласящее, что досадивший князю причетник извергается из сана; обличать князя по нужде можно, говорится там, но не лютыми словами и по правде: «аще кто злоречет на царя, повинен есть муце».

Из Духовного Регламента и из высочайших указов выписаны те места, где говорилось о необходимости ограничивать архиерейскую власть, «чтобы укротить вельми жестокую епископов славу», чтобы в спорах с государем епископ, под видом церковной ревности, не смел поднимать голоса против власти его: «ведал бы всяк епископ меру чести своея и не высоко бы о ней мыслил», говорилось там. Из архиерейской присяги выписано запрещение архиерею входить в мирские дела. Приведены указы: 1720 г. 9 февраля о преступниках, непочитающих указов, затем, 1722 г. 17 апреля об обязанности каждого охранять права гражданские и законы: «кто же указ сей преступит, тот, как противник власти, казнен будет смертью без всякой пощады»; причём, никто не может надеяться на свои заслуги¹¹²². Из указа 1744 г. 22 января сделана такая же выписка о пренебрегающих уставы. Затем приложен новый указ об оскорбителях величества от 1762 г. 24 мая, по поводу заговора Хрущова и Сокольникова. Упомянут, далее Феодосий Яновский, что при составлении штата он тоже «роптал, желая себе чрезвычайной власти и сребролюбия».

Сделан, наконец подбор указов на имя Арсения, с целью показать, что он и ранее высказывал пренебрежение государыне. Так, упоминалось, он не был «у членской присяги»: в мае 1742 г. велено ему её принять, а он не явился к ней и в 1743 году, так что ему послали из Синода «справедливый указ» о небытии; на запрос 1 марта 1743 г. от Синода Арсений ответил только 12 апреля, будто, о непринятии присяги он писал объяснение государыне, и уехал тогда в епархию самовольно, о чём писан синодальный доклад государыне, но был ли подан ей, это неизвестно. Наконец, приложили к выпискам высочайший выговор Арсению 1743 года, где грозили ему лишением клобука за его уразительные речи.

Пока в Синоде подготовляли дело суда над Арсением, он посылает в Синод ещё второе доношение¹¹²³. После 6 марта в Ростове получен был указ святейшего Синода о том, что скоро будет произведена опись архиерейским домам, монастырям и приходским церквам. Её предполагалось произвести на этот раз чрез обер‑офицеров, посланных от Духовной Комиссии¹¹²⁴. При указе св. Синода послана в епархии инструкция обер‑офицерам и формы ведомостей, по которым они должны описывать имения. Из них было видно, что каждый обер‑офицер ехал в назначенный ему уезд или губернию. Там он брал справки о церковных вотчинах: о числе их в пределах своего района, местонахождении, числе душ крестьян в них по ревизии 1744 г. Затем брал из Губернской или Воеводской канцелярии на помощь себе двух чиновников и двух солдат и ехал с ними в церковные вотчины. В вотчинах, собравши сход крестьян главного монастыря и приписных к нему, объявлял им цель своего приезда. Чтобы не встревожить населения намерениями правительства, офицерам предоставлено было спрашивать крестьян, сколько они хотели бы и сколько могут платить оброка, если им предоставят право владеть тою землею, которую они теперь обрабатывают для церковной казны и освободят их от всех натуральных повинностей?¹¹²⁵ При описи запрещалось полагаться на показание управителей вотчин, служек и приказчиков, и приказывалось описывать по личному осмотру. В ведомость должны быть внесены не только земли и воды, строения и статьи доходные, количество хозяев и призреваемых, крепостных и приказчиков, доходов и трат, но и число храмов, престолов, сумм венечных, выводных денег при браках. Настоятелям церквей и монастырей приказывалось привести в известность монастырскую ризницу, всю вообще церковную утварь и сообщить обо всём обер‑офицерам. «Где же таковых описей нет, говорилось в указе, или и есть, да с наличностию оных вещей не сходственны, то оные описи самим настоятелям, а в небытность их, кому те монастыри в правление поручены, при тех же обер‑офицерах описать». – Опись церковного имущества стала, на взгляд Арсения, первым шагом Духовной Комиссии к вторжению в права церковной собственности. Ему казалось ещё возможным приостановить всё это тем более, что ранее, по его представлению, подобные распоряжения отменялись; напр., в начале сороковых годов власти Спасо-Ярославского монастыря просили денег на ремонт зданий; Коллегия Экономии определила послать офицеров для описи монастыря; но опись тотчас же была отменена, когда митрополит выразил протест свой против неё. И теперь он, зная общую боязливую тревогу в духовенстве, решил подать свой голос против производства описи¹¹²⁶. В двадцатилетнее царствование Елизаветы Петровны ничего подобного не было. От удара, нанесённого после неё секуляризацией церковных мнений, ещё не успели оправиться, а теперь, по усмотрению Арсения, опять, с посылкою офицеров в вотчины, начинаются изветы и нападения; мало того, он видел в плане правительства «подлоги», чтобы всего лишить церковь и послушания крестьян, и обеспечения¹¹²⁷.

Он пишет 14 марта Синоду доношение о неудобствах описи офицерами, которым надо будет не только входить в алтарь, но и касаться освящённой церковной утвари. По его предположению, от офицеров нельзя ожидать «почитания» к церковным вещам. Он сопоставляет их с теми воинами, о которых сказано в притчах Соломона, что они не могут и успокоиться, пока не сделают зла: «только бы им власть, то готовы и Спаса и Богородицу ободрать», уверяет Арсений. Он просит св. Синод «обстоятельно доложить» государыне о Церкви Божией…, как о прежнем озлоблении её ещё со стороны Коллегии Экономии, так и о нынешнем, выражает надежду, что государыня не оставит без внимания представлений целого Синода о таких действиях Духовной Комиссии, которая стремится к тому же, что и бывшая при императрице Анне Иоанновне Коллегия Экономии. По мнению Арсения, опись церковных имений вредно отразится на всём церковновотчинном строе. Прежде всего надо ожидать от офицеров тех же беспорядков, какие были и в прошлом (1762) году: тогда из‑за наглости переписчиков в церковных вотчинах остались без хлеба и сена. Беспорядки могут быть и со стороны крестьян. Что могут подумать они своим «мужицким умом», когда офицеры станут распрашивать об их желаниях? Разве можно ожидать от них после этого послушания? – От предполагаемого оброка не может быть никакой пользы, а одно разорение вотчин и монастырей: на оброк крестьяне пойдут с радостию, лишь бы взять себе поля, луга и леса, но потом, когда истребят леса, они окажутся несостоятельными плательщиками. Монастыри, получая оброк, тоже будут поставлены в крайнее положение. «У нас не Англия едиными деньгами жить и пробиваться, а наипаче монастырям и домам архиерейским, на которых работать мужику сходнее и способнее, нежели деньги давать». Придётся тогда мужика просить и молить, чтобы за какие угодно деньги, – двойную, тройную плату, послужил. При таких порядках быть архиереям от крестьян в зависимости; храмы, богослужение, утварь и всё в Церкви придет в оскудение, а тогда уже о благолепии церковном не может быть и речи. И так может благочестие «истребиться не от татар и ниже от иностранных неприятелей, но от своих домашних».

Итак, во втором своем доношении Синоду Арсений считает контроль Духовной Комиссии вредным для Церкви и незаконным; к противодействию ей он призывает Синод и внушает ему «осторожность». Крестьян он признает собственностию духовных властей, положение их считает нормальным, а при неразвитости их, даже лучшим, так как они сами собою неспособны благоразумно пользоваться землею. Одновременно с таким доношением Арсений подаёт Синоду свою просьбу – уволить его по старости на покой¹¹²⁸ в Спасо-Новгородский монастырь и «пожаловать какое‑нибудь пропитание, а наипаче на первый случай» (без числа)¹¹²⁹.

Для успеха дела Арсений посылает копию нового своего доношения тому же графу Бестужеву с письмом такого содержания. «10 марта послал я в Синод доношение и копию вам сообщил, а потом, 11 числа, получил указ об описи церковных имений, то паки посылаю в Синод доношение. Не оставляя вас без известия, сообщаю копию с него и прошу Церковь Божию защитить»¹¹³⁰. Но Дурново в Ростове уже приводил в исполнение приказ Синода – арестовать Арсения. Вот как описывает арест своего митрополита Ростовская летопись. «В вербную субботу, после вечерни, во двор архиерейский въехало несколько (6) саней, запряженных парами и в одиночку. На санях тех были посланные из Москвы с офицером, который, по въезде на двор и поставив тотчас же караулы у всех ворот и выходов и, отправя часть солдат в дом секретаря архиерейского, Ивана Волкова, пошел в собор, где, узнав, что преосвященный у себя в кельи, пошел к нему туда. В то время преосвященный отдавал приказание ключарю соборному о порядке, долженствующем быть при отправлении службы на другой день, то есть, в вербное воскресенье. Вошедший в келию преосвященного офицер, не узнав его (вероятно, по простой одежде), спросил:

– Где митрополит?

И при ответе, что он есть митрополит, последний слышит от офицера, чтобы тотчас же был готов отправляться с ним в Москву¹¹³¹. При такой поспешности отправления едва ли успели положить для дороги и самонужнейшия вещи и платье». Ему не дали даже позволения зайти в собор, чтобы приложиться к иконам и мощам. Сборы его в дорогу были так же непродолжительны, как и обыск его кельи, бумаг и писем. Писем в кельях не оказалось, они были в Консистории у канцеляриста Жукова. При поисках за ними Дурново удалось в числе сочинений митрополита найти черновой список второго доношения в Синод, которое только что было переписано и отправлено. Узнав из допроса, что в переписке доношений участвовали Волков и Жуков, Дурново и их арестовал, чтобы везти в Москву. Забирал бумаги синодальный офицер с разбором: «он пожаловал – скрыл» письмо епископа Сильвестра, где говорилось, будто бы, как выступать Арсению со своим протестом. Дурново оставил монастырь под смотрением наместника иеромонаха Иеронима и с арестованными поехал в Москву¹¹³². Дорогою обычная болезнь Арсения усилилась. «Для облегчения его болезни не было дозволено митрополиту выйти из повозки, где по необходимости последовало и самое действие естественной нужды; в таком положении они имели путь до самой Москвы»¹¹³³.

17 марта привезли его в Москву и поместили в Симоновом монастыре под крепким караулом в казначейских кельях¹¹³⁴, как государственного преступника. Секретаря Волкова и канцеляриста Жукова держали там же.

На другой день, 18 марта, императрица писала генерал‑прокурору Глебову: «нынешнюю ночь привезли враля, которого исповедовать должно, приезжайте уже ко мне, он здесь во дворце будет»¹¹³⁵. Вралями императрица Екатерина II, обыкновенно называла людей, держащихся мистического направления, к ним она чувствовала отвращение: тайные последователи сект, масонства, мартинисты и т. п., все носили у неё кличку «вралей». Предварительная «исповедь враля» была в присутствии императрицы и самых близких к ней лиц: Орлова, Глебова, Шешковского. Рассказывали, что ответы Арсения были резки¹¹³⁶.

Некоторые доброжелатели Ростовского владыки пытались было спасти его, ходатайствовали за него пред императрицею, но заступничество их только раздражало её. Сам Арсений ожидал этого от протоиерея Дубянского и графа Бестужева. Было время, когда Дубянский имел громадное влияние на церковные дела, но это было при императрице Елисавете Петровне: тогда он нередко бывал посредником между государыней и Синодом. Теперь же, при описанном настроении, он едва ли осмелился ходатайствовать за опального¹¹³⁷. Зато граф А. П. Бестужев оправдал доверие митрополита Арсения в тяжёлые для последнего дни.

Когда стряпчий Ростовского митрополита в Петербурге получил эти письма для передачи графу, Арсений, уже под конвоем, привезён был в Москву. Узнавши об этом несчастии из газет, Крылов не смел теперь передавать письмо, а нашёл случай видеться с самим владыкою в Симоновом монастыре. Арсений велел немедленно передать письма, как графу, так и духовнику государыни. Граф Бестужев получил, таким образом, письмо его уже поздно, 30 марта¹¹³⁸, и ему привелось не Церковь защищать, а просить пощады у императрицы для самого Арсения. Зная о гневном раздражении её, он осторожно пишет в тот же день «для известия и на всемилостивейшее благоизобретение» её: «граф Алексей Бестужев‑Рюмин, хотя с крайним сокрушением, но в должности себя находит для всевысочайшего её императорского величества усмотрения представить при сем в оригиналах два письма с приложениями, которые к нему вчерашнего числа от Ростовского митрополита принесены и которых не принять уклониться не мог, в рассуждении, что они к монаршему сведению потребны, тем паче, что они отправлены ещё из Ростова до ареста сего архиерея, как приложенная при сем же записка его подьячего свидетельствует, и как содержание сих писем, а особливо доношений в Синод наполнено не только дерзостями, но и чувствительнейшими оскорблениями, за которые её императорское величество справедливо на него прогневана, граф Бестужев, не вступая отнюдь ни в малейшее за сего архиерея заступление, осмеливается токмо по долгу к ближнему, в преступление впадшему, рабски просить о показании ему монаршего и материнего милосердия в том приговоре, который по суду, конечно, тягостен будет, а при том не в указ свое слабейшее рассуждение присовокупить, не соизволит ли её императорское величество в его явном и никакого уже исследования не требующем преступлении скорее сентенцию на монаршую конфирмацию сочинить и тем сие дело кончить в предупреждение разных о сем и без того в публике происходящих толкований»¹¹³⁹.

Но в страстную неделю дело Арсения ухудшилось. Из Ростова доставили чин православия. Синод донес императрице о прибавлениях Арсения к чину, что они необычны: «и с чего во оном первом рукописном (от 1642 года), и в означенном нынешнем (1763 года) чиноположениях они внесены, неизвестно». Не могли не возмутить императрицу и приписки Арсения в представленном письме к Бестужеву такого содержания: «пора бы, кажется великому князю учителя о законе приискать, а по моему мнению способен до того дела Иосифова Волоколамского монастыря архимандрит Адриан, вашему высокографскому сиятельству небезызвестен». Поэтому, императрица поняла непрошеные советы Бестужева по‑своему: она увидела в них пронырство и хитрость старого дипломата, навязывающего свои советы, и в тот же день ответила ему следующими, полными гнева, словами: «я чаю, – ни при котором государя столько заступленья не была за оскорбителя величествы, как ныне за Арестованного всем Синодом митрополита ростовского, и не знаю, какую бы я причина подала сумневаться о моей милосердья и человеколюбия, прежде сего и без всякой церемония и формы по не столь ещё важным делам преосвященным головы секали, и не знаю, как бы я могла содержать и укрепить тишина и благоденствия народа (умолча о ощищения и сохранении мне от Бога данной власти), есть ли бы возмутители не были бы наказани. Екатерина»¹¹⁴⁰.

После такого грозного ответа императрицы, граф Бестужев нашёл надобным объяснить мотивы своего несвоевременного ходатайства за опального. «Во всенижайший ответ всеподданнейший раб доносит, что, как он прежде за Ростовского архиерея никогда не заступал, но паче в С.‑Петербург присланную от него дедульку представил со своим примечанием, так и ныне, по его подлинно великим преступлениям, не делал заступления, а токмо о скором решении упомянул, дабы чрез то пресечь излишния толкования и рассуждении в народе, который о точности дела не ведает; но ежели в чём старик погрешил, то токмо от одного усердия, чем теперь от неповинности своей (он) и сокрушается»¹¹⁴¹. Раздражение Екатерины II не прошло; она на атом же письме графа Бестужева приписала: «сожалею, что (вы) сокрушаетеся; я писала с тем, чтоб имели, что ответствовать тем, кто вас просбою мучит, – желаю вам спокойно опочивать».

В это время по поручению Синода, с 14 по 22 марта, синодальный секретарь И. Остолопов и Дурново рассматривали взятые у Арсения при аресте письма. Относящихся к возбуждённому делу оказалось восемь. Это были письма от архиереев: письмо Тимофея Московского и дедулька с латинскими фразами; от Амвросия (от 15 июля) о вспомоществовании общему делу; особенно много материала нашлось в письмах от Дамаскина Костромского: 3 января Дамаскин выражает недовольство введением странного нового учения (гимназий), потом, в следующем письме, извещает о получении нового чина православия от Арсения: 20 января просит его посылать и впредь толкования на псалмы. В письме Кирилла Черниговского подозрительными показались латинские приписки. Письма Арсения, адресованные к Дамаскину от 5 февраля, обнаружили присылку в Кострому исправленного чина анафематствования; 12 февраля Арсений высказывает Дамаскину свою тревогу, заставлявшую его молиться, чтобы Бог помиловал церковь, как миловал во время татарского ига при митрополите Алексии. К двум каким‑то архиереям написано что‑то на латинском языке. В некоторых письмах шла речь о церковных имениях, говорилось о нападениях на духовенство и о необходимости защищаться. К Ярославцеву Арсений от 14 февраля 1763 г. пишет о посягателях на церковные имения и на церковь. «Аще, говорится там, они не вразумятся, то не можно, дабы им то напрасно прошло, но исполнится на них Давыдово пророчество, по псалму 128». Нашлись письма и Ярославцева, от 19 января 1762 года, о лжезатейных приметках, от 30 января – о поклоне от Бирона, о январском указе, который давал повод крестьянам самовольничать, о слухах, что духовенству «не быть в покое», и о догадках по поводу недопущения Арсения в Синод. В письме 27 февраля 1763 г. Ярославцев пишет о необузданном дворянстве, посягавшем на церковные вотчины, об успехах Бирона, когда он лично стал хлопотать у Екатерины II о своих правах, – сообщение, что рака для мощей Св. Димитрия готова, о слухах относительно богатства Воронежского архиерея; 6 февраля пишет, что двор летом прибудет в Петербург, повторяет сообщения о делах Бирона, о Петербургских остротах по поводу преклонных лет Станислава Лещинского.

Кроме писем, к следственному делу присоединили два черновых отпуска с доношении Арсения в Синод 1763 г., проповедей его 19 выпусков и «Дополненного Обличения» 15 тетрадей.

22‑го марта Остолопов и Дурново рапортуют в Синод о содержании писем: «что касается проклятия, пишут они, то оное по точным его, митрополита, словам Жуков поправлял и оное оригинальное имеется в Ростовском соборе, а к Костромскому епископу послана с оного копия. Приполнения же оного, хотя он (Арсений) точно не упомнит, однако ж, несколько помнит: в оном к проклятию раскольники, лютераны, кальвины, формазоны и прочия отступники включены»¹¹⁴².

31‑го марта Синод слушал рапорт Остолопова и Дурново, рассматривал письма по делу Арсения, пополненный чин православия и решил достать из Ростова все, какие есть там, анафематствования, доложить главные письма государыне, а потом рассмотреть проповеди Арсения и толкования на псалмы.

1‑го апреля начался суд над Арсением. Его пригласили в Синод. Тут были архиереи: Сеченов, митрополит Тимофей, епископ Гедеон Псковский, Амвросий Зертис‑Каменский, Афанасий Тверской, архимандрит Мисаил и обер‑прокурор, кн. Козловский. Арсению предложили ответить на следующие обычные вопросные пункты: 1) с какого предприятия и умыслу писал он оскорбительное для её величества доношение; 2) не было ли с кем сношений и совета по этому делу; 3) не разглашал ли о своём деле между другими; 4) почему дерзнул возражать на указы. Наконец, запросили о причинах прибавления лишних слов к чину православия. Арсений отвечал, что 1) «в доношении своём 6‑го марта ничего к оскорблению её императорского величества быть не уповал, а всё де то писал по ревности и совести, чтоб не быть двоедушным, а ежели, что к оскорблению её величества имеется, в том просит прощения и в волю (и) милость её императорского величества себя всеподданнейше предает»; 2) что «о всём, в доношениях заключающемся, разглашения никакого ни с кем, как письменного, так и словесного не было; 3) что «сочинял не для возражения на указы, но на представления других, что разумеется, на представления Комиссии, по которым представлениям и те указы последовали, и в чаянии том, что как те представления не отвержены¹¹⁴³, так де и его представление отвержено не будет… и в оскорблении этого её императорского величества не полагал»; 4) «о учиненном… дополнительном чиноположении объявил, что в оном ничего к оскорблению её императорского величества не имеется, а сочинял из древних чиноположений… и в оном грабители церковного имения потому внесены, что многия монастырския и церковные земли отымают, а суда на них сыскать не можно».

Показание своё митрополит Арсений писал собственноручно. Волнение его заметно отражалось при этом: пытаясь яснее выразить своё показание, он дрожащею рукою поправлял и зачёркивал написанное; строгие же судьи его не позволили вопросный лист переписать набело. Тут были все почти молодые в сравнении с подсудимым люди, некогда заискивавшие у него, искавшие советов и даже выдвинутые им на видный пост, толкнувшие его на доношение, а теперь – его враги, боявшиеся, чтобы и их не припутали к делу. Из состава Синода только Сеченов вёл энергично дело против Арсения. Проявил некоторое недоброжелательство к нему Афанасий, получивший после Арсения Ростовскую кафедру, и Гедеон, ещё молодой архиерей. Когда Арсению напомнили об его подписке 1743 г. не употреблять в деловых бумагах уразительных речей, то он отозвался слабостью памяти и старческим слабоумием, что при написании доношения забыл о своей подписке 1743 года.

После подсудимого, допросили секретаря Ростовской Консистории, Ивана Волкова и копииста Жукова. Привести их в Синод не нашли удобным, а отобрали показание на месте их ареста, в Симоновом монастыре. Волков показал так: он «неоднократно объяснял преосвященному, что оные доношения с приказным порядком не сходственны, чего ради им, Волковым, и не скреплены, и в Консистории в исходящую книгу не записаны и нумеров на них не проставлено, но прямо, собственно от его преосвященства, из келии отправлены»¹¹⁴⁴. Жуков, со своей стороны, 2 апреля показал пред святейшим Синодом, что «до сочинения и посылки в Синод тех доношениев митрополит Арсений ни с кем письменных переписок не имел, и к нему, митрополиту, ни от кого о том писано не было, кроме токмо того, что оный митрополит с полученной от Сильвестра, епископа Переславского, с инструкции, данной Комиссии о церковных имениях, копию к Костромскому епископу Дамаскину при письме своём токмо для одного известия послал, а от того епископа ничего на то писано не было». Сверх того, от митрополита посланы ещё копии к графу Бестужеву и протоиерею Дубянскому с просьбою, «что когда о оной материи от Святейшего Синода представлено будет её императорскому величеству, то тогда бы и оную копию её императорскому величеству представить же», и чтобы «употребили они в защищение святой Церкви свое старание»¹¹⁴⁵. И Жуков подтвердил показание Волкова о том, как все приближенные митрополита: и Волков, и он – Жуков, и Кордовский, и протодиакон неоднократно давали совет ему – не отсылать в Синод доношений, направленных против указов, и как владыка был твёрд в своём решении.

4 апреля по делу митрополита Ростовского было новое заседание. На нём сначала рассмотрены были показания, полученные на произведённых допросах. Потом «предположительно» постановили: «сослать Арсения в один из отдаленных монастырей с отнятием у него бумаги и чернил». – Произнести обвинительный приговор, очевидно, спешили. Если граф Бестужев, ввиду раздражения императрицы на митрополита Арсения, нашёл нужным доказывать свою непричастность к нему, тем более члены Синода под таким гнётом не дожидались ни разъяснений дела, ни справок, а прямо произнесли ему желательный для императрицы приговор ещё до окончания следствия, которое долго продолжалось.

Арсений показывал с большою осторожностию, чтобы не замешать в своё дело других. Того же дня, к нему в Симонов монастырь явился член Синода, Новоспасский архимандрит, чтобы допросить его, почему им скрыты на допросе 1 апреля сношения его с графом Бестужевым и протоиереем Дубянским, а равно и о том, что многие писали к нему.

Допрос происходил чрез синодального секретаря Остолопова, при караульном офицере Дурново.

Митрополит Арсений «отозвался сначала беспамятством, потом же, когда сказали, что на него показывает так Жуков, сознался» в посылке им копий и писем, в которых просил графа Бестужева и протоиерея Дубянского, «чтобы они о тех его доношениях, если оные точно её императорскому величеству не представятся, улуча время, представили (ей) для известия»; показал, что просьба защитить Св. Церковь, кажется, была. Что Волков и Жуков не советовали ему отправлять в Синод доношений, – это, может быть, и было, показывал митрополит Арсений, но Кордовский и иеродиакон Игнатий не могли о том говорить, так как первый состоял при экономических делах, а другой при разнице.

К 7 апреля привезено было ростовское чинопоследование в неделю православия. Синодальные члены нашли, что «клятва, ни к чему иному клонится, токмо к тому, как и вышеозначенные оба доношения»¹¹⁴⁶. Затем, для руководства выслушали указ о Хрущове и Сокольникове, оскорбителях государыни, помилованных ею, и указ Арсению 1743 года.

В тот же день, 7 апреля, суд был окончен. Императрице был послан доклад Синода такого содержания: «Митрополит Арсений, по правилам св. отцев и соборов, повинен в том, что, в противность Божеским и человеческим законам, учинил против состоявшихся в 1762 и 1763 годах (постановлений) о церковных имениях такие возражения, которые оскорбительны для императорского величества; в них он допустил превратные от себя толкования святого Писания: 1) будто, приходорасходные книги от Синода архиереям в тягость, 2) что имения церковные никому не подчинены, кроме архиереев, 3) что не следует их отнимать, потому что так делали Петр III и Юлиан Отступник, 4) нынешнее состояние духовенства заставляет его воздыхать, 5) что семинарии в епархиях не нужны, 6) выставил язвительные примеры, будто, церковь у нас, как некогда у франков, обижена, 7) хотя и просит извинения, что высказал всё это по ревности, но не заслуживает его, 8) доношение от 14 марта тоже дерзко и неизвинительно, так как в нём Арсений добивался успеха происками у знатных лиц, 9) ранее уклонялся от присяги и получал предупреждения не писать уразительных речей; нельзя его просить, хотя бы он писал так и по ревности к закону Божию, ибо не только на указы, но и на распоряжения своего ведомства запрещено чинить язвительные представления и возражения; никаких не было и нет причин писать такие возражения. Он писал против Духовной Комиссии и добивался успеха коварными приёмами, отправив к двум знатным персонам письма о сем. Поэтому, согласно указу о нём от 1743 года, «архиерейства и клобука его лишить и сослать в отдаленный монастырь под крепкое смотрение и ни бумаги, ни чернил не давать там». А так как Арсений подлежит жестокому осуждению за то же самое и по гражданским законам, то Синод представляет всё это в высочайшую волю, присовокупляя и просьбу Арсения о помиловании.

Императрица Екатерина смягчила строгий приговор Св. Синода. «По сей сентенции, писала она, сан митрополита и священства снять, а есть ли правила святые и другия церковные узаконения дозволяют, то для удобнейшего покаяния преступнику, по старости его лет, монашеской только чин оставить, от гражданского же суда и истязания мы, по человеколюбию, его освобождаем, повелевая нашему Синоду послать его в отдаленный монастырь под смотрение разумного начальника с таким определением, чтоб там невозможно было ему развращать ни письменно, ни словесно слабых и простых людей и, исполняя по сему сию сентенцию, сообщить во все епархии для известия нашему духовенству»¹¹⁴⁷.

Синод определил, в силу резолюции императрицы, лишить архиерейского сана и послать Арсения в вологодский Ферапонтов монастырь¹¹⁴⁸, причём оставить его в монашестве, ибо, по св. пр., при монашестве «покаяние чинить не противно, но ещё и удобнее».

О винах Арсения Синодом издан был указ во всеобщее известие. В указе этом объявлялось, что он, «превратно понимая и толкуя вознамеренное ныне полезнейшее распределение церковных имений, безрассудную дерзость имел учинить о том св. Правительствующему Синоду некоторые письменные в крайне укорительных и злословных выражениях представления, пренебрегши то, чем он долженствовал сему высокому духовному собранию, в котором её императорское величество президентом быть изволит. Он же, при том, в подкрепление своих представлений Св. Писания и св. отцев превратно‑ж и ухищренно толковать отважился… В сем своём тяжком преступлении он добровольно признался, причитая оное ослабевающим, с старостью его, душевным силам»¹¹⁴⁹. Такой же указ издан и от Сената во все народное известие. В Сенатском указе изложены те же вины Арсения и также извещалось о ссылке в монастырь, где он как «уединенный монах остальные свои дни в раскаянии о своём вышеизображенном согрешении и в молении окончить мог»¹¹⁵⁰.

В Москве распространился слух, что с осуждённого Ростовского митрополита будут снимать сан. Толпы народа в назначенный для выполнения приговора день с утра наполнили синодальный двор, где солдаты с трудом оттесняли любопытных от входа в здание. В половине 9‑го часа утра митрополит Арсений вошёл в крестовую палату, одетый, по желанию императрицы «в митрополичье, как обыкновенно после священнослужения митрополиты из церкви при церемонии выходят, одеяние» – в архиерейской мантии с панагиею, в белом клобуке и с жезлом в руках. Весь Синод был в полном составе: оба митрополита, – Новгородский и Московский, архиепископы Крутицкий и Петербургский, епископы Псковский и Тверской, архимандрит Новоспасский Мисаил. Обер‑прокурор князь Козловский объявил волю государыни, чтобы при церемонии присутствовали находившиеся тогда в Москве, – новопоставленный епископ Тихон Воронежский (впоследствии Задонский) и Сильвестр Переславский, да 4 московских архимандрита, имевших не мало вотчин: Донской Варлаам, Симоновский Гавриил, Высокопетровский Сильвестр и Заиконоспасский Гавриил¹¹⁵¹.

По прибытии митрополита Арсения, ему «не дали места», а секретарь Михайло Остолопов начал читать его вины. «Ростовский митрополит Арсений. По следующемуся в Св. Синоде делу и по чинимому, в силу именного е. и. в. высочайшего указа, Синодом оного дела рассмотрению и суду оказался ты, митрополит, в тяжком преступничестве, и её и. в. высочайшей особы оскорблении, тем, именно, что ты, в противность Слова Божия и государственных узаконений, так своей архиерейской и генеральной присяги презря свою в 1743 г. на бывшем тебе письменном выговоре подписку, – на именные е. и. в., состоявшиеся с 1762 и 1763 гг. о церковных имениях, указы в присланных в Синод марта от 6 и 15 числ своих доношениях из некоторых писания слов и из прочих книг, такие язвительные и превратные от себя толкования и возражения писать дерзнул, которые, как с самою тех Св. Писания слов силою, так и с состоянием настоящего дела отнюдь не сходны и крайне дерзновенны. Сверх же того, и в пополнительном тобою чинимом в нынешнем году в неделю православия чиноположении включенная на грабителей ц. имения клятва не к чему иному клонится, как и означенные твои оба доношения. Хотя же при чинимом тебе пред собранием св. Синода допросе между прочим и отзывался ты, что якобы в тех своих доношениях ничего ко оскорблению е. и. в. быть не уповал, но сие не только ни за какое твое извинение не служит, но паче в том явная твоя дерзость и бесстрашие, а сверх того и в том допросе неправедное показание оказались, потому, именно, что ты сперва во оном своём допросе показал, что, якобы о той материи ты ни с кем никаковой ни письменной, ни словесной корреспонденции не чинил, а после, как по следствию оказалось, сам признался, что с тех доношений и копии ты к некоторым персонам при партикулярных письмах послал. О нём представлена была от Синода е. и. в. в надлежащем обстоятельстве сентенция, чтобы тебя, яко уже и прежде в немалых противу узаконенных государственных прав преступлениях, а ныне и наипаче в тяжком и оскорбительном е. и. в., в противность Слова Божия, св. отцев правил, также архиерейской и генеральной присяг и всех государственных узаконений, оказавшегося, за те твои тяжкие вины и преступничество, и за оскорбление е. и. в., в силу ап. 84 пр., архиерейства, а по твоей, на означенном в 1743 г. чинимом тебе выговоре, подписке и клобука лишить и послать в отдаленный монастырь под крепкое смотрение. А понеже сего апреля 12 дня воспоследовала на оной собственноручная е. и. в. высочайшая резолюция, которою велено тебя за вышеозначенное твоё преступничество архиерейства и священства лишить и при одном монашестве, для удобнейшего по старости лет покаяния, оставить, а от гражданского суда и истязания е. и. в., по человеколюбию своему, тебя освобождает; того ради во исполнение оного е. и. в. высочайшего собственноручного повеления, св. Прав. Синод приказали: с тебя, митрополита, панагию, клобук и мантию снять и посох архиерейский отобрать и сана митрополичья и священства лишить» (подписей нет)¹¹⁵².

Когда окончилось чтение, синодальному ризничему архимандриту Гавриилу поручили отбирать с осуждённого одну за другою одежды и знаки архиерейского сана: мантию, клобук, панагию и посох¹¹⁵³. Сохранилось известие о рассказе архиепископа Тамбовского Пахомия, будто бы, бывшего при снятии с Арсения сана, что Арсений, введённый сначала в присутственную камеру Синодальной Конторы, облачённый в архиерейские регалии и выслушав синодское определение, обратился к образу Спасителя и начал сам слагать с себя оные. Таким образом, снимая митру, говорил, что он «носил её не в означение суетной славы и любочестия; но в ознаменование венца тернового, на главу Сына Божия возложенного, и так, прообразуя все знаки архипастырского достоинства, возвращал их Лику Искупителя, как драгоценный залог своего служения»¹¹⁵⁴. Говорят, что, отдавая всё это, Арсений резко уличал участников суда над ним, обвинял их в нерадении о Церкви Божией, двоедушии и предательстве; беспощадно бранил митрополита Димитрия¹¹⁵⁵, тут присутствовавшего, изливая в резких выражениях своё негодование, бранил также и Амвросия Зертис‑Каменского¹¹⁵⁶ с епископом Гедеоном. Престарелый и слабый митрополит Московский Тимофей во всё время церемонии снятия сана с Арсения, с которым он имел дружеские сношения и доверчивую переписку, плакал. По снятии сана с Арсения, его одели в простое чернецкое платье и заставили подписаться¹¹⁵⁷ под ранее составленным обязательством, чтобы впредь не называться ему епископом, даже иеромонахом, а быть в простом монашеском состоянии, оставленном ему «бесприглядным милосердием» императрицы.

Прямо из патриаршей палаты Арсения, как простого монаха, повезли в ссылку в крайний север. Государыня находила почему‑то небезопасным пребывание Арсения даже в бедном вологодском монастыре, среди монахов, наиболее отличавшихся нестяжательностию. Вероятно, близость к Ростову вологодских монастырей, которые, при том же, некогда находились под властию ростовских святителей, побудила императрицу изменить место ссылки. 15‑го числа, на другой день после отъезда Арсения, Синод получил указ государыни, чтобы Арсения сослать не в Ферапонтов, а в Николаевский Корельский монастырь в Архангельской губернии, где окончил свою несчастную судьбу архиепископ Феодосий Яновский, дело которого сопоставляли с Арсениевым. Вследствие такого приказания, изготовлены были из Синода соответствующие указы Архангелогородскому архиерею Иоасафу¹¹⁵⁸ и настоятелю Корельского монастыря. В «Летописи Ростовских архиереев»¹¹⁵⁹ записано: «апреля 13, т. е., в пятницу недели расслабленного, провезли (Арсения) через Ростов за крепким караулом в монастырское содержание простым монахом Архангелогородской епархии в Николаевский Корельский монастырь».

Во время суда над Арсением послали особого офицера в Ростов взять из собора читанный в 1763 г. чин православия. Офицеру велели заехать и в Кострому за архиереем. Дамаскину указали без всяких отговорок ехать немедленно в Москву. Приезд офицера настолько взволновал ростовцев, что его отметили в «Летописи Ростовских архиереев». «Апреля 3, говорится там, то есть, недели Фоминой в четверг, к вечеру приехал присланной из Святейшего Синода с указом прапорщик, Лев Тростов (Толстой), с капралом в Ростов и взял из соборной церкви ростовской оригинальное, бывшее сего 1763 г. в неделю православия, чиноположение, (и) послали в Синод при рапорте», а равно и другие списки, по которым производили чинопоследование православия в прежние годы; взял со всех соборян подтверждение, что, именно, по этому написанному уставом чиноположению производили чин православия в текущем году и отправил всё это, как книги, так и допросную свою запись с капралом Мосаловым в Петербург, а сам поехал в Кострому». Туда он прибыл глубокою ночью, 5‑го апреля, и вручил архиерею указ Синода о немедленном выезде. Но Дамаскин, ссылаясь на каменную свою болезнь, не поехал в Петербург тотчас. Он послал с Л. Толстым в Синод копию с чинопоследования в неделю православия, Арсениевы толкования на псалмы, полученные из Ростова, и даже, не требуемую Синодом, копию с инструкции Учреждённой Комиссии. Но писем Арсения он не послал: «ни одного не сыскалось, – писал он Синоду, – понеже я оны, как и прочие…, по прочтении раздирал и бросал, как более не надобный». Он обещал скоро выехать в Москву¹¹⁶⁰; но собрался только на третий день. Дамаскина доставили в Москву под конвоем. 14‑го апреля он явился в Синод, когда с Арсением уже покончили. Сначала ему дали «довольное увещание». После первого допроса, он просил, чтобы «дано ему было времени поодуматца», объявляя, что «может де быть и ещё он тому припомнит, что может, а потом из Крестовой палаты (где был допрос) вышел; и приказано ему жительство иметь во Златоустовом монастыре и приставить к нему из синодальных трёх человек солдат»¹¹⁶¹. 14‑го апреля ему было предложено восемь вопросных пунктов. Его спросили: что разумелось в письме митрополита Арсения, под словами: «чтобы Бог помиловал Церковь, якоже миловал во всём митрополита Алексия Московского»? Дамаскин отвечал, что в каком смысле такие речи писаны, он «того изъяснить не может», и отвечал ли на это письмо Ростовскому митрополиту, того не помнит, «оных речей за важные он не ставил, а думал только, что оные исторично писаны», или же относились к раскольникам. 15‑го числа Дамаскин пред собранием Синода пополнил своё показание. На вопрос, что он называл «странным учением», объяснил, что разумел под этим науки математические и астрономические, как не принадлежащие к церковному учению. В Синоде не поверили Дамаскину, что у него не по указанию Арсения совершено в тот год чиноположение в неделю православия, и предписали тому же Толстому снова ехать в Кострому за иеродиаконом Митрофаном, читавшим там чинопоследование, и за переписчиком чинопоследования, чтобы под арестом привезти их в Москву, а для большего выяснения истины допросить о совершении последнего чиноположения у архимандрита Ипацкого монастыря, Софрония, воеводы Жеребцова и у соборян. Костромские власти напугались при допросах, когда открывалось, что они не присутствовали на таком церковном торжестве. Только президент Магистрата Авастин показал, что хотя он и опоздал чинопоследованию православия в собор, но слышал упоминания «о злых крамольниках», только не понял к чему это было¹¹⁶². Другие все единодушно, – и светские и духовные, в числе 9 человек, показали, что прибавления 2 указанных пунктов о гонящих Церковь не было произнесено. Вызванные в Синод иеродиакон и два переписчика показали тоже, что хотя они и списывали с посланного Арсением чиноположения, но там двух пунктов на обидчиков монастырей не было. Поэтому, Синод 30‑го марта освободил костромских свидетелей из‑под караула¹¹⁶³. Как ни старался Дамаскин выгородить себя из дела Арсения заявлением, что писал он обо всём к нему «просто», в Синоде, однако, нашли его виновным за преступные письменные сношения, где он даже хвалил Арсения «за таковые Церкви святой всеполезнейшия труды» как исправление им чинопоследования в неделю православия¹¹⁶⁴. Не без предписания государыни, ему учинили при собрании Синода, «реприманд», а что слова его «пусть дышут» относятся к раскольникам, – такое показание его постановили «отдать ему на совесть»¹¹⁶⁵.

Дамаскина долго держали в Москве. Только летом государыня вспомнила о нём, будучи в Ростове, и велела из «матернего милосердия» отпустить его опять на свою епархию¹¹⁶⁶. Волков и Жуков 30‑го апреля были отпущены в Ростов, как невиновные. – Вообще Синод не настаивал на привлечении других лиц, а в особенности архиереев к делу Арсения. Даже письма митрополита Тимофея и архиепископа Амвросия, по рассмотрении Синода, оказались не относящимися к делу, так как, будто бы, писаны «о посторонних предметах», и, потому, определено было «их оставить» и не представлять даже императрице¹¹⁶⁷. В письме митрополита Тимофея не двусмысленно высказано его горячее желание, чтобы Бог помог общим стараниям – возвратить к Церкви деревни; но Синод усмотрел, что эти слова относились к предыдущему царствованию, хотя писаны позже, именно, – 2‑го августа 1762 г. Таким образом, употребляли все старания не обнаружить пред государынею имена иерархов, сочувствовавших делу Мацеевича, хотя она отлично сама знала этих, по её выражению, «подстрекателей». Один Сильвестр получил высочайший выговор.

Теперь уверенная в послушании себе Синода, Екатерина II, приняла меры, чтобы не было «излишних толкований» в народе и заграницею. Помимо указов Сената и Синода «о винах» Арсения во всенародное известие на имя каждого архиерея и монастырских властей посланы извещения от имени Синода, что Арсений 1) в своих доношениях «язвительные и превратные толкования и возражения писать дерзнул»; 2) в чинопоследовании в неделю православия делал «перемены и пополнения»; 3) признался, что с тех доношений посылал некоторым лицам копии; 4) изменял неоднократно текст присяги; неоднократно писал в Синод свои представления, направленные против синодальных постановлений; за всё это «мантия, белый клобук сняты, посох отобран и митрополичества и священства он лишен, а при одном только монашестве в содержание в отдаленный монастырь послан»¹¹⁶⁸.

Таким образом, протест против проекта об отобрании церковных вотчин хотели представить личным только делом Ростовского митрополита.

В Московских Ведомостях за 1763 г., в № 31, печаталось: «в пятницу, апреля 18‑го дня, 1763 г. В понедельник, т. е., 14‑го числа, мы между повсядневными оказаниями правосудия и милости нашей всемилостивейшей государыни видели наиважнейший опыт её снисхождения и великодушие к такому преступнику, которого закон Божественный и человеческий оправдать не может. Митрополит Арсений Ростовский прислал в Св. Синод из Ростова два доношения, его рукою подписанные. Св. Синод признав оные от начала до конца наполнены ядом оскорбления величества в оригинале поднес её императорскому величеству, прописав от себя особливым докладом, что оный архиерей подлежит великому суждению. Её императорское величество, возврата помянутое доношение предписать изволила, что она предавать изволит помянутого архиерея Арсения, яко злонамеренного преступника, самому Синоду на суд. Почему оный Синод и востребовал гвардии офицера от команды, и как скоро тот офицер отпущен был, то немедленно чрез него архиерей Арсений из Ростова привезен был в Москву в Симонов монастырь к ответу. Сей преступник при первом допросе пред целым собранием Синода винился, признаваясь во всей своей продерзости; и Св. Синод его, яко обличенного уже оскорбителя величества и превратно и злоухищренно толкующего Св. Писание и св. отеческие предания, присудил лишить сана архиерейского и, расстригши из монашества, предать суду гражданскому, которую сентенцию и поднес для высочайшей её императорского величества конфермации. Но её величество, по великодушию и милосердию своему природному, соизволила свободить его от суда светского, а повелела оставить ему один только монашеский чин и сослать его в отдаленный монастырь под присмотр начальника того монастыря. Св. Синод, призвав его, Арсения, пред себя вторично, лишил архиерейства, священничества и прочее всё исполнил по её величества повелению».

Так как «Московския Ведомости» могли быть известны только ограниченному кругу читателей, то, чтобы народ знал, за что осужден Арсений, издали особый «указ во всенародное известие»¹¹⁶⁹. Там говорилось: «так как в «Московских Ведомостях» не написано, в чём состояло преступление Ростовского митрополита, то публиковать, что он, превратно поняв и толкуя ныне полезнейшее распределение церковных имений, учинил некоторое писание в крайне укорительных и злословных выражениях», забыв долг подчинения Синоду. В преступлении Ростовский митрополит сознался. В Синоде предъявили ему подписку его от 1743 года воздерживаться от таких продерзостей и он, просмотрев её, в том признавался и винился. Но государыня его помиловала – не предала суду, а велела только расстричь и сослать.

Во всех подобных указах и публикациях дело Арсения выставлялось противогосударственной затеей, освещение его сторон отшлифовано так искусственно, что преломляло одни преступные лучи. – Екатерина II любившая говорить о своём милосердии, утверждавшая, что она и умрёт от снисходительности¹¹⁷⁰, приняла меры выставить в угодном ей свете дело Мацеевича и за границей. Она писала Вольтеру: «люди, подвластные Церкви, страдая от жестоких нередко притеснений, к которым ещё более способствовали частые перемещения их духовных особ, возмутились в конце царствования Елизаветы Петровны и, при моём вступлении на престол, их было более ста тысяч под ружьем. Вот почему я в 1762 г. выполнила план совершенно изменить управление имениями духовенства и определить доходы лиц этого сословия. Арсении, епископ Ростовский, воспротивился тому, подстрекаемый некоторыми из своих собратий, которые заблагоразсудили скрыть свои имена. Он отправил две записки, в которых старался провести нелепое начало двоевластия. Он сделал уже эту попытку при императрице Елизавете. Тогда удовольствовались тем, что приказали ему молчать: но когда его дерзость ещё усилилась, то он был судим митрополитом Новгородским и всем Синодом осужден, как фанатик, виновный в замысле противном, как православной вере, так и верховной власти, лишен сана и священства и предан в руки светского начальства. Я простила его и удовольствовалась тем, что перевела его в монашеское звание».

К тому же Вольтеру она в 1766 г. опять посылает «записку» о деле Арсения с просьбою опубликовать её в Европе, и уполномочивает его написать, что сведения об этом событии получены им из верного источника¹¹⁷¹.

Впоследствии, какие бы недостатки она ни замечала у своего духовенства, она считала их порождением того же ненасытного властолюбия, в котором обвиняла и Арсения.

Императрица была довольна решением дела о Ростовском митрополите. В мае месяце того же года она предприняла поездку на переложение мощей св. Димитрия Ростовского и была в отменно хорошем расположении. Церемониею руководил митрополит Димитрий Сеченов, по её указаниям. Из Ростова она пишет графу Никите Панину: «завтра будет перенесение мощей святого Димитрия, а после завтра поеду далее в путь; вчерашний день ещё чудеса были, женщина одна исцелилась, а преосвященный Сеченов хочет запереть раку, дабы мощей не украли; однако, я просила, дабы подлой народ не подумал, что мощи от меня скрылись, оставить их ещё несколько время снаружи»¹¹⁷².

Дело Арсения получило широкую огласку. Иностранные дипломаты¹¹⁷³ спешили известить свои дворы о деле Мацеевича, и о сочувствии к нему духовенства и народа. Голландский резидент извещает из Петербурга своего короля: «Епископ Ростовский привезён сюда и за одно письменное произведение против государыни и против управления, был арестован. Её императорское величество велела собраться Синоду, показала ему письмо и спросила мнения этого собрания; на это Синод единодушно (объяснил) ответил, что епископ очень виноват; теперь императрица передала его Синоду, чтобы посредством его составить приговор. Однако, я ещё не знаю, как это потом с ним было. В общем невероятно, как много безбожия здесь среди духовенства творится. Про несчастного епископа Ростовского узнаем мы от Мейнера из Москвы 2‑го мая, что он, наконец, получил своё наказание: с него был снят священный сан и, как обыкновенный монах, он был заключён в маленький дальний монастырь». Он пишет 24 июня из Петербурга же: «позавчера под барабанный бой на всех углах улиц был опубликован указ против вольных речей. Епископ Ростовский, который, как я в своё время имел честь донести вашему величеству, вследствие своих возбудительных писем, разжалован и, как мне говорят, теперь считается у простолюдинов за святого»¹¹⁷⁴.

Путешествие Арсения, вследствие весенней бездорожья, было продолжительное. По ходатайству Дурново, ему разрешили взять с собою келейника, повара и всё, что при нём было в Москве, даже посуду¹¹⁷⁵. Нарядили 10 подвод; на дорогу ассигновали 200 р. из синодальных денег.

По просьбе унтер‑офицера Маврина, сопровождавшего Арсения с 4 солдатами, последнего пред дорогою исповедали и причастили. В дороге прошёл почти целый месяц¹¹⁷⁶.

Особою инструкциею Маврину вменили в обязанность следить, чтобы монах Арсений не мог никого развращать разговорами о своём деле («преступничестве») или о чём‑нибудь разглашать и простых людей в колебание и соболезнование о себе приводить, да и корельскому архимандриту внушить, чтобы содержал он Арсения так, как написано в указе¹¹⁷⁷.

Привезши Арсения в монастырь 10‑го мая, Маврин сдал его архимандриту только 13‑го мая¹¹⁷⁸. Это обстоятельство несколько подтверждает народные слухи, будто бы, он, по приказанию императрицы, подвергал Арсения строгому монастырскому послушанию: носить воду, рубить дрова и т. п… Усвоивши от своих окружающих и унаследовав, отчасти, от своих державных предшественников взгляд на монастыри, как на обители тунеядства и роскоши, императрица Екатерина II назначила Арсению скудное ежедневное пропитание в 50 к.¹¹⁷⁹. Это было местью её архиерею, ратующему, по её мнению, за монастырские богатства.

Между тем на самом деле оказалось, что митрополит Ростовский, защищая церковное имущество, сам почти ничего не имел и хлопотал не из‑за своих интересов¹¹⁸⁰. У него описали только незначительное личное имущество. Велика была у него только библиотека: она состояла из русских, польских, чешских, латинских и других книг. Он сам был полным нестяжателем, что в особенности поразительно, если сравнить его в атом отношении с другими иерархами того века, жившими и одевавшимися невероятно богато, как например, с Амвросием Зертис‑Каменским¹¹⁸¹, или Иоанникием Воронежским, дававшим свои деньги взаймы не иначе, как с залогом или с обеспеченным обязательством, и оставившим после себя громадную по своему времени сумму в 8 000 руб.¹¹⁸².

В Корельском монастыре Арсению разрешено было ходить в церковь «для слушания литургии и прочего пения, такоже и по монастырю ходить»¹¹⁸³, но позволено всё это под строгим караулом. Настоятель должен был следить, а местный архиерей – наблюдать, чтобы Арсений ни письменно, ни словесно не мог развращать никого рассказами о своём деле, за которое осужден: подтверждено, чтобы он не разглашал о нём и не смущал других. Запрещалось давать ему перо, чернил и бумаги. К арестанту приставили четырёх человек солдат, под командою одного унтер‑офицера из инвалидов, которому вменили в обязанность следить и не допускать арестанта ни до какой корреспонденции¹¹⁸⁴ с кем бы то ни было. Высшим начальником над ними назначили настоятеля монастыря. Чрез полгода обер‑прокурор предложил Синоду повеление её величества послать к Арсению его вещи, так как Синод сам просил позволения императрицы послать Арсению книги и платье. Вследствие этого позволено послать книги, которых было 339, платье, да денег 97 р. 90 к.¹¹⁸⁵, вырученных от продажи сахара, поднесённого когда‑то Арсению ростовскими купцами, а также и казённую посуду, взятую им из Ростова в Москву. – Но не позволено отсылать к нему панагию, мантию и белые клобуки, «яко до него не принадлежащие». Настоятель обязан был рапортовать о состоянии караула, а преосвященный Архангелогородский разведывать об этом¹¹⁸⁶.

В особенности предписано было наблюдать им, чтобы монах Арсений отнюдь не именовался и не писался не только митрополитом, или архиереем, но и иеромонахом, и чтобы не дерзал преподавать своею рукою благословения кому бы то ни было.

25‑го апреля Козловский поднес императрице доклад Синода об осуждении Арсения и ссылке его¹¹⁸⁷.

За что же осудили Арсения? У Арсения никогда не погасало убеждение, что имп. Екатерина II не произнесла бы ему тяжелого приговора, если бы сама прочитала его доношения в Синод. Напротив, у него было подозрение, что ей представлен недобросовестный экстракт из доношений и что не разбор дела привел к осуждению его, а недоброжелательство и происки врагов. Личное настроение императрицы было ему неизвестно. До суда над Арсением она «умирала» от страха встретиться с ним, а теперь подчас радовалась одному аресту его. Несомненно, что такая перемена чувств имела свою подкладку, состоявшую в систематическом развитии у неё неудовольствия в чувство ненависти к Арсению. Из членов Св. Синода в деле Арсения не могли дать враждебного отзыва ни сочувствовавшие ему митрополит Тимофей с архиепископами Амвросием и Гавриилом, ни находившийся с ним в переписке обер‑прокурор, ни архимандриты по своей незначительной роли в Синоде. Враждебный отзыв о деле Арсения мог дать только митрополит Димитрий Сеченов. Им была подана самая мысль о Духовной Комиссии, против которой были направлены доношения Арсения; он был первоприсутствующим в Св. Синоде, которому Арсений осмеливался давать свои советы, а советам его, исключая только Сеченова, сочувствовали там все; Арсений высказал разделяемую всеми мысль, что несогласие Духовной Коллегии могло приостановить решения Учреждённой Комиссии. Вот почему Сеченов спешит дать делу Арсения такое же направление, какое Феофан Прокопович дал делу Феодосия Яновского. Императрица не могла не отдать ему на суд такого врага, который был неприятен им обоим. Отношения её к Сеченову подтверждают это: в письме её к Вольтеру Арсению противопоставляется Сеченов; по мере того, как растёт её доверенность к Сеченову, усиливается и неудовольствие на Арсения; Арсений отстраняется от заседания в Синоде в то время, как Димитрия награждают титулом митрополита (8‑го октября 1762 г.); Арсения она называет возмутителем и суд над ним поручает Сеченову. При разборе дела Арсения Сеченов выставил намеренно своё несогласие с взглядами его. Он от имени всех синодальных членов высказал требуемую императрицею сентенцию так: «крайний судия сего места (Синода) есть» государыня и Арсений по гражданским правам ещё жесточайшему за то (оскорбление её) подлежателен». Впрочем, у Арсения были и другие опасные враги, напр., Григорий Теплов, на которого в доношении 6‑го марта брошена тень по делу постройки Невского монастыря и который не мог не пользоваться близостию к императрице, чтобы очернить своего обвинителя, как пользовался этим впоследствии для унижения Кирилла Разумовского. Сам Арсений считал главным виновником своего незаслуженного осуждения – Димитрия Сеченова и светских персон, заседавших в Духовной Комиссии.

Манифесты 1762 и 1763 г. о повиновении крестьян своим властям – Коллегия Экономии 1763 года – Опись церковных имений – Церковные учреждения, подлежащие обеспечению: I. Архиерейские дома. – II. Монастыри. Закрытие излишних монастырей – Занятие Екатерины II монастырских вопросом и материалы этих занятий – Литературные направления против монашеского строя – Отношение Екатерины II к религии – Жалобы монастырских крестьян на свое тяжелое положение – Субъекты церковно-имущественного права. – Церковные учреждения – Учение нестяжателей. Признание на Руси права Церковных Учреждений на населенные имения – Два взгляда на отрешение церковного имения. Речь Екатерины II к Синоду – Согласие Синода на секуляризацию и манифест 26 февраля 1764 – III. Увеличение церквей и земельное обеспечение их – Насильственный характер секуляризации

Члены Комиссии не думали давать волю крестьянам. Крепостное состояние считалось нормальным явлением не только среди дворян, но и среди духовенства. Стоя на точке зрения своего века, Арсений высказывал в своих доношениях к Синоду общее мнение: «Если крестьянам дать мысль о возможности освободиться от крепостного труда, то „по мужичьему своему уму, в рассуждение взявши, к хлебной и к какой другой работе будут огурны и непослушны. Впредь же, ежели паче чаяния утвердится оброк на крестьян, чтоб им ничего не работать, но деньги давать; то они хотя и примут изначала сие за благо, потому что придут им не токмо поля, но и леса и луга в руки их; однако, после, опустошивши леса, не будут в состоянии и не похотят, хотя душу от них озми, оброков платить: и так домы архиерейские и монастыри, не токмо без дров, но и без хлеба, и без водовоза, последнего работника, останутся. Аще же бы и такового случая не последовало, то у нас не Англия, едиными деньгами жить и пробиваться, а наипаче монастырям и домам архиерейским, на которых работать мужику сходнее и способнее, нежели деньги давать, которыми, аще бы он и изобиловал, то лучше ему умирать, нежели с ними расставаться, и когда надлежащие деньги отдаст, то на едину нужду домашнюю и работу последнюю».

Такого же взгляда на крепостную свою зависимость не чужды были и крестьяне. Все челобитные их содержали не просьбы об освобождении, а жалобы на обиды и злоупотребления со стороны властей и требование водворить справедливость. Те немногие из них, которые желали воли, без всяких заявлений убегали искать ее за рубеж. Побегов крестьян в церковных вотчинах было не мало. Этим они доказывали оставшимся, что на русской территории воля им немыслима. Впоследствии помещики с недоумением узнавали о крестьянах, что «они хотят какой-то вольности»! Э Обиды и притеснения, в связи со слухами о переменах в наступившее царствование или, вернее, с тронными обещаниями, породили массу волнений и бунтов в вотчинах не только в церковных, но и помещичьих, а особенно – заводских¹¹⁸⁹.

Подробные известия о беспорядках в церковных вотчинах показывали, что нестроения происходят от неясного понимания манифеста 12 августа; «в чем именно состоять должны крестьянския работы и чего власти, а не свыше, требовать от крестьян своих могут». – Крестьяне, видимо, уклонялись от натуральной зависимости¹¹⁹⁰ и не давали подписок в послушании властям во многих местах¹¹⁹¹; а власти не всегда давали квитанции в работах, как жаловались крестьяне.

Прежде чем «вступить о церковных имениях в рассмотрение», Духовная Комиссия просит императрицу привести крестьян «в подобострастное послушание» духовным властям¹¹⁹², так как своевольство крестьян столь велико, что его можно считать «началом возмущения». В январе 1763 года вышел манифест, которым подтверждались те же отношения крестьян к духовным властям, какие указаны были 12 августа. Духовная Комиссия особым предписанием внушает Синоду, чтобы архиереи и монастырские власти «в сборе со своих крестьян за 1762 г. недоимок, семенного хлеба и прочего, умеренно поступали, чиня некоторое к ним, по усмотрению, и снисхождение». Есть даже угрозы штрафовать «продерзостных правителей, раздражающих крестьян». В силу таких распоряжений архиереи должны были озаботиться поставить вотчинное хозяйство по новому: монастырских управителей отозвать, все вверить крестьянским выборным старостам: и расправу, и ответственность в платежах, и даже хранение подлинных крепостей на земли, приговоров, счетов, строений и материалов.

Однако, январский манифест¹¹⁹³ не мог остановить вновь возникающих вопросов в вотчинной жизни. Отовсюду ожидали особенного внимания Учрежденной Комиссии по части судебной, финансовой, хозяйственной и экономической, не смотря на то, что все это не входило в план и задачи её занятий.

Прошло ещё пять месяцев; волнения усиливались и положение ухудшалось. Чтобы вотчинная жизнь неожиданными событиями не отвлекала внимания Комиссии, решено опять учредить Коллегию Экономии. Помимо сбора доходов и распределения их на содержание духовенства, на образование народное и благотворительность¹¹⁹⁴, Коллегия должна была заботиться об успокоении крестьян. Членами её назначили светских лиц¹¹⁹⁵ из знатного дворянства. Особенное внимание обращено на президента. Екатерина II назначила на эту должность своего приват-секретаря, Б. А. Куракина. Несмотря на молодость (30 лет) он состоял уже сенатором и обер-гофмейстером¹¹⁹⁶.

Инструкция, данная Коллегии Экономии 6-го июня, успокаивала духовенство, что «архиереи, игумены и игуменьи остаются при управлении «определенными» на их содержание деревнями и отчета в Коллегию не дают»; однако предписано все это производить под контролем её. Духовенству указано представлять сюда и приходорасходные книги. Хотя Коллегия Экономии получала указы из Синода, но действовала независимо от него. В инструкции, публично объявленной, опять повторялись уже в 3-й раз от имени Екатерины И: «да не помыслит кто, якобы наше намерение было лишить Церкви Божию того достояния, которым она прежними боголюбивыми подателями обогащена». Много значения Коллегии придало обещание государыни наблюдать за делами её, а также название её – «государственною». 5 июня составленную инструкцию читал Теплов. По его словам, «она оказалась весьма полезною и дополнить ничего не имеет, так как довольно объяснено разделение дел и материи». Очевидно, что он имел полномочие от императрицы дать свой отзыв о ней¹¹⁹⁷. Коллегию обеспечили богатым содержанием¹¹⁹⁸ и указали быть ей в Москве; в Петербурге же была только контора её. Административные отделения её находились в Вологде, Ярославле, Ельце и Казани в особых правлениях.

Ранее бывшие Коллегии Экономии (1726 и 1738 г.) помещались по настоянию духовенства в Москве, чтобы там, вдали от двора, имели меньше значения; теперь сама императрица указала ей быть там же, в Москве, как центре России, откуда удобнее надзирать ей за вотчинным хозяйством. Уезжая тогда сама из Москвы после коронации, она возлагала на нее большие надежды.

Коллегия Экономии начала действовать на правах уже полного распорядителя церковных имений: она отбирает от монастырей подлинные крепостные акты на земли¹¹⁹⁹ и принимает для разбора все челобитные по вотчинным делам, так что в Петербурге настало желанное затишье, и императрица высказывалась уже, что «с учреждением Коллегии Экономии бунты крестьян сразу прекратились»¹²⁰⁰.

Но она была не совсем права. Известия о бунтах не доходили до Петербурга только потому, что они скоплялись в Коллегии Экономии. О волнениях крестьян доносили туда вновь не одни духовные власти, но и офицеры, разъезжавшие для описи церковных имуществ по России. Ясно было, что крестьяне почувствовали на себе снисходительность к их положению правительства и понимали ее по своему. В Духовной Комиссии думали было приняться за свои прямые задачи¹²⁰¹, но из Москвы Коллегия Экономии доносила о небывалой массе бунтов и насилий в духовных вотчинах. 5 июня 1763 года императрица читала доклад такого содержания. Ввиду жалоб «от многих архиереев и монастырских властей и доносов офицеров», Духовная Комиссия просит государыню, «чтобы в прекращение ослушности и явной дерзости крестьян... повелела новоучрежденной Коллегии Экономии военною командою... усмирять их и наказывать плетьми»¹²⁰². По смыслу этого доклада, власти церковных вотчин и их крестьяне представляли из себя два враждебных лагеря и предстояла необходимость предовратить столкновения их. Императрица согласилась с докладом. Хотя Коллегии Экономии 1763 г. и не дано власти бывшего Мон. Приказа и Коллегии Экономии 173S г., но она широко воспользовалась полученным правом¹²⁰³. По получении известия о бунте в вотчине, она сносилась с Военной Канцелярией, чтобы послать на непослушных военную команду. Военная команда усмиряла крестьян и принуждала их к безусловному повиновению духовным властям¹²⁰⁴. По сознанию самой императрицы Екатерины II, против взбунтовавшихся крестьян «не единожды принуждены были употребить оружие и даже до пушек». Так приведено было в послушание 59,526 человек в 6 архиерейских домах и 37 монастырях¹²⁰⁵. Дело усмирения обстояло на самом деле ещё хуже, чем впоследствии сообщала императрица. Фельдмаршал граф Салтыков жалуется, что находящиеся под его ведением военные команды «ежедневно» посылаются для усмирения ослушных монастырских крестьян и «от того много терпят». До сведения графа дошло, что Элчанинову поручено теперь сочинить «генеральную инструкцию» относительно того, как усмирять ослушных крестьян; и он, граф, просит при составлении инструкции принять во внимание продовольствие военных команд, также расходы пороха, свинца и расстрелянных материалов. Очевидно, походы на крестьян были так внушительны, что отражались на боевом продовольствии войск. Можно, поэтому, судить, какой громадный район заняло зарево восстания крестьян! Престарелый гуманный фельдмаршал советует произвести добросовестное изыскание общих причин, которые доводят крестьян до непослушания. «Нет ли таких средств, чтобы и без воинских команд оные (возмущения) усмирять и в послушание приводить было можно», спрашивает Салтыков. – например, «чрез увещания, или наилучшие к тому способы?»¹²⁰⁶

Не в одной только суровой расправе с ослушниками Коллегия Экономии показала себя настоящим московским учреждением с типичною жестокостию: тем же средством она собрала сразу % недоимок с крестьян¹²⁰⁷, всего до 200 000 рублей.

Духовная Комиссия, наконец, нашла надобным присмотреться к действиям Коллегии Экономии и предписала дать подробный отчет в своих расправах с возмутившимися крестьянами¹²⁰⁸. Это требование было не без причины. Крестьяне находили случаи подавать свои жалобы самой государыне. В челобитных они просят разъяснить недоумение: с одной стороны в манифестах велено с крестьянами обращаться «благоусмиренно»¹²⁰⁹, а с другой стороны, происходят от военных команд насилия и грабежи; офицеры предлагают, вместо всяких работ, согласиться на рублевый оклад; духовные же власти вымогают натуральную повинность, – иногда даже и помимо оброка, при чем, бьют и приговаривают: «для чего крестьяне исправлять работ не подписываются?»¹²¹⁰ Ясно, что вотчинное дело под управлением новой Коллегии Экономии не улучшалось: предстояло, поэтому, и ограничить требования духовенства в вотчинах, и успокоить крестьян во всем их массовом составе.

Само течение событий побуждало Комиссию скорее взяться за дело обновления крестьянского положения. Она взялась за это дело в духе тогдашнего крепостного времени и с лихорадочною поспешностью. 1 сентября 1763 г. члены Комиссии «много рассуждали» об оброке с крестьян, а равно и о церковных штатах. Почвы для рассуждений не было, так как не приходило ещё от офицеров описей церковных имуществ. Все согласились на одном решении, что церковных крестьян необходимо уравнять в окладе с помещичьими. Для этого сочли достаточными сведения от Синода и от Коллегии Экономии о неокладных доходах¹²¹¹ духовенства, какие там найдутся, и потребовали их в Комиссию. Такие сведения, однако, сразу показались смутными и неуясняющими доходности от пашен, мельниц, венечных сборов; поэтому, прежде чем рассмотрели посланное¹²¹², – предписали каждому монастырю и каждой епархии доставить от себя ведомости. Не получивши ещё этих сведений из всех епархий, их направляли, «яко в них нужды Комиссии ныне никакой не состоит», в Коллегию Экономии¹²¹³. Не могла Комиссия вполне положиться и на ведомости, присылаемые офицерами, описывавшими вотчины. Сведения не могли быть правильными, так как производству описи мешало не только духовенство своим понятным недоверием¹²¹⁴ и крестьяне – волнениями¹²¹⁵, но даже сами члены Духовной Комиссии. «Мне велено, – пишет офицер Ратчев, – ехать в Ростов и дому Ростовского архиерея церкви..., ризницы и палаты со всякою утварию церковною велено описать..., а сего 1763 года 28 мая, в присутствии её императорского величества¹²¹⁶ в Ростове..., митрополит Димитрий, архиепископ Гавриил, князь Гагарин, князь Козловский..., призвав, объявили мне словесно, чтобы я из того архиерейского дому выехал, а как тому дому, також и ризнице, описи не чинить, который дом тою описью мною описывать и оставлен, а приказали мне описывать только одни архиерейския вотчины, которые я вотчины и описываю, а указу... об оном и по ныне нет. 1763 г. 28 июня». При этом, осталось неизвестным, почему остановлена опись Ростовского архиерейского дома: из благоговения ли пред памятью новоявленного чудотворца, жившего здесь, или же по причине большого стечения подлого народа. Неясное приказание члены Комиссии отдавали, кажется, потому что и сами смутно понимали свою задачу о церковных имениях¹²¹⁷. Хотя по высочайшей инструкции решение вопроса о церковных вотчинах и отдано всецело на благоизобретение Комиссии, хотя она имела полномочия не считаться с торжественными обещаниями не отнимать деревни у духовенства, но в таком состоянии им оставалось только прислушиваться и желаниям императрицы. Из дворца к ним пересылали все челобитные крестьян с жалобами на тяжелое положение в церковных вотчинах. Поэтому, в Комиссии прежде всего занялись рассмотрением желаний крестьян быть им на оброке. Высоту оброка определяли сами крестьяне. В челобитных выражалось дружное желание их, помимо подушных налогов, платить по 1 р.¹²¹⁸ и даже по 1 ½ р. с души¹²¹⁹, лишь бы их освободили от натуральных повинностей 4 сентября 1763 г. в Комиссии решили ½ рублевый оклад с души, под тем условием, чтобы крестьяне распоряжались обрабатываемою ими землею, как своею. Таким простым, по-видимому, решением духовные власти лишались уже земельных владений. Денежный 1 ½ рублевый оклад назначался в обеспечение их¹²²⁰. С миллионного населения должна была поступить громадная сумма в 1 360 000 рублей. Для равномерного распределения денег между церковными учреждениями решили, как в 1724 году 17 октября, учредить для них классы.

Пред Духовной Комиссией были три вида церковных учреждений: 1) архиерейские дома, 2) монастыри и 3) приходские церкви. К денежному обеспечению их члены Комиссии не могли иметь одинакового стремления.

I. Епархиальные нужды заставляли архиереев, заседавших в Комиссии, озаботиться прежде всего обеспечением архиерейских домов; на подобное горячее участие их не могли рассчитывать монастыри, хозяйство которых велось совершенно отдельно от архиерейского; тем далее от монашествующих иерархов отстояли интересы приходских церквей: с церквей давно привыкли получать архиерейскую дань, а об обеспечении их речь зашла ещё впервые.

Прежнее количество епархий (26) Комиссия не убавила потому, что недостаточность их сознавали уже более столетия¹²²¹.

3 января 1764 года в Комиссии, сообразуясь с прежними предположениями о штатах, постановили, что бы было три класса епархий: в I-м классе – 3 епархии, во II-м – 8 и в III-м – 15. Все они получили определенное содержание и наиболее богатое те из епархий, которые находились под управлением духовных членов Комиссии: Новгородская и Петербургская¹²²². Ростовскую епархию, всегда стоявшую на первом месте, отодвинули очень низко. Так сказалось нерасположение членов духовной Комиссии к митрополиту Арсению¹²²³.

II. Собирая сведения о монастырях из примерных росписаний 1724 г., из ведомостей о вотчинных и безвотчинных монастырях и из экстрактов Коллегии Экономии¹²²⁴, члены Комиссии встретились с громадным количеством их и разнообразием их положения, значения и привилегий.

По имущественному состоянию русские обители представляли замечательное разнообразие. Когда начались описи в Московском государстве, – ещё тогда не могло не броситься в глаза, что богатства монастырей распределены не равномерно: у одних было мало вотчин, у других много. Сплошная страдальческая жизнь в бедных обителях, где иноки своими руками зарабатывали себе пропитание, или добывали его Христовым именем¹²²⁵, резко оттеняла роскошную жизнь в обеспеченном монастыре. Но богатые монастыри не любили сознаваться в своей состоятельности. При удобном случае они тянули от правительства помощь то ругой; то землицею, то милостынею¹²²⁶. Например в Корельском монастыре было 214 крепостных крестьянских душ, а монахи стараются ещё разжалобить царя Алексея Михайловича (в 1617 г.). так: «стоит де монастырь Николы чудотворца подле моря, а пашни де хлебные нет около монастыря некоторые: с одну сторону море, а с иные стороны пролегли мхи и болота, а питаются де они тем: варят соль, и сколько соли сварят, и они-де ту соль продают на Вологде, а на те деньги купят хлеба и монастырского всякого запасу». Монахи просят царя «и их пожаловали для их бедности и разорения и великих долгов»¹²²⁷. Были попытки переводить монахов из бедных обителей в богатые, но в богатых монастырях этого не любили и особыми челобитными препятствовали такому переводу, чтобы быть единственными участниками богатства и привилегий их. О таком положении вещей открыто писалось в указах Петра I: «тогда как прежние монахи нищих от рук своих питали; нынешние во многие роскоши впадоша, а подчиненных монахов в нужную пищу введоша и вотчин ради свары и смертные убийства и неправые обиды многие творишь»¹²²⁸.

В век «повреждения нравов» в богатых монастырях могли жить на удивленье потомству, что дало повод Снегиреву («Р. Арх.», 1866 г., 536 стр., «Воспоминания Снегирева»), преувеличить приволье монашеской жизни: «Троицкая лавра славилась своими медами, пивами и квасами; виноградные вина выписывались бочками: рыба солилась от её рыбных ловлей в реках. Пред всенощной в южный и северный алтарь приносились ведра с пивом, медом и квасом для подкрепления клиросных, так что «правый клирос поет, а левый в алтаре пиво пьет». – За всенощной в алтаре после благословения хлебов подавали служащим в чарах красное вино, так что они выходили на величанье, что называлось «на хвалитех». Архимандрит «ехал на Корбуху в баню шестернею в карете, впереди его верхом диакон в стихаре с посохом, позади телега с разными припасами; пол в бане устилался благовонными травами и цветами. На каменку поддавали венгерским вином, которым окачивался высокопреподобный». О роскоши в одежде монахов, о башмачных их пряжках в 10 000 р. и проч. рассказывается в тех же «Воспоминаниях» («Р. Арх.», 1866 г., 534 стр.). Неблагоприятные отзывы о низшем монашестве в богатых монастырях дает ещё м. Георгий Дашков: «чернецы (в Сергиевой Лавре) спились и заворовались», говорил он (Соловьев, IV, 265 стр.).

Но были и такие, что служили центром просвещения целых окраин русских и надежными стражами русских границ. В Комиссии видели всю невозможность ввести все это в рамку предполагаемых 4 классов. Тогда приложили чисто механический прием распределения их. Все обители разделили на три класса¹²²⁹, соответственно классам епархий, с тем чтобы в каждой из 26 епархий было, по возможности, по одинаковому числу их. В I класс положили 15 мужских и 4 женских, во II классе 41 мужских, 18 женских, в III – мужских 100, женских 45. С Троице-Сергиевым и Александро-Невским монастырем на 26 епархий составилось 225 обителей. Остальные 413 монастырей остались за штатом. Их не только не обеспечивали, но в соображениях Комиссии они оказывались лишними. Уже после, исполняя повеление императрицы – дать свое «мнение о безвотчинных монастырях»¹²³⁰, Комиссия нашла возможным из 413 монастырей не закрывать совсем только 161, оставив в них «строителей» с братиею от 30 до 60 человек в каждом, а вновь монастырей отнюдь не строить. Закрыты Комиссиею даже те монастыри и пустыни, которые вотчин вовсе не имели¹²³¹. Оставленным, дозволено питаться от мирского подаяния, земельных же угодий к ним не отводить. Штатным монастырям положено жалованье.

На печальную участь монастырей повлияли взгляды на них Екатерины II. В то время, как Духовная Комиссия делала свои важные постановления о положении крестьян и судьбе церковных учреждений, за решениями её она сама внимательно следила. О течении дел в Комиссии Теплов докладывал ей два раза в неделю¹²³². Она с удивительною настойчивостью просматривает все постановления её и дает распоряжение туда чрез того же Теплова, а часто и чрез случайных встретившихся во дворце лиц, не имеющих отношения к Комиссии¹²³³. Её мысли витали там постоянно. О действиях и успешности их он проверяет стороной¹²³⁴.

Все приводилось в движение Тепловым. Он составляет проекты высочайших указов, проектирует приходорасходные книги, учреждение счетной экспедиции при Коллегии Экономии, сочиняет инструкции. Составивши доклады из Духовной Комиссии к Екатерине II, он же составляет во дворце и ответ императрицы на такой доклад. И с той, и с другой стороны сочинителем бумаг, таким образом, является тот же Теплов. Все «черные сочинения ее в-ва (величества) по Комиссии Духовной» писаны его рукою¹²³⁵.

Для работ по Комиссии под руками у Теплова находились необходимые «справки» из прежних дел и решений по церковным имениям и выписки из Духовного Регламента. Роковое значение для духовных владельцев недвижимой собственности имел самый подбор этих справок. 1) Тут был экстракт о возникновении старой Коллегии Экономии 1726 г. с поправками Теплова для императрицы. 2) Экстракт о прежних учрежденных местах для сборов по синодальному ведомству. 3) Манифест 12 августа 1762 г., где Теплов ярко подчеркнул выписанный туда Петровский указ 1701 года о том, чтобы все духовные имения описать и приставить к ним светских управителей, а духовным для их содержания давать определенное жалование, хлеб и прочия нужные вещи; достальные же доходы употреблять на богоугодные дела, которые в изданном в помянутом году указе, именно, описаны. Против этих слов Теплов написал: «сыскать указ». Подчеркнуты из манифеста 12 августа также слова Екатерины II заботиться о порядочном содержании церковных имений, что у неё нет корысти в строении дела Божия, и два раза подчеркнута оговорка в манифесте: «пока оная (т. е. Духовная Комиссия) учредится», имения на время отдаются духовным властям. 4) В числе необходимых справок находился даже указ Петра III от 27 апреля 1762 года, где подчеркнуто известие, что императрица Елисавета Петровна сама была в конференции Сената с Синодом 30 сентября 1757 года, решившей о штатах духовенства, и что Петр III тоже распорядился сочинить штаты духовенству. 5) «Разные справки»: напр., выписки из Духовного Регламента о монашестве и о необходимости ограничения его в содержании, выговор архиепископу Амвросию Зертис-Каменскому за его противоречия высочайшим распоряжениям, которыми решается вопрос об имениях «кратким и решительным путем». 5) Указ 1744 года об отдаче вотчин духовенству на условиях бездоимочных взносов на благотворительность. 6) Выписки о состоянии Канцелярии Экономического Правления и из указов трех патриарших приказов, касающихся управления церковными вотчинами. 7) проекты, как увеличить доходность с церковных вотчин, от 1763 года.

Императрица потребовала от Теплова – сообщить ей сведения о внутреннем управлении монастырей в России, о происхождении земельных владений и о правилах монашества. Теплов кратко сообщил ей о возникновении монашества и историю его на востоке. Русские монахи, по мнению Теплова, не могут быть названы василианами, так как далеко не все правила святого Василия Великого переведены на славянский язык и служат им руководством; многие при переводе смешаны с правилами других святых отцов. Не переведены наиболее важные правила о воздержании от тунеядства, о том, как телесное воздержание соизмерять с своими силами, – что надо почитать труд за дело законное, приучать себя к нему; опущены правила о том, что не должно часто отлучаться из обители, – не следует желать начальства над другими, а самые подлые труды сносить с терпением и т. п. Нет у русского монашества важных правил Св. Василия Великого, как то:

1) слушание и внимание к молитве всему предпочитать,

2) сокращать и умерять помышления телесные, понеже тело само собою не есть зло,

3) не позволять иметь обхождение с женским полом,

4) телесное воздержание измерять и почитать труд за дело законное,

5) приучивать себя должен монах к трудам, ему свойственным,

6) монах со всеми людьми должен говорить осторожно,

7) не должен из монастыря напрасно и часто выходить,

8) непостоянному монаху не давать свободы в обществе иметь,

9) непристойно, чтобы монах возжелал быть чиноначальником над равными своими¹²³⁶.

Все правила написаны без системы, темным славянским языком, разноречивы и понимаются произвольно. Более же определенные указания, как жить монахам, находятся в Духовном Регламенте Петра Великого¹²³⁷.

Под рукой у императрицы лежали и нужные выписки из Духовного Регламента¹²³⁸. о том, чтобы в архиерейских домах были школы, содержимые на архиерейскую казну, чтобы Синод имел списки сведений о приходе и расходе богатых монастырей и проверял, чтобы монастырские власти не заводили лишних строений, платья, слуг, наблюдал за управлением деревнями и куда расходуются доходы с них; завести в монастырях мастерские – иконное, столярное и проч. При этом, в Регламенте строго предписывалось, чтобы у монахов не было служителей, если они не стары, напротив, они сами должны устраивать больницы для населения; запрещалось носить по кельям из трапезы пищу, чтобы пища и одежда была всем равная, чтобы из монастырских средств никто именья никуда не выдавал, кроме одного настоятеля, действующего с ведома братии. Отмечено, что по Духовному Регламенту все доходы должны быть собираемы в одно место, малобратственные обители предписано соединять в одно общее хозяйство. В хорошо обстроенных монастырях повелено завести странноприимные дома и лазареты; не нужного строения не допускать¹²³⁹.

От окружающих лиц Екатерина II едва ли могла что-либо услышать о сочувствии правам монастырей на населенные земли. Крупные монастырские владения возбуждали в среде дворянства традиционное недовольство, которое отразилось в литературном направлении. Со времени реформ в литературе развивался враждебный тон ко всему внутреннему и внешнему церковному строю. Писатели не скрывали приятного для себя сознания, что такими взглядами они возвышаются над понятиями простого народа. Все опасения и церковные меры, чтобы при наплыве западных идей они не отразились на неподготовленных умах ослаблением веры, светская литература объясняла невежеством и косностью духовенства. Духовенству приписывали вины и предубеждения старой замкнутой учености, тормозящей живую пытливую мысль. В связи с этим высказывали недовольство церковно-имущественным правом на деревни. Такие мысли составляют содержание сатир Кантемира¹²⁴⁰. Татищев тоже недоволен церковными богатствами. Устав о вотчинах, по его мнению, попами вымышлен; десятина – потребна, но не на роскошь духовенству, а на народное образование. «Вера не в чинах и убранстве, как подлость (т. е., простой народ) разумеет, но в сущем признании истин недоведомых состоит»¹²⁴¹. Он отмечает, что архиереи имеют по 30 000 рублей годового дохода, – больше фельдмаршалов, – и тем ещё недовольны¹²⁴². Упоминание здесь о десятине, неприменимое к русскому духовенству, выдает заимствование речей Татищева из западной противокатолической литературы. Протестантский взгляд на католическое духовенство у нас применили к своему, православному.

Но почти ни один из писателей ХVIII века не в силах был отрешиться от помещичьих предрассудков, что душами в праве владеть только дворяне. Князь Кантемир недоволен выскочками из звания деньщиков (кн. Ю. Н. Трубецкой), пирожников (А. Р. Меньшиков) и пастухов (митр. Дашков). В его сатире подлое их происхождение осуждается наравне с пороками: с лихоимством, щегольством, грубостью, невежеством и т. п. пороками. В категорию таких простецов, не имеющих прав равняться с дворянами, входило и духовенство. По его мнению:

«Тем, что мирской жизни уж отстали,

Поместья и вотчины весьма не пристали»¹²⁴³

Князь Щербатов, Посошков и Болотов тоже недовольны, что деревнями правят духовные лица, а мысли Сумарокова о природной способности дворян править деревнями даже Екатерина И нашла настолько наивными, что не удержалась от желчных возражений на них¹²⁴⁴. По резкому свидетельству Радищева, крестьян почитали скотами, данными помещикам. Едва ли даже не думали, что власть над ними у помещиков происходит от Господа Бога, «да употребляют их, по своему произволению, в работу»¹²⁴⁵. Болотов, имевший сам крепостных крестьян, говорит уверенно: «как Бог наказывает людей бедствиями, так и дворяне облагают рабов кандалами, морят голодом... для блага самих рабов»¹²⁴⁶.

Пренебрежение Ломоносова к церковному строю стало так обидно, что со стороны членов Синода были жалобы императрице. Когда он написал известный «Гимн бороде» с припевом: «Борода предорогая, жаль, что ты ие крещена», то духовенство приняло ото за пасквиль на свой счет, хотя из дальнейших стихов видно, что «Гимн» направлен преимущественно против раскольников: «Борода в казне доходы умножает по вся годы»; но на «Гимн» духовные лица писали даже ответ¹²⁴⁷. «Любовные песенки» В. К. Третьяковского тоже не говорят о направлении его поэзии по прежнему руслу. Мысли о правах человека и желание искоренения рабства имела только одна Екатерина II и, притом, только в самые первые годы царствования. Она готова была дать вольность всем подданным. В разрешении вопроса о церковных деревнях ей предстояла возможность применить свои увлечения философскими идеями, – сделать крестьян собственниками. Она важно писала в своем наказе: «не можете земледелие процветать тут, где никто не имеет ничего собственного»¹²⁴⁸. Экономические причины не позволяли ей применять свои задушевные мысли к заводским крестьянам, находившимся в ужасном положении, так как от этого пострадала бы промышленность в государстве. Не мыслимо было обидеть всех дворян.

Модные идеи требовали раздавить фанатизм и сделать людей снисходительными и человечными¹²⁴⁹. Екатерине II передовые люди Европы, враждебно настроенные по отношению к духовенству, вследствие вековой борьбы с клерикализмом, внушали, что духовенство, совместно с крепостничеством, много препятствует цивилизации народа¹²⁵⁰. На западе с ХУ века реформа церкви влекла и вопрос о церковных имениях. Порчу церкви видели в её неимоверно развившихся богатствах. Городские управления сильно боролись против роста имущества «мертвой руки», добиваясь запрещения духовенству приобретать земельные участки. Гусситы (XV в.) требовали секуляризации церковных имений. Находили, что богатство, как кость во рту, делает духовенство немым и неспособным для обличения пороков людей. Даже некоторое из монахов взывали ко властям, чтобы они задерживали доходы монастырей и водворили там порядок¹²⁵¹.

Независимость западной церкви от светской власти, главным образом, покоилась на её материальной обеспеченности недвижимыми имениями. До тех пор, пока епископы владели Римом, Кельном, Триром, Майнцем, Равенной и др. укреплениями, они ни в чем не подчинялись светской власти, были оплотом независимости и духовенства, а нравственное влияние их на народ давало им даже перевес пред князьями. Независимое имущественное положение духовенства не всегда выгодно отражалось на положении светской власти.

Поэтому, правительства поддерживали относительно церковных имений мысль, «что они (имения) появились благодаря суеверию и фанатизму»¹²⁵² и что их надобно отбирать. Секуляризация их в Европе стала обычным явлением. Она была насильственная или добровольная. Государи западной Европы в XVI – ХУИИ вв., принимавшие протестантство, секуляризовали церковную собственность и делились ею со своим дворянством. Особенно много секуляризаций произведено в 1552–1555 гг., когда протестанты имели решительный перевес и не боялись германского императора¹²⁵³. Генрих VIII роздал отобранные им у монастырей земли своим любимцам, приближенным и другим лицам¹²⁵⁴. Секуляризованные церковные имения шли нередко на содержание школ. Секуляризация иногда проходила спокойно, иногда же по поводу её возникали целые войны¹²⁵⁵.

Настроение Екатерины II вполне примыкало к западным веяниям. На самих владельцев церковных вотчин она смотрела очень низко. Такой взгляд она составила ещё при Елизавете, окруженной духовенством с его просьбами о земельных угодьях. Убеждаясь в небрежности духовенства к своим пастырским обязанностям, она восклицала: «сколь много огорчения в духах»¹²⁵⁶! Она не менее была наблюдательна, чем иностранные резиденты, которые по поводу дела Арсения свидетельствовали, что «вообще трудно представить себе, какое безбожие господствует в среде здешнего духовенства»¹²⁵⁷. Поэтому, и не могла иметь желания обеспечивать его, хотя из политических видов она относилась к высшему духовенству внимательно. Также относилась Екатерина II и к религиозным обрядам. Обряды греческой церкви, – пишет Бретель 4 февраля 1701 г., – многочисленны, полны суеверии, над которыми она (императрица Екатерина II) конечно, смеется, но духовенство и народ вполне верят ей..., высоко ценят её чувства. Она соблюдает все праздники церковные, все посты, все религиозные обряды, к которым император (Петр III) относится легко»¹²⁵⁸. Хотя императрица и исполняла обряды церкви, но только потому, что это нравилось народу. Один из наблюдателей нравов ХVIII века задается таким вопросом: «имеет ли она даже веру в Бога?». Он утверждает, что Екатерина II «закон христианский ни за что почитает»¹²⁵⁹. На степень религиозной настроенности её бросают свет её шуточные записочки: «заплатите за мои грехи, я получила от них разрешение»¹²⁶⁰.

Другой беспристрастный в религиозном отношении писатель утверждает, что эта мудрая «монархина», давшая прославленную религиозную терпимость, – «не весьма благочестивая жена в России» и «совершенно равнодушна к духовному чину»¹²⁶¹.

Для императрицы Екатерины II непонятен был обрядовой строй Русской Церкви. Церковные вклады она не считала «видом добра»¹²⁶². Она причисляла монастыри к числу тех бесполезных конгрегаций, каноникатов, аббатств и проч., число которых в просвещенных странах старались тогда уменьшить, и в таких взглядах старалась не отстать от всех правителей той эпохи. Примером для неё в этом отношении могли служить король Фридрих II, Помпаль, Шуазель, стремившиеся к уничтожению иерархических прав и обращавшие духовные имения в собственность государства¹²⁶³. Она, как «не природная», никогда не проявила того, что дорого и понятно русскому православному человеку. В жизни русских подвижников она ценила лишь их общественные заслуги; описывая жизнь пр. Сергия Радонежского, митроп. Алексия и Александра Невского она умалчивает о их духовных подвигах, а говорит о политических заслугах их¹²⁶⁴; опуская сказания о чудесном видении Богородицы преп. Сергию, выставляет его помощником великому князю в борьбе с татарами¹²⁶⁵. Заметно полное отсутствие благоговения у неё к почитанию мощей св. Димитрия Ростовского¹²⁶⁶. хотя ранее она же свидетельствовала о чудесах, бывших в её присутствии в Ростове.

Таковы были религиозные взгляды императрицы. Между тем положение её заставляло ее защищать интересы дворян, крестьян, войска, – но не духовных владельцев.

Как только Духовная Комиссия начала порученное ей дело, к ней сразу обращена была масса доносов и челобитных¹²⁶⁷, из которых почти все были адресованы на имя императрицы. Вотчинные крестьяне выражали недовольство несправедливым отношением к ним духовных своих властей. В особенности были многочисленны челобитные крестьян; они невольно обращали этим внимание императрицы и заключали в себе дружное показание о тяжелом невыносимом положении человека в церковных вотчинах. Вся его тяжесть состоит в безотрадной зависимости от монастырских властей и служек; он терпит притеснения, обманы, мучительства, судебные волокиты. Крестьяне Новодевичьего московского монастыря просят саму государыню защитить от приказчиков: «мы не желаем говорили, они, чтобы быть служкам на приказе, понеже от них бывают напрасные нападения и великия взятки, и смертные побои, и великое разорение». Во время рекрутских наборов приказчики чинят «великия обиды», нападками вымогают взятки, рублей по 70 и по 300¹²⁶⁸. Тверские архиерейские крестьяне просят императрицу: «смилуйся и не предай нас в велие мучение», «в смотрении работ монахи и бельцы – люди не милосердные, «свирепые», из выслуги у его преосвященства бьют крестьян большими палками и секут плетьми ударов по 300 и более»¹²⁶⁹. Крестьяне нигде не могли найти себе управы и защиты. Так тверские крестьяне жаловались епископу Афанасию, – тот передавал дело в вотчину к тем же управителям на расправу, на которых они жаловались; иные били челом Синоду и отсюда жалобы отсылались на усмотрение архиереев. Если жалующиеся крестьяне и не были иногда отсылаемы на произвол своих духовных властей, то терпели всю образцовую волокиту прежнего времени: челобитчиков брали под караул и держали так долго, что крестьяне, доверившие им свое дело, не знали, где они и находятся. Арестованных за жалобы заставляли, по старинному обычаю, платить за подводы, – когда их перевозили, – за тюрьму, где они сидели, – даже за подержание железа, которым были окованы¹²⁷⁰. В начале 1763 года генерал-ротмейстер Козлов препроводил в Духовную Комиссию¹²⁷¹ челобитную выборных от миру Волоколамского монастыря на архимандрита Пахомия «с сообщниками» его. Много раз (каждогодно с 1754 г. по 1763 г.) били они челом в судебные места на излишние поборы с них в пользу монастырских властей и убийства, грабежи и насилия, а также дневные разбои .с командами. Военные команды подкупались властями. без разъяснений требовали повиновения крестьян «на вечно» и производили расправу невероятно дикую. Пограбивши деньги и скот, они потешались тем, что «поросят привязывали к дугам (в запряжках) для поруганий..., сыпали не раз порох в печи крестьянских изб; малых ребят, приподымая, били о пол и за окошки кидали; побрав крестьян, многих связывали спинами вместе и клали костром на дровни в морозное зимнее время, без шапок и без рукавиц, и везли их в монастырь верст за 60, о которых их беззаконных поступках многие сторонних вотчин разных помещиков крестьяне такому поруганству удивлялись»¹²⁷². Побоями вынуждали крестьян, помимо рублевого оклада, исправлять всякую работу на монастыри, вопреки указу 12 августа.

Желания крестьян, выраженные в их челобитных, были несложны. Они просили обложить их рублевым и даже полутора рублевым оброком¹²⁷³, избавить их от излишних поборов, от побоев и произвола монастырских служек¹²⁷⁴. Реже всего встречаются просьбы отрешить их от монастырей и обложить оброком. Мечтою их было разверстать между ними ту землю, которую они обрабатывали на духовных властей. «Желаем платить, заявляли они, положенные на нас одни рублевые деньги, куда указом по велено будет»¹²⁷⁵.

По подсчету крестьян натуральных тяжестей они несли не на 1 ½ рубля в год, а на 10 рублей¹²⁷⁶. Для владельцев деревень и духовных и светских, не было тайной, что крепостной крестьянин рад был откупиться от зависимости не 1 ½ рублевым окладом, а тремя рублями¹²⁷⁷. И просьбы от монастырей продолжали поступать все в большем и большем количестве. Появление офицеров в церковных вотчинах возбуждало в одних местах тревогу, в других предположения о переделе земли, даже надежды на новые прирезки. Коломенский архиерейский дом жалуется на Троицкую Сергиеву Лавру, что она отняла у него Белопесоцкий монастырь с его вотчинами¹²⁷⁸. – Просьбы о льготах не прекращались. В январе 1763 г. игумения Ржевского Знаменского монастыря подает просьбу в Комиссию, «которая под дирекциею её величества», отдать монастырю сенной остров. При Петре I монахини взяли его себе на оброк (1711 г.) по 10 к. в год. Плату взносили только до 1714 г., а потом ее запустили. Теперь просят простить недоимку (5 руб.) и впредь освободить от оброчной платы¹²⁷⁹. – От иеросхимонаха Луки опять на имя царицы пришло слезное прошение от 13 августа 1763 г. отдать монастырю Ростовское озеро и помочь достроить монастырскую каменную ограду. Здесь высказывается его «упование твердое на благоутробие, коим с самого вступления на престол... все обители и церкви возвращением отнятого имения церковного (Екатерина II) обрадовала и ныне прилагать изволит»¹²⁸⁰. – Все просьбы в этом роде говорили о не гаснувших аппетитах на церковные вотчины.

Судя по переписке Екатерины с Вольтером, дело представляется так, что мысль об освобождении миллиона монастырских крестьян предносилась ей, как лучший способ доказать свои философские убеждения о правах человека¹²⁸¹. О том же говорят и её безуспешные попытки освободить крестьян в вотчинах Г. А. Орлова и обещание премии за лучшее сочинение по освобождении крестьян¹²⁸². Идеи, проведенные в начале Екатерины И, совершенно не согласуются со взглядами Арсения, а к этим идеям она относилась тогда ревниво, готова была защищать их. И только спустя 10–15 лет, видя несбыточность их, имела мужество назвать все это пустой болтовней¹²⁸³.

Сохранилось косвенное свидетельство, что члены Духовной Комиссии, «в коей, как из духовных, так и из светских первенствующие персоны присутствовали», просили об отрешении крестьян от монастырей, как «о богоугодном и для государственной пользы неминуемо нужном деле», – с установлением на будущее время всем достаточного содержания», потому что «отрешение крестьян от монастырей» необходимо «для ощутительной государственной и общей народной пользы»¹²⁸⁴.

Но как было это сделать?

Впоследствии (1764 г.) Арсений Мацеевич уверенно говорил, что если бы Синод не согласился, то деревень от Церкви, не отняли бы. Екатерине II согласие Синода стало необходимо. Всем памятна была секуляризация Петра III, казавшаяся актом насилия, – не опросили согласия на это у владельцев. Она встречена с негодованием. Сама Екатерина торжественно назвала ее «нововведенными непорядками», учреждением «непорядочным и бесполезным», за которое, будто бы, Петр III и свержен ею с_ престола. Как теперь ей наложить руку на церковные вотчины после 3 торжественных обещаний на одном году не посягать на них и после заявлений, что у неё нет корысти в строении дела Божия? Она называла себя защитницей Церкви и Православия, продолжательницей Петра Великого, готовой дать Церкви милостей не меньше Елизаветы Петровны. Пред правами церкви отступали все монархи со всеми государственными соображениями. Вотчины дважды (1721 и 1744 г.) возвращались Синоду. Возвратила их духовенству и сама Екатерина в 1762 г.

Общего отчуждения церковных недвижимых владений до XVIII века не было, а практиковались частные. Способов частного отчуждения в восточной церкви было много. При всем разнообразии их, они вытекали из преемственных полномочий владельцев – увеличить благосостояние своего церковного учреждения, чтобы оно «изобижено» не было, как при хранении их, так и при отчуждении. Церковные учреждения, – церкви, монастыри и пустыни, – считались полными владельцами своих недвижимых имений. Им принадлежала и инициатива отчуждения. Каждое из них имело строго округленное земельное владение и защищало целость своих меж не только от светских, но от духовных совладельцев; архиерейская власть не распространялась на имущественные юридические права церковных учреждений. Самая черезполосность имений, разбросанных иногда у монастыря по разным епархиям, свидетельствует, что в вотчинном отношении иерархические отношения бездействовали. У Сергиевой Лавры вотчины находились в 45 городах¹²⁸⁵, на территории разных епархий, и владела она ими без участия кафедры. Иосиф Волоцкой не повинуется своему епархиальному епископу; а он считается не только знатоком, но и главою ревнителей церковных прав¹²⁸⁶. Если Киприан Карфагенский (V в.) говорит о полномочиях «епископа» на церковное имение, то говорит в этом случае о нем, как о настоятеле церковного учреждения, которое в своем наличном составе¹²⁸⁷ является распорядителем имущества. Епископский дом даже и не мог сам владеть недвижимостию, так как, по пр. 16 и 32 поместного карфагенского собора, не мог приобретать на свое имя угодий¹²⁸⁸. Впоследствии к архиерейским домам стали приписывать доходные монастыри с вотчинами¹²⁸⁹. Слывя в России «приписными к дому его преосвященства», монастыри, однако, оставались с полными имущественными правами на деревни. Из монастырей шла на дом архиерейский часть вотчинных доходов, другая часть шла на содержание монастыря. Отношение между монастырем и архиерейским домом в области внутреннего вотчинного управления ограничивались взносами денег и иногда натуральными работами на него. Были случаи, когда братия монастырей свои интересы явно предпочитала архиерейским. Она считалась с архиерейским домом во всяких доходах: так, после ухода Арсения с Ростовской кафедры Зачатьевский монастырь предъявляет иск к кафедральному Ростовскому собору, куда, по приказанию Арсения, забрана была ризница из Зачатьевского монастыря. Сами крестьяне, считая себя монастырскими, в челобитных своих жаловались императрице, что несут двойные работы: и на монастырь, и на архиерея¹²⁹⁰. Кафедра не владела вотчинами церковных учреждений. Она не знала иногда не только земельных границ, состава вотчинного населения, доходов, расходов, остатков, по даже и того, где вотчинные монастыри и находятся. В 1749 г. Арсению предписывалось из Синода взять в свое управление В синодальных вотчинных монастырей Ростовской епархии. Упомянуты были и названия их. Но в Ростовской епархии двух из них не было: они оказались в Вологодской епархии. Если члены Синода не знают даже того, где у них находятся приписные монастыри, то можно ли думать, что они владели ими?

Между вотчинами церквей и монастырей с кафедрой связь, однако, была. Она вытекала из неполноты юридических прав у учреждения на земли. Как и в нынешнее время, недвижимое церковное имение не могло быть ни куплено, ни продано в убыток, нельзя было запустить пахотное поле, зарастить лесом луг, отдать с убытком в аренду. Все такие ограничения в владельческих правах вели не к уменьшению земельной собственности, а к увеличению их. Права кафедры касались этой области ограничений, полезных для благосостояния церковных учреждений. Епископ, как блюститель Церкви, состоял представителем «неподвижности» церковного достояния, блюстителем и стражем принадлежности его (pertinentia) к учреждению. Власть епископа не простиралась на внутреннюю область управления. – В церковном владении всегда резко разделялись не один, а 2 субъекта права. Одни предметы владений (деньги или имущество и др.) принадлежали храму для того, чтобы в нём «свеча не угасала»¹²⁹¹, а другие предоставлялись «на утеху инокам» и, вообще, служителям церкви. Доходность с одних идет на самый храм, а с других – на содержание служителей его. При этом, ограждение целости первых лежит не на одних служителях храма, но и всех прихожан, под надзором епископа. Явление это существует и теперь. Народ в старину зорко сторожил это разграничение. Например, в 1627 г. царю жалуются дымковские крестьяне в Устюге, что сильные люди забрали деревни и отдали в кормлю попам, тогда как эти деревни им не назначены. Они просят: «у Чудотворца Сергия земли не отнимать, чтобы в храме пенье было стройно и запустенья не было»... По отводной писцовой грамоте, одни деревни искони веку считались за церковию на воск, фимиам и церковное строение, с неё и податей не было; а другие деревни назначены – попам. «Попам у нас куплены на кормлю иные деревни».¹²⁹²

И здесь епископская кафедра считалась не субъектом таких имений, а охранительницей их.

Если епископы не всегда могли охранить земли и прихожане вынуждены были обращаться к гражданской власти, то потому, что канонические права по существу неприложимы к вотчинному строю. Земельное владение не церковного, а чисто гражданского происхождения и строя¹²⁹³. Земля стала принадлежать целой иноческой общине. Имея общежительный устав, монахи в глазах народа и правительства имели те же права на земельные угодья, как и крестьянские общества или выйти¹²⁹⁴. В иноческой общине владельческие права развивались одновременно с переменою в стране юридических владельческих форм и обычаев. Иноческая община пользовалась правом заимки, колонизации, дара, купли, мены земель, а после стала владеть и распоряжаться и жителями, поселившимися у неё. Распоряжение крепостным трудом крестьянина всего рельефнее показывает, что право на землю пришло извне, Церковь не привнесла в область внутреннего управления своих принципов. Внутреннее управление в вотчинах текло по гражданскому строю. Никто не согласится, что вся церковь владеет землею, домами, земледельческими орудиями, потому что собственность Церкви иная. Тем более христианская церковь не может владеть рабами или крепостными¹²⁹⁵. Вотчины принадлежали церковному учреждению на правах гражданских. Внутреннее управление было чисто гражданское; способы приобретения и частного отчуждения, условия с крестьянами о работах, обложения их повинностями были те же, что и у помещиков. Духовные власти делали пахотные условия и позже налагали повинности на крестьян не по произволу, а в пределах гражданского правооборота. Они защищали свои угодья в судах с гражданскими крепостными актами в руках и принимались гражданскими судами¹²⁹⁶. В Русской Церкви не было даже центрального учреждения для управления вотчинами. Количество населения, платежную правоспособность ведала гражданская власть. Едва ли бы епископские внушения и могли влиять на спорные вопросы по вотчинному делу, если бы касались материальных выгод самого епископа. На епископах лежала обязанность лишь хранить за церковными учреждениями дарованные им права. Это было тем легче, что церковное достояние было ограждено такою внушительною нравственною сплою, что пред нею отступали всякие притязания князей-собирателей. Победитель Новгорода, Иван III, не решался вступать в борьбу с монастырями из за имений¹²⁹⁷. Весь вопрос реформенного времени сводился не к отрешению деревень от монастырей, а к ограничению их в чрезмерной доходности. Общество требовало от них, и в частности от богатых, исполнения ими нравственных обязанностей благотворительности и просвещения, выражало возмущение тем, что 300 000¹²⁹⁸ население пользуется льготами во время всеобщего оскудения общественных средств. Правительство искало там «остатков», чтобы пополнить свою казну. «Доимочная канцелярия», «Коллегия Экономии» учреждены для отыскания таких остатков в богатых монастырях и ограничения там роскоши¹²⁹⁹. Теперь в духовной Комиссии поднимается вопрос об отрешении деревень от каждого учреждения. Синод обязан был хранить те средства, которые служили для выполнения целей всей Церкви: богослужения; благотворительности, миссионерного дела и проч.

Вопрос об общем добровольном и принудительном отрешении имений, или секуляризации их, давно возникал в России, произвел много споров, создал целые литературные движения, но остался без результатов. Он только способствовал укреплению мысли о неотчуждаемости вотчин у Церкви.

В XIV–XVI в. монахи вошли во вкус вотчинного управления. По поводу стремления их, обходя святоотеческие правила¹³⁰⁰, приобретать и увеличивать вотчины, раздались уже протестующие голоса, что с иноческими обетами нестяжательности и отречения не согласуются заботы о селах. Ещё в XIV веке замечали, что лучше монахам отдавать вотчины в управление «мирянину богобоязненному». что «пагуба чернецам селами владеть»¹³⁰¹. В XY – XVI вв. раздались голоса против церковных вотчин. Преподобный Нил Сорский (у 1508 г.), ознакомившись с жизнью восточных отшельников, учил о полной нестяжательности монаха и отрицал самое право монахов владеть селами. Попечение о стяжании имений происходит, по мнению пр. Нила, «от неразумия (неразумения) Божественных писаний». Говоря «о мнисех, кружающих (шатающихся) стяжаний ради», он горько упрекает монахов в выманивании у богатых людей земельных угодий¹³⁰². – По времени, вопрос об управлении иноков селами (в XIV веке) возникает на Руси ранее вопроса, – следует ли им иметь недвижимость (в XV веке)? Учение преп. Нила об иночестве, как в своей сущности, так и в деталях, при всей своей привлекательности, нашло себе мало последователей. В течение целых веков одиноко стоит оно среди обычных взглядов русских на благочестие и на церковность. Нил шел в своем учении против общего убеждения русских людей старого времени. Преимуществами православной веры всеми признавалось благолепное украшение храмов, раздача милостыни, а не одно «умное делание», которое, по заветам преп. Нила, должно занимать монаха. «Законною добродетелью» считали внешнюю набожность. Скитский суровый, бедный внешностию, строй аскетической жизни немного численных последователей Нила не пленял русского человека, который такому «житьишку» предпочитал богато украшенные обители¹³⁰³. Созерцательное направление «нестяжателей» стало явлением исключительным на Руси, известно только в северных (вологодских) монастырях и занесено было извне; общего с направлением церковной русской жизни оно имело мало.

Поэтому, и учение о полной нестяжательности встречено, можно сказать, не сочувственно, а вопрос, в праве ли монах иметь собственность, не затрагивал русского сердца и был тусклым в особенности в сопоставлении с жгучим вопросом, – в праве ли иноки вовлекать себя в несвойственные им дела управления недвижимостию? Признание за Церковию недвижимых имений ещё более окрепло, благодаря тому, что против этого раздавались голоса еретиков, – стригольников XIV века и жидовствующих XV века. Русские православные люди невольно относили отрицание церковного вотчинного права к вероисповедным особенностям людей неправославных¹³⁰⁴, тем более, что борцы против таких еретиков оказались защитниками церковных вотчин.

Между тем обычай давать вотчины в Церковь постепенно окреп среди самых споров и способствовал жизненному развитию вопроса об имениях её: и в литературе, и в соборных земских постановлениях за Церковию признано право на населенные имения и право распоряжения ими¹³⁰⁵. Каноническое право на недвижимость, принятое со времени св. Владимира и внесенное в Кормчую, стало бесспорным на Руси, несмотря на настойчивые протесты нестяжателей. Церковная собственность могла быть отчуждена только по праву завоевания¹³⁰⁶. Крупные духовные владельцы впоследствии приобрели права государя¹³⁰⁷: они брали обратно поместья у тех дворян своих, которые не являлись на службу по первому зову¹³⁰⁸, отдавали свою землю в поместье даже игуменам¹³⁰⁹, а иногда, в старину, и самим князьям¹³¹⁰; у них было право правежа¹³¹¹, они заводили целые «приказы» для вотчинного управления. Церковная земля даже противополагалась государевой: «кое князя великого, то князя великого, а кое церковное митрополиче, – и то «митрополиче».

Мысль об общем отчуждении церковных вотчин приписывают государям: кроме Ивана III и Ивана IV, главным образом, Петру I, Анне Иоанновне, Петру III, и, наконец, Екатерине II. Петровская реформа не могла не коснуться церковных вотчин, так как тогда вводилась новая податная единица с души, а не со двора, и отыскивались средства на ведение тяжелой войны¹³¹². Эти вотчины отданы в ведение Ершова для переоброчки¹³¹³. Монастырский Приказ возрожден Петром «не на всегда, а лишь доколе расположенный по душам оклад платежей состоится», после же опять будет «попрежнему»: так объясняло петровское правительство свои действия¹³¹⁴. Ни в указах, ни в проектах реформ нет мысли о секуляризации. Петр I сам жаловал церквам вотчины¹³¹⁵. В 1711 года стали возвращать взятые от некоторых церковных учреждений деревни. Иностранцы по этому поводу говорили, что правительство испугалось народа¹³¹⁶. Петр Великий, видимо, искал способов устройства лучшего управления деревнями. Как только учредили Синод, то все вотчины опять возвратили духовным владельцам. Петр I своими мерами сообщил лишь принцип разделения права управления вотчинами от права владения. В период Монастырского Приказа и Коллегии Экономии это разделение особенно ясно. Оно не случайно и служило отзвуком учения нестяжателей. Светская власть управление брала на себя; но право владения (до Петра III) признавалось за церковными учреждениями, и населенные земли считались всегда «церковными», «монастырскими», «синодальными». Коллегия Экономии 1738 года управляла сборами, заведывала остатками доходности, но население даже «заопределенных вотчин» несло натуральные повинности духовным властям, считаясь «монастырским». Так было до Петра III¹³¹⁷.

На «отрешение» церковного имущества от Церкви существовали два взгляда: западный-римский и восточный-византийский¹³¹⁸. На западе государь не считался в праве брать церковное достояние¹³¹⁹, но Церковь в лице наместника Христова, или папы, могла разрешить ему это. В Византийской Церкви господствовал иной взгляд: епископы не могли отчуждать того, что принадлежит Церкви, по каноническим правилам; но волю государя они не связывали. Император создавал церковные учреждения, – епархии, обители, – он давал и средства им, – как земельные угодья, так и людей для клира; мог он распорядиться и средствами церковного учреждения. Для Русской Церкви византийский обычай стал обязателен со времени перевода церковных правил на русский язык и помещения их в «сборники». Таким образом, государь имел основания на решение судьбы недвижимого имущества Церкви, по крайней мере, имел право на частное отчуждение¹³²⁰.

Но в правилах на случай отчуждения проводится одно обязательное условие нравственного порядка, именно чтобы отчужденное церковное имение, или доходы с него, не были употребляемы на мирские надобности, а только на то, что служило бы выполнению целей всей Церкви на земле. Так и в русской Церкви земский собор мог предписать владыкам, монастырям и церквам обязательные повинности религиозно-нравственного значения, например, давать крестьянам взаимообразно деньги и хлеб без роста¹³²¹. Различие восточного и западного взглядов не было, однако, резким, так как на них влияло привнесение в христианскую церковь греко-римского языческого права, исторические авторитеты, умственные движения и т. п. Малороссы-иерархи в России XVIII века склонны были тяготеть к западному взгляду на секуляризацию¹³²². Это выразил Арсений в обоих своих доношениях Синоду от 1763 г., а равно высказывал и прежде этого: «все отданное в церковь, есть уже посвященное Богу и состоит в полной власти архиерейской»¹³²³. Взгляд Екатерины II сказался в сохранившейся её речи к Синоду, где она обращается к синодальным членам не как к иерархам церкви, а как к представителям христианского правительства.

«Если бы я спросила Вас, господа, кто вы и какое занимаете положение, вы без сомнения ответили бы, что вы – общественные деятели под властию государя и закона евангельского, чтобы научать истинам веры и законам, служащим правилам для наших нравов. Ваше значение есть значение собрания лиц, которые предполагаются просвещенными и ведающими глубину христианских истин, на которых надеются, что они соблюдали при этом исследовании правдивость и беспристрастие, чтобы предохранить себя от заблуждения. Все ваши права и обязанности заключаются в ясном сообщении догматов, в кратком истолковании их, в защите их доводами разума, но никак не насилием. Ваши занятия должны заключаться приблизительно в том, чтобы научать и просвещать человеческий ум относительно его обязанностей и истинных его интересов, чтобы зажечь человеческое сердце прекрасным огнем добродетели и чрез это сделать волю благородною и нежною, чтобы, наконец, увещевать, угрожать грядущими наказаниями, возбуждать веру и любовь христианскую обещаниями вечного блаженства, воспламенять сердце горячими молитвами и своевременными спасительными советами утешать печальных и всех, находящихся в несчастьях.

Сущность ваших обязанностей заключается в управлении вашими церквами, в совершении таинств, в проповеди, в защите веры, в молитве и в добрых делах, а для этого нужны: просвещенная вера, твердое благочестие и любовь ко всем, являющиеся началом, основанием и целью вечного домостроительства; ибо без них Бога забывают или оскорбляют: возражатель раздражается, вместо того, чтобы убедиться; проповедник забавляется, вместо того, чтобы трогать; исповедующий сам заблуждается, вместо того, чтобы направлять; благословляющий – смущает, вместо того, чтобы назидать; пастырь засыпает, или управляет жезлом, который в мирных руках возбуждает только насмешки или возмущения; и изумленное стадо разделяется, или соединяется лишь для взаимных раздоров.

Я знаю, господа, что ваше звание, обязующее вас к изучению и размышлению, дает вам просвещенность, какой я не должна ожидать от остальных моих подданных, которые не имеют ни таких знаний, ни такого развития. Я не могу удержаться, чтобы не воздать должного по справедливости вашей просвещенности; вы, конечно, люди просвещенные.

Но каким образом может происходить то. что вы не поражены огромностию тех богатств, которыми вы владеете и которые делают вас настолько могущественными, что вы должны бы почувствовать, что ваше такое положение совершенно противно духу вашего призвания? Разве вы не наследники апостолов, которым Бог заповедовал проповедывать презрение к богатствам и которые могли бы быть только бедняками? Царство их было не от мира сего; вы соглашаетесь со мной? Разве не правда то, что я решилась возвестить вам? Как же можете вы (пользоваться богатствами), не противореча своему положению, которое должно быть не разлучно с христианскою бедностию? Как смеете вы без угрызений совести пользоваться такими имуществами и поместьями, которые дают вам могущество, как царям? Ах (eh)! Разве вы не имеете под своею властию рабов больше, чем некоторые европейские государи имеют подданных? Вы слишком просвещенны, чтобы не понимать, что все эти имущества производят так много злоупотреблений во владениях государства, что вы не можете их сохранить за собою, не будучи несправедливыми по отношению к (самому) государству; а вы должны сознавать, что вам менее, чем кому-либо другому, позволено быть несправедливыми, и если вы несправедливы, то вы тем более виновны в этом, что лучше других знаете свои обязанности. И если я должна рассчитывать на вашу верность, преданность, то я должна также льстить себя надеждою, что найду вас особенно преданными моей короне верных подданных. Если это так, – то не умедлите же возвратить моей короне то, что вы похитили у неё незаметно – постепенно»¹³²⁴.

По всей вероятности, речью своею Екатерина II не столько рассчитывала убедить членов Синода согласиться на секуляризацию, так как из них почти не кому было возвысить голос против действий правительства, сколько показать свой либеральный образ мысли за границею. Из сопоставления текстов речи русского и французского не может быть и сомнения, что она писана по-французски. В 1773 году эта речь на французском языке, едва ли не по желанию самой императрицы, появилась уже в печати. В Венеции издано в этом 1773 г. похвальное слово Екатерине II, где приведена она, не как новость, а как заимствование из одной французской книги «знаменитого автора». В этой книге императрица восхвалялась за подражание политике Петра Великого, за её решимость ограничить права Церкви и за усвоение западного протестантского взгляда на духовенство: «не обогащать слишком и не лишать»¹³²⁵.

Так как брошюра полна восхвалениями Екатерине II, о которых так всегда хлопотала она сама, то, вероятно, и содержанием своей речи она рассчитывала заставить говорить о себе. На членов же Синода молено было действовать иначе. Вот её мнение о Синоде: «оный Синод не значит собрание духовное, которое бы, трактуя об одних делах веры, предписывало правила духовные, но есть собрание членов, подчиненных главе, какова есть монархиня. Определения монархини считаются святыми от Синода. Синод выдает то только для обнародования, что велит монархиня. Вера в оном (русском) государстве есть существеннейшей частию политического правления и служит стражем повиновения слепому деспотизму, а духовенство – инструментам оного»¹³²⁶. Екатерине II хорошо было известно, что Синод не мог теперь действовать единодушно. В нём резко различались две партии: малороссийские архиереи, имевшие наклонность к независимости Церкви от светской власти, и враждебная им партия великороссов¹³²⁷, которых давно неприятно волновало малороссийское засилье в иерархии¹³²⁸. Покровители великороссов имели то преимущество, что одновременно состояли и членами Духовной Комиссии.

Сохранилось предание, что Екатерина II созвала всех синодальных членов во дворец и предложила каждому из них высказать свое мнение: надо ли отбирать от Церкви вотчины? Некоторые из них предложили это на волю и благоусмотрение царицы, другие находили отобрание нужным и законным, особенно Димитрий Сеченов¹³²⁹.

Процесс Арсения Мацеевича не мог не повлиять на синодальных членов в решении вопроса о деревнях. Главный защитник церковно-имущественных прав осужден. Кто бы теперь решился на представления Духовной Комиссии возражать, по печальному примеру Арсения? На такого смельчака и приговор был готов; его стали бы судить за противление благим начинаниям правительства, как и Арсения, преступление которого приравнено к преступлению Феодосия Яновского.

Синод не оставил для памяти в потомстве ни одного рассуждения, ни выписок из святоотеческих и соборных правил, приличествующих событию. Сеченов также «безмолвствовал», как и при безрассудных распоряжениях Петра III относительно церковных имений, удаления икон из церквей и т. п.

С секуляризацией церковных имений согласились, как с совершившимся, по высочайшему желанию, фактом. Не высказано никаких опасении за будущее материальное обеспечение церковных учреждений. Недоумения по поводу уничтожения большей части русских монастырей, хранивших обязательства древних вкладчиков, раздавались тогда только со стороны мирян¹³³⁰ и духовных лиц, необлеченных властию¹³³¹. Об унижении Церкви, по-видимому, Синод и не подозревал: в приговоре Арсению за его речи, что Церковь унижают и лишают, необходимых для её целей, средств. Синод уверенно во всеобщее сведение писал: «да ничего этого и нет»¹³³², то есть, никто не отнимает у неё достояния. Обласканные императрицей архиереи всецело вошли уже в курс государственной политики, где всякое предприятие оправдывается только одним успехом, если бы в результате и не оказалось нравственных оправданий, обязательных для представителя религии¹³³³. Отнятие императрицею всех церковных имений, по-видимому, принято за особенные «щедроты»¹³³⁴ её.

Из синодальных членов, не протестовавших против секуляризации, не многие получили почести от двора. Сеченову в 1766 г. пожалован для житья каменный дом, купленный от кн. Гагарина¹³³⁵, Гавриила отличали доверием, предоставляя ему почетное место не только Духовной Комиссии, но и в других. С остальными членами Синода обращались довольно развязно¹³³⁶.

26 февраля 1764 г., вышел высочайший манифест¹³³⁷ о переводе церковных имений из ведения духовных властей в полное распоряжение светской власти. 910 866 душ крестьянского населения, большею частию, монастырских, перешли в ведение Коллегии Экономии в податном, судебном и административном отношении. У монастырей немедленно стали отбирать акты на владение землею¹³³⁸. Крестьяне названы «экономическими». Сама же Коллегия Экономии слыла уже «государственною». Считаясь под ведением Сената, она получала приказания от самой императрицы. Штатные духовные учреждения, ставши в полную материальную зависимость от Коллегии Экономии, обязаны давать ей отчет во всех получаемых от неё суммах.

III. Так был решен назревавший со времени Петра I в обществе, в литературе и в правительственных стремлениях вопрос об ограничении монастырей. Они пострадали более, чем епархии. Но может быть приходские церкви воспользовались вниманием Духовной Комиссии и получили обеспечение? Количество церквей должно было увеличиться, потому что закрытые монастыри предположили обратить в приходские церкви.

Такое обстоятельство не могло бы не содействовать тесному единению паствы с духовенством, не отделенным от неё ни стенами, ни отречениями от мира, ни уставом. Отобрание вотчин от монастырей в глазах общества только и могло быть оправдано заботою распределить равномерно церковные богатства между всеми учреждениями Церкви, а перевод их на деньги упрощал дело обеспечения храмов. Со времени всеобщих Петровских реформ белое духовенство стало обнаруживать нравственную силу и общественное значение. Ему оказывали большее доверие, чем монашеству. Так, при описи монастырей присутствовали священники, ведомости скрепляли не монашествующие, а они же, священники. Крестьяне выставляли свидетелями своих страданий и несправедливостей от монастырских властей опять священников¹³³⁹. Во время бунтов увещевать ожесточенных крестьян и склонять к повиновению монастырю посылают тоже священников¹³⁴⁰.

В сильном влиянии священников на жизнь в XVIII в. уверяет такой, недовольный всеми, писатель, как князь Щербатов¹³⁴¹; о значении для народа их наставлений и доброй жизни говорят Кантемир¹³⁴² и Татищев¹³⁴³. Тяготели и крестьяне к приходу. В Ярославле у богатого вотчинами Спасского монастыря не на что было и ремонт произвести¹³⁴⁴, тогда как приходские церкви составляли красу города среди крестьянских избушек и жалких мостовых¹³⁴⁵.

Близость белого духовенства к населению даже служила поводом для нападений на церковь¹³⁴⁶. Из таких обвинений видно, что у крестьян было более связей с белым духовенством, чем с отшельниками, являвшимися в мир крестьянский только за сборами. Во время реформ оно не могло не возвыситься: около церквей кипела жизнь торговых, экономических и др. операций. Возвышение белого духовенства стало последствием общественного движения против монашества. Так, Петр В., указом 9 февр. 1724 г. предписывая соединять малобратственные монастыри в один, велел пустующие монастырские церкви в них обращать в приходские¹³⁴⁷.

Материальное обеспечение священников было самое жалкое. О необходимости облегчить положение белого духовенства ратовал князь Щербатов, о том же пишет неоднократно Арсений, видевший материальную зависимость его от прихожан; обратила внимание на него и императрица Екатерина И. Она, освобождая духовенство от забот по управлению недвижимостию, обещала всем обеспечение от трона. Чрез Гагарина и Теплова она указала Духовной Комиссии представить ей свое мнение о приходских священнослужителях¹³⁴⁸. Тогда большая часть духовенства питалась доходами от прихода; некоторые принты пользовались ругой, а у других подспорьем были небольшие вотчинные имения. У белого духовенства деревень оказалось очень мало, всего «35 003» души¹³⁴⁹. Взявши от него вотчины, в Дух. Комиссии решили обеспечить ежегодным денежным окладом в 115 рублей только те приходы, которые имели наибольшее количество душ.

В епархиальных городах обеспечили по одному собору, а придворные соборы – все. 516 церквей, имевших по нескольку душ крестьян (2, 3, 4 и т. д.), лишась их при секуляризации, получили по 50 руб. в год. Рудникам дали то же содержание, что получали прежде, кроме тех, которым ранее выдавалось менее 10 рублей в год. Так как на 10 рублей в год все равно им не прожить, то их надо закрыть: так рассуждала Комиссия. Из IV, миллионного капитала на разные церкви назначена ничтожная сумма в 19 812 руб. 8 ¾ к. – Так погублена была идея Петра Великого о равномерном распределении церковных богатств между церковными учреждениями.

Комиссия, не надеясь на свой опыт в этом деле, взяла в образец «экстракт, почему в Шведском королевстве в Абовской епархии, по изданной королевской резолюции 1694 г., пресвитерству от помещиков в кирхи шпилихи живут и от крестьянства за выключением всяких нищих и убогих людей доходов определено»¹³⁵⁰. На этот «экстракт» возлагали большие надежды ещё в 1724 г., а затем в 1745 г., когда возникали дела об обеспечении приходского духовенства; надеялись на него и теперь. Но он оказался неприменим к православному¹³⁵¹ духовенству, как теперь, в 1764 году, так и впоследствии при составлении уложения в 1770 году. Содержание приходского духовенства оставили на попечение прихожан. Одно признали несомненным, что оно, в силу обещаний правительства, может быть наделено одною землею. Церквам, не имевшим вотчин, обещали 30 десятинный надел земли, и только церкви, имевшие более 20 душ крестьян, получили штатный оклад по 50 рублей в год¹³⁵². Была оказана царская милость всем церквам такая: «с церквей данные (т. е., дань) из почтения к св. церквам из окладу Коллегии Экономии исключены»¹³⁵³.

При обращении монастырей в приходские церкви Духовная Комиссия приняла меры, чтобы духовенства много не было. На 150 дворов положили одного священника. При церкви, где было 3 священника, определено быть 2 диаконам, при 2 священниках – один диакон. Лишним священнослужителям предположили сделать «разбор». Увеличить число церквей взмахом пера оказалось делом не трудным, но обеспечение их затянулось. Четыре года спустя «Духовно-гражданская Комиссия» при составлении Уложения получила множество заявлений от депутатов, где ими наказывали позаботиться о содержании церквей. Церкви повсюду пришли в запустение, священники живут в скудости. В Духовно-гражданской Комиссии¹³⁵⁴ такое заявление нашло сочувственные отклик. Члены её потребовали справок чрез Дирекционную Комиссию о числе церквей, духовных лиц, земли и пр., чтобы определить всем равномерное содержание. Но Духовно-гражданская Комиссия 1768–1771 г. имела не более сведений и охоты к обеспечению церквей, как и Учрежденная Комиссия 1702 года. Заседали члены её так редко (6–15 раз в год), собирались в таком малом количестве, дело так тянули, что получили высочайший выговор¹³⁵⁵. И это не удивительно, потому что, например, Потемкин во дни заседаний «отправлял при доме её величества должность»¹³⁵⁶... Члены Духовно-гражданской Комиссии без конца читали в заседании канонические источники: кормчую, правила карфагенских соборов, и т. п., и удивлялись себе: «что и сами не чаяли, куда завело их подробное разбирательство» дел церкви¹³⁵⁷. Поэтому, для практического осуществления своих «соображений», проектировали сделать соединенное собрание с Синодом и с Духовной Комиссией, но это желание не состоялось. Словом, забота о содержании приходских церквей ограничивалась рассуждением и перепискою; тогда как на лицо были и деньги от секуляризации и царские обещания о распределении их на церковные учреждения.

Таким образом, вопрос о секуляризации захватил все церковные учреждения: и архиерейские дома, и приходские церкви. Секуляризация стала наиболее выпуклым явлением изо всех явлений нового реформенного противоцерковного течения XVIII в., но не единственным в этом течении. Одновременно шли попытки секуляризировать церковную мысль, церковное влияние на жизнь, церковную мораль, весь аскетический строй дореформенной эпохи, просветительное и благотворительное дело в церковном духе и т. п. Петр Великий самого церковно-имущественного права не коснулся. Церковные учреждения у него остались и признавались со старыми правами на деревни, не только на «определенные» им на содержание, но и на «заопределенные». Он только брал себе лишние доходы, – остатки¹³⁵⁸. Хотя манифесты Екатерины II изобилуют ссылками на желания Петра Великого, как на оправдание секуляризации и ограничений прав Церкви, но распоряжения Екатерининского правительства о монастырях совершенно противоречат желаниям преобразователя. Петр Великий желал ограничить роскошь в богатых монастырях и поднять благосостояние бедных обителей¹³⁵⁹. В решениях Комиссии получилось даже нечто иное. Богатым предоставили дальнейшее существование и обеспечили за то, что они богатые, а бедные упразднены, как бы только за то, что они не дали ничего государственной казне при секуляризации. Принцип этот проведен в ущерб просветительному, административному и даже политическому значению церковных учреждений. В число обойденных вниманием Комиссии, напр., попали монастыри Соловецкий, Печенгский, служившие хранителем русских границ¹³⁶⁰; из городских соборов не вошли в штат иногда главные, напр., древнейший Устюжский Успенский собор не вошел в штат, так как у него не было вотчин, а вошел имевший вотчины второстепенный, Прокопиевский собор¹³⁶¹.

Духовная Комиссия могла не давать содержания бедным монастырям, но она не имела никаких полномочий закрыть 12/3 церковных учреждений, – тем более, что хотя невозможность их обеспечить признана была в 1724 и 1730 гг., однако, о закрытии их никто не поднимал никогда и речи.

Неурядицы в Коллегии Экономии – Капиталы Екатерины II, образовавшиеся от секуляризации ц. имений – Теплов, как доверенный императрицы – Планы Екатерины устроить экономических крестьян и бывших служек – Меры к уменьшению числа монахов – Употребление экономических сумм Екатериною II – Первые раздачи ею экономических крестьян – Недовольство освобожденных крестьян – Неудачи ее проектов: нищенство богаделенных, инвалидов и монахов – Нерадение губернаторов – Недовольство среди высшего и низшего духовенства секуляризациею – Дела архимандрита Феофилакта Новоторжского и Геннадия Угличского

В первое время своего существования Коллегия сурово принялась за взыскание недоимок и подавление бунтов. В 4 месяца ею было взыскано 200 000 рублей недоимки. Внешние успехи её были искусственны: было особое высочайшее распоряжение неукоснительно заботиться о взыскании недоимок¹³⁶³, а затем издан указ «укрощать крестьян плетьми». Такие успехи, однако, не соответствовали внутреннему её состоянию.

Первого президента Коллегии, кн. Б. А. Куракина, в начале 1764 г., отозвали в Петербург. В его отсутствие коллежские члены стали ссориться между собою; возникли враждующие между собою партии, появились злоупотребления, делопроизводство запускалось. Накопляющиеся дела решались небрежно: по 50 и по 100 в один день. Весною кн. Куракин, выдвинутый Тепловым, умер.

В такой важный и опасный момент, как секуляризация церковных имений, Екатерина не могла оставить Коллегию Экономии, ведавшую теперь миллионным крестьянским населением, без доверенного лица. Ею поручено было временно вести дела за 1764 год Петру Ив. Панину, рассмотреть все распоряжения Куракина и учинить соответствующее учреждение для временного управления Коллегиею до назначения нового президента. Сочинить ведомости о церковных вотчинах ему не привелось, так как описи поступали неисправно, а потом и совсем потеряли значение, при радикальных и быстрых решениях Дух. Комиссии.

6 недель спустя, вступил в Коллегию вновь назначенный президент кн. Гагарин (11 июля 1765 г.). При нём сразу начались крупные несогласия и беспорядки¹³⁶⁴. Они встревожили Екатерину, которая рассчитывала безупречным управлением бывшими церковными вотчинами снискать популярность своим мерам.

Князь хотел показать свое уменье править деревнями, но к несчастию упорно держался преувеличенного мнения о помещичьих своих способностях. Ещё из Петербурга, тотчас по своем назначении в Коллегию, он потребовал от неё сведений о недоимках. Затем, по приезде в Москву, от него посыпалась масса проектов; за июль их получилось в Коллегии до 15. Все они клонились к тому, чтобы заставить членов Коллегии усиленно заниматься, считать его за диктатора и докладывать ему о делах, так как он сам лично не всегда намерен был заседать с ними; для наблюдения же за течением дел он обещал посылать своего секретаря.

Поведение князя так оскорбило вице-президента Коллегии, старика Мамонтова, что он донес самой императрице о своих постоянных стараниях по службе, о накоплении им капитала в 1 300 000 руб.; жаловался, затем, что князь, недавно вступивши в управление, уже отказывается и подписываться под коллежскими решениями, а требует их ещё себе на рассмотрение, тогда как коллегиальное управление основывается, по Регламенту, на большинстве голосов. Князь беспрестанно делает лишь свои предложения и отнимает только ими время и свободу рассуждений. Мамонов просит у императрицы защиты себе¹³⁶⁵. Гагарин, со своей стороны, пишет Теплову, что дела Коллегии запущены и что его, как президента, там не слушают, а решают большинством голосов. Члены редко посещают заседания и дела решают небрежно.

В Петербурге встревожились. Теплов потребовал из Коллегии сведений, что за предложения делает кн. Гагарин, а Мамонов осенью доносит, что остановка дел все ещё продолжается, потому что и прокурор, вместе с секретарем, враждуют с ним. Он просит позволения ему приехать в Петербург, чтобы лично объяснить все беспорядки, происходящие от Гагарина. Екатерина была в недоумении, чью сторону ей принять.¹³⁶⁶

Между тем Гагарин представил первую «генеральную ведомость» прихода и расхода. Подробностью изложения он, однако, Екатерине не угодил. Ей просто надо было знать остаточную сумму от расходов. Подробности же вотчинной жизни ее не интересовали. Неприятно поразили императрицу также страшные недоимки в бывших церковных вотчинах за 1764 г. Не взыскано одних «надежных» податей 774 979 р. 40 к.

Не утвердила она и важного проекта Гагарина об «экономических» вотчинах. Он проектировал назначить для управления вотчинами одного диктатора из знатных особ, который давал бы отчет императрице лично; затем, всех крестьян отдать дворянам на контракты по 100 и по 500 душ до 1 000 каждому, – с правом «наказания на теле». Все управление экономическими крестьянами должно быть под смотрением диктатора. От такого распределения князь видит громадную пользу: корона тогда не будет отягощена содержанием дворян, а дворяне, получившие крестьян, «воспалятся» любовию к матери отечества и с преданностию послужат ей. По уверению князя, после отдачи деревень дворянам, все будет великолепно, побеги крестьян прекратятся, народу умножится и т. д.¹³⁶⁷.

Хотя такие вожделения высказывались с большею или меньшею осторожностию всеми дворянами, их не чужды были и писатели: Болотов, кн. Щербатов, Сумароков¹³⁶⁸, но, увлекаемая западными идеями, Екатерина в первые годы своего царствования их не разделяла. Как последовательница Вольтера и энциклопедистов она возражала: «есть ли крепостного нельзя признавать персоною, следовательно, – он не человек, то его скотом извольте признавать, что к немалой славе и за (величия) человеколюбия от то всего света нам приписано будет. Все, что следует о рабе, есть следствие сего богоугодного положение и совершенно для скотины и скотиною сделано, а наконец, из великой любви к ближнему делает вопрос, надлежит ли людям быть признаны за людей и умерит ли сие мыслу»¹³⁶⁹. Но убедить дворян ей не удалось. Они не вдавались в отвлеченные вопросы о правах крепостного человека и говорили только о закрепощении их за собою. Известный историк Татищев проектировал продавать церковников по 10 руб. за голову «что по его расчету, всякий охотно даст»¹³⁷⁰.

Гагарин был отставлен. Его сменил Петр Васильевич Хитрово, умевший угодить Екатерине. Он правил Коллегиею Экономии в продолжение 20 лет.

Хитрово устроил дела так, что у императрицы оказалась в распоряжении громадная сумма. Одного 1% р. денежного оклада с экономических крестьян получилось до 1 ½ миллиона рублей. По-видимому, она ещё не верила факту, что может бесконтрольно распоряжаться ими. В июне 1764 г. она впервые велела отпустить 5 000 на инвалидов¹³⁷¹. Ещё 15 января 1765 г. она берет «взаймы» в свой Кабинет 15 000 руб.¹³⁷². Затем, велит не взыскивать «взаймы» же выданные в Кабинет из Коллегии Экономии суммы¹³⁷³.

Но потом само собою установилось, что она брала деньги властно и Синод не препятствовал ей в этом, хотя робость её все ещё проскальзывает. Раз ей понадобилось выдать своему фавориту 100 000 руб., сумма при тогдашнем курсе равняющаяся почти миллиону. Поверенный её, Теплов, пишет Хитрово: «её величество велела поговорить с вами отпустить 100 000 р. взаимообразно в Кабинет. Вы сообщали мне, что такая сумма есть и я передал это государыне»... Теплов указывает Хитрово на желание императрицы получить деньги, как удобный для Хитрово случай угодить ей. 10 000 р. требовалось на текущей неделе и потому 50 000 надо выдать, «как наискорее», а остальные 50 000 – после. Екатерина в данном случае стеснялась тем, что генерал-прокурор князь Вяземский, притворявшийся всегда пред Екатериною недогадливым, поднимет историю об исчезновении этих казенных сумм, и Теплов предупреждает Хитрово, чтобы своевременно известил он Вяземского о секретной операции¹³⁷⁴. Впоследствии прямо требовали¹³⁷⁵ в Кабинет, то 30 000 р., то 50 000 р. и т. п., без всяких объяснений.

В то время как доверенным Екатерины II в Москве был Хитрово, в Петербурге заметную для всех роль нес Теплов. Все другие члены Духовной Комиссии не оставили следов своего участия в деле секуляризации. Самый беспокойный из них, Сильвестр Старогородский, уже в 1764 году перестал и подписываться под решениями о церковных имениях. Обычно, на каждое собрание Комиссии являлся Теплов. Здесь от имени императрицы он объявлял письменные или словесные указы её об упразднении таких монастырей, которые введены слишком поспешно Духов. Комиссиею в состав штата¹³⁷⁶, или о включении в штат других подвергшихся от Комиссии упразднению¹³⁷⁷; иногда он предписывает именем царицы назначить духовенство и жалование ему на окраинах России: Выборге, Сибирских крепостях, Крыму и проч. Незаметно, чтобы кто-нибудь другой, кроме него, дал направление важным занятиям Духовной Комиссии о венечном сборе, о содержании лишних монахов и служителей, о выключении учеников из оклада, об экзаменовке возвратившихся из за границы семинаристов, о двойном окладе для офицерских жен, о суммах на ремонт церквей, о сокращении духовных правлений, о пострижении в монашество, о днях венчания и степенях родства и т. п. Он даже дает «приказания» Учрежденной Комиссии о учинении в городах, монастырях и церквах табелей для поминовения царских особ (10 июня 1764 г.). Сам Синод передает иногда свои доклады императрице чрез Теплова¹³⁷⁸.

Деятельность Теплова не ограничивалась передачею приказаний императрицы. Сообщив высочайший указ, писанный им в Духовной Комиссии, Теплов сам писал тут и доклад от имени Комиссии к императрице об исполнении этого указа. При такой курьезной постановке дела, разумеется, разногласия во мнениях у Екатерины II с Духовной Комиссией и быть не могло. Когда Теплову не удавалось присутствовать в Комиссии, он тогда прямо предписывал ей, как следует решить известное дело¹³⁷⁹.

Все члены Учрежденной Комиссии старались об одном – исполнить волю императрицы, передаваемую чрез Теплова. Теплов являлся истолкователем этой воли.

Потом уже и привыкли все, как сама императрица, так и приставники экономических сумм, к пользованию деньгами духовенства на всякие надобности. Сначала Екатерина решила выдавать суммы на ремонт в духовные места из неокладных сумм, например, оброчных, венечных и других. Сумму же получаемую из 1 1/2 рублевого сбору с крестьян употребить на штатные места¹³⁸⁰ и назвать деньги «штатными». Но штатные суммы оказались неприкосновенными только в проекте. Их собиралось очень много. Когда закрыли 2/3 всех монастырей, то получили большие остатки от миллионной суммы. Духовная Комиссия нашла необходимым дать всего лишь 461 551 рубль на все духовные места: на Синод, архиерейские дома и монастыри, на прибавку им, на палестинскую дачу, белорусским архиереям и на лютеранскую кирку, на дела же благотворительности – 290 030 рублей 63 копеек, как то: на инвалидов, на пенсию в комиссариат, в адмиралтейство, на богадельни в епархиях, московской госпиталь, на строение монастырей, «монаху Арсению» и на Коллегию Экономии. Так что на все штаты требовалась только почти половина окладного сбора. В виду таких громадных остатков, Теплов на высочайшем докладе об этом из Духовной Комиссии приписал расходовать и на просвещение: «затем выходить будет на семинарии 119 520 р. 52 1/2 коп.¹³⁸¹. Ещё справка не взята, сколько на пенсии морским (25 000 р.) и штатским (25 000 р.)».

Во всяком случае в распоряжении императрицы оказалось свыше 300 000 р. окладных, да несколько сот тысяч неокладных.

Императрица широко воспользовалась экономическими суммами; например, в 1766 году, по особенным указам её, истрачено 475 000 р.¹³⁸², но она имела ещё какие-то виды на экономические суммы. Выразив удовольствие свое Хитрово относительно краткости и ясности денежных показаний, она велела дать ей справку: сколько идет на духовенство, инвалидов и на пенсию, и что за такими расходами останется?¹³⁸³ Издержки её увеличивались каждогодно, вместе с ростом доходов; так в 1774 году прибыло ещё «новонакладных сборов» 512 058 рублей.

Главное свое внимание, кроме денежных сумм, императрица обратила на «экономических крестьян». Количество их оказалось по ревизии значительнее, чем помечено в манифесте, именно: 1 012 725 душ¹³⁸⁴. Во избежание возникновения волнений среди них, Екатерина хотела поставить их хозяйство на рациональных началах. Хитрово следил за посевами хлеба, чтобы экономические земли были засеяны, и все крестьяне привлечены к земледельческому труду. Уже в 1766 г. он представляет особо Екатерине несколько ведомостей о хлебных засевах, чтобы в обеспечение экономических крестьян строили магазеи с хлебом. По поводу их было много разногласий в Комиссии. Однако, 1765 г. начали их строить и взыскивать туда с крестьян по 2–3 четверти зерна. Императрица пожелала открыть хлебный магазеи для пользования крестьянам с 1768 года. Крестьянам дали льготу: позволили платить в магазеи, вместо ржи, ячменем, которому был особенный урожай. Погорельцам из крестьян приказано давать помощь по 20 рублей на сгоревший двор. Крестьян не принуждали брать земельные оброчные статьи и мельницы, а в случае их несогласия, отдавали земли и посторонним людям¹³⁸⁵. По-видимому, императрица своими планами устроить крестьян увлекала и своих приближенных. В том же 1765 году Г. Г. Орлов поручал пастору Эйзену выработать план посадить своих крестьян на оброк. «Однако, – говорит Эйзен, – до этого дело не дошло»¹³⁸⁶.

Помимо забот о крестьянах, возник большой и затруднительный вопрос о монастырских служителях. Их было много, одна Сергиева Лавра имела 2 220 человек; у Белозерского монастыря осталось свыше 900 человек и т. д. Все они с 1764 г. очутились без мест, средств и занятий.

В 1764 г. им положили от Дух. Комиссии «штатное жалованье»: хлебную дачу по 3 четверти на человека, круп гречневых по 3 четверика, да соли по 15 фунтов, и за все это выдавалось денежною суммою. В 1767 г. 20 октября, 90 служителей остановили государыню во время её проезда по Москве и подали ей просьбу о прибавке им жалованья¹³⁸⁷. Её неприятно поразило это недовольство служек, тем более, что возникало новое дело Арсения, обнаружившее, что неудовольствие секуляризацией церковных имений живет не только среди бывших владельцев их, но и среди освобожденных.

Советники Екатерины решили посадить бывших служек на пашню. 14 марта 1766 г. Екатерина II велела выстроить им все для жилья и дать денег на обзаведение. Коллегия принялась выполнить проект. Но, непривыкшие к земледелию, бывшие служки стали жаловаться на принуждение нести крестьянскую работу и просят определить их в светские чины.

Теперь не мог угодить императрице и Теплов: его мнение показалось императрице «с сумнительствы»: переселить служек на другие земли опасались. Опасались, что «переселения покажутся насилием над великим числом людей»¹³⁸⁸. Кончили тем, что прибавили им 24 250 рублей и позволили им ходить на заработки, с обязательством платить 1 ½ рублевый оклад¹³⁸⁹, исключая тех, кто находится в семинариях, монастырях и церковниках. В Коллегии думали расселять крестьян на более удобные места. Хитрово извещает императрицу, что он стал селить ближе тех крестьян, которые жили в Москве при церковных властях. Они занялись хлебопашеством и стали сразу без всяких льгот платить оброк. Затем проводили проект сделать поселения по Ахтубе, образовавши там до 1 300 экономических сел, наделить крестьян по 6 десятин на душу экономическою землею в Воронежской губернии¹³⁹⁰.

Тысячи монахов осталось после закрытия монастырей без пропитания и крова¹³⁹¹. Положение их было хуже, чем служек. Против подобного рода случайностей обеспечил бы иной, – отшельнический, – род аскетизма. Теперь же общежительные монахи, не способные ни к труду, ни к одиночеству, были в самом жалком положении. Отдаленная надежда была на их убыль, – что смерть скосит ряды оставшихся не у дел монахов, а новых набирать запрещено. Иногда по смерти монаха в одном штатном монастыре переводили на его место из другой епархии заштатного и перевозили уже на счет экономической казны¹³⁹². В 1769 г. от такой постановки в замещениях остались почти одни старые монахи. Синод решился возвысить свой голос. Он доложил императрице, что в одних епархиях – недостаток в монахах, в других – излишек, и просил прекратить переводы духовенства из епархии в епархию, а разрешить постригать вновь. Екатерина II сама дала точный указ чрез Теплова, чтобы при пострижениях соблюдались требования Духовного Регламента, и чтобы отнюдь не было принуждений¹³⁹³. Многие монастыри, ещё не зная о бесповоротном решении, – продолжали просить угодий. Ряд таких просьб был представлен Дух. Комиссии. Комиссия дала такое свое мнение, что давать земли вновь не следует¹³⁹⁴. Иные монастыри умели находить защитников в Синоде и успешно ходатайствовали ввести их в штат. Их удовлетворили, но, вместо них, исключали из состава штата другие.

В 1764 г. Екатерина узнала, что монахи не только заштатные, но и штатные, бродят по улицам за милостынею для сбора денег на келейные нужды. Поэтому, отдано было распоряжение всех заштатных разобрать по Московским монастырям. Однако, она этим не удовлетворилась в следующем году указала дать им жалованье¹³⁹⁵. Не жалели денег лишь на большие монастыри. На постройку Александро-Невского монастыря, вверенную Теплову, издержано до сотни тысяч рублей на тогдашние деньги. Строили колокольню в Сергиевой Лавре¹³⁹⁶. Щедро помогали Смольному монастырю. Много выдано некоторым архиерейским домам, напр., Тверскому, архиерей которого состоял членом Комиссии Уложения. Как бы заставляя забыть свою жестокость к Ростовскому архиерею, Екатерина щедро оделяла архиерейский дом в Ростове: в разное время ему пожаловано до 50 000 рублей на ремонт, а на ростовские монастыри 28 955 рублей. Несмотря на закрытие многих монастырей, просьбы денег на ремонт церквей не прекращались. 1767 г. состоялось общее заседание Дух. Комиссии и Коллегии Экономии. Духовная Комиссия уверенно заявляла, что штатные церкви везде есть и исправлений не требуется, а вкладчики должны сами поддерживать церкви. Однако, Коллегия Экономии не менее настойчиво заявляла, что просьб о пособии на ремонт много. В виду этого, решили отпускать определенную сумму на каждую епархию (400–500 р.) и монастыри (300–500 р.). Штатные оклады архиерейских домов были усилены в тех городах, архиереи которых состояли членами Синода¹³⁹⁷.

В общем Екатерина старалась, кого нужно, лично расположить к себе щедрыми выдачами. При переездах архиереев из епархии на епархию они получали по 1 тысяче, по 2 и даже по 5 тысяч рублей.

Что касается просвещения, то о нём не особенно заботились. В 1765 году вышло распоряжение, чтобы в епархиальных семинариях вести дело по прежнему до указу¹³⁹⁸. Только о Новгородской семинарии Екатерина проявила особенную заботу; она располагала и Коллегию Экономии давать туда лишние суммы. За то с большою настойчивостью устраивали винокуренные заводы, в один 1768 г. их устроили, по желанию Екатерины, три.¹³⁹⁹.

Благотворительность из экономических сумм прежде всего обращена была на военных. На конференции Дух. Комиссии и Военной, 1764 г. 6 ноября, военные власти объявили было о необходимости содержать 2 000¹⁴⁰⁰ солдат, но когда подсчитали, то нуждающихся инвалидов оказалось 4 353 человека. Кто-то предложил отводить инвалидам земли: офицерам в количестве 15х40 сажень, а солдатам 15х13 сажень. Но это не состоялось. Старый способ содержания в монастырях тоже осужден¹⁴⁰¹, так что меры обеспечения отставных военных стали неопределенны.

Потом, обращено было внимание на бесприютных: предположили строить богадельни по епархиям и воспитательный дом в Москве. На богадельни отпущена определенная сумма. Их строили, но они не прививались и закрывались¹⁴⁰², или сами призреваемые изъявляли желание уйти оттуда¹⁴⁰³. Строили богадельни на Васильевском Острове. При чем, велели закладывать новые не при церквах, а на кладбищах. На Петербург и Москву предположили 1 500 призреваемых. В обеспечение Воспитательного дома в Москве, который должен был быть содержим на доброхотные пожертвования, отданы были ему два громадные луга синодального ведомства и отпускались десятитысячные суммы¹⁴⁰⁴. Солидное обеспечение получили светские чиновники: им назначена сумма из экономической казны на выдачу пенсий. После выдавали «разграбленным» майорам, майоршам и помещикам во время пугачевского бунта от 25 рублей до 500¹⁴⁰⁵.

Излишек денег дал возможность удовлетворить не только отдельных просителей из светских, но и поддерживать государственные предприятия. На это образовали сумму «определенную на чрезвычайные расходы». Первая дача от Коллегии Экономии была какому-то бригадиру Пустошкину: «за долговременную службу и по убожеству его», ему назначили 3 000 рублей. Иной писал о том, чтобы ему «протянули руку помощи», и получал 6 000 р. (т. е., около 50 000 р.). Прожившиеся баре, прогоревшие фабриканты¹⁴⁰⁶ предлагали императрице купить у них дома или фабрики за ненадобностию за сотни тысяч и им выдавали требуемые деньги из экономических сумм. Елагин берет взаймы от Кабинета 80 000, а выдача этой суммы все-таки – из экономических средств. Десятки тысяч, а иногда и сотни выдавали в канцелярию опекунства, на благородных девиц¹⁴⁰⁷, иногда же без означения: «в некоторое присутственное место – 35 000 р.¹⁴⁰⁸»; на поддержание придворного банкира¹⁴⁰⁹. В присутственные места адмиралтейства, кригс-комиссариата, артиллерии шли тоже десятки и сотни тысяч руб. Частые выдачи графу Г. Г. Орлову постепенно возрастали с 30 тысяч¹⁴¹⁰ до 300 тысяч. Орлов получал даже после своего падения: в 1774 г. ему выдали 67 000 р. Потом подоспели политические нужды: на поимку Пугачева, за голову которого обещано 30 тысяч рублей.

На военные и другие надобности сначала брал гр. Чернышев по 300, даже по 500 и 900 тысяч (т. е. около 6–9 миллионов зараз, а с 1776 года на тоже стал брать кн. Потемкин¹⁴¹¹. По генеральной ведомости Колл. Эк. в 1772 г. чрезвычайных расходов на Чернышева пошло 500 000 р., на канцелярию фортификации – 117 000 р., а всего 795 986 р.; в следующем году траты эти были ещё крупнее.

Сначала Екатерина не имела намерения раздавать деревни в крепостную собственность¹⁴¹². Когда надо было ей наградить Чернышева деревнями¹⁴¹³, то их купил Хитрово для него на экономические деньги, о чём и известил Екатерину II. Но потом стали раздавать деревнями. Первый получил гр. Г. Г. Орлов – село Домнино с исключением новопожалованных крестьян из 1 ½ рублевого оклада¹⁴¹⁴.

Теперь Екатерина не только выбилась из нужды, не только могла вести целые войны без отягощения народа новыми податями, но позволить и роскошь, назначать пенсии, раздавать награды, например, служащим в Адмиралтейской Коллегии. На экономические суммы, вместо питания монахов, стали строить дворцы, богатые крыльца¹⁴¹⁵, устраивать затейливые иллюминации¹⁴¹⁶. Благодаря легким средствам построены и теперь красующиеся памятники искусства: академия художеств, стоившая Коллегии Экономии 120 000 р.¹⁴¹⁷, памятник на Сенатской площади Петру Великому, которому Екатерина дала, до ныне красующуюся, неточную надпись, «Екатерина II Петру I», так как она сделала его не паевой, а на чужой счет¹⁴¹⁸.

Выгоды секуляризации сказывались на всех делах, которые требовали затрат. Однако, чувствовалось, что совершена несправедливость. Разворошенное насиженное вотчинное гнездо долго беспокоило императрицу. Хозяйство, веками налаживаемое, теперь начало приходить в упадок. Один очевидец современник говорил: «мельницы опустились, леса многие истреблены, пруды спущены и рыба распродана. Земля не токмо вокруг монастырей осталась не запаханою, но и почти во всех деревнях»... и т. д. Особенно запустили светские власти экономическое хозяйство в Новгородские епархии¹⁴¹⁹.

По-видимому, после манифеста 26 февраля крестьяне должны быть довольны своим освобождением от зависимости духовным властям. Однако, этого не видно. Новые порядки вызвали новые волнения среди «экономических крестьян». В Бобринской волости в 1765 г. начались такие волнения, что для укрощения крестьян посланы войска. Крестьяне, однако, не испугались этого, к пашне не приступили и не повиновались. Сами кирасиры, посланные укрощать их, пили и ели вместе с ними и их никто не боялся. Дело дошло до ружейной и даже пушечной пальбы в них. Князю Гагарину доносили: «сей такой глупый и упрямый народ, что, чем более добром уговаривать, то более они возмериваются и упрямятся по глупости». Крестьяне так упрямились, что суровые меры укрощения картечью власти считали особенным человеколюбием со своей стороны, потому что этим только и можно «привести их к благополучию». В других местах крестьяне «не принимали в оброк мельниц и пустошей».

До секуляризации крестьяне желали освобождения их от подчинения служкам; их раздражала натуральная зависимость от духовных властей. Они стремились не к освобождению от них, а к тому, чтобы зависимость их определялась оброком. Натуральной зависимостью особенно были недовольны зажиточные крестьяне¹⁴²⁰ и уходившие на промыслы, – после секуляризации они увидели, что правительство переменило им только хозяина, что их также намерены эксплуатировать, как и ранее. Беднейшие крестьяне почувствовали, что им легче было исполнять натуральные повинности, чем отвечать теперь за податные и оброчные обложения пред Коллегией Экономии при всеобщем денежном оскудении¹⁴²¹.

Неприятности продолжались и с бывшими монастырскими служителями, которые никак не хотели сидеть на пашне. Монастыри тоже не понимали нового положения вещей и просили угодий. Между архиереями и монастырями возникли недоразумения. В монастырях, получающих деньги на ремонт, не желали контроля епископов. Императрица согласилась было с их претензией, но потом стала на сторону архиереев.

Особенно возмущали Екатерину неудачи её проектов и начинаний. Её задушевным желанием было не видеть нищеты, лаптей. Между тем ей случалось узнавать о том, что от секуляризации множество людей впало в нищенство. Осенью 1765 года Екатерина узнала, что богаделенные призреваемые ходят за милостынею по Москве, так как вследствие заявления питаться на свои средства выпустили из богадельни до 300 человек. Теплов извещал Гагарина «сколь великое неудовольствие к такому распорядку оказать соизволила» императрица. Она велела их снова взять в богадельню и составить в Дух. Комиссии новое положение о богадельнях¹⁴²².

Потом императрицу поразили слухи, что даже солдаты, выпущенные из монастырей, по упразднении последних, оставшись без куска хлеба, нищенствуют в Москве¹⁴²³. Волнение Екатерины вытекало не из жалости к нищим, а из мучительного подозрения, что её распоряжения будут осуждать. Чтобы этого не было, принимаемы были меры для отвода глаз. Она посылала для разведывания по Москве о возникших слухах. Велено было успокаивать инвалидов, не попавших в богадельни, что они не оставлены будут милостями императрицы. В 1775 году, 21 августа, издано приказание от самой императрицы, чтобы экономические крестьяне, их жены и дети в Московском уезде селах и деревнях для прошения милостыни ни под каким видом не ходили; пойманных в нарушении этого приказано было штрафовать по 2 рубля¹⁴²⁴. В 1768 году Теплов пишет по поводу постройки магазинов к Хитрово: «настоит нужда, дабы крестьянам, хотя бы вид оного (заведения магазинов) открыть и уверить их»¹⁴²⁵, что под заботою императрицы им лучше жить, чем под управлением духовных властей¹⁴²⁶. По монастырям ходили доверенные Екатерины II, которые, под видом богомольства, проведывали слухи о бедственном положении попавших в заштат монашествующих¹⁴²⁷; Им поручалось уверять таких, что императрица озаботится их обеспечением¹⁴²⁸. Затем пошли доносы, что в управлении вотчинами обнаружено гибельное нерадение судей и губернаторов. Из Коллегии Экономии доносили, к досаде Екатерины II, что помещики, тяжущиеся с монастырями из-за земельных меж, перенесли судебные иски на Коллегию Экономии, которая ведала теперь спорными землями¹⁴²⁹.

Таковы были последствия деятельности Духовной Комиссии для духовенства.

Решение же императрицы о духовных имениях могло быть и не такое. В инструкции Духовной Комиссии было предоставлено членам её полное право изыскивать способы управления имениями по усмотрению их, а затем и впоследствии императрица не препятствовала духовенству иметь земельное имущество с крестьянами. Белорусские иезуиты, например, никак не могли надеяться, чтобы за ними оставлены имения; однако, они стали так воздействовать на императрицу, что за ними оставлены были и земли, и все привилегии¹⁴³⁰. И при внутренних неурядицах своего управления крестьянами они умели направлять возбужденные дела в свою пользу. «Жалобы многия принесены (были) её величеству от (католических) прихожан на своих патров (патеров), не только в непорядочном употреблении церковных приходов, но и в присвоении на собственные их, патров, нужны, а не на церковные. Её императорское величество, рассмотря справедливость их прошений, дать от себя соизволила оным прихожанам регламент... и ту кирку пожаловать привиллегиями... Таким образом, все споры прекращены и (в) экономиях их церковных порядок на будущия времена к общему удовольствию предписан»¹⁴³¹. – Патеры не потеряли своих привилегий и по отношению к своим прихожанам, так как оказались более единодушными в отстаивании своих прав, чем православное духовенство. Целью учреждения Духовной Комиссии не было отрешение деревень от церкви. Даже в начале 1763 г. Комиссия высказала намерение опять, по примеру Петра I, отдать часть церковных вотчин на содержание духовенства, в качестве «определенных»¹⁴³². Члены Синода вполне могли настоять на этом. Сама Екатерина II в октябре 1762 г. разъясняла, что остатки от содержания духовенства пойдут на «богоугодные» надобности¹⁴³³. – Хотя Екатерина II и уверяла, что в распоряжении церковными имениями она даст отчет только Богу, но вскоре после осуждения Арсения Мацеевича и ссылки его стал раздаваться глухой неуловимый ропот среди духовенства и в народе по поводу «отрешения от монастырей крестьян». Недвижимые имения были отобраны, несмотря на торжественное обещание императрицы – не делать этого; крестьяне взяты не с целью освобождения, так как опять отдавались в крепостную зависимость; церкви получили в обеспечение те же земельные наделы и, таким образом, не были освобождены от забот по управлению¹⁴³⁴. Недовольство было естественное, но протесты были не единодушны, не умелы и не своевременны. Недовольство в духовенстве и толки в народе шли в связи с делом Арсения Мацеевича и долго не улегались. Недовольство было глухое и обнаруживалось робко. Уже в 1763 г. после ссылки Арсения пошли толки в народе, что его уже нет в живых, о нём стали говорить, как о святом. Говорили об этом настолько упорно, что иностранные резиденты отметили это в своих донесениях¹⁴³⁵. Только один архиерей Амвросий (Зертис-Каменский) открыто стал было выражать свою непокорность решениям светских властей по церковным вотчинам. Но в самый год осуждения Арсения он получил внушительный выговор от самой государыни¹⁴³⁶ и должен был замолчать. – В том же году в распространении народного недовольства заподозрили известного архимандрита Феофана Леонтовича. В деле Леонтовича опять попадалось сановное имя старика, А. П. Бестужева Рюмина, как сочувствующего протесту Арсения. В виду раззорения земель, служек и монахов, имя Арсения произносилось с благоговением. Слухи о его стойкости и незаслуженных страданиях приобретали ему популярность¹⁴³⁷. Даже кн. Щербатов, недовольный духовенством и восхвалявший Екатерину II за её уменье «недопускать духовенству захватывать (власть) над гражданскими правами», – и тот недоволен секуляризацией духовных имений. Он пишет в 1776 г.: «я не вступаю уже в рассмотрение того, что могла ли корона лишить монастыри тех деревень, которые от набожных людей приватно получили... Теперь поминовения нет, а деревни не возвращены потомкам вкладчиков». «Скорое желание отнять деревни у духовного чина сделало, что, не взяв обстоятельного известия о них, вдруг все насовали, отчего великие конские и скотские заводы и разорились, яко архиерейский в Ростове, которым многие довольствовались и которого, наконец, прекрасные кобылы, запаршивленные, не имея летом ни корму (ибо луга все стали отданы крестьянам), ни присмотру, осенью на живодерню из Белогостицкого монастыря продавались. Экономию деревень называют «богоугодными делами», хотя в самом деле они суть «славолюбивые»¹⁴³⁸.

Против закрытия монастырей тоже появлялись протесты. Так, «разного чины и звания люди и вкладчики» пожелали содержать упраздненный (Саранский) монастырь своим коштом¹⁴³⁹.

При общем развале экономического строя в бывших церковных вотчинах, сам Теплов стал утверждать, что он не сочувствовал затеям императрицы об отобрании их от духовенства. Все это способствовало тому, что имя Арсения стало произноситься с уважением. В народе появились листочки о его прозорливости. Вот один из них. «Госпожа Бельская, бывши в Ростове на богомолье, 1754 г., сказывала о бывшем митрополите Ростовском Арсении, что в свою бытность в Ростове на богомолье с малым сыном своим, слышав, что преосвященный служить будет в своей домашней церкви, то она пожелала быть у литургии, чтобы увидеть (его); пошед в церкву, увидела преосвященного уже на амвоне и обедня началась, желая лучше увидеть его, стала на стороне и, увидев, помыслила в себе, что, конечно, не тот архиерей святой, и как занялась себе мыслию; то архиерей, вдруг обратясь к ней, посмотрел, отчего она пришла во удивление и робость. По окончании ж литургии, архиерей, выходя из церкви и остановясь, то она, видя, что для неё остановился, подошла к нему и с сыном своим к благословению. Он благословляя ее, проговорил: Боже тебя благословит, а сына благословляя сказал: а сему дай Бог царствие небесное. Она не знала, к чему такие слова сказал архиерей. Но, по приезде домой, сын её скоро и скончался, что госпожа Бельская за важное сие сделала примечание»¹⁴⁴⁰.

На другой год после секуляризации (1765 г.) возникло дело архимандрита Новоторжского Боголюбского монастыря¹⁴⁴¹, Феофилакта, который «за отнятием от монастырей деревень произносил непристойные слова и чинил разглашения» в разных домах об отрешении крестьян от монастырей.

К генерал-прокурору, князю Вяземскому, в ноябре 1764 г., поступил безымянный донос на архимандрита Феофилакта, будто, он рассказывал чудо, «что один диакон молился в Ростове пред мощами Димитрия митрополита и просил об исцелении недугов; тогда явился оному диакону во сне митрополит Димитрий и сказал: что до ты просишь от меня одного облегчения, знаешь ли ты, что у нас есть угодник, несравненно более меня, в живых на земле – преосвященный митрополит Арсений». «Оный архимандрит дерзал говорить и о персоне её величества, что сделала большую несправедливость отнятием от них деревень и что они крайне обижены жалованьем, за что её Бог без наказания не оставит, и повторял, что оное наказание непременно последует так, как на Грецию, которая, ни от чего иного пострадала и до ныне ещё страдает, как от того только, что монашеский чин не почтен или (мало) почитаем был от начальников и властей, а нас же, – говорил он, – сколько не изгоняют, только мы всех прежде останемся на свете с пахотными крестьяны, а не будет скорее власти и бояр и начальников».

Когда Феофилакт был спрошен в Тайной, то старался не указывать на живых лиц, а сослался на слова бывшего новгородского полициймейстера, который умер ещё в 1756 году, «что, будто бы, приехал в Ростов для моления некакой дворянин, которому во сне явился Димитрий митрополит и сказал: что де ты меня просишь, поди де ты к брату моему, Арсению, он де тебя исцелит, почему тот дворянин, якобы, и поехал к Арсению, который в тогдашнее время находился в загородном доме, и, встретя означенный дворянин Арсения на дороге, встав на колени, просил его об исцелении, на что Арсений, несколько отговариваясь, сказал, что, если Богу угодно, чтобы ты чрез меня исцелен был, то де буди здоров: почему оный дворянин и исцелел, о сем я, как будучи в Новегороде, также и в Торжке, сочтя то за правду, рассказывал, только кому, именно, не припомню, – затем, что такие речи мною говорены были в пьянстве».

Феофилакту был предложен другой вопросный пункт, почему он недоволен отрешением деревень от монастырей, когда оно «последовало для ощутительной государственной и общей народной пользы и по представлению Духовной Комиссии, в которой, как из духовных, так и из светских, первенствующие персоны присутствовали, и о том о всем её императорское величество, яко о богоугодном и для государственной пользы неминуемо нужном деле, всеподданнейше просили, с установлением на будущее время всем достаточного содержания?»

При такой внушительной форме вопроса, Феофилакт сначала побоялся сознаться во взводимых на него словах и сказал:

«Нам хотя по три рубли дадут, так мы и тогда проживем».

Когда же ему высказали, что такое показание его «не ясно и, вероятно, недостойно», он пояснил его так, «что, хотя своим жалованьем (он) и доволен, только монахи обижены»; сам же он чувствует неудовольствие по поводу отрешения крестьян от монастырей потому, что управлять крестьянами у него вошло в привычку. Он сознавался, что ему «случалось быть у дворянства в гостях, где, будучи иногда в веселых мыслях», быть может, «в пьяном образе» и говорил, что Бог будет судить её величество: если Греция за непочитание духовного чина наказана, так и теперь Бог не может оставить этого без наказания¹⁴⁴².

Феофилакту предложили, наконец, дать объяснение в его похвальных речах: «сколько де нас ни обижают, сколько ни изгоняют, только мы всех прежде останемся на свете с пахотными крестьяны, а не будет скорее власти и бояр, и начальников». Он показал, что в этих речах разумел «власть духовную, как, обыкновенно, мы главное духовенство (архиереев) называем».

Хотя Феофилакт на дознании извинялся, что сказано все это им без умысла, без заговора, в пьяном состоянии, однако, князь «приказал поручить митрополиту Димитрию лишить его архимандричьего сана» и, затем, послать в Иркутский монастырь¹⁴⁴³. Чрез неделю (20 ноября 1764 года) Сеченов писал князю Вяземскому, что Феофилакт «архимандрического звания и чести действительно лишен и к посылке, куды следует, состоит в готовности».

Года чрез три Феофилакт в Киренской приказной избе объявил за собою государственной важности дело, требующее, будто бы, решения самой императрицы, но его не стали слушать и обязали подпискою впредь ни о чём не доносить¹⁴⁴⁴.

Едва кончилось дело архимандрита Феофилакта, как в 1765 году казначей Угличского Покровского монастыря, Иларион, донес на архимандрита своего Геннадия, что в монастыре, по приказанию Геннадия, читали за службою молитвы об умирении Церкви, как будто, во время гонения, а в крещенском навечерии не читали молитв за царствующий дом. Митрополит Димитрий Новгородский был в то время болен и обещал прибыть в Синод чрез неделю. Афанасий Ростовский предложил Синоду поставить дело Геннадия к немедленному рассмотрению, но такая его поспешность возбудила подозрение Теплова. Теплов известил скорее обер-прокурора Синода Мелиссино, чтобы такое важное дело не разбирали без Новгородского митрополита, а сам сообщил императрице, что ему подозрительны слова Илариона о себе: «а не доносил я так долго за некоторыми причинами». Не запрещал ли Илариону доносить на Геннадия сам Ростовский архиерей? Не в этом ли была причина замедления в доносе? Синодальный обер-секретарь слыхал от Ростовского архиерея: «боюсь де я, чтобы архимандрит Геннадий меня чем-либо к своему делу не припутал!» Теплов полагал, поэтому, Ростовского архиерея от участия в суде над архимандритом Геннадием вовсе отстранить. Чрез Мелиссино послано было к Илариону, содержавшемуся в Ростовской Консистории, увещание, чтобы он теперь же написал самой императрице по секрету, не опасаясь ничего, «чистосердечно (только бы то было без затей, клеветы и утайки)», какие причины удерживали его от доноса?¹⁴⁴⁵. Казначей отвечал, что причинами замедления в доносе была его болезнь и хозяйственные дела.

Не удалось Теплову уличить ростовского архиерея в участии в преступлении Геннадия, – за то он добился обнаружения связи дела Геннадия с делом Арсения. «Я это дело благопотребно делаю, – говорил Геннадий в своем монастыре монахам, запрещая им молиться за императорский дом, – ревнуя Арсению митрополиту, а я его ученик имеюся, – извольте доносить.»

Геннадия лишили сана и монашества и сослали навсегда в Соловецкий монастырь¹⁴⁴⁶.

Теплов и после этого не переставал искать противников секуляризации. Он заподозрил Феофана Леонтовича, будто бы, тот сочинил что-то против инструкции о церковных имениях, или обещал это сделать. Подозревал он и А. П. Бестужева в том, что у графа происходили сношения или же разговоры об этом с Леонтовичем. Замешанным оказался также митрополит Тимофей Московский¹⁴⁴⁷.

После этого выражать симпатии к Арсению открыто уже боялись. В Ростовской летописи об архиереях XVIII века проводился уже взгляд правительства на секуляризацию: «и в том 1763 году в неделю первую поста, когда бывает проклятие еретиком, и он, Арсений, собрав своея епархии всех духовных властей в соборной церкви, проклинал отнимающих от монастырей имения церковные. Хотя и сие (т. е., отнятие) и не в такой силе было, как ему мнилось, но паче ко успокоению их, властей, самих и ко удовольствованию, которым облегчением показалось всех затруднительностей и долги лета пребывают, хваляще Бога и всемлостивейшую государыню»¹⁴⁴⁸.

Жизнь Арсения в Николаевском Корельском монастыре – Народная «эха» об императрице – Второе следственное дело об Арсении 1767 г.

Арсению отвели в Николаевском монастыре каземат низкий и тесный, под алтарными сводами каменной Успенской церкви. В каземате ранее содержались арестанты; не малую его часть занимала деревянная громадная колода, к которой могли приковывать на цепь наиболее беспокойных из них. В соседних покоях разместили 4 отставных караульных солдата с командиром их, – прапорщиком архангелогородского гарнизона, Семеном Алексеевским. С этим молодым¹⁴⁵⁰ офицером суждено было Арсению провести в близком невольном соседстве более четырех лет.

Арсению позволялось ходить под надзором в церковь к богослужению и по монастырю¹⁴⁵¹, но болезнь его не позволяла ему пользоваться такою льготою. Низменная болотистая окрестность обители и не располагала выходить из-за стен монастыря. Как человека ученого, его мало могли развлекать скудные рассказы о погибели вблизи монастыря на море одних мореплавателей и о спасении других, о внимании к обители Марфы Посадницы, потерявшей здесь в бурном море двух своих сыновей и т. п. Наиболее интересными могли быть рассказы о пребывании здесь в недавнее время двух опальных епископов. Здесь несчастно кончил жизнь свою беспокойный бывший архиепископ Феодосий Яновский (1726 г.); сюда сослали Коломенского митрополита Игнатия Смолу (1732 г.), как просто монаха¹⁴⁵².

Для монахов же среди скучного монастырского безделья прибытие знатного арестанта, бывшего митрополита, было целым событием. Архимандрит Николаевского монастыря оказался тем «благоразумным начальником», под смотрение которого отдан был Арсений; это был полный пожилой монах, – человек не злой, не свободный от пристрастия к вину.

Он часто ходил в каземат нового колодника то один, то с посетителями. Когда в первую наступившую зиму привезли Арсению его пожитки, то, помимо немалого числа икон, у него в кельи оказались ящики с святыми мощами, панагия, орлецы и даже белый клобук, а на полках появились 22 книги большого размера, богослужебных и учительных, и 17 книг малого размера. Были тут книги на иностранных языках, которых в монастыре никто не мог не только читать, но узнать даже и заглавие¹⁴⁵³.

Уважение Антония к ученому узнику усиливалось ещё и вследствие того, что в монастырь изредка наезжал из Архангельска от самого владыки протопоп Федоров, чтобы справляться о содержании его. После рассказывали, что Архангелогородский архиерей посылал с протопопом деньги Арсению, как бы в милостыню, а также кушанье и напитки, которые протопоп передавал тем охотнее, что получал от Арсения подарки¹⁴⁵⁴ довольно ценные и в захолустном севере – очень редкие. Так Арсений подарил ему новую бархатную черную рясу с широкими рукавами с зелеными бархатными отворотами, кроме того, поручил взять в Ростове оставшуюся свою кровать. Заметно, что Федоров наезжал не столько для надзора, сколько для сношений Арсения с Ростовом и архиереями. Так у Арсения появились в келье частицы св. мощей, которые могло привезти только лицо священного сана. Несколько мощей подарено Арсением и протопопу за услуги.

Содержание у Арсения было свое. У него хранились постоянные запасы необходимых продуктов: муки ржаной и пшеничной, солода для кваса, хмелю, трески, палтусины, сахара, чернослива, изюма, груш и прочее¹⁴⁵⁵. Кто-то доставлял и вино. Ему позволено иметь особого своего повара, но после он держал, кажется, одного лишь келейника, иногда приезжал лекарь Коневский.

Если не сам Арсений, то друзья его надеялись на освобождение его. Положение Екатерины II не казалось прочным ни для кого. С переменою же политических обстоятельств почти всегда опальные возвращались.

Чувствуя себя правым и невинно осужденным, Арсений и в отдаленной ссылке не мог сдерживать своего гневного раздражения, которое проявил в последние моменты своего унижения в крестовой палате. С новыми своими знакомыми он говорил о своих доношениях святейшему Синоду, о судьбе их, о своей обиде, о том, как превратно истолковали его представления, изложенные в доношениях, и о синодальных членах.

«Митрополит Сеченов до тех пор поживет, пока обер-секретарь Остолопов живет, без Остолопова он ничего сделать не может», говорил Арсений. «Кабы он пропал супостат, то-б я был освобожден... Архиепископ Гавриил ничего против Сеченова говорить и делать не может»¹⁴⁵⁶.

В Корельском монастыре, где знали о Синоде только по указам оттуда, такие вести и подобные сообщения о личных отношениях архиереев были неожиданною новостию. Арсения с любопытством слушали не только монахи, но и старые солдаты.

Между тем до отдаленного монастыря стали доходить тревожные слухи об отнятии деревень у монастырей и у всего духовенства. Верное же известие об этом занес сюда канцелярист Консистории в Архангельске, Манаков¹⁴⁵⁷; он приезжал, как сам говорил, «для моления»; «для любопытства» на 1½ часа он зашел с Антонием к Арсению, когда у него был Алексеевский и 2 солдата и сообщил ему: «ныне де деревни от Церкви отобраны».

После такого разговора зашла речь о деньгах, которые назначены были на содержание Арсения. Манаков выразил готовность исходатайствовать Арсению поскорее его жалованье, выдача которого ему могла затянуться.

– Из какой же суммы жалованье мне производится? спросил Арсений.

«Из той суммы, которая собирается от продажи пожитков после монашествующих», отвечал Манаков.

– Много ли такой суммы?

«Столько наберется, что нужно для выдачи тебе».

– Вот до чего дошло, говорил ему Арсений, что жалованье из монашеских пожитков производится!¹⁴⁵⁸.

«Это определение Коллегии Экономии. Ныне и домам архиерейским, по отобрании вотчин, положено статское (штатное) жалованье.

– Исстари все государи жаловали вотчинами, а ныне и те отобрали, говорил Арсений.

«Об этом и прежние государи мысли имели. В 1757 году покойной государыне Елизавете Петровне из Конференции экстракт отобрания вотчин был подан», успокаивал его Манаков, и она тогда подписала.

– Это самая ложь, в манифесте объявлено излишне, возражал ему Арсений, государыня по моему письму не подписала этого экстракта.

Чтобы Манаков старался о высылке жалованья, Арсений подарил ему два куска люстрина и гризета. Ни Антоний, ни Алексеевский, заметившие эти вещи у Манакова за пазухой в то время, когда тот выходил от Арсения, не воспрепятствовали ему воспользоваться подарком¹⁴⁵⁹.

Сообщения, занесенные Манаковым, волновали и корельских монахов, так как по новому штату сокращалось и количество монахов, и содержание им. Невзгода была для всех общая. Арсений говорил им так:

«Ныне и пива сварить не из чего. Петр I хотя и определил от монастырей вотчины отнять, но рассудил за благо оставить. Прежние цари награждали Церковь деревнями и прочим; ныне же не только наградить (не желают), но все разграбили. В Ярославле даже церковные сосуды отобрали. Таких насилий нет и у турок. И турки свои мечети награждают, а у нас ныне, как Содом и Гоморра. Если бы не то, то и ныне были бы монастыри и церкви в прежнем состоянии».

О членах Синода, Новгородском митрополите Димитрии Сеченове, Петербургском архиепископе Гаврииле и Новоспасском архимандрите, Арсений отзывался с неудовольствием, как «о предателях». Впоследствии он узнал и сообщал своим собеседникам, что Новоспасский архимандрит сам после сожалел об участии своем в отнятии у церквей имуществ и даже подвергся за то монастырскому заключению¹⁴⁶⁰.

«Дворянство, говорил Арсений Алексеевскому, не смотря на предков своих, кои в монастыри деревни давали, давно уже добиралось, чтобы оные от монастырей отобрать... Ныне, видя государыню, Екатерину Алексеевну, не тверду в российском законе, российских поведений не знающу, удобное к отнятию тех деревень время изыскали; ибо ей, государыне, как доложили, что предоставили, то (она) и подписала».

Кроме отобрания вотчин разговоры Арсения с собеседниками касались и других придворных и общественных событий.

В 1763 году у архимандрита белил потолок в комнатах мастеровой из Архангельска. Быков.

«Что нового в городе?» спросил его архимандрит.

– Эхо¹⁴⁶¹ носится, – говорил Быков, – что государыня за Орлова вступает в супружество.

В монастырь скоро прибыл вернувшийся из Архангельска монастырский служитель и подтвердил эти слухи. Алексеевский, услышав поразившую всех новость, спешит поделиться ею с Арсением.

«Государыня Екатерина Алексеевна, говорил Арсению Алексеевский, объявила в сенате, что вступает в супружество за Орлова и тогда все сенаторы, встав просили её величество, чтоб того не было»¹⁴⁶².

– Было бы всего лучше, сказал на то Арсений, если бы государыня вступила за Ивана Антоновича¹⁴⁶³.

Летом 1764 года протопоп Федоров, приехавши из Архангельска, сообщал в Корельском монастыре важные новости. Он рассказал о «шлиссельбургской нелепе», погубившей «несчастно рожденного» Ивана Антоновича, – о том, как при обнаружении заговора Мировича – освободить Иванушку из крепости, караульные офицеры сами убили его¹⁴⁶⁴.

«Как же дерзнули караульные поднять руки на Ивана Антоновича и царскую кровь пролить?» вырвалось у Арсения.

– У них была инструкция (на это), сказал протопоп, – тем они и оправдались.

Вскоре получили в Николаевском монастыре и манифест¹⁴⁶⁵ о заговоре Мировича. Антоний дал его прочитать Арсению.

«Неповинно он смерть получил», говорил Арсений о погибшем Иване Антоновиче. Будучи архиереем, слыхал он, что покойная государыня Петру Федоровичу, своему наследнику, говорила, что «ежели он не воздержится от неприличностей, то она престол свой оставит Ивану Антоновичу». Последний перевезен был из Холмогор ближе к Петербургу, быть может, для этого, или для страха Петру Феодоровичу¹⁴⁶⁶.

«У приставленных к Ивану Антоновичу офицеров инструкция дана от покойной государыни Елизаветы Петровны, в коей велено было, что, если, паче чаяния, кто для взятия его будет приступать, то, живого не отдавая, умертвить»¹⁴⁶⁷, рассказывал Арсений Антонию. При этом, присовокуплял свою догадку, что, вероятно, покойная императрица об инструкции своей забыла: иначе она её уничтожила бы.

В заговоре Мировича надобно, по его мнению, предполагать участие других согласников, больших господ, так как невероятное дело, чтобы офицер низкого чина затеял сам собою такое опасное дело! Мировича следовало бы пытать: тогда узнали бы правду. Да и офицеров, которые были на карауле, следовало казнить смертию, так цареубийц¹⁴⁶⁸.

В ноябре того же года, из Холмогор приехал в Корельский монастырь иеромонах Иосиф. Он служил там в секретной комиссии. Иеродиакон Лебедев из любопытства спрашивал его:

– Есть ли, как сказывают, у принца Антона в Холмогорах сыновья – Петр да Павел? «Есть, отвечал Иосиф, ещё и немой». Арсению тотчас сообщено было это Лебедевым. Арсений видимо интересовался холмогорскими узниками, так как после и сам расспрашивал у Иосифа о них¹⁴⁶⁹ и желал им более светлой доли.

Говорить с Арсением уже никто не опасался. В монастыре привыкли считать его своим человеком, любили за то неизведанное ими оживление, которое он внес в обитель, и называли всегда «его они только отцом Арсением»¹⁴⁷⁰. У дальновидного Антония возникло предположение, что Арсению возвратят архиерейство. Притеснять его, поэтому было нерасчетливо. Он предупредительно даже обмолвился не раз, называя «преосвященным». Часто его речи слушали не только архимандрит, но и другие иеромонахи, даже солдаты из соседней караулки жадно внимали рассказам. Поводом к разговорам служили события того времени. С самого воцарения императрицы Екатерины II носились слухи о болезни наследника, великого князя Павла Петровича¹⁴⁷¹. Доходили они и до Николаевского монастыря. Здесь, как и везде, задавались предположениями, кто будет наследником престола, если бы он умер? Близкое пребывание Брауншвейгской фамилии в Холмогорах наводило на предположения, что, быть может, этим узникам суждено ещё царствовать.

«Не берегут в России настоящих наследников, – говорил тогда Арсений, Петр II... скончался небрежением Долгоруких...; души такой не было, чтобы не плакал (тогда), потому что; мужеского полу после него не осталось наследника».

При этом Арсений рассказывал, какие старания употребляют в других землях для сохранения наследников. Там, когда беременная королева находилась в смертной опасности, то младенца вырезали и в свиных тушах до настоящего времени выдерживали и тем спасали его¹⁴⁷².

Со смертию Петра II настоящее наследство кончилось. Государыня Анна Иоанновна взошла на престол не по порядку, так как престол следовал Елизавете, дочери Петра, да и бывший император Петр Федорович не настоящий¹⁴⁷³ наследник и, при том, как оказалось по делам его, руководился иностранными законами.

Вот и теперь говорил Арсений, «цесаревич Павел Петрович болен золотухою, у него на щеке болезненная язва и не могут вылечить».

В заключение, он высказывал свое мнение, что нужно считать наследниками после Павла Петровича детей принца Антона, которых он почитает за царское колено¹⁴⁷⁴. «Они – царского колена, говорил Арсений, и, в случае смерти цесаревича, не кому иному быть, как им».

Читая¹⁴⁷⁵, однажды, в житии Кирилла Новоезерского пророчество о том, что в России воцарятся юноши – правители, чрез которых вся вселенная поклоняется Господу Богу, Арсений говорил Алексеевскому и другим, что, вероятно, это пророчество сбывается теперь: правителями в России и будут два принца.

К таким толкам присоединялись сами собою вести, навеянные турецкими войнами и мечтами императрицы – завоевать Константинополь. Арсений сообщил своим слушателям сказание, слышанное им от своего деда об уверенности самих турок, что владычество их над Царьградом продлится только 300 лет. Годы эти истекают и взятие русскими Константинополя совпадает с имеющим быть, по пророчеству Кирилла Новоезерского, воцарением двух юношей¹⁴⁷⁶.

При таких разговорах и предположениях, подкрепленных указанием на пророчество преп. Кирилла, у Антония возникали мечты, что, по воцарении двух умиленных юношей, «Арсений по прежнему будет архиереем, а деревни монастырям возвратятся, и Арсений не оставит его». Даже солдаты откуда-то узнали, что Арсений получит свободу. Солдат Сила Ухов делился со своими товарищами такими мечтами:

«Как де Арсения-батюшку освободят, то я проситься стану, и он меня возьмет с собою¹⁴⁷⁷; может (быть), какую я милость получу».

Алексеевский перестал ставить и караул в сени, которые отделяли караулку от каземата Арсения: «в рассуждении его, Арсения, старости и что уйтить ему некуда». Каземат запирали только на ночь¹⁴⁷⁸.

Для Арсения сделан был прямой ход из каземата в алтарь, хотя для этого понадобилось пробить стену для устройства лестницы¹⁴⁷⁹.

В церкви он стал сказывать проповеди; на амвоне в черной монашеской мантии читал их по книгам и сказывал наизусть. Не смотря на то, что он обличал монахов в беспросветном пьянстве, – они все же проявляли по отношению к нему невольное уважение: во время проповеди стояли пред ним в ризах, как пред архиереем, и слушали, как он им толковал Ифику, Иераполитику и другия книги; видя, что сам архимандрит, при встречах с Арсением, целует его руку, и они, подавая Арсению антидор, пытались делать то же, но он не допускал. Архимандрит ревностно хранил его покой. Когда болтливый иеродиакон Лебедев передавал разговоры Арсения другим, он собственноручно бил Лебедева приговаривая:

«По кельям не ходи, ничего не говори; Арсений-де на меня сердится»¹⁴⁸⁰.

Знатный арестант составлял для Антония гордость. В городе Архангельске он рассказывал ещё в 1765 г. капитану Корсакову, что «Арсений ученый человек и великий мастер проповеди сказывать». Он звал самого капитана к себе на праздник – послушать Арсения.

«Но держать его велено крепко!» Прибавлял Антоний.

Когда Корсаков в июне 1765 года был в монастыре, то архимандрит, угостив его, привел к Арсению в каземат. Завели разговор. Арсений рассказывал о Польше, о сейме, об избрании там королей¹⁴⁸¹, а затем поговорили о самом Арсении, о его болезни и ссылке.

Арсений говорил о себе, что «за защищение его праведное Церкви он страждет от Димитрия»¹⁴⁸². «Митрополит Димитрий, по моему представлению, из кандидатов во архиерея произведен, а ныне мне злобствует», сообщал Корсакову Арсений. В тот же день после обеда Антоний, занимая гостя, опять повел его к Арсению, но Корсаков был уже так пьян, что и не запомнил того, долго ли был у Арсении, что говорил и каким способом оттуда выбрался. Однако, запомнил, то что обещал послать Арсению из города газет и лекарства.

Впоследствии из города Архангельска Корсаков послал Арсению почтительное письмо¹⁴⁸³, которое передал сам Алексеевский, обязанный по инструкции препятствовать переписке.

Более всех расположен был к Арсению его страж, – Семен Алексеевский. Он невольно сделался учеником Арсения, с любопытством слушая и запоминая диковинные для него рассказы ученого старца о разных землях, о древних царях и святых. В детстве он слыхал в Холмогорах от солдат о заточенных «болезных» принцах¹⁴⁸⁴. Рассказы Арсения придали смысл его прежним сведениям: хотя принцы и находятся под крепким караулом, но имеют права на престол и, быть может, будут царствовать. Тут в тесном каземате; читались книги, принесенные архимандритом из церкви, а также и светские – Арсениевы: Арндта, Барония и другия¹⁴⁸⁵.

«Вот как прежде нашу братию, архиереев, почитали цари, – говаривал во время чтений Арсений Алексеевскому, – во всем спрашиваясь, благословения требовали и наша братия смело их в духовных делах изобличала, а я как послал правильное доношение, то за мою правду и в ссылку меня сослали»¹⁴⁸⁶.

Читая, однажды, житие св. Иоанна Златоустого, Арсений рассказывал о страдании его от царицы.

«И ты страдаешь, как Златоуст», сказал на то Алексеевский.

– Далеко до того, возразил Арсений¹⁴⁸⁷.

Солдаты тоже слушали нередко Арсения, когда он читал им жития святых.

Везли тогда чрез Архангельск в Соловецкий монастырь в ссылку Угличского архимандрита Геннадия¹⁴⁸⁸. В Архангельске случилось в это время быть келейнику Арсения, Стефану, который выпросился у конвойных впустить его к Геннадию. Здесь Стефан узнал, «что сослан Геннадий за прочтение той молитвы после молебна, которую в бывшую... войну читывали на обедне и после молебна»¹⁴⁸⁹.

Видел также Геннадия Антоний и узнал, что сослан за чтение молитвы об умирении церкви.

Когда келейник, по возвращении в монастырь, рассказывал об этом, то Арсений высказал свое мнение, что если архимандрит только за прочтение молитвы сослан, то «за такую малость он такого наказания не достоин», тем более что и самая «молитва – опробованная и уже в служении употребляемая»¹⁴⁹⁰. Показывая Алексеевскому эту молитву на умирение Церкви во время гонения, Арсений говорил ему:

– Вот за эту молитву страждет бывший в Угличе архимандрит Геннадий: и расстрижен и сослан в Соловецкий монастырь только за то, что ту молитву он в церкви в служении читал. Вероятно, – догадывался он, – это Сеченов расстриг Геннадия по злобе на меня, так как он был мною посвящен и определен.

Чрез год, по прибытия Арсения в монастырь, его сблизили ещё теснее с монахами особые обстоятельства.

Решение Духовной Комиссии о церковных имениях повсюду быстро стали приводить в исполнение. У Корельского монастыря взяли все 626 душ крепостных крестьян и все земли, за исключением 6 десятин, необходимых для обители¹⁴⁹¹. Архимандриту удалось хитростию удержать небольшой капиталец, который чуть-было не отобрали в Коллегию Экономии, но за то никакой надежды на вполне обеспеченное содержание уже не было; монастырь во всем стеснили¹⁴⁹².

Главными виновниками в отнятии недвижимых имений у Церкви Арсений считал членов Духовной Комиссии. Духовных членов её он прямо называл «предателями» и «согласниками» в отобрании деревень, да и вообще весь Синод обвинял в нерадении.

– Ни малехонько-де Синод и члены не смотрят (не заботятся); библия напечатана неисправно и в некоторых местах с жидами согласна, а книжка исповедная с Кальвинами согласна¹⁴⁹³.

Такое недовольство действиями Синода было не у одного только Арсения, а возникло повсеместно в стенах монастырей. Все уже узнали, какой погром понесли русские монастыри, что из монастырей, имевших вотчинную самостоятельность и независимость, оставлена только одна треть их с скудным составом братии и таковым же содержанием. Существование было даровано 161 заштатному монастырю, но, с отнятием вотчинных и штатных средств у них, им позволено питаться от мирского подаяния. Для изыскания средств и поддержания строений назначены были в них «строители».

У Арсения в келейниках состоял бывший «строитель». Это был иеродиакон Иоасаф Лебедев. Так как Лебедев обладал уменьем ходить за больными, то его приставили к Арсению, у которого в суровом северном краю прежние болезни все более и более усиливались.

Из краткого известия о злоключениях Лебедева можно судить о состоянии тогдашнего монашества. Пьянство и непоседливый, суетливый характер сделали его типичным выразителем кочующего монаха. За недостатком лучшего строителя для Пертомской пустыни¹⁴⁹⁴ его послали туда управлять делами её в самый год ссылки Арсения (1763).

Вскоре он подвергся наказанию за ложное показание и прикрывательство игумена Пертомской пустыни в его худых поступках: ему запретили священнослужение; да и ранее его уличали (1761 года) в утайке церковных образов, которые он .просто снес в заклад за 10 рублей¹⁴⁹⁵; в Николаевском монастыре Лебедева презирали даже солдаты; «он всегда у нас в пьянстве жил», отзывались они о келейнике Арсения.

Когда Арсений говорил о скудности монастырской, и Лебедев, бывший строитель, и монахи корельские могли только сочувствовать ему. В августе получен был в монастыре указ из Синода поминать за всеми службами царскую фамилию, раздраженный архимандрит стал говорить: «пускай так поминают те, кто больше получает, а мы будем поминать по-прежнему – так же, как и в деревнях». Из монахов только новый пономарь, Сухоруков, взятый из служителей, стал возражать архимандриту, несмотря на брань последнего¹⁴⁹⁶.

Около того времени старообрядцы получили дозволение записываться открыто в раскол. Такая мера успокоения их всем казалась опасным послаблением, а в особенности такому борцу против раскола, как Арсений. Он сказал архимандриту, что в таких случаях для умирения Церкви читают «особливые молитвы на ектениях и на проскомидии часть вынимают, ибо де раскольники в церковь не ходят и на нее плюют»¹⁴⁹⁷. В каземате у него нашелся служебник киевской печати, где находились и самые молитвы «на гонящия Церкви». Антоний взял книгу с собою и распорядился их списать. Молитва об обижающих Церковь произносилась иеромонахами за проскомидиею во весь великий пост 1767 года. Ещё тогда Арсений, кажется, догадывался, что Лебедев способен иначе перетолковывать это. Сообщая архимандриту об осуждении Геннадия за чтение молитвы, он велел Антонию прекратить поминовение обижающих Церкви Божии, «чтобы и нам, чего не было». Чтобы остановить поминовение под благовидным для монахов предлогом, Антоний не распорядился, при переходе после праздника Пасхи из теплой зимней церкви в летнюю, перенести тот листок, на котором написаны молитвы «на гонящих». Так он и не был читан все лето. Между тем в монастыре стали замечать, что Арсений за болтливость Лебедева уже сердится на Антония¹⁴⁹⁸.

И действительно, Лебедев болтал не только по кельям с монахами, но и с солдатами. Однако, за неимением в монастыре лекаря, его никто не мог заменить у Арсения. Лебедев иногда важничал своими медицинскими познаниями. Однажды, после поездки своей в Архангельск начал он хвастать, что его возьмут в Петербург. «Наследник Павел Петрович болен, а я искусен лечить», говорил солдатам Лебедев: «не долго я здесь жить буду»¹⁴⁹⁹. Новость о болезни цесаревича дала повод Арсению подтвердить, что Павел действительно болен, что у него язва на щеке от золотухи.

Освоился он скоро и с бывшим митрополитом, а страсть к пьянству заставляла его быть с ним развязным. Так, в день рождения императрицы (21 апреля), после обедни, пришли к Арсению, по обыкновению, монахи с поздравлением и дожидались, что им поднесут вина. Тут были все, кроме Геннадия и Игнатия. Арсений, угостивши чаркою вина архимандрита с монахами, решительно отказал Лебедеву, сказав, что ему не даст, потому что тот был очень пьян. Лебедев заговорил, что, видно, он не почитает её императорского величества, коли жалеет для монахов вина выпить за её здоровье. После таких слов Арсений «унтер-офицеру, который быв уже пьян, и солдатам принужден был вина поднесть»¹⁵⁰⁰, но Лебедеву опять отказал. Тот долго бранился: «жалеет де чарки водки дать: а сам вот что говорит о государыне»¹⁵⁰¹; «я с тобой сделаюсь». Все разошлись из кельи Арсения. Остался только Лебедев, живший тут у него, да солдаты, которые невольно выслушивали, как он бранил Арсения «всякою бранью» из-за бутылки вина. Затем, начал говорить солдату Черкасову о речах Арсения относительно императрицы. Кустов, недавно (с января 1767 года) поступивший на караул, невнимательно слушал пьяные разговоры. Алексеевский молчал, так как был пьян не менее Лебедева. Вечером того дня, когда Алексеевский проспался от пьянства, солдат Черкасов напомнил ему об угрозах Лебедева, но Алексеевский отвечал: «это он с пьянства врет, а трезвый ничего не говорит»¹⁵⁰². С этого дня Лебедев не стал уже и служить у Арсения. После размолвки с Арсением он отозвал однажды Алексеевского к окну и тихонько говорил: «ты слыхал, что он считает и называет государыню не природною? Ведь я донесу!» Алексеевский отвечал ему: «молчи: здесь тебя зажмут!» Один из монахов, Филарет Батогов, после этого случая много раз предупреждал архимандрита, что Лебедев хочет доносить, на что Антоний только говорил: «пускай доносит!»¹⁵⁰³.

После этого в Николин день иеродиакон Лебедев, будучи за монастырем в деревне в доме крестьянина Ивана Корельского, в пьяном виде кричал при посторонних людях.

«Ножем разрежу у архимандрита Антония брюхо его и выну сердце и суди меня с ним в том милостивейшая государыня!

С иеродиаконом Лебедевым находился тут монах Батогов, монастырские служки и другие¹⁵⁰⁴. Через день после этого 11 мая, Батогов пошел к архимандриту и там, в прихожей келье, при казначее, игумене Игнатии, и при братии сообщил о таких «похвальных речах», что Лебедев хочет доносить на них.

Летом, 30 июля, Лебедев опять похвалялся и уже в том, что знает секрет по «первому и второму пунктам»¹⁵⁰⁵ на архимандрита Антония и другого монаха, который в ссылке, т. е., на Арсения. Тот же Батогов опять известил архимандрита Антония об этой похвальбе. Архимандрит, взявши Лебедева в келью, ударил его ропом три раза, говоря: «по кельям не ходи, ни с кем ничего не говори: Арсений де на меня сердится». Лебедева посадили на цепь, а потом выпустили¹⁵⁰⁶.

Но последний решился отомстить за обиду. Около 15 августа он нашел случай взять тайком из теплой церкви к себе в келью ту рукописную молитву «на гонящих Церковь», которую Арсений велел читать на проскомидии. Очевидно, в монастыре сознавали, что чтение такой молитвы можно выдать за дело преступное; знали, что Геннадий Угличский , расстрижен и сослан в заточение тоже за чтение молитвы, – значит, и с Антонием могут так же расправиться.

На Богородицын день 1767 года случилось между всеми названными лицами что-то особенное: все они один за другим, на лодках по морю за 30 верст приехали, несмотря на канун большого праздника, в город. Здесь, рано утром, монах Батогов подал в Губернскую Канцелярию секретный донос по первому и второму пункту на архимандрита «и на другого, который содержится в монастыре»¹⁵⁰⁷, т. е., на Арсения.

В Архангелогородской Губернской Канцелярии Батогов, вероятно, был известен ещё ранее: слишком крупны были его похождения в провинциальном городе, чтобы не запомнили его в присутственном месте. По показанию местной Консистории, он в 1765 году был наказан плетьми за то, что поколол одного донского казака ножом. Помимо церковного наказания, ему велено было исполнять до 100 поклонов в день; в том же году, за пьянство и упорное непослушание настоятельским увещанием жить добропорядочно, наказан плетьми.

Донос монаха казался настолько важным, что не стали отлагать дознание по нему. Губернские власти, губернатор и прокурор, решили расследовать дело по горячим следам. Иеродиакона Лебедева немедленно сыскали в городе же, где он находился, как сказано в дознании, «случайно», и в 8 часов вечера подвергли допросу в Губернской Канцелярии. Лебедев сознался во всем, что говорил на него Батогов. Он показал, что архимандрит Антоний в монастыре молился за «гонящих святую Церковь», в числе которых, по его мнению, разумеется и государыня; полагает он так потому, что самую молитву дал ссыльный Арсений. Таким образом, Лебедев пытался обвинить Антония, по злобе за свое унижение от него, за побои и за сажание на цепь. Но в Канцелярии настойчиво стали расспрашивать не столько об архимандрите, сколько об Арсении, и добивались у Лебедева показаний не слыхал ли он от Арсения что нибудь о государыне?

Лебедев показал, что он слыхал от Арсения такие речи: «будто государыня наша не природная и не надлежало ей российского престола принять»; говаривал Арсений также, что цесаревич Павел Петрович болен золотухою, так что неизвестно, кто наследует после него престол, а надлежало бы – отцу Ивана Антоновича, заключенному в Холмогорах, и «прочим».

В слышании всего этого Лебедев сослался на караульных солдат и на Алексеевского; письмо, по которому молился архимандрит с монахами на «гонящих Церковь», он обещал представить. В доказательство того, что Арсений говорил так из нерасположения к государыне, он сослался на то, как Арсений отказал монахам дать вина в день рождения её, «из пренебрежения его» к ней; кстати сказал и о нежелании Антония делать поминовение царской фамилии по новому реестру. К немалой досаде Лебедева, в протокол записывали не то, что он хотел: ему надо было обвинить архимандрита; власти же интересовались знать, как себя ведет в ссылке Арсений¹⁵⁰⁸. Чем более личного раздражения было у Лебедева против Антония, тем хуже было для Арсения.

«Монаха Арсения, показывал он, и архимандрит, и все монахи почитают за архиерея и принимают от него благословение так, как от архиерея, и называют архиереем, коего архимандрит Антоний и причащает всегда у престола Божьего не так, как простого монаха, а как священно-служителя»¹⁵⁰⁹.

В показаниях он старался не запутать в дело иеромонахов Игнатия и Иосифа, однако же не скрыл, что все иеромонахи у Арсения брали благословение и ходили поздравлять его с праздниками. При подписании допроса Лебедев прибавил, что Алексеевский запрещал ему доносить о речах Арсения.

В городе же случился и архимандрит Антоний с иеромонахом Григорием и Иосифом. Антония в тот же день, по указанию Лебедева, разыскали и подвергли в Губернской Канцелярии допросу. Он сначала отрицал решительно все, что показал на него Лебедев, – что в келью к Арсению для наблюдения за ним он весь пост ходил, а никакого письма от него не брал и на проскомидии не читывал, вообще, церковного устава, по совету Арсения, не пополнял, а брал от Арсения поминальник архиереев и прочих чинов; разговоров от Арсения ни об императрице, ни о наследнике не слыхал, слышал об язве на щеке у наследника. При подписании допросного листа, Антоний прибавил, что, при известии о смерти Ивана Антоновича, Арсений говорил так: «кровь де его, аки Авелева вопиет до Бога и что он невинно пострадал»¹⁵¹⁰.

На другой день, ранним утром, отправился в Николаевский монастырь товарищ губернатора, Аничков, и прокурор Нарышкин для следственного дознания по делу Батогова и обыска келий. Они нашли там письмо¹⁵¹¹, о котором доносил Лебедев, и, между прочим, два письма капитана Якова Римского-Корсакова к Арсению. Они возбудили сомнение своим содержанием и тоже были приобщены к числу вещественных доказательств того, каким уважением пользовался в монастыре и у посетителей бывший митрополит. Взята также книга Иоанна Арндта, найденная в келье у Арсения¹⁵¹².

9 сентября власти вернулись обратно в город, забравши с собою самого монаха Арсения, а также иеромонахов Григория, Игнатия, Иосифа, игумена Геннадия и монастырского служителя, Галактиона Сухорукова. Истребованы были караульные солдаты с самим прапорщиком Алексеевским и следствие началось.

Самою главною уликою против Арсения и Антония власти считали 4 следующие молитвы, читаемые на проскомидии:

О

умирении Церквей во время гонения, на проскомидии.

«Господи, Иисусе Христе, Боже наш, страсть вольную, распятие же, смерть и погребете плотию, Церкве ради святые Твоея претерпевый и кровь Твою Божественную многим милованием той ради излиявый, и невесту чистую сию Тебе обручивый: приими ныне, молим Тя, жертву сию, о мире и тишине её Тебе приносимую, и от всех бед, нужд и отступнических навождений и обстояний и настоящих гонений вскоре изми, и совершенно, яко милостив, умири».

2. Во время всякия нужды и злоключения людей, на проскомидии.

«Господи, Иисусе Христе, Боже наш, приими жертву сию во оставление грехов всех людей Твоих и милостивно отврати от нас весь гнев Твой, праведно движимый на ны, и вскоре, яко благ, изми нас от всех озлоблений и бед, надлежащих нам».

3. О искоренении ересей и отступств, утишении же раздираний церковных и обращении заблудших от истины, на проскомидии.

«Господи, Иисусе Христе. Боже наш, приими жертву сию во оставление всех верных рабов Твоих и помяни святую Твою соборную Церковь и умири ю, юже снабдел еси честною Твоею кровию, раздирания её утиши, языческая же шатания угаси, ереси и восстания скоро разори и искорени силою святого Твоего Духа».

4. О врагах, ненавидящих и обидящих нас, на проскомидии.

«Господи, Иисусе Христе, Боже наш, приими от нас, недостойных рабов Твоих, жертву сию и, простив нам вся согрешения наша, помяни всех врагов наших, ненавидящих и обидящих нас, и не воздаждь им по делом их, но по велицей милости Твоей обрати их, неверных.

Дополнительное следствие – Второе расстрижение Арсения – Заточение его в Ревельской крепости

С 8 по 11 сентября были приготовления к допросу. Алексeевский сначала не подтвердил доноса Лебедева, «по простоте» своей, как говорили они впоследствии с Антонием; на самом же деле, как он, так и архимандрит сознавали, что незамысловатая жизнь у них, в глуши ничего такого, за что можно было бы обвинить по 1 или 2 пункту, не представляет. То, о чём доноcил Лебедев, не имело преступного оттенка: о государыне естеcтвенно было говорить, по поводу отобрания ею церковных имений; о предполагаемом браке государыни с Орловым говорили не одни они, – это было всероссийское «эхо»; о наследнике престола и его болезни тоже все знали и говорили. Против раcпространения таких упорных слухов был особенный высочайший указ 1762 года. Когда все отрывочные корельские разговоры в келье у Арсения cгруппированы были Лебедевым так, что выcтавляли архимандрита заговорщиком с Арсением, тогда Антоний не мог не отрицать взводимых на него обвинений.

Лебедев волновался, потому что все свидетели говорили про­тив него; и солдаты, и монахи, и обвиняемый Антоний. О нём все отзывались с накопившимся презрением. Солдаты, бывшие на карауле, никаких слов о государыне от самого Арсения не cлыхали! Лебедев, ссылаясь на них, выcказывал одни свои догадки: «как они читаемые им, Арсением, жития святых отец слушали, то он и думал, что они означенные, говоренные им, слова cлы­хали»¹⁵¹³. То же почти оказалось и из показаний иеромонахов, на которых он сослался в чтении молитв: из 5 иеромонахов – двое стали жить в монастыре после Пасхи и читать листок о гонящих не могли, так как списка их в холодной церкви, где шла при них служба, и не появлялось, а один, Геннадий, с очной ставки с доносителем доказал, что молитвы никогда не читал. И тут Лебедев принужден был сознаться, что он «по­лагал», что молитвы им читаны, так как Геннадий служил в первую неделю поста. Антоний все отрицал; «пополнение в богослужении не делал»; по вопросу о молитве за гонящих он хотел было направить следствие на ложный путь: по его словам, о чтении молитв он не знает; Лебедев мог разуметь под ними панихидный реестр об архиереях, данный Арсением для помило­вания; следователи, действительно, нашли этот реестр. Но ему предъявили ещё рукописный листок с написанной на нём молитвою «о гонящих»; тогда он сказал, что ему неизвестно, кто писал его, и что никогда такового не видал; на улики, что молитву он ве­лел читать иеромонахам Григорию и Иоасафу, он отозвался не­знанием, так как никогда не бывает на проскомидии. Потом он изменил показание, cказавши, что давал для проскомидии не листок, а печатный служебник, где была молитва и это было им сделано по совету Арсения, когда вышел указ записываться же­лающим в раскол: так как раскольники враждуют против церкви. Власти cтали допытываться, откуда взялась написанная полууставом молитва о гонящих. Лебедев указал было на иеро­монаха Григория, как на переписчика, но показание его оказалось опять ложным; начали спрашивать монастырских служек и, наконец, 16–летний мальчик показал на своего отца Егора Сухо­рукова, монастырского служителя. Их обоих забрали. Но ока­залось, что Сухоруков писал только начерно, а переписывал полу­уставом иеромонах Феофан. Антония спросили: почему он не донес об угрозах Лебедева? Он отвечал, что Лебедев в по­хвальных речах не упоминал о первом и втором пункте. Поздно вечером после допроса Антония стали допрашивать Арсе­ния, называл ли он государыню «неприродною»? Он показывал так: «я говорил архимандриту, а может быть, кому и другому о бывшем императоре Петре Федоровиче. Он, как передавал мне псковский архиерей Симон, не тверд в законе». Говорено было, что государыня приходится в шестом колене родства Ивану Антоновичу по своему мужу, были также предположения о том, что Синод разрешил бы брак её с ним. Что государыне не подлежало престола принимать и что престол следовал Ивану Антоновичу этого никому не говаривал никогда». «О гонящих Цер­ковь, дав он, Арсений, ему архимандриту, служебник киевской печати, советовал, чтобы молитвы читали, вынимая на проскомидии часть, а какия Антоний молитвы читал, того он не знает». Не признался Арсений в том, будто велел Антонию прекратить чтение молитв, и что высказывал опасения, «что бы и им того же было», что случилось с Геннадием Угличским.

После этого стали увещевать Антония не скрывать ничего и он тогда подтвердил донос Лебедева, что Арсений высказывал об императрице, будто она «не тверда в законе нашем и не надлежало де ей российского престола принимать и следовало бы Ивану Антоновичу»; сознался в cлышании слов Арсения о браке её с Орловым, равно о болезни наследника, о шлиссельбур­гском узнике и о нежелании императрицы Елизаветы Петровны, чтобы ей наследовал Петр Федорович, «но того, чтобы пре­стол следовал Ивана Антоновича отцу, – от Арсения не cлыхал»; не полагает он и того, что под гонящими Церковь можно подразумевать государыню.

Алексеевский долго не показывал на Арсения, чтобы он гово­рил что–нибудь об императрице. По его уверению, был в казе­мате разговор только о болезни наследника по тому случаю, что Лебедев похвалился, будто, его возьмут в Петербург, но при Антонии или при лекаре Коневском, то говорено, он не запомнит. Таким образом, свидетели, кроме Антония, все сочувствовали Арсению и выражали общее негодование на кляузника Лебедева, который доносил по одним своим догадкам, потому что жил у Арсения недолго, всего 7 месяцев. Повредил более всех себе Арсений. Не перенося, вообще, вмешательства светских властей в делах, касающихся духовных лиц, он горячился и раздражал прокурора Нарышкина, производившего допросы. К его несчастию, Нарышкин был человек психически больной; рассчитывая в деле Арсения заслужить себе внимание начальства, «он старался, сколько сил хватало у него», раскрыть все. Он допытывался даже о том, чего в доносе Лебедева не было, например, – не говаривал ли Арсений, что наследником престола может быть отец Ивана Антоновича, и что престол «не следовал Ека­терине II»?

Рано утром на другой день впросился в присутствие Алексеев­ский. Подтверждая свое показание, что речи у него с Арсением каса­лись только наследника, он прибавил сообщение о речах Арсе­ния, как в других странах хранят наследников, как иногда выращивают недоношенных младенцев в свиных тушах. В следующие дни постепенно расспрашивали Арсения, Алексеевского и Лебедева, допытывались о том, как узнали все в монастыре о холмогорских узниках.

Когда Арсения стали допрашивать, – от кого он узнал о смерти Ивана Антоновича, по указанию его, к допросу притянули протопопа Федорова. Но протопоп показал, что он ни в какие разговоры во время своих приездов в Николаевский монастырь с Арсением не вступал. То же самое утверждал он и на очной ставке¹⁵¹⁴, которую им сделали, так что Арсений прину­жден был сказать, что не упомнит он, от кого слышал разговор об инструкции императрицы Елизаветы Петровны относи­тельно Ивана Антоновича.

Далее Арсений показал, что о cогласниках с Мировичем он высказывал архимандриту только свое предположение, но того, что убийц Ивана Антоновича следует казнить, не говорил, – не говорил и слов, что убитый – второй Авель и, будто, «кровь его, аки Авелева, вопиет до Бога».

Притянутые к допросу стали припоминать и другия речи, казавшиеся им важными и имеющими политический оттенок: путая имена и смешивая события¹⁵¹⁵, старались обилием своих по­казаний расположить к себе следователей. Архимандрит Антоний, раз уже уличенный в лживости показания, старался загладить вину свою новым сообщением. Он показал, что Арсений, читая ему, Алексеевскому и Лебедеву житие Кирилла Новоезерского, ука­зывал на пророчество преподобного Кирилла о двух юношах, которые будут царствовать в России. Приходит то время, будто бы толковал тогда Арсений, когда наступит благополучие в России; турка русские выгонят, Грецию возьмут под свою власть, и будут царствовать два умиленных юноши, один цесаревич Павел Петрович, а другой брат Ивана Антоновича. Из допро­сов оказалось, что о юношах, заточенных в Холмогорах, братьях Ивана Антоновича, доносились слухи и до Архангельска; о них говорили и на холмогорском рынке, и школьники, и солдаты, и монахи¹⁵¹⁶. Таинственная судьба болезненных косноязычных уз­ников умиляла всех. Лебедев, по своей привычке, не дававший себе отчета в своих словах, называл их Петр и Павел¹⁵¹⁷, под каковыми именами, по его словам, и Арсений толковал их судьбу, Алексеевскому¹⁵¹⁸. Далее Антоний показывал на Арсения¹⁵¹⁹: «Арсений бранит святейший Синод, говоря, что он неправильно его осудил».

– «Нет, святейший Синод я не бранивал, а говорил, что я, будучи архиереем, писал в Синод так, как на страшный суд мне встать, и как Синод писанное мною растолковал, за то будет со мною судиться на страшном суде», показывал Арсений.

В речах государственной важности Арсений не сознавался. После допросов свидетелей были приняты меры к тому, чтобы выяснить разногласие в показаниях. Арсению дали очную ставку с его обвинителями и здесь он должен был изменить свои показания¹⁵²⁰. Он сознался, что о браке государыни с Ива­ном Антоновичем говорил. «Слышав от Алексеевского, что государыня высказала свое намерение вступить в супружество за Орлова, и что сенаторы просили, чтобы этого не было», он, Арсе­ний, высказал: «и так де лучше бы за него, Ивана Антоновича, её величеству в супружество идти, нежели за Орлова и Синод бы дозволил». – Затем, вопреки своему прежнему показанию, со­знался, что о Мировиче и убийцах Ивана Антоновича, – о том, что следовало первого пытать, а последних казнить, им гово­рил. Точно также и в том, что «синодских членов с сердца бранивал равно и Димитрия Сеченова называл супостатом, кабы пропал, то б и он был освобожден», – признался. Не скрывал и речей своих о том, что «князь Куракин, серебряные со­суды обобрал, да надавал оловянных, так и сам пропал, и что церкви за отобранием деревень пустуют»¹⁵²¹. При этом, у Арсения с Алексеевским возник на очной ставке даже спор: слова о сравнении Арсения с Златоустом они упорно приписы­вали друг другу. Вообще и теперь, по отзыву следователей, Арсе­ний не во всём признался. Тогда Алексеевский надумал было по­дорвать доверие к словам Арсения новыми показаниями: «Арсений говорил: де малехонько де Синод и члены не смотрят; библия де напечатана неисправна и в некоторых местах с лендами со­гласна, а книжка исповедная с кальвинами согласна». Но Арсений, как будто, даже обрадовался, что Алексеевский припомнил это, и подтвердил его, прибавив: «в чём с жидами и кальвинами согласна, то и доказать могу»¹⁵²².

В заключение показаний его принудили дать подписку, что он ничего не утаил и за утайку, в которой изобличили бы его подвергает себя смертной казни. Что касается доноса на него, то он сделан монахами, по мнению Арсения, с целию «выжить его из монастыря, а им свободнее жить», так как «архиманд­рит Антоний и вся братия Никольского корельского монастыря – пьяницы».

Сознавая свою невинность, Арсений много думал о том, чтобы показания его ни в чём не возбуждали подозрений и были ясны. По поводу, например, корельских толков о родстве Ивана Анто­новича с Екатериной II и их предполагаемом браке, Арсений сделал оговорку в том своем показании, что считает он их в шестом колене родства. Ныне Арсений, обдумавши свои слова заявил прежнее свое показание ошибочным, потому что Екате­рина II по супружеству с императором Петром Феодоровичем приходится в шестом колене матери Ивана Антоновича, а не самому Ивану Антоновичу значит признает её в близком род­стве с императорским домом и не мог называть ее неприродною.

Лебедев старался, как можно, больше оговорить архиманд­рита и спешил высказать всё, что знал или предполагал; по­казывал не только тогда, когда его вызывали в присутствие вла­стей, но часто и сам впрашивался туда для того, чтобы что–нибудь сказать.

Алексеевского удалось следователям довести до сознания, что он держал караул не по инструкции, стоял оплошно и часо­вым не внушал от простоты, без умысла. Его убедили, что только своею откровенностию он и может заслужить помилова­ние¹⁵²³. Благодаря тому, что его интересовало всё, касавшееся сто­лицы, рассказы о царских поколениях, сообщения о цезарях, – он запомнил много такого, что другие забыли, но, вместе с тем, многое исказил и перепутал в памяти, как имена, так и подробности¹⁵²⁴ из рассказов Арсения. Он передал, как мог, речи Арсения о незаконном вступлении на престол Анны Иоан­новны и Петра III, а также и о правах отца Иоанна Антоновича. Арсений «с важнейшими показаниями» Алексеевского опять не согласился. «Что в России не берегут наследников и что настоящее наследство по кончине Петра II кончилось, то я не го­варивал, а сказал, что, по кончине императора Петра II, души такой не было, что бы не плакал, и что мужеского пола после его (смерти) не осталось наследника и он небрежением князей Долгоруких скончался». О незаконности вступления на престол по смерти императора Петра II речей у него ни с кем не было, говорили же, однако, о том, что прямой его наследницей на пре­стол была дочь Петра Великого. Точно также никому не выска­зывал он своих предположений о правах императора Петра III на престол. Толкования и рассуждения об опасном состоянии здо­ровья цесаревича были: в этом Арсений сознался и подтвердил, что наследниками престола русского он считал не принца Антона Брауншвейгского, а детей его: их он почитал за царское ко­лено¹⁵²⁵. Это свое мнение он, быть может, кому–нибудь и гова­ривал. Архимандриту же он, действительно, говорил: «его вы­сочество болен и, сохрани Боже, если скончается, то не за кого больше приниматься, как Ивана Антоновича братьев, коих надо почитать за царское колено»¹⁵²⁶.

За то Арсений согласился почти со всеми¹⁵²⁷ показаниями Алексеевского об отношении к его делу синодальных членов. Правда, он не говорил «о митрополите Сеченове, до тех пор поживет, пока обер–секретарь Остолопов живет», но об Осто­лопове высказывал, «что он в силе у преосвященного Димитрия, так что без него у митрополита ничего не делается, а Гавриил Петербургский с ним, Димитрием, в согласии, почему и делать без него ничего не может». Не признался он и в словах, что Церковь разграбили, сосуды отобрали, а также о Новоспасском архимандрите, о том, что нынешняя безурядица напоминает Содом и Гоморру, что государыня не тверда в законе и дворянство воспользовалось её незнанием русских обычаев. Признался только в речах своих, что при императоре Петре I духовенству было лучше: хотя с монастырей брали часть дохода, но деревень от мона­стырей не отнимали, так что ныне «духовному чину лучше жить у турка, чем в России». Членов Синода предателями он не на­зывал, а говорил так: «если бы не были согласны Новгородский Димитрий и Петербургский Гавриил, то, конечно, деревень не отобрали бы».

Таким образом, следователи незаметно переходили к лич­ному делу Арсения, за которое он пострадал, – к делу о цер­ковных имениях. Корельский архимандрит с его опущениями и слабостями отошел на задний план. Следователи не придавали показаниям, касавшимся отнятия церковных имений, большого зна­чения и не предполагали, что дело о них имеет соприкосновение с доносом Батогова. Им подозрительно было более всего то, что Арсений высказал недовольство, будто осужден государыней и сослан несправедливо, и допускал другим сравнивать себя с Златоустом, пострадавшим от царицы. Поэтому, следователи отметили также и такое показание Алексеевского на Арсения: «по­казывал мне Арсений служебник киевской печати и, указывая в нём на одну молитву, сообщал вот–де, за эту молитву стра­ждет бывший в Угличе архимандрит и он де расстрижен и сослан в Соловецкий монастырь за то, что ту молитву он в церкви в служении читал». Арсений на такое показание Алексеев­ского ответил, что речи эти относятся к митрополиту Сеченову, что, «вероятно..., это Сеченов Геннадия расстриг по злобе, так как Геннадий был посвящен и определен» им, Арсением¹⁵²⁸.

«В пополнение» Арсения ещё спросили, не полагает ли он в числе «гонящих Церковь» государыню? Он ответил, что этого никогда не полагал.

Прежде чем отослать следственное дело в С.–Петербург, в Архангельске составили из него доклад, где указано соприкосновение к делу арестованных лиц и степень их виновности. Следователи нашли, что «монах Арсений... с допросов и очных ставок, по улике, в некоторых говоренных им противных и важных слов признался, но в самых важнейших учинил за­пирательство»¹⁵²⁹. «Далее по сему делу, как оно великой важности состоит, к следствию» следователи не смеют приступить без высочайшего повеления¹⁵³⁰. Все оказавшиеся виновными ими взяты под крепчайший караул. Освобождены только дьячек Каратаев, Батогов, иеромонахи: Игнатий и Иосиф Гоголев, и Римский–Корсаков; протопопа Федорова оставили на свободе; Архиерей Архангело­городский заявил, что не мог наблюдать за Арсением сам, вслед­ствие своей болезни. В конце доклада они описывают свое усердие открыть истину, «сколько их сил и разуму доставало».

В докладе или «записке» был экстракт из целой кипы следственных документов – показаний, очных ставок, справок, экстрактов, предназначенный для императрицы¹⁵³¹. Те показания, которые «порознь показали» свидетели¹⁵³², сведены к следующим пунктам: 1) о том, что государыне, по словам Арсения, не надлежало российского престола принимать и лучше бы ей за Ивана Антоновича вступить в замужество; 2) о болезни наследника пре­стола; 3) о Мировиче и его сообщниках; 4) о правах братьев Ивана Антоновича на престол; 5) о неправильном наследовании престола Анною Иоанновною; 6) о братьях Ивана Антоновича, как царском колене; 7) о скудости монастырской; 8) о недовольстве Арсения на Синод; 9) о его сравнении себя с Златоустом; 10) о неправильном осуждении архимандрита Геннадия; 11) враждебный отзыв о Сеченове и членах Синода; 12) обвинение членов Си­нода в беспечности; 13) молитва о гонящих Церковь; 14) участь панихидного реестра в монастыре.

Каждый пункт обвинения, взятый порознь, не имел никакой преступной важности: о всём, что говорилось в казематах Ко­рельского монастыря, «эхо ходило везде, но все пункты, взятые вместе, заставляли думать о целом заговоре в стенах отдален­ного монастыря.

Императрица получила следственное дело из Архангельска в Москве, и сама занялась им, совместно с генерал–прокуро­ром, князем Вяземским. Хотя Арсений давно находился в ссылке, но она не переставала до этого времени заглаживать следы его осуждения и, по возможности, использовать его для своих идей. С Вольтером она переписывалась о деле Арсения неодно­кратно. Посылая ему в 1766 году «Записку» об Арсении со своею просьбою опубликовать её от его имени, она, очевидно, хотела, чтобы все почитатели фернейского мудреца знали о её уменье подавлять у себя «суеверие, исступление, невежество»¹⁵³³. Заграницей не могли, со своей точки зрения, не соглашаться с этим, так как у неё осуждены были уже два митрополита. На другой же год по осуждении Арсения, по инициативе Екатерины II, шел суд над Тобольским митрополитом «за превышение власти и непослушание Синоду». Осужденный митрополит отстранен от кафедры и содержался на покое в Киево-Печерской лавре¹⁵³⁴. К 1767 году Екатерина II уже была уверена, что положение её на престоле укрепилось. Боязнь за неизвестность будущего¹⁵³⁵ исчезла. Услужливые руки устранили с её пути обоих императоров (1762 и 1764 гг.), которые здравствовали в начале её правления; за братьев Иванушки она не высказывала опасений. Теперь, вместо робких желаний, проявленных ею в 1762 году, нравиться народу и устранить волнения, росли у неё, среди всеоб­щего подобострастия, новые идеи. Она не в силах была скрыть их. Окружающие её лица знали, что она выслушивает самые преувеличенные похвалы к себе и к своему управлению.

Иностранные резиденты находили в её стремлении к поли­тическому такту повод к остротам. Они подмечали, что идеи «самолюбия, славы и достоинства» поглотили всё её внимание и только неудачи самого интимного свойства могли отвлечь от них¹⁵³⁶. Страсть славолюбия побуждала её мечтать теперь о войнах, завоеваниях, хотя она встретила препятствия там, где менее всего могла ожидать: облагодетельствованные ею дворяне, не «воспалились сыновнею любовью к матери отечества»¹⁵³⁷: получивши вольность, многие при слухах о турецкой войне, подали просьбы об увольнении от службы¹⁵³⁸. Из стремления к славе она затевала роскошные постройки в таких размерах, что министры останавливали её в этом¹⁵³⁹. «Государыня теперь не чувствует ничего, кроме блестящей славы»¹⁵⁴⁰, говорили про неё.

При новом настроении остались у неё те же приемы; как прежде она «задабривала и приобретала друзей подарками»¹⁵⁴¹, покупала спокойствие в 1762 г., так и теперь склоняла заграничных друзей писать о себе, а те, зная её слабость к похвалам, не жалели красок и называли её ни более ни менее, как Архимедом своего времени¹⁵⁴². В этом отношении она представляла полную противоположность с Петром Великим, подражательницею которого пред русскими людьми она себя выставляла. Тот никогда не ру­ководился соображениями, что о нём заговорят; будучи поглощен одною заботою об обновлении России, он привлекал к этому все сословии, игнорировал первые фамилии в государстве, прини­жал «породу»¹⁵⁴³. Екатерина II, кажется, первая ввела у нас политику, свободную от связи с нравственными принципами. Когда ей указывали на произвол даже в её гражданском управлении и на нарушение правды, она произносила: «что же делать? Я – самодержавна!»¹⁵⁴⁴. Державин вынес такое впечатление о своей Фелице: «приметно было, что душа её (Екатерины II) занята была военною славою и замыслами политическими, так что иногда не понимала она, что читано было ей в записках дел граждан­ских». Поэт сознается, что похвалы ей возможны только издали, ибо издалека те предметы... казались божественными, а вблизи – весьма человеческими и даже низкими и недостойными»¹⁵⁴⁵.

Разговоры Арсения в ссылке упали на это чувствительное настроение императрицы. Как? У турок лучше жить, чем у неё в России! И это осмеливались говорить в монастыре, говорить открыто! Ранее «шептали» о браке её с Орловым¹⁵⁴⁶, теперь о нём судят монахи, и солдаты, и мастеровые, и офицеры! Не прославляют её за то, что она дала Польше короля, а толкуют о том, что этот, близкий к ней человек, низок по происхо­ждению и по поведению, играет в карты по маскарадам с мало известными людьми! В ней проснулась старая ненависть к Арсе­нию, столь близкому к Бестужеву, которому самый приезд её в Россию был неприятен, и к той Бестужевской партии, которая пыталась не допустить совершение её брака к вел. кн. Петром Федоровичем¹⁵⁴⁷; теперь опять этот Арсений разбирает степени родства между ею и бывшими императорами и сопоставляет её права на престол с правами Брауншвейгских принцев! Гнев овладел ею и она стала в ряды обвинителей Арсения.

Прежде всего, Вяземский истребовал из Синода копии с обоих доношений Арсения 1763 года, а также, указов на имя Архангелогородского архиерея и корельского архимандрита. Об архиерее пожелали узнать сведения о поведении и «сантиментах». Для императрицы корельское дело показалось настолько важным, что она вникала во все подробности свидетельских показаний и желала в них видеть обвинения на Арсения вполне вероятными. Она отнеслась к делу с особенною озлобленною натяжкою и сразу решила не оставлять Арсения даже в отдаленной русской местности, а сослать его туда, где бы не было русских традиций и не могло быть сочувствия к нему. По её приказанию, князь Вяземский навел справки, «нет ли в Выборге, Нарве или Ревеле особого в крепости и ничем незанятого, крепкого, к житию способного, каземата»¹⁵⁴⁸. Выбор её пал на Ревельскую крепость, где всегда оказывали по отношению к ней «великое усердие».

В Петербурге предположили целый государственный заговор. Может ли быть, чтобы Арсений не имел определенного плана действий, когда пропагандировал так смело свои мысли между духовными и военными лицами и имел между ними не только сочувствие, но и успех? «Не возможно верить, писал¹⁵⁴⁹ князь Вяземский в Архангелогородскую Канцелярию, чтобы Антоний и Алексеевский не доносили, якобы по простоте своей. Ослушание ясного синодского указа от простоты почесться не может!.. Чему они из послабления Арсению быть надеялись?»¹⁵⁵⁰. «Чему, нако­нец, и он сам Арсений, от разглашений о правах... Брауншвейгских принцев быть надеялся?»

Самая близость Холмогор возбуждала подозрение в тот век неожиданных государственных переворотов, когда, по отзыву иностранных очевидцев, «при помощи нескольких гренадер, нескольких бочек вина и нескольких мешков золота, в России можно (было) сделать всё, что угодно». «Народ российский слаб, только его вином напой, так он, Бог знает, что сделает», говорили тогда¹⁵⁵¹.

Враги Арсения были тем более настороже, что давно уже в народе ходили слухи о нём, как невинном страдальце.

4 июня 1763 года, чрез 2 месяца по осуждении его, без всякой причины неожиданно упала в Москве церковь Трех Свя­тителей, смежная с Крестовой палатой, где было расстрижение Арсения. В народе такое крушение поставляли в связь с осу­ждением митрополита¹⁵⁵². Кроме смутных настойчивых народ­ных слухов, появлялись ясные доказательства, что духовенство со­чувствует Арсению и его протесту против отобрания государыней у духовенства деревень. В громком деле архимандрита Леонтовича¹⁵⁵³, разбиравшемся вслед за расстрижением Мацеевича, нашлись эти доказательства. У Леонтовича оказалось доношение Мацеевича Синоду от 6 марта 1763 года. По дознанию оказалось, что ему передал доношения Арсения протодиакон Чудова монастыря, Мисаил, а последний получил его от эконома, иеромонаха Афанасия, Афанасий же взял его у вкладчицы М. М. Нарышкиной и т. д. Углич­ский архимандрит Геннадий, – про которого Арсений говорил в Корельском монастыре, что страждет он невинно, – прямо заяв­лял, что он и сочувствует Арсению, и продолжает его дело. Сношения их через келейника в Архангельске, по соображениям императрицы, были не без умысла. Как мог Арсений cведать не только о деле Геннадия, но и заключить из дела, что Геннадия осудили «напрасно»?¹⁵⁵⁴. И дело Арсения, и дело Геннадия, не только на прокурорский взгляд, но и по мнению императрицы, имели подозрительную связь. «О сем исследовать, предписывает она, имел ли сношения с Геннадием о чтении молитвы, и почему то знает Арсений, быв под крепким караулом»¹⁵⁵⁵.

Допросы Арсения показались не полными: Арсений сознался, что под предателями Церкви разумел членов Синода и дворянство, но «от кого же, почему и чем он почитает Церковь обиженною?» Так как ответ на это должен быть определенный, что обидящие – это отнявшие у Церкви её имущественную собственность, – то последовательно указывал на власть, распорядившуюся взять деревни у духовенства. Следовательно, и молитвы об оби­дящих Церковь были против власти. Поэтому, императрица приказала «о сем исследовать», а равно узнать «где, когда и кем» в Ростовской епархии обобрали сосуды¹⁵⁵⁶.

Таким образом, все сношения корельских обитателей с Арсением получили преступно–политический оттенок; в сравнении с ними «речи о браке её величества» казались императрице «не толикой важности»¹⁵⁵⁷.

Особенное внимание обратили в Петербурге на письма капитана Римского–Корсакова. Они наводили на мысль, что у капитана с Арсением было сближение и, вероятно, последний говорил с ним откровеннее, нежели с другими. Корсакову не поверили, что он уверял в этих письмах о своей почтительности к Арсению для одного «красноречия». Его велено было взять под караул и допросить¹⁵⁵⁸. Вместе с тем, велено ещё допросить и Алексеевского, «чему он и его солдаты из своего послабления быть на­деялись». Показалось странным, как узник cведал от Быкова о предполагавшемся браке императрицы с Орловым, а в осо­бенности, почему Быков так поспешно и таинственно покончил с собою¹⁵⁵⁹. Императрицу, очевидно, беспокоило сходство корельских речей в келье Арсения с бродившими везде слухами об Иване Антоновиче. В 1764 году появлялись подметные письма такого содержания: «государыню Екатерину II надлежит выслать в свою землю и на царский престол утвердить непорочного царя и неповинного Иоанна Антоновича». При том же, и впоследствии никогда не прекращались глухие толки: «обидели–де Ивана Антоновича»¹⁵⁶⁰. – Невинными на взгляд императрицы оказались только – Сухоруков, иеромонах Феофан, протопоп Федоров и Батогов.

Приказывая восполнить допрос, князь Вяземский писал 8 октября 1767 года Губернской Канцелярии секретно: «как по беспримерному её императорского величества великодушию и мило­сердию, никакия истязания быть не могут, то вам сим рекомен­дую, чтобы по сему делу отнюдь побоями никто истязаем не был, а только... показать... словами строгость, сопряженную с благо­разумием и верностию к её императорскому величеству..., и чрез тоб... одно... подвигнуть (свидетелей) к чистосердечному призна­нию, а не иначе»¹⁵⁶¹. Разумеется, князь выражал только желание императрицы; во–первых, для неё нежелательны были пытки, так как она и всегда желала прослыть не только справедливой, но и великодушной; во–вторых, пытки в данном деле послужили бы поводом к новым слухам в народе об Арсении, как муче­нике. Что не одно великодушие побуждало императрицу Екатерину избегать истязаний, это видно из следующих строк её Наказа, которые, быть может, и вылились под давлением необычайного дела об Арсении Мацеевиче: «надлежит весьма бояться, пишет она¹⁵⁶², не наказывать... зараженных пороком притворного неко­его вдохновения и ложной святости. Сие преступление, основанное на гордости, из самой боли получит себе славу и пищу».

Несмотря на это, Вяземский предписал «принудить Арсения к истинному покаянию, почему и чем он почитает церковь обиженною?»

Таким образом, следствие обратилось в личную борьбу самой императрицы с Арсением. Против слов, приписываемых Лебедевым и Алексеевским Арсению, будто, «она не тверда в законе нашем и не надлежало ей российского престола принимать», она приписала собственноручно¹⁵⁶³ на полях допросного листа в обвинение ему: «сии слова Арсений говорил и в 1762 г. (1763 г.) капитану Дурново, когда сей последний приезжал его брать в Синод, итак, Алексеевский то не выдумал». Впоследствии Дурново уверял, что этого он императрице не говорил, потому что подобных слов от Арсения не слыхал¹⁵⁶⁴.

19 октября предписание Вяземского о дополнительном допросе в Архангельске было получено. Велено было выяснить, 1) что за связи были у Арсения с Геннадием Угличским и допросить о противных её величеству словах его, 2) об оказанном от него пренебрежении к ней 21 апреля, 3) об отказе чинить поми­новение по панихидному реестру, 4) о почитании его в монастыре за архиерея¹⁵⁶⁵.

Свидетелей капитана Корсакова и Манакова взяли под ка­раул и навели о них справки. Оба они оказались жизни не безукоризненной. Корсаков был пьяница, обвинялся в буйстве, в ложном оболгании других, игре в карты и небытии на смо­трах¹⁵⁶⁶. По справкам о Манакове оказалось, что и присутствен­ным местам нельзя верить. Консистория дала о нём одобритель­ный отзыв, как о честном и прилежном: ему был дан даже аттестат. Губернская же Канцелярия обвиняла его в подлоге и взятках. В 1762 и 1763 гг. Манаков, по подкупу монастырской власти, за 50 рублей, 2 коровы и лошадь, уничтожил приходо–расходные книги Корельского монастыря, сочинил новые, фальши­вые, и скрепил их своею подписью. Обязанные подавать отчет о приходе и расходе денег в Коллегию Экономии, корельские власти послали туда фальшивые манаковские книги и чрез такой подлог утаили более 5 000 рублей¹⁵⁶⁷.

Сначала Арсения стали увещевать, чтобы в своих показа­ниях он не прибегал к «ухищренным выдумкам и запира­тельствам»: как ни велико милосердие её величества, однако, она не отменяет законных способов узнать истину; преступления его велики и он, как простой монах, не может уже теперь надеяться, что его помилуют, если обнаружат его ухищрения. 20 октября Арсений показывал: о Геннадии он узнал от своего келейника Степана, который теперь уехал в Мало­россию¹⁵⁶⁸. Об отобрании князем Куракиным церковных сосу­дов он слышал, ещё будучи в Ростове, от приезжавших туда богомольцев, что, будто, президент Коллегии Экономии в Петер­бурге взял у Благовещенской церкви те сосуды, которые подарила императрица Елизавета Петровна¹⁵⁶⁹. На вопрос – кого разумеет Арсений под обижающими Церковь и почему считает ее обижен­ною, Арсений отвечал так. Обижающими Церковь разумеет он предателей оной: Димитрия, митрополита Новгородского, и Гавриила Петербургского, потому что они согласниками стали на отнятие от церквей деревень. Церковь обиженною он тем почитает, что деревни обобрали от домов архиерейских и от монастырей; «равномерно же, – показывал он, – разумею всех и светских чинов, которые об отнятии деревень от церквей старались и в Комиссии об оном присутствовали, обижающими Церковь». Несмотря на то, что Арсения старались, по предложению князя Вязем­ского, «принудить» к пояснению, почему он считает Церковь оби­женною, нового от него ничего узнать не могли. Вместо того, чтобы «по предложению» генерал–прокурора спросить одних караульных, «чему они от сношений своих с Арсением надеялись», власти спросили об этом у самого Арсения. Арсений не без удивления отвечал, что он «ничему быть не надеялся, а все свои разгла­шения чинил между разговорами, без всякого умысла»: например, когда услышал от Алексеевского, что государыня намерена со­четаться браком с Орловым, то высказал тогда, что лучше было бы выйти ей за принца Ивана, потому что он – царского колена». Точно так же без умысла говорил и о праве наследования русского престола братьями Ивана: «они – царского колена» и, в случае смерти цесаревича, по его убеждению, «не кому иному быть, как им». – О бытии в России двум правителям он заключает из пророчества Кирилла Новоезерского, «а оно, конечно, сбудется». Спокойствие, с которым произнесено это показание, было непродолжительно. Усиленное старанье прокурора раздуть дело за­метно было даже для писцов его¹⁵⁷⁰. Настойчивость его допросов о том, не посылал ли Корсаков Арсению водку для спаивания монахов и стражей, не подкупал ли Антония подарками, не могла не раздражать Арсения. На увещания и угрозы прокурора смертной казнью за неправильное показание Арсений, «вместо ответов, давал, говорят, нравоучение, а наконец подарил медный пятак положа на стол, за что крайне бесился Нарышкин. Но Арсений сказал, что пятак ему пригодится»¹⁵⁷¹. Он и здесь, на допросах, оказал то «бесстрашие», за которое в Ростове получал так много выговоров. Почти все монахи и солдаты, ранее заиски­вавшие у Арсения, старались припомнить что–нибудь из преж­них речей Арсения, чтобы заслужить милость прокурора. Стро­гость была не «на словах» одних, о чём предписывал Вяземский. Манакова, когда он просил дать ему время на размышление, ско­вали и оставили «без пищи и пития на размышление, дабы при­шед в чувство, показал истину». У Батогова от волнений отказа­лись служить его больные ноги и его водили под руки.

Когда привели на допрос капитана Корсакова, то он был пьян и отвечать не мог. Его допросили тогда, когда он про­трезвился. Хитрый капитан¹⁵⁷² счел за лучшее в деле Арсения отзываться незнанием. По его словам, «никаких разглашений», когда заходил от архимандрита к Арсению, от последнего он «не слыхал», или же «не помнит за пьянством, – кроме, что оный говорил о Димитрие, митрополите Новгородском: за то, что Церковь он (Арсений) защищает, он (Сеченов) на него злоб­ствует». Сам он никаких непристойных разглашений ни Арсению, ни другому кому не сообщал. На вопрос, – «не дано ли тебе от Арсения наставлений разглашать о ложной его святости и о других «непристойных и возмутительных рассееваниях», – Корсаков отвечал тоже отрицательно. Свое знакомство с Арсе­нием он объяснил так: Антоний, будучи в Архангельске, сообщил мне, «что Арсений – умный человек и великий мастер про­поведи сказывать; один раз звал (меня) к празднику, но я не поехал, так как после услышал от них же, архимандрита и Алексеевского, что Арсения велено крепко держать под карау­лом»¹⁵⁷³.

Антоний возражал: «я сказывал, что он человек умный, а чтобы проповеди сказывать Арсений великий мастер и в церкви сказывает, этого я не сказывал и для слушания оного никогда не зывал»¹⁵⁷⁴.

– За какие же благодеяния и почему называешь себя в письме к Арсению обязанным иметь почтение? – спросили ка­питана.

«За его великодушие и угощение, отвечал Корсаков. Обязывался на письме сохранять всегда почтение¹⁵⁷⁵ к нему тоже без умыслу, для одного только красноречия, а как только услышал, что его крепко держат под караулом, то писать перестал».

Кроме Антония, Корсаков бросил обвинение и на Алексеев­ского, который, по его показанию, не только не препятствовал переписке его с Арсением, но и сам помогал в ней, переда­вая письма.

При подписании допроса, вероятно, не без принуждения, Кор­саков объявил слышанные им жалобы Арсения, «что он за защищение его праведное Церкви страждет от него, Димитрия». Алексеевский, со своей стороны, донес на Корсакова, что он по­сылал Арсению вина: Арсений, будто бы, сам ему говорил про это. Арсений однако же сообщения Алексеевского не подтвердил: приезжал от Корсакова человек и привез ему, Арсению, лекар­ство в горшке для лечения ног; самого посланного Арсений не видел, но выслал ему за труды деньги чрез одного караульного солдата, кажется, чрез Силу Ухова, который чаще, чем другие, бывал в каземате. Но Ухов не подтвердил показания Арсения и последний сказал: «коли Ухов не видал, так и он не ведает, кто принес лекарство»¹⁵⁷⁶.

Лебедев подтвердил, что лекарство было действительно от Корсакова принесено в глиняной банке, а о вине он ничего не знает... Сам же Корсаков упорно говорил, что, кроме вестового к Арсению с письмом, ничего не посылал. Долго допраши­вали всех солдат, под страхом смертной казни, о том, кто приносил Арсению лекарство, но узнать ничего не могли. – О зна­комстве своем с королём польским Корсаков мог пояснить только то, что играл с ним в карты в маскараде: «то самая правда», уверял он¹⁵⁷⁷.

«Против показания Корсакова архимандрит допрашиван (20 октября)»¹⁵⁷⁸ был Антоний. Он начал виниться в том, что держал Арсения слабо и о его поступках молчал не бескорыстно. «Послушен я был ему, говорил он, потому, что получал от него подарки вещами и деньгами, рубля по 2–3; даже льстился его уверениями, что будут два брата, братья принца Ивана, цар­ствовать, что это будет вскоре, так как они уже юноши, возь­мут они Константинополь и Арсений будет по–прежнему архие­реем, а деревни монастырям возвратятся. Оттого делал посла­бления Арсению, рассчитывая, что Арсений, когда будет архиереем, не оставит его». – Арсений такие речи «многократно говаривал только один наедине, и никто об оном не слыхал».

Но Арсений твердо стоял на своем прежнем показании и в прельщении архимандрита не сознавался. «Дарил ему я вещи, как духовнику своему, а не для того, чтобы он послабление де­лал»¹⁵⁷⁹. – О том же, что скоро надо ожидать воцарения двух юношей, возвращения ему архиерейства, а церквам – отнятых деревень, речей у них, по показанию Арсения, не было, а лишь высказывалось предположение, что, может быть, пророчество Кирилла и сбудется; может быть, те юноши и есть братья принца Ивана. «А что Константинополь действительно возьмут, то утверждает, потому что турки сами оного надеются, что он слышал от своего деда, поляка Василия, который в 1712 году умер. Он у турок в полону был и от них слыхал, что они считают, (будто) за ними Константинополь будет 300 лет, кои годы, по их счислению, миновали»¹⁵⁸⁰.

Разъяснения такой разности в показаниях ожидали от очной ставки Антония с Арсением. Но, стоя друг против друга, каждый из них настаивал на верности своего показания. Только Антонию удалось склонить Арсения к сознанию, что тот дал ему, кроме других подарков, и ковчежец с мощами, в чём ранее не сознавался, а теперь отозвался запамятованием.

Сверивши, по силе возможности, показания Арсения с сло­вами Антония, стали спрашивать Алексеевского. Последнего тоже принудили сознаться, что он делал послабления Арсению из–за подарков. Но, при этом, «никаких обнадеживаний он, Алексеев­ский, от Арсения не слыхал, а только слышал от солдата Ухова, что он говаривал, как де Арсения батюшку освободят, то он и меня возьмет с собой, что слышали и другие, а с чего он говорил, того он не знает», так что «ничему он быть не надеялся», поcлабляя Арсению. Очевидно Алексеевский и теперь верил в невинность Арсения. За то он не преминул обвинить Антония в том, что тот получил от Арсения два куска лю­стрина, – один кусок для себя самого, а другой, неведомо, для кого. Вообще, он хотел возвести на архимандрита обвинение в корыстолюбии. Рассказывая на следствии, что о смерти Быкова узнал от его жены, которая, мимоходом на поклонение чудо­творному образу Алексея, Божия человека, приходила в Корель­ский монастырь и, «принесши образ..., просила архимандрита..., чтобы он (по её муже) чинил поминовение. Антоний, взяв образ её, отвечал, что оной в церковь поставит, но поставил ли туда, добавил Алексеевский, неизвестно, а поминовения не чинил». Антоний оправдывался так: из люстрина он сделал одежду на престол, а не делал по Быкове поминовения потому, что тот был самоубийцею.

Во время производства допросов Арсений 22 октября сам спросился в Губернскую Канцелярию и заявил, чтобы выслушали его показание о прежнем его деле и, записавши, представили государыне. «Прошу, говорил он им, чтобы государыня сотворила милость, соизволила бы подлинное мое доношение святейшему Синоду, за которое осудили меня, сама прочитать: она увидит мою пра­воту». Арсений выражал горячую надежду, что если бы она узнала его доводы против отобрания церковных имений, то не только не осудила бы его, но самый вопрос об имениях решила бы иначе, как это сделала, по его письму, покойная государыня Елизавета Петровна. Если он теперь осужден, то думает, по той един­ственной причине, что представления его доложены государыне экстрактом из Синода, или на словах, а подлинные доношения не показаны ей. «Я и теперь утверждаю, что деревень от церквей для прописанных резонов в посланном в Синод доношении отбирать не надлежало»¹⁵⁸¹.

Следствие затянулось ещё на несколько дней из за того, что никак не могли найти того вестового солдата, который доставлял Арсению лекарство, посланное Корсаковым. 30 октября капитана вновь допрашивали, не имеет ли он дружбы с Арсением, и давали им очную ставку для выяснения их беседы в каземате. Наконец, следствие закончилось показанием Лебедева, что за проповеди Арсений произносил в церкви и какие читал при этом книги.

По сознанию следователей, «все на словах строгости успеха не имели» и словесные «увещания во изыскании прямой истины не предуспели». Напротив, оказалось «великое разноречие»¹⁵⁸².

3 ноября 1767 года следственное дело в Петербурге было получено. Хотя теперь, после новых расспросов было ясно, что разговоры Арсения не шли дальше монастырских стен; но императрица подозрительно взглянула на сношения его с архангель­скими и холмогорскими посетителями, находя здесь нити заговора против неё. Ей показалось, что Быков удавился из страха, что началось следствие по поводу его разговоров о браке Орлова и он попадет в беду. По её убеждению в заговоре виновен Арсений: он уверил и монахов и солдат в ложном своем пророчестве, что скоро будут царствовать два юноши, а он будет архиереем¹⁵⁸³, подкупил их и они начали «действовать». Хотя он и не сознавался при расспросах в разглашении, что она «неприродная и в законе не тверда и не надлежало бы ей престола принимать, а следовало б Ивану Антоновичу», но верить ему нельзя, потому что и Антоний и Алексеевский сознались в слышании, не смотря на то, что чрез сознание подпали одной с ним беде, то есть, опасности «смертного осуждения».

Она поспешила составить в этом смысле указ о винах Арсения¹⁵⁸⁴. Основа указа написана ею самою. Составил его гене­рал‑прокурор, князь Вяземский¹⁵⁸⁵, а потом ею сделаны ещё при­бавления: ум генерал–прокурора был недостаточно гибок, чтобы выразить настроение императрицы и, потому, она сама подбирала мотивы для осуждения Арсения:

«Ещё прошедшего 1762 года (в доношениях своих Синоду) он оказал её величеству крайнюю ненависть и злобу», говорилось в указе, которая не миновалась, но «по заматерелому и старостию лет також и ложною святостию укрепляемому суеверству и природной гордости»¹⁵⁸⁶, такие слова о государыне он, Арсений, вероятно, говорил, тем более, что и донесли не по злобе на него, а его, подкупаемые разными подарками, приятели (Лебедев, Антоний, Алексеевский), а её величество знает, что и в 1763 году он эти слова говорил. В запирательстве он был уличен, следо­вательно, и то, в чём не сознавался, произносил, «тем более, (приписала собственноручно императрица), что следующие за сим пункты о наследстве и толковании пророчества обличают его, Арсе­ния, в имении подобных мыслей»¹⁵⁸⁷. 2) Своими слухами о болезни наследника, лжепророчествами о двух юношах, имеющих цар­ствовать, «старался поколебать должную верность к своей само­держице». Речи о болезни наследника, – «которого все и в Петер­бурге, и в Москве видят в здравии, – не из других побужде­ний говорены, как по единой ненависти и адской злобе, заключаю­щейся всегда в его, Арсения, злодейском сердце, каковыми разгла­шениями старался возбудить в суеверных сердцах желание к новому правлению и о ложной святости своей». 3) Обвинил по­койную императрицу Елизавета, что, по её инструкции, убит принц Иоанн и, показавши протопопа Федорова клеветником, от своих таковых слов отказался. 4) Утверждал, что императрица Елизавета хотела возвести на престол Ивана Антоновича. 5) Старался возбудить в народе негодование на правительство¹⁵⁸⁸ рассеиванием мыслей в малосведущем народе, почему не казнены офицеры за убийство принца; вместе с тем, порочил приговор Мировичу, подписанный «первыми четырьмя¹⁵⁸⁹ классами». 6) «Оный же Арсений, имея на сердце собственное и ненасытное от монастырских имений обогащение, а не терпя о том никакого благоучреждения о взятии оных в смотрение Коллегией Экономией, рассеивал, что якобы Церковь разграбили¹⁵⁹⁰, выговаривая, при том, что де и у турок духовному чину лучше, нежели в России, почитая то сделанное о церковных имениях полезное, как для Церкви, так и для великого числа (т. е. народа), учреждение граблением, при чём пастырей своих называл предателями, також и что будет Содом и Гоморр..., каковые рассеивания открывают его злостное намерение, чтобы внушить в народе, якобы Церкви гонение происходит от верховной власти, и тем против оной поколебать во всеподданнической верности и усердии». К этим словам указа императрица приписала следующее: «сие доказывается тем, что по совету Арсений осмелился в Николаевской пустыне читать молитвы о гонении на Церкви для того (из–за того), что не монахи управляют деревнями монастырскими, но Коллегия суммы отпускает на их обиход, смешивая он, Арсений, таким образом, святую веру с монаху непристойною корыстью; советовал из злобы читать молитвы о гонении Церкви»¹⁵⁹¹. 7) «Равнял себя в претерпении Златоусту», стараясь возбудить ропот и неудовольствие на правительство, в коварных затеях «не разбирал способов: ибо и лжи, и клеветы, и пророчества, и молитвы, и слова Божии он не усовестился употреблять всуе», приписывала Екатерина II. 8) Наконец, будучи лишен сана, сказывал публично проповеди¹⁵⁹².

Приговор императрицы Екатерины II Арсению был жесток. Его велено расстричь в Губернской Канцелярии и, по лише­нии монашества, одеть в мужицкую одежду, затем, переименовав его Андреем Вралем, сослать на вечное и безысходное содер­жание в Ревель в один из самых крепких казематов под не­усыпный караул иноземцев, бумаги, чернил, береста ему не да­вать и «не допускать к нему ни под каким видом не только для разговоров, – но ниже для посмотрения – никого, и, одним словом, так его содержать, чтобы и караульные не только о со­стоянии его, но ниже и о сем его гнусном имени не знали»¹⁵⁹³. – Коменданту крепости предписывалось содержать его неослабно и определять для караула из местного гарнизона солдат иноземцев.

Прозвище «Враля» дано было Арсению самою императрицею; в проекте указа о винах его князем Вяземским предположено было назвать Арсения «Андрей Бродягин». Название «Враль»¹⁵⁹⁴ казалось императрице практичнее, так как, ему с таким про­звищем менее всего могли верить. Впрочем, оба прозвища, как в отдельности, так и во взаимном сопоставлении дают довольно материала для соображений о настроенности обоих авторов про­тив Арсения.

У Екатерины II было обыкновение давать клички и другим арестантам. Когда В. В. Нарышкин, судивший Арсения, сам про­винился, то она в высочайшем своем указе дала ему игривое название «Шалуна». Между тем преступление его вовсе не было шуточным. В нерчинских заводах, куда его назначили для управ­ления, он прекратил работы и стал разбрасывать казенные деньги народу. Однажды отдал внезапно приказание заводскому причту открыть полночный звон и отправлять пасхальную службу. В другой раз у него проявилась такая мания всех женить, по своему усмотрению, что противящихся этой своей затее расстреливал. После нерчинских своих сумасбродств он поехал в Верхнеудинск. За ним везли колокола, пушки и всю Провинциальную Канцелярию. Дорогою, остановясь у бурят в гостях, он составил из них полк, открыл производство в чины и приводил всех к присяге себе. Он потребовал от Верхнеудинского воеводы подчинения себе и деньги, называя его бунтовщиком и вором. Положение создалось настолько серьезно, что верхнеудинские солдаты стали колебаться, не принять ли им сторону Нарышкина, так как письменные приказы его не подавали повода подозревать его в сумасшествии. Наконец, он пошел в церковь и сам пел молебен. Верхнеудинский воевода уговорил его зайти к нему пообедать в дом и там арестовал его (о сумасбродстве Нарышкина упоминает Штейнгель). На такие поступки Екатерина II взглянула, как на шалость, тогда как слова Арсения глубоко взволновали её.

Обвинения в указе об Арсении никак не вытекали из след­ственного дела, а тем более несправедлив был приговор ему. Екатерина осудила Арсения, как своего личного врага, по тем же своим личным убеждениям, в силу которых она и в дру­гих делах, по выражению певца Фелицы, поступала «не по одной святой правде»¹⁵⁹⁵. Она писала, что о виновности его можно заклю­чить «из знаемости его нрава».

Из Петербурга был отправлен майор Тулзаков (Тоузаков) с тремя солдатами и одним капралом в Архангельск, чтобы, в силу указа 20 декабря 1767 года, вывести оттуда Арсения на место новой его ссылки, которое до времени хранили в боль­шом секрете, так что о нём пока «и приставы не знали; а отъехав от места размены, последний из них сведал, куда едет»¹⁵⁹⁶.

Тем более ничего не знал о расстрижении Синод: в 1769 году члены Синода называют его бывшим митрополитом, «что ныне простой монах Арсений»¹⁵⁹⁷. Но Арсений в это время уже не был монахом.

Когда Тулзаков 28–го февраля предъявил свои полномочия архангельским властям, то Арсения на другой день снова ввели в Губернскую Канцелярию. Тут присутствовали губернатор с своим товарищем, прокурор и все, бывшие у следственного дела, и духовная особа для снятия одежды и расстрижения. Прочли приговор; с Арсения сняли клобук, гарусный кушак, подряс­ник и одежды монашеского сана¹⁵⁹⁸, чтобы надеть самую простую одежду, купленную для этого случая на рынке.

Императрица ожидала, при этом унижении, от Арсения «вранного слова», но он во время своего расстрижения хранил глубокое молчание¹⁵⁹⁹. Ничего он не сказал, когда стали брить ему бороду и голову, но, когда стали надевать мужицкий кафтан, оказавшийся и узким, и коротким, от него услышали просьбу оставить ему прежний подрясник. Губернатор с товарищем ничего не имели против его желания, но прокурор Нарышкин настоял на точном исполнении указа: «воля ваша, по указу надлежит исполнить», говорил он им¹⁶⁰⁰. Отправляя в дальнюю дорогу, в морозное время, на бывшего митрополита надели поверх «мужичьего платья»¹⁶⁰¹ баранью шубу. С дозволения генерал–прокурора купили ему чулки теплые (две пары) и шапку.

Инструкция Тулзакову, как вывести колодника из Архангельска, была строга. Екатерина II сама проверяла ее всю и приписала на инструкции: «платье, белье и шубу велите ему дать¹⁶⁰² и в прочем велите с ним обходиться без грубости». Без такого распоряжения власти, вероятно, побоялись бы исполнить долг человеколюбия по отношению к осужденному, потому что знали настоящее настроение императрицы, и колодника берегли не от простуды в жестокую декабрьскую стужу, а от взглядов любо­пытных; инструкция определенно гласила: «что станет колодник разглашать, то оного отнюдь не слушать и ему ни в чем не верить, а стараться от того вранья его удерживать»¹⁶⁰³.

Быстро готовили все необходимое к отъезду. К саням приделали кибитку, наглухо обитую рогожами. Все это оковали железом для прочности в неблизкую дорогу. Посадили туда Арсения с его караульными солдатами и на 5 почтовых подво­дах, без всяких¹⁶⁰⁴ почти остановок, повезли на новое место ссылки из одной русской окраины в другую, ещё не обрусев­шую, где колодник не мог встретить сочувствия своим речам. Он оставил по себе только память среди жителей. Иконы, укра­шавшие каземат, отданы, по приказанию Вяземского в церковь; в том числе были икона Ахтырской Божией Матери, св. князя Гавриила Псковского, Антония, Феодосия и Арсения Печерских и мученицы Варвары в молении, св. Димитрия Ростовского, распятие на полотне и икона Богоматери на полотне и два креста с рас­пятием и мощами. На двух стенах каземата, ныне обращенного в церковь, изображен сам Мацеевич в архиерейском обла­чении, а на другой стене – его же портрет в простой мужицкой одежде у узкого решетчатого окна, на котором положен кляп.

Выехавши из Архангельска 28 декабря, Тулзаков «с не известным» колодником на пятые сутки был уже в Вологде. Он провез его только пустынное шестисотверстное пространство, затем, в Вологде сдал, как безымянного колодника, капи­тану Нолькену под расписку: сам же немедленно выехал со своею командою в Москву, чтобы там представить генерал–про­курору отчет о выполнении поручения и о том, что услышано им и командою от колодника¹⁶⁰⁵. Здесь им представлена расписка Нолькена такого содержания: «1768 года января 1 дня, лейб‑гвардии семеновского полка, капитан поручик Нолькен, от сенатских рот господина майора Тоузакова принял одного неизвестного колодника со всем, что при нём есть»¹⁶⁰⁶.

Нолькену были даже прогоны выданы на «неизвестное число верст», 120 руб. Нолькен издержал ещё своих 3 р. 87 коп. Как и Тулзакову, в инструкции ему было предписано, «что станет колодник разглашать¹⁶⁰⁷, то оного отнюдь не слушать и ему ни в чем не верить, а стараться как можно, от того вранья его удерживать и самим не сказывать, куда его везут. Что же услышано вами или командою вашею будет, то оное содержать до кончины живота секретно, а по приезде в Москву, о том его вранье вы имеете сообщить мне» (т. е. генерал–прокурору), «оного колодника везти вам с поспешением, не останавливаясь ни на один день нигде»¹⁶⁰⁸.

В Вологде Нолькен пробыл часов 5 или 6, пока не выехал Тулзаков, а затем на пяти почтовых подводах повез колодника в Ревель¹⁶⁰⁹. Ему предписано было ехать такою дорогою, чтобы миновать Петербург, не останавливаясь нигде, сдать его в Ревеле обер–коменданту под расписку, спешить со всею ко­мандою в Москву и явиться к князю. Колодника отнюдь никому не отдавать, кроме обер–коменданта; а если он дорогой умрет, то похоронить его в ближайшей церкви. Надо полагать, что всё было исполнено в точности: из Вологды до Ревеля (1400 верст) везли Арсения ещё с большею скоростью, чем из Архангельска до Вологды (600 верст), так что 8 января он уже был доставлен в Ревель, и ревельский обер–комендант от 8 же января ра­портовал в Петербург о принятии «привезенного человека».

Слухи об Арсении в народе – Выписка из последовавших в нынешнем (1762 г.) году новостей – Легенды об Арсении – Распоряжения скрыть место ссылки Арсенин, и вещи его – Гонение на книги о церковных имениях

Как ни старалась императрица Екатерина II выяснить в указе вины Арсения против общественного спокойствия, как ни уверяла, что все речи его проистекали из злобы, всегда ему, будто бы, присущей, и ненасытной корысти; однако, в народе росло одно только сочувствие к нему. Не смотря на все меры придать осуждению Арсения вид законности, народная молва о невинно осужденном Ростовском митрополите ходила везде: шла по пути его новой ссылки, перекинулась в Сибирь, проникала в самый дворец, долго беспокоила архангельских властей, заставляла принимать меры к ограничению её... Зная такую страшную известность колодника, правительство старалось скрыть самый путь его следования в Ревель.

Арсения боялись и осужденного.

Сочувствие народа к Арсению ясно показывало, что русские недовольны отнятием у Церкви вековой её собственности и что действия правительства в этом отношении шли вразрез с народною настроенностию. Для человека русского не понятно было, почему церковные имения берут от Церкви, которая приняла их с ответственностию чинить поминовение и «ставить кормы» бедным?

Народ в недовольстве своем несознательно шел на защиту 24 пр. IV Вселенского Собора и 49 пр. VI Вселенского собора, которые предписывают не допускать, чтобы монастырские здания обращались в мирские жилища. Он недоумевал, как можно отдавать под казармы церковные здания, столько веков служившие делу благочестия? – Поэтому, хотя Екатерина II дала крутое приказание, вследствие недостатка помещения для солдат, обратить излишние монастырские здания под казармы без всяких излишних переписок¹⁶¹⁰; но это распоряжение было, ею неожиданно отменено. – Упорная народная настроенность тревожила императрицу и раздражала ее тем, что народ не мог понять ее.

Ещё более раздражало ее недовольство духовенства, не редко выражавшееся в нескрываемом сочувствии делу Арсения Мацеевича. Народные легендарные слухи о нём явно поддерживались духовенством. Наравне со списками обоих доношений его в Синод, распространялись в народе особые листки о страданиях его, невинности и вдохновенном прозрении, писавшиеся, по всем признакам, в монашеских кельях. Эти листки об Арсении по своему изложению и тону очень похожи на листки, распространявшиеся о Тверском архиепископе Феофилакте и даже помещались в одних сборниках рядом, а иногда с житием св. Димитрия Ростовского¹⁶¹¹.

Духовенство, после торжественных обещаний об «удовлетворении» его, не могло быть довольно урезанным штатным содержанием из его собственных богатых имений. Недовольство крепло и разрасталось после того, как все имения у него были взяты бесповоротно в казну; оно рассчитывало, по крайней мере, на обещанное в манифесте справедливое вознаграждение за отнятые имения, но и вознаграждение дано скудное. – Духовная Комиссия отпустила на все монастыри 197 680 руб. 10 коп.; между тем, как доходность только с 14 монастырей, наиболее богатых, покрывала с излишком такую сумму – даже и при рублевом окладе. В 1783 году оброк увеличили ещё на 1 рубль, так что с 910 866 бывших церковных крестьян сбиралось до 3 700 000 рублей в год. Духовенству же уделяли 403 396 руб.¹⁶¹². Кто-то предлагал императрице Екатерине II увеличить с экономических крестьян оклад до 6 рублей¹⁶¹³. Архиерейские дома, лишенные своих вотчин, тоже считали себя обиженными: в Казани, Смоленске, в Тамбове они получили штатное содержание такое, что оно было в несколько раз менее против прежней их вотчинной доходности. Даже сторожа, пристава и приказные стали содержаться на счет священников¹⁶¹⁴.

Притом, в отпускаемой им сумме требовалась самая мелкая отчетность в Коллегию Экономии, крайне раздражавшая бывших собственников¹⁶¹⁵. Белое духовенство готово было выражать ещё большее недовольство, так как содержание его предоставлено было усердию прихожан. Вопрос об обеспечении его даже не был рассмотрен¹⁶¹⁶.

Правительство, взявши деревни на дело народного образования и общественной благотворительности, ничего не делало ни для того, ни для другого. Школ для народа не увеличивали, вопреки торжественным обещаниям манифестов, по поводу отобрания церковных имений; инвалидные дома, дольгаузы и богадельни существовали только в самых больших городах, недоступных для народного большинства на громадной русской территории, где ранее монастыри «пропитывали» в голодные годы народные массы и где каждая обитель, каждый архиерейский дом имел «своих нищих»¹⁶¹⁷. Досада духовенства усиливалась по мере того, как бывшие церковные крестьяне облагались постепенно возраставшим окладом¹⁶¹⁸. Деньги тратились не на содержание духовенства, а на государственные и на другого рода надобности, как-то: на устройство винокуренных заводов, на неотвязные дачи обедневшим каким-нибудь княжнам, придворным карлицам. Только дворянин мог писать тогда, что «открытие монумента Петра Первого без чувствительности не можно было видеть»¹⁶¹⁹. Духовенство, знавшее о средствах пышных построек, памятников, не могло не чувствовать обиды при таких торжествах.

Поэтому, в некоторых местах оно оказывало даже сочувствие волнениям крестьян и иногда действовало с ними заодно¹⁶²⁰. Сами крестьяне далеко не всюду желали освобождения от натуральных повинностей на монастыри, а только в тех местах, где существовали несправедливости и злоупотребления вотчинным правом и, притом, лишь зажиточные предпочитали откупиться рублевым окладом¹⁶²¹. Теперь под управлением Коллегии Экономии они стали заметно беднеть; появилось много нищих из экономических крестьян. Нищенство бывших церковных крестьян было для императрицы таким же укором, как и протест Арсения.

Отнятием деревень от Церкви недовольны были даже дворяне¹⁶²². Немного спустя, поручик Кочетов, недовольный произволом, воцарившимся при Екатерине II, говорил: «этими училищами государыня по губам помазала. Какия это училища? Строит каменные монументы, а делает это из хвастовства и роскоши»¹⁶²³!

Так недовольство дополнялось слухами об Арсении и о понесенных им незаслуженных страданиях.

Народные листки, в которых говорилось о нем, были того же содержания, что и сохранившаяся «Выписка из последовавших в нынешнем году случившихся новостей»¹⁶²⁴, или сказание «О преставлении преосвященного Арсения»¹⁶²⁵. Здесь же сообщается такое известие о втором следственном деле Арсения:

«Подали прошение три пьяницы... на архимандрита, что он содержит Арсения монаха не по указу, да и он де Арсений называл себя первым членом св. Синода, а которое де якобы предвидел и сказывал, что к нему известие есть о смерти Сеченого Димитрия. Второе: читает де поучение с некоторыми толкованиями оскорбительными. Третие: архимандрит целует де у него руку. Четвертое: проповеди в его келлии списывают, а чернил и бумаги указом иметь не велено. По которому прошению прислан указ в Архангелогородскую Губернскую Канцелярию, к губернатору с товарищами, чтобы его, взяв, допросить. Которыми, по получении указа, был приведен и.. допрашиван; стоять (же он о себе) не мог, а поддерживан двумя под руки. А в допросе показал оный Арсений, дивясь тому лжесоставному доношению, объявил: «я свидетелем Бога неложна на душу мою призываю, что я многократно отказывался сам от ростовской митрополии, и что, хотя и заподлинно меня просили на место Сеченого, но я никогда, пока память во уме, душа в теле моем держится, не соглашусь, – за чем, – то известно её величеству и самой, и довольно о том знает Св. Синод. На второй пункт: что читаю поучении, – в том¹⁶²⁶ я, по милости государской, монашества не лишен; а что монах, что дьячек церковный, ибо и дьячки по шестой песни читают же, так и я по шестой песни читал; а что если я не согласно со святым Писанием и толкованием святых отец, так же и поученья мои сумнительны, в том я не признаюсь. По третьему: что отец архимандрит руку целует, то правда: однако, и я, напротив того, у него целую, хотя он или ласкается или от истинного сердца, но я ему такожде по любви братской целую; но как видно и у мирян, взаимное дружество имеющих, сей обряд есть, но в вину им не ставится; и апостол нас учит мирному согласию».

Оной допрос был отослан.

А в ответ служил ещё указ: доносителей наградить, а его, Арсения, призвав, снять с него клобук и ряску, и подрясник, а надеть на него крестьянский кафтан и шубу, бороду и голову обрить, и взять с него подписку, чтобы ему называть себя Александром, и велено отвезти в Камчедалы. – По которому указу вторично был в Губернскую приведен и, когда ему прочтено, тогда губернатор весьма сожалел и, не зная, что делать, но прокурор настоял, что надлежит по указу исполнять; и так, подошед, приказал ножницы подать и малое число брады и власов устриг; потом снята с него ряска; просил, чтобы оставили на нем, вместо кафтана, подрясник, на которое его прошение губернатор с товарищи были согласны, однако прокурор объявил: «воля ваша – по указу надлежит исполнить». И подан был кафтан крестьянский и шуба весьма короткая, которой тогда изволил надеть и был ему весьма узок и короток, таким порядком и шуба крестьянская весьма ж узкая и короткая: и так одет был. Последнее дивился, что и имя у него отнято: „всего мне удивительнее, что я Александр, а не Андрей; быть так уже и прежнее природное мое имя отнято... И так посажен в сани, закрытые отовсюду, и повезен с великою борзостию».

Далее рассказывается, что дорогою он сделался болен и, по усиленной его просьбе, сопровождавший его офицер, позволил ему во одной сельской церкви, стоявшей на пути, причаститься. Когда священник той церкви, в присутствии Арсения, совершал литургию, то увидел, что Арсений в полном архиерейском облачении в царских вратах молится. Упавши на колени пред святителем, он сам просил благословения от него, но видение тотчас кончилось, и Арсений уверял, что все это священнику мечтается, и просил его исполнить свое дело.

При проезде чрез Ростов ночью, с монастырской колокольни раздался звон. Офицер, встревоженный этим, вошел в монастырь и требовал прекратить его. Оказалось, что звонить никто не приказывал; колокольня была заперта, да и о проезде Арсения никто здесь не знал. В то же время, ночью, сторожа видели храм ярко освещенным и Арсения в архиерейском одеянии, осеняющего народ.

Говорят, что в проезд Арсения из Архангельска было¹⁶²⁷ третье следственное дело о нем, которого в архивах нет, потому что оно, по мнению Ив. Влад. Лопухина, тогда же сожжено. Рассказывают, что Арсения везли чрез Москву; здесь, будто бы, поместили его в Преображенском, при Тайной Канцелярии. В Москве была в то время, проездом в Казань, сама императрица, будто бы, пожелала видеть его и, в присутствии самых приближенных к себе лиц, графа Панина и Орлова, видела его в саду головинского дворца. Колодник с остриженными коротко волосами, одетый в тесный, узкий и короткий кафтан и треух, сидел на садовой лавке, опустивши голову на грудь. Рассказывают далее, что, при приближении императрицы им было произнесено несколько слов, от которых она зажала уши и поспешила удалиться.

В третьем следственном деле, будто бы, возникшем тогда, страшный начальник розыскных дел, Степан Иванович Шешковский, так записался, проводя без сна целые ночи и занимаясь громадным спешным делом, что стал заговариваться: кончилось уже самое дело, а ему все хотелось говорить и писать «от разгоряченности воображения», так что князь Вяземский распорядился отворить ему кровь и приставить надежных сенатских курьеров, чтобы не давать ему ни пера, ни бумаги, ни слова с ним не говорить, не выпускать его из горницы, пока не выспится и не опамятуется. Про этого Шешковского ходили впоследствии слухи, что он постоянно раскаивался в жестокости, какая им была применена к Арсению при розыске, и со всеми хорошими знакомыми, ехавшими в Ревель, посылал серебряные рубли на панихиду по Андрее¹⁶²⁸.

Были и такие рассказы, сохранившиеся в одной записи XVIII века, что Арсений скончался ещё дорогою, не доехавши до места новой отдаленной ссылки, – скончался в какой-то церкви, находившейся на дороге, и, при том, посреди царских врат в архиерейском облачении. При нём была найдена, будто бы, грамота, где преподавалось благословение всем православным царям, архиереям, иереям и христианам, а затем пророчески возглашалось:

«Россие! С тобою гнев Божий не коснит и погибель не дремлет: вси бо святые богоизбранные места, то реку, мощи святых вами презрены, церковное имение отъято и вкладчики благоговерные и христолюбивые, не щадя отчизн своих; отдав все свое имение недвижимое, посвятив Богу, Церкви святей, вопиют об отомщении своем... О, Триипостасное Божество, влей в нынешнее время в сердца их раскаяние о посвященном Тебе и имени Твоему вложенное о возвращении ко храму святому Твоему и отврати праведный Свой гнев, яко благословен еси во веки веков, аминь»¹⁶²⁹.

Сохранились народные рассказы, что когда, Екатерина II потребовала от членов Синода высказать свое мнение относительно её намерения отобрать вотчины, то после всех высказался, в её присутствии, Арсений: «снявши с головы камилавку с поднятыми дыбом волосами и блистающими огнем глазами начал говорить со всяким дерзновением в сильных выражениях о незаконности сего намерения, так что все присутствующие пришли в страх и изумление и государыня, отступивши от него, махала платком, чтобы он прекратил свою речь»¹⁶³⁰.

Затем, в народе, желали видеть связь осуждения Арсения с судьбою тех лиц, которые были причастны в нанесении обиды невинному старцу; несчастия Нарышкина, смерть митрополита Сеченова, архиепископа Гедеона, убиение Амвросия Зертис-Каменского казалась возмездием за несправедливое дело.

Относительно ареста Арсения слагались легенды. После всенощного бдения, входя в свои покои Арсений дал распоряжение келейнику: «не запирай ворот на ночь: гости будут ко мне в полночь». Так и случилось. Из Москвы в ночное время приехал офицер для ареста митрополита. Дурново просил благословения у Арсения, но тот не благословил, говоря, что он уже – не архиерей¹⁶³¹.

Дурново предложен был ужин. Архиерей сам угощал его. Ещё накануне приезда Дурново в Ростов он приказывал по вару своему приготовить в следующий день обед из многих мясных кушаньев, сказывая, что завтра к ним будут гости. Дурново приехал и был принят от Арсения, как жданный гость. Он сам сидел с ним за столом и «употреблял малое количество обыкновенной своей пищи, потчивал приехавших напитками и сам почасту наливал из стоящей возле его прибора бутылки, говоря, что он пьет для здоровья сосновую водку; но сообщивший сие служка его (Арсения), в то время при столе находившийся, сказывал, – что в бутылке была не водка, а простая вода, сосновыми шишками настоенная, которую всегда употреблял он, по своему обыкновению»¹⁶³².

В народном повествовании о произнесении проклятия Арсением в неделю православия 1763 г. ему влагается в уста молитва, которую «идучи его архипастырство читал со воздыханием и многими слезами», чтобы Бог влил в сердца людей уважение к церковному достоянию. Протодьякон возгласил громогласно на амвоне «положенное», а потом анафему еретикам и тем, «кто презрит... церковное благолепие, – с тем гнев Божий не коснит и (приписано) от церкви анафема»¹⁶³³.

Особенно подробны народные рассказы о снятии с Арсения архиерейского сана. Арсений¹⁶³⁴ привезен был «в присутствие». Ему читали псалом 51¹⁶³⁵, и «снят с него сан и архиерейский снят клобук и читал ему псалом 57»¹⁶³⁶. В других рассказах сообщается, что при чтении псалмов, напоминающих его вину, он тоже отвечал без приготовления другим соответствующим псалмом¹⁶³⁷.

«Преосвященный Пахомий, архиепископ Тамбовский, бывший, (будто бы¹⁶³⁸), в числе архиереев, собранных для лишения Арсения сана, рассказывал, что Арсений, введенный сначала в присутственную камеру Синодальной Конторы, облаченный в архиерейские регалии, как бы на священно-служение, в мантии с источниками в омофоре и в белом клобуке, с панагией на персях и архиерейским посохом, в сопровождении послушника и, выслушав синодское определение, обратился к образу Спасителя и начал сам слагать с себя оные. Таким образом, снимая митру, говорил, что он носил ее не в означение суетной славы и любочестия, но в ознаменование венца тернового, на главу Сына Божия возложенного, и так преобразуя все знаки архипастырского достоинства, возвращал их лицу Искупителя, как драгоценный залог своего служения. Все присутствовавшие тут, по уверению Пахомия, проливали слезы от слов, произнесенных Арсением. Когда же сия церемония окончилась, тогда он обратясь к Амвросию (избиенному), предсказал ему лютую смерть, скоро с ним случиться имеющую» и т. д.

Все рассказы о снятии с Арсения архиерейского сана в 1763 году сходятся в одном: именно, что он «не пощадил при том уст своих».

Он в резких выражениях поносил присутствующих архиереев, виновников его расстрижения, из которых большинство подбили его на опасный шаг, обещали поддержку, а теперь явились судьями против существа дела и своей совести. Народная молва приписывает ему предсказания о возмездии своим судьям.

«Первый приступил¹⁶³⁹ к нему митрополит Новгородский, чтобы снять клобук; Арсений не допустил до сего, но, с приличною молитвою, снял его сам и, подавая его митрополиту Димитрию Сеченову, сказал: язык твой для меня был острее меча, им задохнешься и умрешь¹⁶⁴⁰. Вторым приступил к Арсению архиепископ Псковский (Крутицкий), бывший друг Арсения, Амвросий Зертис-Каменский, чтобы снять с него омофор, но Арсений с молитвою снял его сам и, подавая Амвросию, сказал: ядый хлеб мой со мною, ты возвеличил на меня запинание и, как вол, ножем заклан будеши¹⁶⁴¹. Третьим по очереди приступил Тверской архиепископ Афанасий Волховский, чтобы снять с него панагию, но Арсений с молитвою снял ее сам и, подавая Афанасию, сказал: младший благословляется от старшего; устами моими возвещу вся судьбы уст твоих; язык твой велеречив был на меня, как у Ария, ты и умрешь, как умер Арий»¹⁶⁴². Четвертым приступил к Арсению Петербургской викарий Гавриил, чтобы взять посох Мацеевича, но он сам взял его с молитвою от посошника Златоустова, – рассказчика сего суда и, подавая Гавриилу, сказал: «ты забыл какому должно быть архиерею Божию! За Иродиаду твою соперник твой задушит тебя, зане, плясавши с ней, осудил мя еси»¹⁶⁴³! Пятый в свою очередь приступил к Арсению Крутицкий (Псковский) архиепископ Гедеон, чтобы снять его мантию, но Арсений с молитвою снял ее сам и, подавая Гедеону, сказал: «пета бяху мне оправдания твоя на месте пришествия моего, но ты еси гроб позлащенный, полный смрада и разных непотребств, за то и не увидишь более престола твоего»¹⁶⁴⁴! Шестой и последний судья Мациевича приступил к нему, чтобы снять последнюю одежду: это был Новоспасский архимандрит Мисаил: Арсений снял с себя и последнюю одежду и, подавая оную, сказал: «всякия кончины видех конец, паче враг моих умудрил мя еси и паче старцев разумел; скоро испек еси хлеб твой, уготованный мне, за то и сам, как хлеб, испечешься в печи»¹⁶⁴⁵!

Присутствующему, будто бы¹⁶⁴⁶, Пахомию Тамбовскому во время снятия с Арсения знаков архиерейского достоинства, последний говорил, что «скоро постигнут он будет болезнию и только у гроба св. Димитрия Ростовского получит исцеление»¹⁶⁴⁷.

Все приписываемые Арсению предсказания отличаются суровостию; всем он, будто бы, предсказал, болезни, мучения, смерть. Только одному митрополиту Московскому, плакавшему при расстрижении, он сказал: «сей воистину израильтянин, в нём же лести нет»!

Даже императрице, будто бы предсказал, что она не удостоится христианской кончины¹⁶⁴⁸. Так как всё, что здесь приписывается Арсению впоследствии с названными лицами, действительно, случилась, то отсюда можно знать время происхождения таких рассказов о расстрижении. Несомненно, их позднейшее происхождение. Их составляли в народе лишь после смерти участников суда над Арсением. Видимо, народ следил за судьбою Арсениевых судей и лютость кончины их приписывал возмездию за их криводушие.

Почвою для молвы в таком направлении послужить могли слова Арсения в ссылке, что он с Сеченовым и другими согласниками будет судиться на страшном суде. Такие слова могли быть им произнесены и при самом расстрижении.

Молве способствовала таинственность, которую окружали его переезды, и самые караульные. Офицеру Маврину приказано от императрицы, по прибытии в Николаевский монастырь на место ссылки, «по три дня неотменно употреблять его в самое тяжкое монастырское послушание, и он три дня рубил и носил дрова и воду при Маврине, который рассказывал все сие о нём с удивлением, и как о святом»¹⁶⁴⁹.

«Когда его весьма тайно провозили чрез Ростов ночью, то якобы¹⁶⁵⁰, звонили колокола в Яковлевском монастыре на колокольне кто как звонил, не нашлись, и в то же время, будто, в церкви загорелись свечи и сторожа, будто, видели его в полном облачении, осеняющего народ.

«Слух о первом анекдоте доходил до Ивана Влад. Лопухина от знатных тогдашнего времени придворных, а о втором также слух прошел, говорит он, не без какой нибудь причины»¹⁶⁵¹.

Упорные толки в народе показывали, что Арсения почитали святым и невинным страдальцем, а распространявшиеся листки о нем, несомненно, писанные духовными лицами, свидетельствовали, что духовенство не успокоено действиями «Учрежденной Коммиссии». Очевидно, никто не верил в преступление Арсения в оскорблении её величества; напротив все считали его обиженным за честное стояние в церковном деле.

Когда не удалось убедить общественное мнение в преступности Арсения и когда эта неудача бросала тень на правительство, осудившее ого, тогда надо было скрыть опасного колодника, чтобы народ забыл о его существовании¹⁶⁵². Поэтому, Екатериною II приняты были меры относительно пожитков Арсения. Их повезли из Архангельска, вслед за отправлением самого его, но не в Ревель, а в Коллегию Экономии. «Пожитки Враля, не означая, чьи они, послать в Коллегию Экономии к Хитрово, а образа – в церковь», писал Вяземский 16 января 1768 года¹⁶⁵³. Это были остатки того небогатого гардероба, который в начале 1763 года по разрешению Синода, послан был из Ростова к Арсению и состоял из ветхой одежды¹⁶⁵⁴. Все имение ревнителя церковных имений помещалось в одном сундуке и тюке. Оно было послано чрез одного офицера, приехавшего с ефимочною казною из Архангельска в Москву, в марте 1768 года. Здесь, в Коллегии Экономии, оно было продано, «вместе с прочими монашескими имениями». Денег у Арсения оказалось 6 рублей 84 копейки. При обыске келлии его в числе имущества оказалось шесть икон, два креста, панагии, одна оправленная в серебро, а другая – с мощами, несколько частиц св. мощей и белый клобук, которые не могли поступить в продажу и возбуждали недоумение, как могли подобные вещи оказаться у Арсения в ссылке? Архангельские власти, при отсылке Арсениева имущества в Коллегию Экономии, задержали их у себя и спрашивали у генерал-прокурора особого разрешения возникших недоумений, – как поступить с ними? Губернатор уверял, что если кто раз видал эти вещи у Арсения, тот сразу может их узнать. Поэтому, хотя, по приказанию из Петербурга, он и должен был отдать все это в церковь, но сомневался, можно ли так сделать?¹⁶⁵⁵. – Из Петербурга ответили губернатору, чтобы образа, панагия, оправленная в серебро, панагия серебряная, круглая финифтяная, а также панагия малая с мощами и коробочка с частицами мощей, убиенных в монастыре Саввы Освященного, найденные у Арсения, серебряная цепь и орлец были помещены куда-нибудь так, чтобы «об оных никто никакого сведения не имел», и только «известную панагию», подаренную Арсением архимандриту Антонию, велели выслать в Петербург¹⁶⁵⁶. Она для чего-то была надобна Екатерине II, как видно из её расспросов Хитрово.

Из приемов Екатерининского правительства видно, что императрицу беспокоили не вещи Арсения и не сам он, а его дело, возбуждающее толки в народе. В непоследовательности тех же приемов видна даже растерянность правительства. Осуждение Арсения в 1763 г. громко публиковали, объявляя его народу с барабанным боем и в газетах; о вторичном осуждении его 1767 года уже молчали, скрывали его и подавляли всякий намек на защиту церковного имущества. Ещё в 1766 году Синод запретил ссылаться на книгу Гизеля († 1685 г.), «Мир с Богом», под предлогом разницы между взглядами этого киевского ученого с указаниями кормчей о степенях родства; настоящею же причиною были сильные доводы в этой книге в пользу неотнимания церковных имений: помимо религиозно-нравственных оснований, здесь указаны примеры наказаний обидящих Церковь; упоминаются, как и у Арсения, Анания с Сапфирою, Озия, Иуда; кроме того, гонящих Церковь автор сопоставляет с «царицей Иезавелью», Евдоксией, гнавшей Златоуста, и даже с седмиглавым апокалипсическим змием¹⁶⁵⁷. – Вообще Синод зорко следил за книгами, где говорилось о неприкосновенности церковных имений. Даже позже, в 1784 году, при напечатании сочинений Св. Димитрия Ростовского, не допустили отпечатать трактат, помещенный в «Летописец», о церковных имениях. Здесь Святитель с присущей ему горячей убедительностию говорит о неприкосновенности церковных имений. Выписками из творений Златоуста из «Отечника», из книги «Новое Небо», и указаниями на примеры Константина Великого, князя Владимира он доказывает право церкви на имения и говорит о наказаниях тех, кто грабит церковные имения¹⁶⁵⁸. – Все это место из «Летописца» при напечатании выпущено, чтобы не напоминать народу о деле Арсения.

То же беспокойство обнаружил Синод при исправлении чинопоследования в неделю православия. В 1766 году, 23 марта, запросили всех архиереев, как совершался у них чин православия в 1763 году? Приказано выслать из епархий в Синод все списки чина, под предлогом исправления его, хотя этот чин был исправляем уже в 1752 году¹⁶⁵⁹. Имя Арсения при этом не упоминалось, но ясно было намерение правительства проверить, не успел ли он снестись, помимо Дамаскина, с кем либо из архиереев, по поводу своего «поисправленного» чина, так как Синод требовал, помимо старых, именно, то чинопоследование, которое читано в соборах в 1763 году? Оказалось, что во многих кафедральных соборах чинопоследования православия никогда не отправляли, а совершали один молебен, и чинопоследования не имели¹⁶⁶⁰. В иных соборах и монастырях он был или в постной Триоди или в рукописях. Особенное внимание обратили в Синоде на Черниговского епископа Кирилла, писавшего к Арсению пылкие письма¹⁶⁶¹. Когда от него послан был в Синод свежий список с чинопоследования, совершенного в 1763 году, а не оригинал, то Синод сделал ему беспощадно строгий выговор за неточное исполнение предписания. Очевидно, его заподозрили в сообщничестве с Арсением. Кирилл стал просить прощения у Синода. По его словам, он чина православия никогда не отправлял у себя. «Усмотрив и ведая совершенно, что оная церемония как в царствующих градех, так и по другим, где архиереопрестольные правления имеются, всегда отправляется, сыскав с чиноположения в киевской митрополитанской церкви ежегодно отправляемого копию, и оную, в рассуждении Чернигова и касающихся до оного обстоятельств, исправив, в неделю православия отправлял в соборе. И понеже оная копия в некоторых местах весьма помаранная, того ради приказал я переписать на бело и отправить». Посылая в Синод все имеющиеся чинопоследования, он оправдывался, что не от себя отправлял в Синод прежний рапорт об этом, а чрез Консисторию, по своей болезни. После этих объяснений Кирилла оставили в покое, так как его исправления не походили на Арсениевы, и исправлять ему так не было повода, потому что церковных имений в Малороссии тогда ещё не отбирали.

В том же 1766 году Синод приступил к исправлению чинопоследования. 2 октября в собрание Синода был впущен Гавриил, епископ Тверской, и ему тут словесно внушили, каким порядком начать и кончить исправление. Для образца дали оригиналы астраханский, петербургский и тобольский. Крестный ход из градских церквей в кафедральный собор теперь отменили. Императрица согласилась с неправленым чинопоследованием.

После вторичного осуждения Арсения приняли ещё более тщательные меры скрыть следы его дела. Сосланных соприкосновенных лиц к делу обязали хранить молчание; приняты, затем, меры неусыпного наблюдения за ними, чтобы разглашать об Арсении они не отваживались¹⁶⁶². Солдат, стоявших на карауле у него, нашли заслуживающими милосердия, но так как, по мнению императрицы, они напоены разглашениями о святости его, то их сослали в далекий Пустозерск.

Болезнь его. Строгий караул. 10 копеечное содержание – Тревога Екатерины относительно способа содержания Арсения – Третье следственное дело об Арсении – Страдания Арсения в заточении

За месяц ещё до прибытия Арсения в Ревель, 8 декабря, здесь приготовили в башнях Ингермонландской и Гросштранпфорт, помещения, способные к житью человеческому¹⁶⁶³. Ревельского гарнизона плац-майор Гибнер выбрал в одной из башен каземат, имеющий 10 футов длины и 7 футов ширины, и 8 января 1768 г. обер-комендант принял сюда бывшего Ростовского митрополита уже не под именем Арсения¹⁶⁶⁴, а как «некоторого мужика, Андрея Враля»¹⁶⁶⁵. 12 дней трудного зимнего путешествия по неустроенным дорогам, на протяжении 2.000 верст в закрытых санях, убийственно подействовали на старца: его внесли в башню крепости совершенно больным и заперли там одного, приставив караул. В самый день приезда в Ревель, вечером после вечерней тапты, на болезненное состояние колодника не обратили никакого внимания, на другой день нашли его в каземате совершенно ослабевшим и больным. Обер-комендант Тизенгаузен чрез 3 дня (12 янв.) пригласил лекаря, которому удалось поднять узника на ноги в 2 дня¹⁶⁶⁶.

Так как Арсений послан был в Ревельскую крепость на вечное и безысходное житье¹⁶⁶⁷, то способ содержания его был точно определен. Караульные должны быть бессменными, и, по возможности, не знающими русского языка. Инструкция, составленная под наблюдением самой императрицы, обязывала их никогда не разговаривать с узником, равно не допускать никого близко к каземату из посторонних посетителей для разговоров с ним, а также письменных сношений, чтобы этот «великий лицемер не привел и других к несчастно» чрез это. Денег в руки не давать, говорилось в инструкции: «оный Враль под таким же строгим караулом, но получая кормовые деньги, коварными своими и лестными словами подкупал караульных не только солдат, но и начальника»¹⁶⁶⁸. Русские книги давать можно, но не позволять ему толковать караульным, ибо он словоохотлив; ни в чем ему не верить, и обо всем рапортовать нам. Если арестант станет разглашать что-либо о себе, то на такой случай караульным запрещалось верить и предписывалось, в случае непослушания арестанта, угрожать ему, что, если он не замолчит, в рот ему будет положен кляп, который для угрозы велено держать в каземате. Ножа, вилок и другого вредительного оружия ему не давать, а равно и всего того, чем можно писать. – При таком положении Арсению не от кого было узнать и того, где он находится. Впрочем, императрица более всего и здесь боялась сношений его с духовенством. Она сама, поэтому, приписывает в инструкции обер-коменданту: «попа при смертном часу до него допустить с потребою, взяв с попа подписку под смертной казнью, что не скажет он о нём никому». Наконец, велено обо всем, касавшемся колодника, доносить в Петербург и отнюдь не отдавать его никому без личного предписания самого генерал-прокурора¹⁶⁶⁹.

Содержание Арсению назначили теперь самое скудное. Свечи покупали не для колодника, а для -караула. Сначала, по желанию императрицы, велели, отпускать столько денег, чтобы арестант «был сыт и одет», пищу ему готовить такую, какую сам запросит. Дрова должны быть от экономии из сборных по воротам. Спустя неделю, 15 января 1768 г., императрица сама пишет¹⁶⁷⁰ обер-коменданту, подтверждая инструкцию, известить ее, достаточно ли на содержание арестанта 10 копеек¹⁶⁷¹, «дабы я могла прибавить, пишет она, ибо мои намерения есть, чтоб он нужду не терпел». Кроме того, в том же письме разрешалось давать Арсению книги. «Если же ему нужда будет в белье и одежде, то удовольствуйте его без излишества, а в болезнях его велите лечить и предпишите тем, кои около него, чтобы с ним без грубости обходились»¹⁶⁷². Обер-комендант отвечал, что нет нужды увеличивать сумму на содержание «известного колодника» с 10 копеек на 15, как писала императрица, потому что он содержанием доволен¹⁶⁷³, что у него есть шуба, кафтан новый, одеяло теплое, и белья довольное количество: как о том чрез нарочно посланного от меня ныне офицера..., по произведенным с ним сторонним образом при спрашивании разговорам, довольным себя почитает». Арсения так ограничили в содержании, что и 10 копеек оказалось много: Бирюков доносил, что у него были остатки от 1768 г. ещё в апреле 1769 г., так что на текущий год он и не получал из рантереи¹⁶⁷⁴.

Арсения совершенно изолировали от всякого сообщения с посторонними людьми. Около него появлялись только солдаты, мало понимавшие его и неустанно сторожившие¹⁶⁷⁵, и чаще других – капитан Бирюков. Скоро нашли, что трех солдат недостаточно для караула и прибавили ещё четвертого. Солдаты носили Арсению пищу, покупаемую офицерами, по желанию и требованию его самого. Когда позволяли арестанту переменять белье, то на обязанности солдат лежало вымыть грязное тут же, в коридоре¹⁶⁷⁶. Одежда у Арсения была, хотя и крестьянская – простая, но теплая и новая, взятая из Архангельска в дорогу, а белье, вместо износившегося, шили на него уже в следующие годы¹⁶⁷⁷.

Императрица не ошиблась в расчёте, когда поместила Арсения в Ревель. Содержали его здесь строго. Офицер Густелев каждый день по утру рапортовал о состоянии колодника коменданту, а о каждом деле того же часу. Ревельские караульные не могли относиться к нему с сочувствием, как корельские. Из-за него они сами были на положении арестантов, так как караул был бессменный. Офицеры, приставленные к нему, получили строгое приказание «ни к кому с поклонами в домы отнюдь не ходить, кроме что с рапортом» (к обер-коменданту). Капитану Бирюкову, которому вверен был колодник, вменено в обязанность наблюдать, чтобы при каземате был всегда унтер-офицер. Прапорщик Густелев на этом посту уже на четвертый месяц по прибытии Арсения в каземат, получил выговор с угрозами за то, что позволил себе и подчиненному своему унтер-офицеру отлучаться в воскресные дни к богослужению, посещать знакомых в городе, с которыми у него могли быть разговоры об арестанте, а главное, – что во время своей болезни допустил к себе в каземат войти ясене своей с дочерью:¹⁶⁷⁸ это отнесено к его небрежности в исполнении инструкции, за что пригрозили ему лишением чина, тяжким наказанием и даже смертною казнию. Да и обижены были караульные из-за Арсения: когда привелось прибавить лишнего караульного то, удерживая на содержание его с них по 1 копейке в месяц¹⁶⁷⁹, выдавали им не по 5, как было ассигновано, а по 4 копейки на день.

В апреле 1769 года обер-комендант, фон-Тизенгаузен, уезжая, по повелению государыни, из Ревеля в Петербург, вверил арестанта плац-майору Гибнеру. Гибнер обязан был рапортовать ему в Петербург о состоянии караула почтой еженедельно. Императрица и теперь не забывала Арсения и расспрашивала о нём у фон-Тизенгаузена. Узнав от него, что колодник ведет себя тихо, она велела улучшить ему содержание: выдавать ему не по 10, а по 15 копеек на день¹⁶⁸⁰. Вследствие личного предписания самого князя Вяземского, сумму эту скоро стали отпускать. Арсению купили холста на белье тонкого и широкого по 12 копеек и поуже 5½ копеек за аршин.

С 7 июля 1769 года¹⁶⁸¹, по смерти Тизенгаузена¹⁶⁸², содержать Арсения, с согласия князя Вяземского, временно поручили ревельского гарнизона плац майору Гибнеру и капитану Бирюкову. Ранее офицер рапортовал ежедневно обер-коменданту о состоянии арестанта, обер-комендант же, в свою очередь, ежемесячно доносил в Петербург и всегда рапорты его содержали в себе однообразное сообщение, что арестант ведет себя «тихо». Теперь о том же стали извещать в Петербург уже Гибнер с Бирюковым. Бирюков, на обязанности которого лежало вести приход и расход сумм на арестанта, в это время (3 апреля 1770 года) испросил у князя Вяземского позволение требовать из Ревельской Губернской Канцелярии сумму, потребную на содержание арестанта одновременно на весь год¹⁶⁸³.

При назначении в Ревель нового обер-коменданта Бенкендорфа¹⁶⁸⁴ сказалось, как Императрица Екатерина II зорко следила за караулом бывшего митрополита Ростовского. Около 25 января 1771 года она пишет князю Вяземскому так: «как генерал-поручик фон-Бенкендорф ныне обер-комендант в Ревеле определен, то не изволишь ли писать к нему, чтобы он за Вралиом имел смотрение такое, как и Тизенгаузен имел, а то боюсь, чтоб, не бывши ему поручен, Враль не заводил в междуцарствии свои, какия ни на есть, штуки и чтоб не стали слабея за сим зверьком смотреть, а нам оттого не выливались новые хлопоты»¹⁶⁸⁵. Бенкендорф, по распоряжению князя, принял опасного арестанта со «всеми, касавшимися до него письменными делами», 19 марта.

В продолжительное «междуцарствие» в Ревельской крепости (от 7 июля 1769 года по 19 марта 1671 года), когда содержанием Арсения заведовали русские офицеры, с Арсением обращались «порядочно и без грубости»; тогда снабжали его достаточным количеством пищи. Сохранилось известие¹⁶⁸⁶, что к нему допускали русских жителей из города, желавших посетить узника; в сопровождении стражи ему дозволяли даже ходить в церковь и по городу. За это время, то есть, во время заведывания караулом Гибнера с Бирюковым, а равно и нового коменданта, – по 2 апреля 1771 года, арестант вел себя «тихо»¹⁶⁸⁷. Русские навещали его, как говорит Егорьев, но их было тогда в Ревеле очень мало и то – огородники, а купцов почти ни одного»¹⁶⁸⁸.

Однако, говорят, что это было затишье пред бурею. В то время, как в Ревеле Арсений переходил из ведения офицеров в заведывание нового обер-коменданта и без всяких протестов «тихо» подчинялся арестантскому режиму, в Петербурге возгорелось новое секретное дело о нем. Дело началось не позже 3 марта 1771 года, когда князь Вяземский предписал Степану Ивановичу Шешковскому выдавать на содержание известного арестанта деньги, из сумм Тайной по 15 коп. в сутки. Вероятно, этот страшный начальник Тайной Канцелярии Екатерининских времен принял в свое ведение и самого арестанта. От Шешковского выдано было какому-то плац-майору Качалову из сумм Тайной экспедиции три рубля, то есть, на двадцать дней¹⁶⁸⁹. На новое следственное дело отпущена была громадная по тому времени сумма в пятьсот рублей. Самое дело, тогда производившееся о Мацеевиче, говорят, было сожжено. Директор американской компании, М. И. Булгаков, в письме к ректору Архангельской семинарии в 1814 году сообщал, что архангелогородский прокурор Нарышкин всклепал что-то на старца и Арсений был опять перевезен в Сибирь или Динаминд¹⁶⁹⁰. Императрице стало известно, что Мацеевич задумал какую-то «пакость»¹⁶⁹¹. Полагают, что причиною вновь вспыхнувшего гнева Екатерины И, вероятно, были носившиеся тогда слухи, «будто бы, Арсений искал случая на купеческом корабле уйти в Англию, что в его положении было очень естественно»¹⁶⁹². По догадкам других, поводом к следствию о Мацеевиче служили слухи о нем, как о святом человеке¹⁶⁹³.

Лопухин, с особенною любовью собиравший впоследствии сведения об Арсении, передает рассказ Дурново, что пять лет спустя после первого суда над митрополитом «императрица расспрашивала его, Дурново, не было ли при аресте Арсения, какого-нибудь креста с мощами и расспрашивала очень настойчиво»¹⁶⁹⁴. Весьма вероятно, что собрание таких сведений было вызвано новым третьим следственным делом об Арсении, оставшемся не известным, потому что все бумаги следственные были, будто бы, тогда же сожжены¹⁶⁹⁵. Императрицу беспокоила какая-то мысль, если не подозрение, что в Корельский монастырь кто-то посылал Арсению священные реликвии и, следовательно, у него были сношения с духовенством.

До сего времени невольно бросалась в глаза какая-то связь между неудовольствием в монастырях и первым и вторым следственным делом Арсения. 10 марта 1771 года появилось подметное письмо велико-устюжского купца, Смолина, где говорилось сочувственно о деле Арсения Мацеевича. Сначала он кричал в церкви всенародно, «бранил государыню, называя себя грабительницею, потому что она монастыри ограбила».

Причт церкви вытолкал его из церкви. Смолин пошел на Троицкое подворье и подал Платону Тверскому письмо, содержащее такие речи об императрице: «Ты тем же последовала делам (то есть, делам императора Петра III) и его злые начинания привела в окончание, святых мест отняла вотчины и имения, или, лучше сказать, ограбила, и ныне отдаешь оные графу Орлову и другим господам...; многие небогатые монастыри привела в опустошение. – Ты преосвященного архиерея Божьего престола, митрополита Ростовского, обличающего тя по правде, также сослала, лишив сана с бесчестием в ссылку. Был и достойный государь, Иоанн Антонович, но токмо ты его своими коварными умышленными происками, Бога не боясь и людей не стыдясь, не ужаснулась словес Божиих, сказанных к Каину: «глас крове брата твоего вопиет ко Мне от земли», воздвигла руку на раба Господня и убила. Ежели ты не возвратишь монастырския имения на прежних основаниях и законах, не избегнешь рук озлобленных тобою и раздраженных. Знаю я, что не за свое дело принялся, чтоб мне тебе обличать: есть на то апостольские наместники и учители церковные, но токмо, как скоро они тебе представляют твои погрешности, тот же час своим милосердием наградишь: лишив чинов и ссылаешь в ссылку, как выше объявлено об Ростовском митрополите Арсении»¹⁶⁹⁶.

По произведенному следствию его оказалось, что он шел на это дело из фанатизма, чтобы пострадать за какое-нибудь правое общественное дело и тем загладить свои житейские грехи, мучащие его: список грехов на латинском шрифте нашелся у него при обыске. Так как в его затее не было ничего идейного, а одна фанатическая жажда страдать за что-нибудь, то Екатерина II ограничилась ссылкой его в Кирилло-Белоезерский монастырь. Чрез 5 лет его мирной жизни позволено было постричь его в монахи. Иные говорят, что Арсений находил и сам возможность писать из-под строгого караула обличительные и угрожающие письма, тревожившие правительство. И это могло служить причиною новых следствий, которых, говорят, было даже несколько¹⁶⁹⁷.

Гнев императрицы на Арсения рос и разразился неукротимою местью: она уже не знала ныне жалости к нему. Ранее, ко времени прибытия Арсения в Ревель, каземат для него за месяц протапливался, чтобы он был сух и годен для человеческого житья, позаботились даже упаковать узкое казематное окно войлоком¹⁶⁹⁸; теперь никто уже об этом не думал. Прежде ему позволяли, наравне с другими арестантами, участвовать в крепостных работах¹⁶⁹⁹, ныне заключение его в тесном каземате стало безысходным. Императрица сама напоминала караульным о том, чтобы они ни на минуту не оставляли арестанта без бдительного внимания. Так, она собственноручно писала обер-коменданту: «у вас в крепостной клетке есть важная птичка, береги, чтобы не улетела. Надеюсь, не подведешь себя под большой ответ... Народ его очень почитает исстари и привык его считать святым, а он больше ничего, как превеликий плут и лицемер¹⁷⁰⁰. Такое беспокойство её не будет удивительно, если верно сообщение служивших тогда при Тайной Канцелярии, что Арсений и из-под строгого заключения находил способы писать угрожающие письма и обличительные бумаги, почему де его и переводили таким образом»¹⁷⁰¹.

Все последующее время своей жизни, по народным слухам, записанным митрополитом Евгением Болховитиновым, Арсений провел в одиночестве; «темница до самой его смерти уже не отворялась; было пресечено всякое сообщение с посторонними, а, наконец, отказывали ему не только в одежде, но даже и в пище». Служившим в Тайной Канцелярии в Москве было известно, что Арсений «заложен был кирпичами, только оставалось окошечко, в которое ему подавалась пища»¹⁷⁰². «Сквозь разбитые стекла своих двух окон и сквозь железные решетки с криком умолял он проходивших не допустить его умереть от голода и холода».

Немецкое население не принимало никакого участия в судьбе низложенного архиерея. Но православные снабдили его веревкою, к которой привязывали корзину: «в оную клали хлеб, а по временам и платье, белье, даже дрова и воду. По строгом осмотре, мог несчастный Арсений поднимать к себе это подаяние, которое Арсений поднимать к себе это подаяние, которое поддерживало его жизнь»¹⁷⁰³. Очевидно, были почитатели узника, участливо отзывавшиеся на безотрадное его положение.

Смерть Арсения и погребение – Надпись его на стене Доносчики на Арсения и судьба их – Мнимая могила Арсения в Сибири – Любовь в народе к памяти о нем

Утром 28 февраля 1772 года кончились страдания Арсения. За два дня пред своею кончиною он тяжко заболел и просил послать ему священника. По приказанию обер-коменданта Бенкендорфа, вечером того же дня, к нему допустили священника для напутствия, взявши с него подписку, «чтобы он по смерть свою ни под каким видом никому, что он к тому арестанту был допущен, не сказывал»¹⁷⁰⁴. В народе ходили рассказы о том, что священник, впущенный в каземат к Арсению, будто бы, тотчас выбежал оттуда обратно, так как увидел там не колодника, а архиерея в облачении. Когда офицер вновь ввел священника в каземат, он увидел Арсения уже простым арестантом в сермяге.

В самый день смерти Арсения по пробитии вечерней зори его похоронили. – Похоронили, как простого мирянина¹⁷⁰⁵, при деревянной Ревельской Николаевской церкви¹⁷⁰⁶, у правого клироса в приделе Успения Божией Матери, который находился в связи с главною церковию¹⁷⁰⁷. Все делопроизводство об умершем арестанте было препровождено обер-комендантом Бенкендорфом к князю Вяземскому; приложены были инструкции, отобранные от караульных, и счет Бирюкова о приходе и расходе денег на умершего арестанта. «Оставшаяся рухлядь» Арсения, по приказанию князя Вяземского, была после роздана нищим. Пять книг, находившихся у него в каземате: псалтырь следованная большая, новый завет, молитвенник, требник малый и святцы московские¹⁷⁰⁸ отданы его духовнику, ревельской Николаевской церкви священнику, Савве Кондратьеву. – Со священника, исполнявшего обряд погребения, и от караульных, при отобрании инструкции, взята была подписка, чтобы они «по конец своей жизни ни с кем об нём разговоров не имели, но предали глубочайшему молчанию»¹⁷⁰⁹ даже о полученных книгах, или, по терминологии их подписок, «сделали себя о нём незнающими».

Каземат опустел. Все вынесли из него: лишь осталась одна надпись на толстой сырой стене, начертанная рукою Арсения каким-то острым орудием: «Благо, яко смирил мя еси, Господи»¹⁷¹⁰. Вот – все, что осталось от четырехлетнего его пребывания здесь.

Но среди народа сохранилась глубокая и благоговейная память.

При жизни Арсения, его так хорошо укрыли, что народ не мог выражать ему сочувствия; но что «все его жалели», в Петербурге знали об этом давно из разных доносов. – Сочувствие к Арсению среди духовенства и народа выразилось всеобщим презрением к доносчикам на Арсения. Иеродиакон Иоасаф Лебедев, сосланный по делу Арсения в Сийский монастырь под строгое наблюдение настоятеля, как «человек не весьма порядочного поведения», был встречен монахами с нескрываемою ненавистью. На него гневалось и белое духовенство, в особенности же протопоп Федоров. Лебедев уже из Сийского монастыря доносил на Федорова, что тот имел к Арсению великую склонность: «наезжая к нему, привозил от своего архиерея деньги, якобы в милостыню, тако ж кушанье и напитки, за что получал от него себе подарки»¹⁷¹¹. Он просил императрицу снять с него сан, так как в монастыре ему тяжело: все его притесняли, жестоко били, издевались над ним и укоряли: «не станешь ли ты-де над нами подыскиваться и ябедничать так, как в Никольском монастыре сделал? Ты-де ныне, говорил ему Сийский архимандрит, в моих руках, бойся меня; что хочу, то и сделаю над тобою!» – По этому поводу Лебедев писал три доноса, унизывая их скандальными для монахов подробностями; жаловался, что его не только бьют, но и «сковывают в железы». – Однако Лебедеву теперь уже не имела охоты верить и сама императрица. Она предложила его, «как человека дерзкого и беспокойного, чтобы не праздно шатался, впредь дурным поведением не носил монашеству нарекания и соблазна, лишив монашества, отдать в солдаты в Сибирь». Но Лебедев, не дождавшись решения своей участи, скоропостижно умер от пьянства, в декабре 1768 года¹⁷¹².

Ещё хуже жилось после своего доноса монаху Батогову. По следственному дознанию, он был признан в деле Арсения Мацеевича невиновным и даже награжден, как и Лебедев, «по неимуществу их» обоих, за донос сотнею рублей. Его оставили в числе братства Корельского монастыря. Батогова все невзлюбили и не боялись выражать ему свое презрение к нему: били его немилосердно, били в самом монастыре, – в Консистории, куда он являлся с новыми доносами, – даже те люди, которых он оговаривал. В 1769 году он донес, что знает секрет по 1 и 2 пункту, но не откроет его ни в Консистории, ни в губернской Канцелярии, «для того, что оно, – великой важности, а имеет объявить в святейшем Синоде». – Между тем, все дело оказалось в мелочной кляузе на нового игумена¹⁷¹³ Германа, который худо читал во время богослужения, а когда служил в церкви пьяным, то выговаривал «не написанные в евангелии и, к тому, непристойные речи» с постоянным повторением: «тово-што», затем, садился в облачении с крестом в руках на амвон отдыхать и т. п. По второму же пункту, игумен обвинялся в бесчеловечных побоях палкою по голове Батогова. В доносе сообщалось о неблагонадежности игумена. В 1768 году, то есть, вскоре по отъезде Арсения в Ревель, «игумен позвал Батогова, когда были у него и другие монахи, к себе и, положив на стол образ соловецких чудотворцев, предложил ему присягнуть, чтобы впредь ему, Батогову, доносов не делать и смуты в обители не чинить. На такое предложение, Батогов, будто бы, объявил игумену, что изменником присяге, данной государыне, он не будет и станет всегда доносить о том, что увидит или услышит. Игумен назвал его «канальей» и велел подать по чарке водки всем, кто тут был. – Вскоре пришло к ним известие о смерти Лебедева; Герман тогда при всех сказал: «отломайте и Батогову ребра, так скорее уходится»¹⁷¹⁴.

Богомольцы в Корельском монастыре начали посещать самый каземат¹⁷¹⁵, где Арсения перенес свою четырехлетнюю ссылку и откуда увезен в «безызвестное заключение». Каземат стал у народа местом молитвы за того, кто за дело Церкви лишился сана, положения и самого имени. Среди народа составилось убеждение, что из Архангельска его везли в отдаленную Сибирь, «в Камчадалы». Всевозможным толкам об этом содействовало самое старание правительства скрыть Арсения от всех. – чтобы и сами конвойные не знали, куда они везут его.

В Сибири указывают и могилу Арсения. Арсений «яко бы увезен был в Иркутск, был в Вознесенском монастыре, потом за Байкалом в Троицком, – после – в Нерчинском, оттуда повезли его в Россию. Говорили, что его возвращают, но на дороге, в июле месяце, за 170 верст не доезжая до Верхнеудинска, у казака, провожавшего его, он выпросился вымыться в озере и надел чистую рубашку, а старую бросил в воду, помолился на коленях долго (что казак видел и рассказывал о том), пришел к телеге, подарил казаку молитвенник, надписанный его рукою, и рубль серебряный, оказав, что до Верхнеудинска ему не доехать, и просил поминать несчастного монаха Арсения – Я чувствую себя плохо, говорил он, скоро умру: похороните меня на том месте, где остановятся кони. – И поехали до, но на первую станцию привезли его уже испустившего дух. когда мертвого в Верхнеудинск привезли, то поставили в Преображенскую церковь и, как важного арестанта, без указа не смели хоронить, послали в Иркутск к архиерею и губернатору за 220 верст: и он (Арсения) в поле около 26 дней лежал в жары и не повредился; и много чудес было: били в набат ночью не один раз, и народ сбегался, будто, церковь горит, а иные звезду над церковию видели. Тело его предали земле на общем кладбище на горе у креста: и народ с благоговением провожал, и род голбца каменного сделал над ним купец серебряник, а ныне прекрасная часовня сооружена вдовой Шевелевой»¹⁷¹⁶.

Так называемая «могила Арсения Мацеевича» находится на горе у Троицы в Забайкалье, но тракту в Нерчинск. Над нею ежегодно, 8 мая, совершаются церковная служба и панихиды: здесь «много всегда бывает народа»¹⁷¹⁷ и местного, и проезжающего. Теперь могилу Арсения украшает пятиглавая, похожая на часовню, церковь, во имя святого Арсения Великого¹⁷¹⁸, построенная вдовой Шевелевой. Муж её, купец Шевелев, за неосторожно сказанное слово, был арестован при императоре Павле I и отправлен в Иркутск. Здесь, будучи в тяжелой неизвестности о том, что его ожидает, дал обещание построить над «могилою Арсения» часовню, если избавится от беды. В построенной им часовне¹⁷¹⁹ над самою предполагаемою могилою страдальца, находится икона преподобного Арсения Великого, молящегося пред распятием, хорошего письма, 32 X 27 сантиметров, написанная на жести масляными красками. На оборотной стороне иконы значится: «на месте сем погребен в 1771 году смиренный иеромонах Арсения, бывший митрополит Ростовский и Ярославский, и сего достоинства лишен»; сверху написано: «в приклад к Троицкой церкви», а снизу: «преподобного Арсения Великого празднуем в день 8 мая, писан 1815 года иждивением купца Логина Саватиева Орлова»¹⁷²⁰. В народе ходят слухи, что в ночное время там виднеется звезда, что здесь над молящимся совершаются необыкновенные явления. И рассказам верили. С могилы брали землю для того, чтобы напоить с неё больных детей, ощипывали листья бузины, которую, будто бы, посадил ещё Арсений, и употребляли их при лечении, – в особенности же от лихорадки¹⁷²¹.

Вообще, сибирякам хотелось иметь убеждение, что прах Арсения Мацеевича находится у них и что это вопрос не праздный, но запутанный. Они делали попытки собрать доказательства, что Арсений не мог умереть в Ревеле, в виде консисторских документов, указов и циркуляров, и серьезно уверяли, что «печатные книги часто и даже чаще лгут, нежели смертные изустно»¹⁷²².

Однако, все такие попытки сибиряков, независимо от бесспорных документов, составляющих «дело о расстриге Арсении» в Государственном Архиве, уничтожаются письмом иркутского епископа Михаила к издателю «Истории российской иерархии», епископу Амвросию, от 21 июня 1816 года. Епископ Михаил разделял взгляд Ив. Вл. Лопухина, что бывший митрополит Ростовский Арсений в Сибири не был и что здесь под его именем прославляется другой Арсений, который в отличие от Мацеевича назывался своим именем, а не Андреем. Сибирский Арсений не был лишен священнического сана, получал двухкопеечную порцию, обвинялся за вымышленное показание на настоятеля Нижегородского Печерского Благовещенского монастыря, умер не в 1772, а в 1773 году; «наконец отставной губернский секретарь в Иркутской Духовной Консистории, Иван Гаврилович Ленский, старик 75 летний, который, будучи копиистом в Нерчинском Духовном Правлении до 1770 года, знал лично оного иеромонаха Арсения и имел с ним частое обращение по той причине, что он, Арсений, обучал грамоте двух его, Ленского, сыновей, письменно удостоверил, что в том иеромонахе не было приметно ничего, обнаруживающего высокий сан человека, ни осанки, ни особливой учености, а всегда казался он самым простым и смиренномудрым старичком и, при том, говорил чистым русским наречием, не употребляя ни одного слова малороссийского, что все не приличествует бывшему митрополиту Ростовскому»¹⁷²³.

Память об Арсении была всегда светочем не для одних простых людей, но, для просвещенных. Известный масон, Иван Владимирович Лопухин, в своем имении после 1812 года устроил Арсению своеобразный памятник. На высоком утесе, над озером, было построено здание или «пустынька», в которой все было обращено «в памятник, будто, несчастиям некоторого Андрея, знаменитого твердостию духа и страданием своим». Среди вишен и ракит стояла там хижина той меры, какой был ревельский каземат Арсения. Помимо других символических изображений, внушавших о святости страданий невинных, на свободной стене был изображен крест, увенчанный на концах архиерейскими митрами; в углах креста виднелись изображенными оковы, надломленный посох, закрытая книга и трисвечник горящий. Вокруг хижины – вид опустелого монастыря. В аллее у хижины положен камень с надписью: «священной памяти Арсения страдальца 1813 года 14 дня» (день осуждения Арсения). В одной беседке у залива озера написано: «уголок этот воды может горячему воображению напоминать о том морском заливе, на берегу коего, в заклепах мрачного затвора, Арсений страдалец провожал последние дни свои». Вся местность была названа «А-ва (Арсениева) Орлиная Пустынь». Крестьяне, глядя на пустыньку, невольно говорили: «здесь и нехотя Бога вспомнишь»¹⁷²⁴.

Имя Арсения повсюду вспоминается с любовию и с благоговейным удивлением. Никому не давали читать следственного дела, скрываемого в секретнейших архивах до 1827 года¹⁷²⁵, но вместо пространных описаний дела Арсениева, в народе любили увековечивать его памятниками. Встречаются иногда изображения Арсения, стоящего в темнице и одетого в мужицкий армяк, треух и валенки, у узкого окна с решеткою, на котором лежит кляп или книга, или кусок хлеба. Тут же на стене каземата обыкновенно изображен висящим его портрет в одежде святителя. Во многих рукописях сохранились его доношения к Синоду 1763 г. и письма¹⁷²⁶.

Глава XII

Значение Арсения Мацеевича в истории

Особенности реформенного времени – Стояние Арсения за церковь – Позиция Арсения в послепетровское время – Значение секуляризации на западе – Оценка Арсением реформенного времени – Плоды царствования Екатерины II – Значение секуляризации для духовенства

Первая половина XVIII века была полна обаянием имени Петра Великого. Петровская реформа отпечатлевалась на всех сторонах жизни, не исключая и церковной. Вводились новые начала, меры и приемы нередко в ущерб влиянию церкви на жизнь. В такое время крутых перемен старого на новое много ещё было неясности, в особенности при преемниках Петра I, когда около престола были иногда лица случайные и веяния не русские. После каждого государственного переворота неизменно издавались торжественные уверения правительства следовать заветам Петра Великого; на деле все проводились временные и даже личные интересы. Благодаря этому, послепетровские правительственные указы представляли такое разноречие, что Елизавета Петровна вынуждена была распорядиться исполнять их не все, а с разбором¹⁷²⁷.

Арсений жил при 8 царях, начиная с самого Петра I до Екатерины II. знал, что сам преобразователь колебался во многом относительно устройства Церкви: в выборе формы церковного управления, равно как и в устройстве церковных имений¹⁷²⁸; историческое значение его состояло в ясном понимании переживаемого момента для Русской Церкви и в разделении понятии церковных и государственных.

Пользы от реформы он не отрицал: стоял даже за «гражданское содружество с немцами»¹⁷²⁹. Духовному Регламенту он придавал обязательное значение для обрядовой церковной жизни¹⁷³⁰, но считал невозможным всю церковную жизнь замкнуть в правила Регламента, так как многие из них не вытекали из предшествующей церковной жизни и явились лишь временным требованием реформенных порядков. Петровское время требовало и деятелей новых; в церковном отношении оно выдвинуло новую обязанность отстаивать необходимость влияния Церкви, указать на её вековые корни, которые вошли в жизненные взаимоотношения так глубоко, что вырвать их без вреда для государства и заменить правительственными предписаниями нельзя¹⁷³¹. Захваченные необычайно быстрым ростом государства, архиереи часто не находили смелости у себя отделить задачи Церкви от правительственных требований, например, даже взыскание штрафов с неисповедавшихся в пользу казны считали для себя «самонужнейшим делом». У Арсения этого не было. Он считал за «неуместное ласкательство» именовать царя даже в служебной присяге «верховным судиею» своим, имел смелость отказаться от неё, так как она ведет к отвержению истинного Верховного Судии – Христа. Он доказывал, что таких слов нет в присяге и для светских и что такая прибавка сделана после Петра Великого и, потому, необязательна¹⁷³².

Ссылаясь на тот же Регламент, он признавал основанием церковного управления «закон Божий, в священном писании предложенный, тако ж каноны или правила св. отец и уставы гражданские, Слову Божию согласные». По его убеждению, «и Регламент подчиняется в своих определениях Слову Божию и закону и надлежит его в той силе принимать, поколику он согласен Слову Божию»¹⁷³³. Из послепетровских указов, по его мнению, должно те исполнять, которые «состоянию и пользе государственной соответствуют; первая же государственная польза это – потребность благочестия»¹⁷³⁴.

Дело стояния за достоинство церкви поглощало все его внимание и отличалось широтою плана и многосторонностию выступлений. Церковные непорядки вызывали его на борьбу, где бы они им ни замечались: в духовных учреждениях или светских, у себя в епархии или за пределами её. Он волновался, когда Синод, «не осмотревься», не защищал церковных прав; возмущался, если замечал преобидение церкви со стороны Сената, Коллегии Экономии, губернских или провинциальных канцелярий или помещиков. Неустанно писал большие книги против раскольников и лютеран; находил также досуг для наблюдения в своих архиерейских вотчинах за конюхами, не водившими лошадей на водопой. Не думая о риске, из‑за церковных интересов бросал вызов страшному А. И. Ушакову, столь недавно применявшему страшные розыски ко всем, попадавшим к нему в Тайную, без различия положения и сана¹⁷³⁵; не опускал случая освидетельствовать брачные пары пред венцом; неуклонно угрозами и наказаниями заставлял священников исполнять свои «определения» по церковной практике, но не давал их в обиду светской команде. Не опускал случая лично сказать царице о независимости Церкви, улучал момент напомнить ей об этом и в проповедях¹⁷³⁶. В своих выступлениях против помещиков, оскорбляющих его, и даже против членов Синода, замечаемых им в неискренности, он в увлечении сравнивал себя с Моисеем пред Фараоном, нарушающим обещания, и апостолом Павлом, обличающим лицемерие апостола Петра.

20 лет стоял на такой неусыпной страже церковных интересов. Время не изменяло его взглядов: в 1763 году у него те же мысли о Церкви, выражения и сравнения, какие у него были в докладах 1743 года и таже настойчивость в проведении церковных принципов.

Неудачи, закончившиеся для него непоправимой катастрофой, не дают ещё нам права отнимать историческое значение его выступлений¹⁷³⁷. Ряд их только ярко показывает позицию им занятую. У ростовских архиереев, почти не прерывались столкновения с новыми политическими веяниями, так как этот край всегда отличался строгою церковностию и неподвижностию форм народной жизни.

Арсений из‑зарубежных школ привнес в такое представление о церковном строе практическое направление. Вопреки тогдашнему реформенному настроению, он убежденно писал, что «высочайшей власти не имеем, кроме архиерейской». «Под жезлом» архиерейского управления суда и расправы должны быть все «подвластные». Но он не заявил себя сторонником теории о двух властях, духовной и светской, не заметно мечты о возвращении тех времен, когда цари держали повод патриаршего коня; о патриархе Никоне он упоминает только однажды¹⁷³⁸ и, при том, как о пастыре церкви в тех же выражениях, как и о Стефане Яворском¹⁷³⁹.

Без архиерейской власти, по его мнению, может остаться только след благочестия¹⁷⁴⁰. Тем большее практическое значение имели в его глазах церковные имения: «без доходов архиерейской власти быть не возможно»¹⁷⁴¹, говорил он.

Такие взгляды не подходили к настроению реформенного времени, в особенности к убеждениям Екатерины II, которая в подобных выступлениях киевских ученых усматривала вредные начала папского властолюбия¹⁷⁴². Арсений, при высоком понимании архиерейской власти, контроль над архиереями со стороны светской власти считал «единым посмешеством», Екатерина II, взявшая эти имения и лично распоряжавшаяся ими, говорила: «а я разве худая хозяйка?»¹⁷⁴³. Она уверяла, что у неё в 4 года исчезнет раскол, если она поставит школьное дело по своему; более же практичный Ростовский митрополит проводил мысль, что раскольников можно будет присоединить к православию, когда у духовенства будет власть и авторитет. Арсений был видным архиереем Елизаветинского времени; но Екатерина II к порядкам того времени питала явное нерасположение¹⁷⁴⁴.

Арсений и Екатерина II столкнулись в таком затяжном вопросе, как вопрос о населенных местах, который рос в течение 250 лет, далеко не разрешен в Екатерининский век. По мнению Арсения, духовные учреждения имели на них не меньшие права, как и помещики, притом держали их на условиях, от которых не могла разрешить их гражданская власть. Освобождения церковных крестьян и Екатериною II не предполагалось, так как на мужика тогда смотрели только с экономической точки зрения; о попытках Екатерины II освободить небольшую кучку крестьян пастор Эйзен говорит с иронией¹⁷⁴⁵. Крестьян при ней смело требовали и получали те, кто только считал свои предприятия имеющими государственное значение: заводчики, иезуиты, просили даже купцы; тем более могло иметь населенные места православное духовенство. Дело шло не об освобождении крестьян, этот вопрос тогда обходили, а настойчиво проводили мысль, что духовенству, особенно монахам, не следует владеть деревнями. В этом случае взгляд Екатерины II напоминал готовность Ивана III из политических видов завладеть населенными местами, принадлежащими Церкви, под видом сочувствия учению нестяжателей. Арсений находил, что отнятие населенных имений от одного духовного сословия без всякого вознаграждения не могло быть оправдано ни с государственной, ни с юридической, ни с канонической, и тем более с нравственной точки зрения¹⁷⁴⁶. Отнятие церковных имений было актом силы, пустых не определенных обещаний, чтобы взять имения «даром», с нарушением прав собственности. Подозрительному Арсению Екатерининские указы казались такими обещаниями, какие обыкновенно дают непрошенные опекуны при выманивании имущества у безответного собственника; и теми обязательствами заботиться о его содержании, которые впоследствии легко нарушаются, потому что зависят от случая и даже расположения обещающего.

В доношениях Арсения заметна даже более серьезная тревога за Церковь, чем потеря земельных владений.

В течение последних 200 лет много было секуляризаций церковных имений на западе и почти все они неразрывно связаны с переменою вероисповедания. В Саксонии, Швеции, Швейцарии и многих государствах Германии с секуляризациею уничтожался иерархический строй, и князья объявляли обыкновенно протестантскую общину. Таким образом, секуляризация являлась последствием перемены вероисповедания и знаменем протестантства. В России Екатерина II старалась успокоить всех, что она сама станет блюстительницею Церкви; однако, имения у неё взяла; несмотря на обещания блюсти все в целости закрывала и церковные учреждения. Для Арсения отнятие церковных имений было зловещим признаком: это была уже не простая обида Церкви, перенесенная от аннинского правительства, это было скрытое гонение её. Он выразил все это в своем доношении, по традиции, словами Иосифа Волоцкого; высказывал всё это и в ссылке.

После непрерывной двадцатилетней борьбы с противоцерковными течениями за Арсением упрочилась репутация у правительства, тревожившая Екатерину II¹⁷⁴⁷. С мерами его 1763 года в защиту церковных имений приходилось считаться. Попытка его сплотить архиереев, синодальных и епархиальных, казалась ей опасною. И действительно, доношения его представляли не простое изложение церковного права с указанием на каноны и на исторические примеры. В них уже была оценка реформенных порядков с указанием достоинств и недостатков её, на крайности слепого подражания во всем Европе и на обидное отношение к церкви, а равно и на преждевременность «шлифовать» народ по заморским обычаям, как проектировалось у правительства ещё при имп. Елизавете. Никто тогда не сомневался, что вопрос, что делать с населенными церковными имениями, был только почвою столкновения. Здесь Екатерина II почувствовала необходимость подавить ту опасную для себя коллегиальную церковную сплоченность архиереев, которая естественнее и крепче в защите церковных, чем около вопросов отвлеченного характера.

С осуждением Арсения пало не одно церковноимущественное право на населенные места. Это казалось торжеством государственных идей западного типа, попыткой обратить архиереев в политических деятелей и Синод сделать – «инструментом» государственного управления¹⁷⁴⁸.

Историческое значение Арсения не ограничилось его взглядами на реформу и борьбою за церковные права.

В «упорном сочувствии народа к Арсению заметно не одно сострадание к нему и громкое дело служит не эстетическим только зрелищем идейной тридцатилетней борьбы (1741–1772 гг.) за церковь. Народ стал рано вкушать те горькие плоды Екатерининского управления, которые предуказывал Арсений.

Тронные обещания не исполнялись. Экономическим крестьянам, вместо дарования свободы, переменили лишь хозяина. При осуждении дела Арсения выиграли только дворяне, знатные люди и иезуиты; все они стали с этого времени приобретать значение магнатов, как это было на Западе. Сначала воцарение Екатерины II было многообещающим для всех русских сословий историческим моментом: каждое из них ждало заслуженной для себя награды за полувековое сотрудничество в реформе пожертвования. Кто бы тогда ни царствовал, результаты петровского переустройства ожидались богатые: государство, увенчанное пред тем победами и на суше, и на море, не только над турками, но в Швеции и Пруссии, приобретшее свободу выбора дружбы с Англией или Францией и т. п., было в силах водворить и внутренние порядки. В этом ей верило и духовенство. Но Екатерина II следила только за внешним блеском своего царствования. Весь народ изнывал в усиливающейся крепостной зависимости, бесправии и нищете. Произвол привилегированного сословия был узаконен; труд, завещанный Петром I принижен, народное образование заброшено¹⁷⁴⁹. Для духовенства настала безвыходная бедность и материальная зависимость. Оно было послано собирать себе подаяние; освобождено императрицею от этого унижения только высшее духовенство. Словом, к внутренней политике стали применяться ею не нравственные основы, а те же расчеты и приемы, как и к внешней. Осуждение такой политике по отношению к духовенству слышалось в созванной Екатериною II Комиссии Уложения.

При всех этих обстоятельствах имя Арсения произносилось в народе с уважением за тот протест, который был им смело высказан по поводу вводимых Екатериною II принципов управления. Его считали справедливым.

В одном не оправдались соображения Арсения, высказываемые в его доношениях. Отдавши деревни без выкупных платежей, без обеспечения, о котором хлопотал он, духовенство много страдало; но самая необеспеченность повела его к сближению с народом. Секуляризация населенных мест чрез 100 лет доставила ему даже нравственное торжество. В 1861 году совершилось освобождение крепостных крестьян от зависимости помещикам. В этот славный момент Церковь оказалась свободною от всяких нареканий. Она ранее добровольно вручила населенные места государству и этим ею принесен первый почин освобождению крестьян¹⁷⁵⁰.

Представители Церкви в 1764 г. уступили требованиям без ропота, но вовсе не отказывались от права собственности на имения. Они отдали их лишь по доверию к обещаниям и заверениям царицы, что государство не воспользуется церковным достоянием, что оно берет на себя одну заботу распределения их на церковное дело. Надежды их не оправдались. Государство не выполнило до сего времени своих обязательств. Переданное тогда государству население церковных земель составляло десятую часть всего населения России, а территория ещё более значительна. Если дворяне при отобрании от них в 1861 году крестьян получили свое временно выкупные платежи соответственные их вотчинам, соответственно этому и Церковь не потеряла ещё и теперь своих прав, так как не прекращала на пользу государства своей деятельности, на которую всегда указывал Арсений.