Библиотеке требуются волонтёры

профессор Борис Михайлович Мелиоранский

Вопрос о древности канонических Евангелий

Содержание

IIIIIIIVVVIVII

 

 

I

При решении вопроса о древности и о подлинности канонических Евангелий главную роль должны играть свидетельства о них христианской литературы трех первых веков. Но так как литература эта далеко не вся дошла до нас, то приходится обращаться и к косвенным источникам – к св. отцам четвертого и следующих веков, которые в большей полноте имели эту литературу и пользовались ею. Но тут представляется сомнение, что древние свидетельства, неблагоприятные для воззрений церкви эпохи вселенских соборов, могли быть замолчаны этими писателями. Однако, история канона в средние века показывает, что этому возражению нельзя приписывать большой силы. Дело в том, что число и состав книг, признаваемых боговдохновенными и подлинными апостольскими произведениями, был определен обязательным для всего восточно-православного мира авторитетом довольно поздно, именно в конце VII века, когда вселенский трулльский собор (692 г.) признал обязательность 85-ти апостольских правил, из которых последнее дает канон священного писания с обозначением авторов входящих в него книг1. Более ранние списки канонических книг соборов в Гиппоне и Карфагене (393 и 397–419 года) и Лаодикии (с. 360 г.) до того же шестого вселенского собора имели лишь относительный авторитет2. Но и после собрания апостольских правил (начало V века?) и трулльского собора колебания в счете канонических книг на православном Востоке не вполне окончились, как видно из сравнения списков Иоанна Домаскина († до 754 года?), патриархов: Никифора († 829 г.) и Фотия († в 891 ? году), Иоанна Зонары (XI–XII век) и Матфея Властаря (ХІV в.). Историк должен признать, в виду такого положения дел, что по крайней мере формальной необходимости замалчивать неблагоприятные свидетельства для писателей ІV–VІІ веков не существовало. Что же говорят нам их показания?

Евсевий Кесарийский († с. 340 г.) (Церк. Ист., III, 25) делит книги, дошедшие до него в качестве памятников апостольского века на три разряда:

1)   ὀμολογούμενα, то есть, такие, относительно подлинности которых не было сомнений ни у него и его современников, ни в известной, ему литературе;

2)   ἀντιλεγόμενα, то есть, такие, которые признавались за подлинные большинством, но относительно которых он питал некоторые сомнения или слыхал о таковых, и

3)   νόϑα – подложные.

К первому разряду Евсевий относит четыре Евангелия, деяния апостолов, четырнадцать посланий апостола Павла, первое послание апостола Иоанна и первое Петра, а также (нехотя, повинуясь общему голосу) Апокалипсис Иоанна; ко второму – послания: Иакова, Иоанна второе и третье, Петра второе и Иуды. Наконец, к третьему разряду он причисляет «деяния Павла», «Пастыря» Ермы, Апокалипсис Петра, послание Варнавы, «так-называемые учения апостолов» (ἀποστόλων αἱ λεγόμεναι διδαχαί), и Евангелие евреев; лично он склонен отнести сюда и Апокалипсис Иоанна. Апокалипсис опущен также в 85-м апостольском правиле, в 60-м правиле лаодикийского собора и в стихотворных списках, приписываемых св. Григорию Богослову и Амфилохию иконийскому; в последнем списке сказано, что иными отвергается еще, но неосновательно, послание к евреям; сомнительными названы также послания: второе петрово, второе и третье иоанновы и иудино, при чем автор списка своего мнения о них не высказывает. Каноны позднейших писателей – Косьмы Индикоплевста, Леонтия византийского, Анастасия Синаита – отклоняясь в мелочах, по существу дела те же. Таким образом мы видим что несмотря на отсутствие общеобязательного канона, в IV–VII веках счет «священных и чтимых» (то есть читаемых в церкви) книг колеблется в довольно тесных пределах; и если такое согласие среди православных писателей мы объясним единством их догматических воззрений, то мы должны признать, что в эту эпоху писатели еретического направления, в силу своих догматических воззрений, могли отвергать неудобные для них книги, и уж конечно сделали бы это, если бы свое отрицание могли подтвердить историко-литературными ссылками. Но они этого не делают, их новозаветный канон по существу тот же, что и у их православных современников. Глава историко-грамматической школы экзегезиса, духовный отец несторианства, Феодор монсуестский († ок. 428 г.), критик смелый почти до беззастенчивости (он исключил из канона книгу Иова, надписания к псалмам, Песнь песней, книги Паралипоменон, Ездры и Неемии), исключил из Нового Завета только послания Иакова и другие соборные послания, но насчет канонических Евангелий не имел никаких сомнений. Для догматических воззрений четвертое Евангелие было весьма неудобной книгой; а мы имеем его комментарий на него на сирском языке. Отсюда следует, что никаких решительных данных против подлинности нашего четвероевангелия не было в потерянной для нас, но существовавшей в IVVII веках христианской литературе первых трех веков.

Обращаясь к сохранившимся, так или иначе, памятникам этих веков, мы находим следующия главные показания о Евангелиях канона:

Ориген († 254 г.) называет по именам авторов наших четырех Евангелий, и самые Евангелия характеризует, как «единственные, не оспариваемые никем во всей поднебесной церкви Божией».

Климент александрийский († ок. 216 г.) в своих ϓποτυπώσεις передает предания о поводе и порядке написания наших Евангелий, при чем ссылается на παράδοσις τῶν ἀνέκαϑεν πρεσβυτέρων, – рассказы пресвитеров старшего поколения, которые возводят нас minimum ко второй половине второго века.

Тертуллиан карфагенский (сохранившияся сочинения относятся к 197–212 годам) и Ириней лионский (130/140–202) свидетельствуют об общепризнанности наших четырех Евангелий, одинаково в еретической и православной среде, в западной половине империи.

Татиан Сириец составил около 170 года «соглашение четырех Евангелий» или так называемый Диатессарон, в основу которого легла хронология Иоаннова Евангелия.

Наконец из Рима наше четвероевангелие засвидетельствовано так называемым Мураториевым каноном (ок. 200 г.).

Что названные писатели имеют в виду именно наши Евангелия, а не какия либо другие, несомненно, из массы приводимых ими из них цитат.

Итак, во второй половине второго века канонические Евангелия пользовались уже непререкаемым авторитетом во всем христианском мире от Галлии до римской Африки, Египта и Сирии.

Проследить далее в древность все наши четыре Евангелия с такою же несомненностью мы в настоящее время не можем; но дело в том, что от этого более раннего времени до нас дошли почти только такие сочинения (именно апологии и послания), которые не давали повода подробно говорить о них, точно цитировать и называть авторов по именам. Ожидать таких показаний скорее всего можно бы от сочинений еретиков-гностиков и против них; от первых сохранились жалкие обрывки, при чем точность цитации определяется крайне гадательно, а древнейшие сочинения против ересей, – Агриппы Кастора (с. 140 г.) и Юстина мученика (140–150 г.), – пропали. Хотя весьма возможно, что позднейшие полемисты (Ириней, Ипполит) пользовались ими, но попытки восстановить синтагму Юстина κατὰ πασῶν αἱρέσεων очень гадательны. Поэтому черпаемыми из этой области данными надо пользоваться крайне осторожно; замечу, однако, что они вполне благоприятны для наших Евангелий, и особенно для четвертого, метафизическая сторона которого делала его искони поприщем догматических споров. Итак, в уцелевшей древнейшей литературе нет и требовать от нее нельзя таких же точных данных по занимающему нас вопросу, какие мы находим у писателей, начиная с Иринея. Но, если наши четыре Евангелия точно были известны первому веку и первой половине второго, то естественно предполагать в литературе этого времени более или менее вольные цитаты, реминисценции, вообще – пользование материалом из наших Евангелий. И действительно, данных за такое пользование оказывается даже неожиданное обилие, при чем и близость Юстин мученик называет свои источники ἀπομνημονεύματα τῶν ἀποστόλων καὶ τῶν αὐτοῖς παρηκουθηκότων, то есть, достопамятности, по памяти сделанные записи апостолов и их спутников, что очевидно вполне соответствует нашим Евангелиям, из которых два приписываются апостолам из двенадцати, Матфею и Иоанну, два – Марку и Луке, спутникам апостолов Петра и Павла. Большинство его цитат и реминисценций ближе всего подходит к текстам нашего первого Евангелия; но есть у него места, указывающие, что он знал и признавал и прочие три. Из данных евангельской истории у Юстина (в сохранившихся подлинных сочинениях) упоминаются: родословие Иисуса Христа от Давида и Адама, благовещение и зачатие от Духа Святого, ценз Квириния, поклонение волхвов, бегство в Египет; деятельность Иоанна Крестителя, крещение Иисуса Христа, искушение в пустыне, избрание и отправление апостолов на проповедь; чудеса и проповедническая деятельность, общение с мытарями и грешниками, борьба с фарисеями; предсказание о Своей смерти, вход в Иерусалим, изгнание торжников, установление евхаристии, взятие на суд, распятие, воскресение и вознесение на небо. На третье Евангелие указывают: упоминания о неплодии матери Предтечи, Елисаветы, о цензе Квириния; определение возраста Иисуса Христа при начале проповеди; упоминания о посланничестве 70-ти учеников, о кровавом поте в Гефсимании, отправлении Иисуса Христа Пилатом на суд к Ироду. Евангелие от Марка представляет слишком мало ему одному принадлежащих известий; однако, Юстин приводит, например, прозвание Воанергес (данное Спасителем сынам Заведеевым), о котором упоминается только у Марка. Много было споров о том, знает ли Юстин Евангелие от Иоанна. Дело в том, что у Юстина нет упоминаний о фактах евангельской истории, передаваемых только здесь; но реминисценций из гомилетической части (речей) насчитывают около тридцати, и при том одна из них так типична, что отрицать связь очень трудно. Вот она (Apologia I, 61): Καὶ γὰρ ό Χριστὸς εἶπεν· ἄν μὴ ἀναγεννηϑῆτε, οὐ μὴ εἰςέλϑητε εἰς τὴν βασιλείαν τῶν οὐρανών· ὅτι δὲ καὶ ἀδύνατον εἰς τὰς μήτρας τῶν τεκουσῶν τοὺς ἅπαξ γενομένους ἐμβῆναι φανερὸν πᾶσιν ἐστίν, то есть: «Ибо и Христос сказал: если вы не родитесь вновь, не войдете в царствие небесное; а что однажды родившимся невозможно войти в утробы родивших, ясно всякому».

Читая это, всякий припомнит Иоанна гл. 3, ст. 3–5: Ἀπεκρίϑη Ἰησοῦς καί εἶπεν αὐτῷ. ἀμήν ἀμήν λέγω σοι. ἐάν μή τις γεννηϑῇ ἄνωϑεν, οὐ δύναται ἰδεῖν τήν βασιλείαν τοῦ ϑεοῦ. Λέγει πρός αὐτόν ὁ Νικόδημος. πῶς δύναται ἄνϑρωπος γεννηϑῆναι γέρων ὤν; μή δύναται εἰς τήν κοιλίαν τῆς μητρός αὐτοῦ δεύτερον εἰςελϑεῖν και γεννηϑῆναι; то есть: «Отвеща Иисус и рече ему: аминь, аминь глаголю тебе, аще кто не родится свыше, не может видети царствия Божия. Глагола к нему Никодим: како может человек родитися стар сый; еда может второе внити во оутробу матери своея и родитися?».

На чьей стороне тут заимствование, не может быть сомнений теперь, когда существование четвертого Евангелия в первой четверти второго века удостоверено вполне твердо новыми данными, которые будут указаны ниже.

Еще древнее Юстина мы встречаем двух друзей епископов – Поликарпа смирнского и Папия иерапольского. От первого сохранилось коротенькое послание, подлинность которого когда-то оспаривалась без всяких объективных оснований, исключительно за тем, чтобы не признавать удостоверяемых им посланий Игнатия Богоносца. Тут встречаются такия места: «Просите всевидящого Бога, да не введет Он вас во искушение, ибо дух бодр, но плоть немощна», или: «Кто не исповедует Иисуса Христа, во плоти пришедшего, тот антихрист». Последняя фраза стоит в первом послании Иоанна (цитированном, по Евсевию, и Папием), принадлежащем, без всякого сомнения, автору четвертого Евангелия, кто бы он ни был. Поликарп родился не позже 69 года по Р. X., так как заявил пред римскими властями в феврале 155 года, что уже 86 лет служит Господу Иисусу; послание написано им около 115 года, по поводу мученичества Игнатия Богоносца. Его современник и друг (ἐταῖρος, по Иринею) Папий, написал сочинение Λογίων κυριακῶν ἐξηγήσεις в пяти книгах. Это сочинение было известно не только Иринею, но и при Евсевии вовсе не было редкостью; есть спорные следы его существования еще в IX и даже XVI веке3. Текстов комментированных Папием изречений до нас не дошло; но если ни один читатель до V или даже до IX века не нашел в них ничего особенного, то, надо полагать эти тексты были обычные, общеизвестные с Иринея, то есть наши евангельские. Сочинение Иринея Άνατροπή τῆς ψευδωνύμου γνώσεως все построено на мысли, что гностицизм есть учение лживое, потому что оно новшество; а гностики разных толков опирались особенно охотно на Иоанново Евангелие. Теперь представим себе, что ни Поликарп, ни Папий не знали, или не признавали подлинным Иоанново Евангелие; как в таком случае объяснить, что у Иринея, всю жизнь сознававшего себя учеником Поликарпа и читавшего полного Папия, нет и тени сомнения в его принадлежности ученику, возлежавшему на груди Иисуса? Наконец укажем на то, что у Иринея, в ссылках на «древних пресвитеров» встречается текст: «в дому Отца Моего обители многи суть», при чем слова эти признаются несомненно подлинными словами Христа. Гарнак в тщательном исследовании сделал весьма вероятным, что эти иринеевы «пресвитеры» ничто иное, как форма цитации папиева сочинения, и таким образом доказал, что Папий знал и цитировал четвертое Евангелие. Еще раньше находим реминисценции из всех четырех Евангелий у Игнатия Богоносца (послания; † 116–117); напечанное в 1883 году «Учение двенадцати апостолов» полно более или менее близких цитат из Евангелий, не исключая четвертого. Особенно интересно тут пользование прощальною беседой Спасителя с учениками и первосвященническою молитвой Его в евхаристических молитвах: Христос назван здесь дарованною от Бога лозой Давидовой, верующие взывают к Богу πάτερ άγιε, как только у Иоанна гл. 17, ст. 11, и просят Его сойти к ним и сотворить в сердцах их обитель и т. д. «Учение двенадцати апостолов» рисует внутренюю жизнь христианской общины такою, какою она является в письме Плиния к Траяну (111–113 г.): евхаристия здесь тесно связана с агапами, или вечерями любви, тогда как уже у Юстина мученика они разделены вполне ясно. В посланиях Климента римского (в конце правления Домициана) и псевдо-Варнавы (при Нерве) есть параллели с синоптиками, особенно с Матфеем.

Таковы наиболее важные и ясные свидетельства литературы, по называющия нам, что с этой стороны нет препятствий относить наши синоптическия Евангелия к первому веку, а Иоанново – приблизитительно к 100-му году. Но, конечно, этим вопрос далеко не решен. Древность ведь еще не то, что подлинность; и самая подлинность не ручается еще за достоверность. Теперь мы посмотрим, нет ли в самих Евангелиях, в их содержании, способах литературного изложения и рукописного предания, данных, исключающих эту подлинность и достоверность.

II

В доказательство того, что наши Евангелия составлены лишь на основании устной или письменной проповеди лиц, имена которых значатся в заголовках, указывают иногда на выражения: κατά Ματϑαῖου, Μάρκου и т. д., то есть Евангелие по Матфею, Марку и т. д. Такое толкование неправильно. Κατά означает тут ту мысль, что Евангелие есть собственно Евангелие Христово, а Матфею, Марку и пр. принадлежит лишь изложение его. Второе Евангелие (древнейшее, по мнению многих) так и начинается со слов: «Начало Евангелия Иисуса Христа, Сына Божия». Можно сравнить заглавие «учения двенадцати апостолов»: Διδαχή κυρίου διά τῶν δώδεκα άποστόλων τοῖς ἔϑνεσιν, то есть учение Господа чрез двенадцать апостолов (преподанное, изложенное) языкам.

Первое синоптическое Евангелие единогласно признается церковным преданиеме не за подлинник, а за перевод творения апостола из двенадцати, мытаря Левия или Матфея, первоначально написанного на еврейском языке. Спрашивается: есть ли основание предполагать иное его происхождение, и если нет, то насколько точен наш перевод.

Прямых средств доказать, что никакое другое его происхождение, кроме указанного преданием, невозможно, мы не имеем, так как его семитического оригинала нет и не было уже при Оригене; однако вообще на семитический оригинал указывает немало гебраизмов (или арамаизмов?) нашего текста. Думать все-таки, что эта основа не Матфеева запись, а какая-то другая, нет никаких причин. Если перед нами подлог, то непонятно, почему в псевдонимы избран такой сравнительно малоизвестный апостол. Апокрифическая литература второго века подтверждает это соображение. Не менее пяти действительно псевдонимных сочинений, в том числе одно Евангелие, носят имя Петра, и это понятно; существует «Евангелие Никодима», содержащее подробный рассказ о судопроизводстве над Спасителем у Пилата и о сошествии Иисуса Христа в ад, – знатному и тайному ученику Христову естественно было

приписать знание того и другого; есть протоЕвангелие Иакова, брата Господня, говорящее об обстоятельствах рождения Спасителя, что тоже вполне естественно. Но почему бы в жизнеописатели Спасителя авторы или автор 1-го Евангелия взяли именно Матфея, и при том тогда, когда подлинное произведение апостола существовало, непонятно. Далее, в Кесарии палестинской, еще при Евсевии и позже при блаж. Иерониме, существовало и употреблялось особенно у назареев «Евангелие к евреям» на арамейском (по выражению Иеронима, сиро-халдейском) языке. От этого Евангелия сохранилось довольно много отрывков, из которых ясно, что это был другой, и при том весьма древний, извод того же произведения, от которого идет наше первое Евангелие: одно время блаж. Иероним даже думал, что Евангелие евреев и есть оригинальная запись Матфея. Что он ошибся, видно уже из того, что ни сами назареи, ни само Евангелие не выдавали его за оригинал Матфея, что, конечно, они бы сделали, если бы имели к тому возможность. Около 200 года возникло у евионитов-гностиков греческое Евангелие, которое они назвали «Евангелием двенадцати апостолов», но должны были прибавить: «изложенное чрез Матфея», конечно, потому, что их современникам и читателям истинный источник был очевиден; а сохранившиеся отрывки и отзывы святых отцов показывают, что это Евангелие было почти тождественно с нашим первым, но искажено рядом позднейших еретических наслоений. Так как никакого другого семитического Евангелия, кроме Матфеева, церковь никогда не знала, и оба известные нам самостоятельные его извода восходят к тому же оригиналу, как и наш канонический Матфей, то с этой стороны церковное предание выдерживает научную критику; и действительно, связи нашего первого Евангелия с произведением апостола Матфея не отрицают сколько нибудь серьезные ученые даже радикальнейшего направления.

Насколько тесна эта связь? За невозможностью прямого сличения приходится обращаться к древнейшему и единственному известию о Матфеевом подлиннике и его первоначальной судьбе, принадлежащему уже известному нам Папию и сохраненному текстуально Евсевием. Вот это известие (Церк. Ист. кн. III, гл. 39, § 16); Ματϑαῖος μεν оὖѵ τῇ ἑβραίδι διαλέκτῳ τά Λόγια συνεγράψατο, ἡρμήνευσε δ» αὐτά ὡς ἧν δυνατός ἔκαστος; το есть: «Итак Матфей составил на еврейском наречии сборник изречений (Господа), переводил же их всякий, как мог». Нам неизвестно, в какой связи стояли эти слова у Папия, и потому нельзя решить, о какой эпохе говорится во второй половине известия; но весьма вероятно, что тут, как и (несомненно) в заметке о Марке, о которой речь будет ниже, он говорит со слов лица, которое зовет «учеником Господа, пресвитером Иоанном», и на которое часто ссылается, как на лично ему знакомый, большой авторитет; лицо это было еще в живых, когда Папий накоплял материалы для своего труда. Как «ученик Господень», Иоанн вряд ли мог быть в живых позже, например, 110 года; следовательно, если прошедшее время «переводил их всякий, как мог» принадлежит ему, а не Папию, то им указывается на время около 100 года или еще раньше (речь идет, вероятно, о частичных переводах для употребления при проповеди и богослужении). Значит в 80–100 годах, если говорит Иоанн, или даже в 100–120, если говорит Папий, одного общепринятого в церкви перевода апостола Матфея еще не было, хотя вполне возможно, что и наш перевод уже существовал тогда наряду с другими; особенно вероятно это в виду буквального подчас сходства наших текстов с цитатами Климента, Варнавы, Игнатия. Но более того: может быть, пресвитер Иоанн у Папия говорил о временах, уже с его точки зрения давнопрошедших – первых временах по написании оригинала апостолом Матфеем; и тогда наш перевод, общепринятый, но безыменный, следовало бы скорее всего признать за свод этих отрывочных и древнейших переводов, сделанный, может быть, уже около 70 года.

Но может быть наш текст нельзя признать за точный перевод Матфея в виду того, что по Папию Матфей записал λόγια – речи, беседы, а наш текст содержит, кроме бесед, много повествований исторического характера? Возражению нельзя отказать в серьезности и объективности; но и решительным назвать его нельзя. Не вполне ясно, передает ли Папий точное заглавие апостольского сочинения, или от себя характеризует его главное содержание. Во втором случае – мы знаем, что в употреблении понятия λόγια Папий неточен: в своей заметке о Марке – он сперва говорит, что Марк записал τά ὑπό τοῦ Χριστοῦ ἢ λεχϑέντα ἢ πραχϑέντα (сказанное и сделанное Христом), а далее содержание той же самой записи характеризует, как только λόγοι – речи. В первом случае надо иметь в виду, что заглавие, для уразумения его смысла, надо перевести на еврейский (или арамейский) язык; и всего вероятнее4, что оно звучало там «сефер дибрэ Иешуа» (יֵשׁוּעַ רִּבְרֵי םֵפֶר); таково стереотипное заглавие еврейских канонических и послеканонических книг биографического содержания; רָּבָר значит не только «речь, слово» (λόγιον), но (Sing. и Plur.) шире – acta, деяния, история (1 Царств 11, 41; 1 Парал. 27, 24 и т. д); так называются по преимуществу такия деяния, которые, так сказать, кульминируют в λόγιον – изречении; впрочем, есть дибрэ и чисто повествовательные. Характер дибрэ вообще позволяет утверждать, что все наше Евангелие от Матфея могло бы называться по еврейски רִּבְרֵי ישׁוּעַ; и уже решительно никаких препятствий нет считать за таковые сплошь всю середину его, от гл. 3, ст. 1 до гл. 26, ст. 13, где на речи, в точном смысле слова, приходится 75% всего текста, а с присоединением неразрывно связанных с изречениями рассказов 86%, и только 14% остается на повествование о чудесах Спасителя и прочих событиях Его жизни (преображении, входе в Иерусалим и т. д.). Следы семитического оригинала в наших источниках евангельской истории указываются специалистами на всем ее протяжении, от родословия Спасителя до вознесения; но, хотя, как сказано, רִּבְרֵי ישׁוּעַ могли обнимать всю эту историю, ученого, принимающого для истории детства и страданий Спасителя особые источники, мы не можем обвинять в произвольности. Дает ли наш греческий Матфей все дибрэ оригинального – увидим ниже; а теперь остановимся на вопросе, должны ли мы в нем признать, с объективно-научной точки зрения, какия-либо искажения, добавления или другие переделки. Главные доводы, приводимые в пользу этого взгляда, суть:

1)   Апостол Матфей был гораздо более строгим иудеем, чем выходит по нашему Евангелию.

2)   В тексте есть предсказания, выдающия, что данные стихи, если не главы, составлены после 70-го года.

3)   Так как чудес нет, а наше Евангелие описывает их множество, то оно не может быть точным воспроизведением повествования очевидца.

Я убежден, что все три довода не имеют значения не толькодля верующого христианина, но и для объективной науки.

1)   Об отношениях апостола Матфея к иудаизму мы ничего не знаем, но знаем, что он был мытарь, и что Христос сам кончил резким разрывом с фарисеями; воспринять этот разрыв в свое миросозерцание для Матфея было, думается, легче, чем для любого из прочих апостолов.

2) Оставляя в стороне богословский вопрос о пророческом даре Спасителя, подумаем, мог ли Он, с обычной человеческой точки зрения, сделать, а апостол Матфей записать те пророчества, которые стоят в нашем Евангелии (и в прочих). Предсказаний Спаситель делает тут всего три. Первое – о Своей смерти и воскресении – приписать Христу, если бы оно и не было Им сделано, мог сам апостол Матфей, видевший смерть и веровавший в воскресение Христа; второе, о кончине мира, ни в каком случае не vaticinium post eventum, и одинаково могло быть приписано (если приписано) Христу и в 40-х, и 70-х годах первого века; даже скорее нужно было бы ожидать, что редактор 70-х годов строже отделит падение Иерусалима от кончины века, чем как это сделано (по мнению весьма многих читателей) в нашем Евангелии; наконец, третье предсказание, о разрушении храма и Иерусалима, в 30-м году нашей эры мог сделать, решаюсь сказать, и не Богочеловек: политическое положение Иудеи относительно Рима едва ли оставляло сомнение насчет грозящей катастрофы, для всякого, кто отрешился бы от ходячого понятия о Мессии, как сверх-естественно могучем царе и завоевателе. Можно повторить здесь слова Фр. Бласса (в его предисловии к изданию Евангелия от Луки римской редакции): At sunt aliorum vaticinia ante eventum non modo litteris, sed etiam typis mandata; и к его ссылке на детальное предсказание Савонаролой разграбления Рима, напечатанное в 1496-м и исполнившееся в 1527-м году, присоединить предсказание Герценом франко-прусской войны с ее результатами, напечатанное в 1868 г. (Н. Страхов, Борьба с Западом, книжка 1, стр. 138–144), когда, по общему мнению, вторая империя стояла незыблемо.

3)   То же почти скажем и на счет чудес. Не в том ведь теперь дело, есть они, или нет; а в том, есть ли люди, искренно верующие, что они были их очевидцами. А что такие люди есть и были, никто не станет спорить; и что апостолы веровали в чудеса Спасителя, тоже отрицать невозможно. Величайшее из этих чудес – воскресение Самого Спасителя – краеугольный камень всей их деятельности. Апологет Квадрат в 125-м году утверждает, что он лично знал лиц, исцеленных и воскрешенных I. Христом. Итак несомненно были лица, по крайней мере выдававшия себя за очевидцев чудес Христовых, и даже за объекты их. Ириней и Ориген утверждают, что чудеса в церкви совершаются еще в их времена; что же, и их сочинения искажены или подложны?

Резюмируя сказанное, мы найдем, что если приступить к оценке нашего первого Евангелия, отрешившись от всяких предвзятых представлений о сущности первоначального христианства и о личности апостола Матфея, то оказывается следующее: возможно, что наш Матфей есть просто точный перевод семитического сочинения апостола Матфея, сделанный и широко распространенный уже в I веке; возможно также, что главы 1 и 2 присоединены сюда из другого5 сочинения, так же как и рассказ о страданиях, смерти и воскресении; возможно наконец, что главы 3–26 нашего Евангелия дают не все дибрэ оригинала и в другом порядке, чем было там. Вот все отступления от предания, если не вынуждаемые, то хоть допустимые научною критикой; идти дальше – значит впадать в произвольность.

Перехожу к Евангелию от Марка. Древнейшее описание его дается тем же Папием уже несомненно со слов «пресвитера» Иоанна, и сохранено тем же Евсевием (Церк. Ист. III, 39, 15). Вот оно:

Μάρκος οὖν ἑρμηνευτής Πέτρου γενόμενος ὅσα ἐμνημόνευσε ἀκριβῶς ἔγραψεν, οὐ μέντοι τάξει, τά ὐπό τοῦ Χριστοῦ ἢ λεχϑέντα ἢ πραχϑέντα. Οὒτε γάρ ἢκουσε τοῦ κυρίου οὔτε παρηκολούϑησεν αὐτῷ, ὕστερον δέ, ὡς ἔφην, Πέτρῳ, ὃς πρός τάς χρείας ἐποιεῖτο τάς διδασκαλίας, ἀλλ» ὀυχ ὥσπερ σόνταξιν τῶν κροιακῶν ποιούμενος λόγων, ᾥστε οὐδέν ἢμαρτεν Μάρκος οὓτως ἔνια γράψας ὡς ἀπεμνημόνευσεν. ἑνός γάρ ἐποιήσατο πρόνοιαν, τοῦ μηδέν ὧν ἤκουσε παραλιπεῖν, ἢ ψεύσασϑαΐ τι έν αὐτοῖς.

Это значит (шероховатости слога принадлежат оригиналу): «Итак Марк, став (или:·быв) переводчиком Петра, все, что запомнил, тщательно написал, отнюдь не по порядку, то, что сказал или сделал-Христос. Ибо он не слушал Господа и не следовал за Ним, но позднее, – как я сказал, – за Петром, который сообразуясь с потребностями(данного, случая), делал проповеди, а не как бы в порядке составляя сборник Господних слов, так что ничуть не погрешил Марк, так иное написавши, как запомнил; потому что он заботился только об одном: как бы ничего из слышанного не опустить или не исказить что либо в нем».

Итак, Марк записал дела и речи Сиасителя по проповедям Петра апостола, которого сопровождал в качестве переводчика. Это упоминание о его роли переводчика заставляет думать, что оригинал Марка был не на родном языке его и Петра, а на одном из тех, на которые ему приходилось переводить, то есть, на греческом или на латинском. Где и когда составлена Марком его запись, из приведенного отрывка не видно; позднейшее предание говорит, что это было в Риме, и притом еще при жизни апостола Петра; но так как подробности события передаются противоречиво, то надо признать, что на деле оно могло произойти и после его кончины. Думать, что запись, о который говорит Папий, не наш Марк, оснований нет. Есть в нем, напротив, следы влияния апостола Петра – как вообще, в стремительной краткости и художественной наглядности повествования, так и в частностях: например, во втором Евангелии опущена похвала, возданная Спасителем исповеданию Петра (Мф. 16:17–19), но зато с большою подробностью рассказано о его отречении; есть также указания и на то, что оно расчитано на римскую публику; здесь, например, подробно описываются фарисейския омовения (гл. 7, ст. 3–4), что для верующих от обрезания было бы лишнее; встречаются латинские термины – λεγέων, κωδράντης, σπεκουλάτωρ, κεντυρίων; упоминается, что Симон Киринеянин, несший крест Спасителя, есть отец Александра, и Руфа, – а Руф упоминается апостолом Павлом в числе римских христиан. Недоумение может возбуждать только то, что по Папию Марк записал дела и речи Спасителя «Отнюдь не в порядке». Приблизительный хронологический порядок соблюден во втором Евангелии не хуже, чем у Матфея. Недоумение разрешается, если мы вспомним, что говорит ведь не Папий, а «ученик Господа, пресвитер» Иоанн; такое авторитетное лицо могло так, высказаться о порядке рассказа Марка по сравнению не с другим писанным Евангелием, а с лично ему известным, точным порядком событий. Что касается приблизительного согласия порядка Марка, Матфея и Луки, то в объяснение этого факта я не затруднился бы признать, что безпорядочная первоначальная запись Марка была затем приведена в хронологический порядок по Матфею, или даже по Луке, и так получила свой теперешний вид, если бы Б. Вейсс («Das Магkus-evangelium u. seine synoptischen Parallelen», 1872) не сделал весьма вероятным, что, напротив, повествовательная и хронологическая часть нашего Матфея и отчасти Луки зависят от нашего Марка.

Итак, второе каноническое Евангелие есть оригинал или перевод с латинского записи, составленной в Риме, по проповедям апостола Петра, его спутником и переводчиком Марком, вероятно в 60–70 годах.

Автор очень заботился о точном воспроизведении отдельных рассказов Петра, но располагать их строго хронологически не мог и даже не старался. Из него, может быть, взят порядок Матфеева Евангелия, которое следовательно, тоже не претендует ни на полноту, ни на хронологическую точность; следовательно, если бы с этих сторон в двух наших первых Евангелиях нашлись пробелы и ошибки, это бы отнюдь не подорвало нашего доверия к точности передачи ими отдельных событий и речей: ничего нет удивительного, если они не дают того, чего давать и в виду не имели.

Но может быть все-таки не лишено интереса, насколько их исторические данные оказываются сами по себе достоверными. Я возьму для этого два примера, которые выберу намеренно не из евангельской истории в точном смысле, а из ее обстановки, так как здесь, в вопросах второстепенных для евангелистов, ошибок ожидать можно всего скорее, и вместе есть возможность объектнвными данными доказать их. Для евангельской истории таких внешних поверочных средств не существует, и безконечная полемика по поводу так называемых противоречий в Евангелиях самой своей историей доказала свою безплодность.

   В пример очевидного мифа у Матфея нередко приводится его известие об избиении вифлеемских младенцев. Этого известия нет в других источниках, хотя Иосиф Флавий именно последние годы Ирода Великого описывает весьма подробно. Но дело в том, что числа (14.000) убитых детей в Евангелии нет, и преданием эта цифра несомненно преувеличена. Весь вифлеемский округ около времени Рождества Христова считал всего приблизительно 2.000 населения; смертность в местностях даже с дурными гигиеническими условиями, например, в больших городах, составляет 35–40 человек на тысячу в год; рождаемость бывает обыкновенно несколько выше; значит за два года число всех родившихся в Вифлееме детей было не более, как 160–200, и детей-мальчиков от двух лет и ниже надо считать не тысячами, а разве десятками. А избиение нескольких десятков детей могло потонуть в бездне казней и бунтов, наполняющих последние годы правления Ирода; и мы не имеем права считать евангельское известие фантастячньм только потому, что оно одиноко.

Второй пример. В рассказе о смерти Иоанна Крестителя Матфей и Марк, кажется, допустили ошибку, назвав Иродиаду женой Филиппа: до брака с Иродом Антипой она была замужем за Иродом, сыном Ирода Великого и Мариаммы из рода Гасмонеев (впрочем, может быть, его звали Иродом Филиппом). Но главное возражение против их рассказа оказывается, по исследованиям А. Гутшмида (см. Litterarisches Centmlblatt, 1874, ст. 522, рецензия на Бранна «Die Sohne des Herodes»), несостоятельным. Оно состоит в том, что дочь Иродиады, Саломия, пленившая Антипу пляской, названа у Марка κοράσιον (девушка-подросток), тогда как в 28—29—м году она-де была уже в летах. Последнее утверждали, опираясь на то, что Саломия была замужем за тетрархом Филиппом, который умер в 34-м году от Р. X., имея около 55-ти лет от роду. Но когда Филипп женился на Саломии, мы не знаем; зато знаем, что после его смерти она вышла вторично замуж за Аристовула (сына Ирода халкидского), родившегося не раньше 14-го года по Р. X., и имела от этого брака троих детей. Ясно, что второй, а не первый муж соответствовал ей по возрасту; следовательно, нет ничего невозможного, что в 28-м году ей было лет 15–16, а затем она вышла, имея от роду около 20-тй лет, за 50-летнего Филиппа.

Эти примеры должны бы научить нас не торопиться с приговорами над евангельскими известиями, возбуждающими теперь недоумения: весьма может быть, что еще не в одном случае при дальнейшем ходе исследования ошибочным окажется не евангельское повествование, а наши представления о его предмете.

III

При решении вопроса об авторе и времени написания третьего канонического Евангелия наилучшую почву дает оно само и его отношения к книге деяний апостольских и к трем прочим Евангелиям.

Автор этого Евангелия, кто бы он ни был и когда бы он ни жил, несомненно одно лицо с автором «деяний»; сам он смотрит на эти свои книги, как на два отдела одного целого, которое должно было дать некоему Феофилу (имя, может быть, и фиктивное), образованному и знатному (ϰράτιστος) христианину, изображение деятельности Иисуса Христа и апостолов, особенно Павла, удовлетворяющее всем научным и литературным требованиям своего времени. Блестящий, классический язык его (где он не переводит, а пишет от себя), точность и тщательность его хронологических, географических и юридических указаний, стройная, ясная планировка целого – все это показывает нам в авторе лицо, вполне достойное взятой им на себя задачи (Теодор Моммзен, Курциус и эдинбургский профессор Ramsay ставят его, как историка, весьма высоко; последний приравнивает его, ни более ни менее, как к Фукидиду – высшая похвала, какую можно воздать античному писателю данной области).

Из этих «двух книг к Феофилу» Евангелие по времени написания предшествовало «деяниям». «Первую мою книгу, Феофил (говорит автор в предисловии «деяний»), я написал обо всем, что делал и чему учил Иисус, с самого начала вплоть до дня, в который он вознесся, препоручив чрез Духа Святого дальнейшее избранным им апостолам». Содержание Евангелия вполне соответствует этому указанию. Итак повторяем: третье Евангелие написано автором «деяний апостольских», и при том раньше последних. А в «деяниях» автор, впервые в гл. 16, ст. 106, а затем с гл. 20, ст. 5, почти постоянно говорит о ап. Павле и его спутниках в первом лице – ἡμεῖς (мы); и эти последния главы, начиная с 16-ой, по необычайной подробности и наглядности рассказа никаких сомнений не оставляют, что действительно говорит очевидец, что перед нами путевой дневник (прочтите, например, описание крушения у о. Мальты корабля, везшего автора и ап. Павла в Рим, гл. 27). Итак, по крайней мере, эта вторая половина «деяний» составлена спутником ап. Павла, и едва ли позже 63-го года, каковым годом повествование «деяний» оканчивается. А так как нет никаких данных, что первые главы принадлежат другому автору, то выходит, что все «деяния» писаны в 63-м году, и Евангелие, следовательно, еще раньше, то есть, едва ли не раньше нашего Матфея и даже Марка. Так это и принимала христианская древность, видевшая в словах ап. Павла ϰατά το εὐαγγέλιον μου (Рим. 2:16; 2Тим. 2:8) ссылку на наше третье Евангелие, и так это принял филолог-эллинист, Фр. Бласс, в самое последнее время подаривший нам прекрасные издания обеих книг к Феофилу в им восстановленной, так назьваемой римской, редакции7. По его мнению, обе редакции, римская и антиохийская, принадлежат самому Луке; сначала явилось антиохийское (обычное) издание Евангелия, около 55-го года; затем римское издание деяний и римское издание Евангелия в 63-м или 64-м году; потом антиохийское издание деяний уже после 64-го года8.

Одвако, большинство ученых находят, что само Евангелие представляет данные, исключающия такое раннее его происхождение; и надо признать, что их доводы вынуждают, если не отказаться от хронологии Бласса, то во всяком случае допустить возможность другой. В предисловии к Евангелию говорится следующее: «Так как уже многие взялись за восстановление (ἀνατάξασθαι) повествования о совершившихся среди нас событиях, как их нам передали те, кто с самого начала были самовидцами и служителями Слова; то и я решил, тщательно проследив все с начала, по порядку описать (их) тебе, державный Феофил, чтобы ты убедился в достоверности повествования, слышанного тобою в виде устной проповеди».

Итак, наш автор – не самовидец и не изначальный служитель Слова, а историограф, имевший перед собою уже несколько евангельских повествований, прямо или косвенно восходивших к самовидцам9. Это, конечно, ничуть не мешает признавать автором Луку, антиохийского врача, принявшего христианство не позже 52-го года, а может быть даже в 42-м; но в 55-м году большинство апостолов было еще в живых, и евангельская письменпость вся ограничивалась, сколько мы знаем, семитическою записью апостола Матфея, так что сам Бласс отказывается определенно отвечать на вопрос, кого же Лука разумеет под своими «многими» предшественниками. Между тем подробное сличение параллельных мест третьего Евангелия со вторым и первым делает весьма вероятным, что Лука пользовался и нашим Марком, и семитическою записью апостола Матфея, и нашим каноническим Матфеем; если так, то третье Евангелие написано около 80-го года; а так как «деяния» составлены после, то значит в своих обеих редакциях они явились еще немного позднее, при чем автором включена была в разсказ его давнишняя запись 63-го года.

Но, могут нас спросить, не возникли ли обе эти книги гораздо позже? не отличен ли автор их от автора путевого дневника «деяний» гл. 16–28, спутника апостола Павла? На первый вопрос мы должны отвечать решительным отрицанием: нет, много позже 80-го года «книги к Феофилу» не могли возникнуть; а с опровержением этого мнения и второе лишается объективных оснований и с ними – права на внимание со стороны науки (первый вопрос я потому не считаю незаконным, что ясных цитат из Луки неизвестно раньше Маркиона, свидетельство которого не возводит нас дальше с. 130-го года). Дело в том, что каковы бы ни были Евангелия – несомненно, что в числе их не было Евангелия от Иоанна. Что наш ученый автор упустил из вида или игнорировал такое произведение, и предполагать странно; он мог им пользоваться, мог, хотя бы прикрыто, полемизировать с ним (напоминаю, что намеренно оставляю в стороне богословския соображения, обязательные лишь для верующого), – например в хронологических вопросах, – но ничего подобного нет: третье Евангелие не имеет к четвертому просто-таки никакого отношения, вовсе не знает его. А так как существование четвертого Евангелия в первой четверти второго века достоверно, то достоверно и то, что третье возникло не позже последних десятилетий первого. На то же время указывает и характерное отношение автора к языческой власти: у него нет никаких намеков, что эта власть враждебна церкви; напротив, она не раз выступает в его рассказе в пользу ее представителей против иудеев, и автору неизвестно иное ее отношение. Так как отвратительные казни 64-го года до конца I века осуждались самими римлянами, как злая прихоть тирана и только, то на оценку истинных взаимоотношений христиан и государства они не оказали влияния; но после домициановых казней из-за fiscus judaicus и отказа следовать культу Кесаря враждебное отношение государства определилось уже недвусмысленно.

Таким образом третье Евангелие и деяния писаны если не в 55–65 годах, то не позже периода 75–93 года. Принимая последний срок, мы вовсе не обязаны отказаться от авторства Луки, если только не будем считать его гибель в 64 году за что-то фатально необходимое. Пролог к Евангелию начала III века дает Луке 74 года жизни, и говорит, что он скончался мирно, в Вифинии10. Года рождения его мы не знаем; но если он принял христианство даже в 42-м году, то все-таки весьма возможно, что родился в 20-м или даже в 25-м умер между 94-м и 100-м; и следовательно вполне мог писать в указанный срок.

Источники нашего автора были свежи и изложение его должно быть уже по одному этому драгоценно для нас. Но мы знаем, что он не только воспроизводит свои источники, а стремится еще к критической обработке их, хочет создать хронологический порядок событий, воспроизвести историческую обстановку, на что намекает в предисловии и что выполняет в изложении. Насколько удачно выполнена эта работа? Можно ли положиться на результаты автора? И здесь, как и в первых двух Евангелиях, пробные известия для проверки следует брать не из евангельской истории в собственном смысле, а из ее обстановки, по понятной причине: поверочных средств, кроме других Евангелий, не оказывается, а Матфей и Марк на τάξις (которую мы хотим испытать у Луки) заведомо не претендуют. Я возьму в пример известие Луки о цензе Квириния (или, правильнее, Квирина), потому что эта crux interpretum в настоящее время, кажется, окончательно преодолена, и результат получен вполне определенный.

« Ἐγένετο δέ ἐν ταῖς ἡμέραις ἐκείναις, ἐξῆλθε δόγμα παρά Καίσαρος Αὐγούστου ἀπογράφεσϑαι πᾶσαν τήν οἰκουμένην. αὕτη ἡ ἀπογραφή πρώτη ἐγένετο ἡγεμονεύοντος τῆς Συρίας Κυρηνίου. καί έπορεύοντο πάντες ἀπογράφεσϑαι ἓκαστος εἰς τήν ἰδίαν πόλιν. ἀνέβη δέ καί Ἰωσήφ ἀπό τῆς Γαλιλαίος ἐκ πόλεως Ναζαρέτ, εἰς τήν Ίουδαίαν, εἰς πόλιν Δαβίδ ἣτις καλεῖται Βηϑλεέμ, διά τό εἶναι αὐτόν ἐξ οἴκου καί πάτριᾶς Δαβίδ, ἀπογράψασϑαι σύν Μαριάμ » и т. д. (Лк. 2:1–5). Это значит: «Произошло же в те дни, вышло повеление от кесаря Августа переписать всю вселенную. Эта перепись первая была, когда Сириею правил Квириний. И все, чтобы записаться, отправлялись каждый в свой город. Пришел же и Иосиф из Галилеи, из города Назарета, в Иудею, в город Давидов, который, зовется Вифлеем, чтобы записаться с Мариам (потому что он был из дома и родины Давида)».

По третьему Евангелию рождение Иоанна Предтечи было возвещено Захарии «во дни Ирода, царя иудейского» (гл. 1, ст. 5); в шестой месяц после того было благовещение Пресвятой Деве Марии (гл. 1, ст. 26); стало быть по крайней мере за 15 месяцев до Рождества Христова царем предполагается Ирод Великий. Но несомненно, что и в разбираемых стихах ἡμέραι ἐκεῖναι указывают также на время правления Ирода: 1) если бы Лука предполагал за эти 15 месяцев перемену правления, то конечно намекнул бы на это хоть словом; обозначить царя, при котором было видение ангела Захарии, и не указать, что при гораздо важнейшем событии – рождении Иисуса Христа – правитель страны был уже другой, было бы очень странно 2) по гл. 3, ст. 1 и 23 Иисусу Христу, во время крещения, в 15-й год правления Тиверия, только что исполнилось 30 лет; значит он родился, по. Луке, в 750 году от основания Рима, если года соправительства Тиверия идут в расчет, или в 752, если они не считаются; Ирод Великий скончался в 750 (или 751) от основания Рима, вскоре после 12-го марта, до пасхи (между 1 и 14-м нисана); таким образом второй счет выводит нас за время его правления; но в таком случае 3) не только ясное указание Матфея гл. 2, .ст. 1 придется отвергнуть, но и весь его дальнейший рассказ (о бегстве святого семейства в Египет и возвращении оттуда теряет смысл. Если мы признаем это, то в разбираемом известии о переписи нельзя, кажется, отрицать неточности, именно: при жизни Ирода Великого Квирин не был президом Сирии, так как восстание, происшедшее по поводу смерти Ирода, подавлял еще презид Квинктилий Вар (тот самый, который впоследствии погиб в Тевтобургском лесу). Вар правил в 6–4 году до нашей эры, до него, в 9–6 годах, Сентий Сатурнин, еще ранее – Титий, и следовательно при Квиринии Христос родиться не мог.

Но неточности не следует преувеличивать. Подробное исследование дела показало, что неточность эта – не только не грубая, а напротив, комбинация, вызвавшая ее у нашего автора, даже очень остроумна и свидетельствует о весьма подробном знакомстве его с обстоятельствами времени.

Подробности известия Луки, способные возбудить и возбуждавшия сомнения, суть:

1) Термин « ἀπογράφεσϑαι πᾶσαν τήν οἰκουμένην » может обозначать только всеобщую перепись. Таковой не было при Августе уже потому, что со времени союзнической войны цензы с целью раскладки податей в Италии стали невозможны; не было и общого провинциального ценза, потому что мы знаем наверное, что некоторые провинции в правление Августа никогда не были цензированы.

2) Частный провинциальный римский ценз в Иудее при Ироде Великом невозможен, так как Иудея была не провинция, а regnum socium.

3) Римский ценз был произведен в Иудее Квиринием, но не в 1-м, а в 7-м году нашей эры, то есть, 10–12 лет после рождества Христова; он не мог заставить Иосифа и Марию отправляться в Вифлеем, во-первых потому, что женщины не были обязаны присутствовать лично при переписи; во-вторых потому, что римские цензы производились не по родам и коленам, а или на местах жительства, или в главных городах conventus juridici.

Следовательно, утверждает критика, третье Евангелие не только делает хронологическую ошибку в 10 слишком лет в определении года ценза, но о способах производства его и о его государственном назначении имеет грубо-превратное понятие.

На это можно возразить следующее: первые главы Луки более чем какой-либо другой отдел Нового Завета носят печать своего семитического источника; возможно поэтому, что его πᾶσα οἰκουμένη = םִּל־הָאָרֶץ (кал-га’арец) то есть вся страна (Landschaft, χώρα)11. Если так, то у него нет речи о всеобщей переписи. Еще вероятнее, что нет у него речи о переписи с податными целями: ἀπογράφεσϑαι скорее указывает на статистическия цели; для переписи податной

служит термин άποτιμαν. А несомненно, что обширные географостатистические работы производились по желанию Августа в империи; памятником их осталась барельефная карта империи и commentarii к ней Агриппы, засвидетельствованные уже Цлинием Старшим.

Прочия возражения держатся очевидно на мысли, что Лука имеет в виду, описанную Иосифом Флавием перепись Квириния 7-го года по Рожд. Хр. Это была, по Иосифу, первая римская перепись в Палестине, и даже, как дело неслыханное, возбудила волнения в народе. Но Лука не говорит, что его перепись была произведена Квиринием, а только, что во время ее Квириний правил Сириею; а ближайшее исследование поставило, можно сказать, вне сомнений, что Квирин был legatus Augusti pro praetore в Сирии дважды, именно в 6—7—м и ранее, в 4—2—м году до нашей эры, то есть, что первый раз он вступил в должность полгода, много год после истинного Рождества Христова и смерти Ирода Великого. Доказательство дано Цумптом и принято такими учеными, как Моммзен и Шюрер12. Дело вот в чем. По Тациту и Страбону, наш Публий Сульпиций Квирин, после своего консульства в 12-м году до нашей обычной эры (742 г. от основания Рима), но до того времени, когда был приставлен в советники к Каю Цезарю в Армении, – а это произошло в 3-м году по Рожд. Хр., или в 756-м г. от основания Рима – победил племя гомонадензов в Тавре киликийском, за что получил триумф. Такую войну мог вести только презид какой-либо из соседних с племенем провинций, то есть: Азии, Памфилии, Галатии, Киликии или Сирии. Три первые не идут в расчет, так как в них вовсе не было легионов; Киликия же в это время составляла, кажется, annexum Сирии, и несомненно не была консулярною провинцией. Остается признать, что Квирин был президом Сирии когда-то в период между 742-м и 756-м годом от основания Рима. А так как за все эти года, кроме промежутка с конца 4-го по 2-й год до нашей эры или с 750—752—й год от основания Рима, президы Сирии известны нам поименно, то на Квирина остаются лишь они одни.

Вероятно ли, что около этого времени в Иудее производилась перепись? Во всяком случае в этом нет ничего невозможного, так как через 10 лет приходится первая достоверная перепись 7-го года, а десятилетие – один из обычных lustra римских провияциальных цензов. Вероятно ли, что она производилась по иудейскому обычаю (по родам и коленам), и должна была привлечь Иосифа и Марию в Вифлеем? Вполне вероятно, так как в 750—1—м году Иудея была regnum socium, и хотя приказ или равносильное приказу желание Августа могло вызвать к жизни факт переписи, ей вполне естественно было производиться по местному, а не по римскому обычаю. Имел ли Лука повод называть эту перепись первою и определять ее год именем презида Сирии? Имел, так как, в 750-м году временно, от смерти Ирода Великого до утверждения Архелая этнархом в Иудее, страной правил презид Сирии, и заметка Луки имеет может быть именно в виду исправить ходячее мнение, указав, что фактически эта перепись, а не ценз 7-го года, была первою римскою переписью в Палестине.

Словом, вся неточность у Луки сводится только к тому, что или презид Сирии указан на один год неверно – Квирин вместо Квинктилия Вара, или Рождество Христово поставлено в связь с событием, имевшим место на год, много – на два года позже. Во всем остальном мы не имеем возможности объявить рассказ Луки ошибочным; и если бы даже комбинация Луки о переписи в Палестине, по иудейскому обычаю, в 750–2 году, не подтвердилась 13), мы должны согласиться, что детальное исследование не подорвало ея, а наоборот, открыло в ней ряд тонких исторически-верных нюансов. Таков лестный аттестат, выданный Луке, как историографу, современным исследованием.

Почти повсюду в третьем Евангелии чувствуется семитический источник14; весьма много бесед и рассказов Луки близко соответствуют текстам Матфея, так что вероятность, что их общий источник суть «беседы» апостола Матфея, весьма велика.

Укажу пример, на котором общий семитический оригинал, по моему мнению, безусловно ясен 15). Матфея гл. 6, ст. 7 читаем: Προσευχόμενοι μή βαττολογήσητε ὣσπερ οἱ ἐϑνικοί. δοκοῦσι γάρ, ὅτι ἐν τῇ πολυλογίᾳ αὐτῶν εἰσακουσϑήσονται, то есть: «Молясь не говорите, лишнего как εϑνικοί; ибо они думают, что во многословии своем будут услышаны».

Римская редакция Евангелия от Луки (Blass, стр. 51) дает здесь (гл. 11, ст. 2): «Ὃταν προσεύχησϑε, μή βαττολογεῖτε ὡς οἱ λοιποί. δοκοῦσι γάρ τινες, ὅτι ἐν τῇ πολυλογίᾳ αὐτῶν εἰςακουσϑήσονται» то есть:

«Когда молитесь, не говорите лишнего, как λοιποί ибо некие думают, что во многословии своем будут услышаны».

«Учение двенадцати апостолов» дает здесь: μηδέ προσεύχεσϑε ὡς οἱ ὑποκριταί, ἀλλ» ὡς ἐκέλευσεν ὁ κύριος ἐυ τῷ εὐαγγελίῳ αὐτοῦ, то есть: и не молитесь как лицемеры, но как велел Господь в Своем Евангелии.

Тесная связь этих мест, ясная, как мы думаем, сама по себе, подтверждается особенно тем, что приведенная фраза повсюду служит введением к молитве Господней. Текст «учения двенадцати апостолов» тут вольно передает мысль Спасителя, почти буквально сохраненную у Матфея и Луки. Эти последние тексты разнятся собственно только в одном слове: вместо εϑνικοί Матфея у Луки римской редакции стоит λοιποί16.

"Εϑνικοί Матфея у нае переводится обыкновенно «язычники». Но со стороны Спасителя странно было бы предостерегать учеников от подражания язычникам; да и выставлять античного язычника в пример чрезмерно долгих, многословных молитв никак нельзя. Примером лицемерного благочестия и длинных словесных молитв, у Спасителя, можно сказать постоянно служат фарисеи (Марка гл. 12, ст. 40; Луки гл. 20, ст. 47; Матфея гл. 23, ст. 14); и что древнейшая община именно так понимала и данное предостережение, ясно из текста «учения двенадцати апостолов»; «лицемер» и «фарисей» для христианского мира – синонимы со времени знаменитого: «Горе вам, книжники и фарисеи лицемеры:» и «Берегитесь закваски фарисейской, которая есть лицемерие». Итак за ἐϑνικοί и λοιποί должны скрываться фарисеи. Ἔϑνος значит не только народ (язык), но также, и прежде всего, сообщество, братство, цех (ἐταιρία); отсюда ἐϑνικός тоже что ἑταῖρος – член сообщества, братчик. А стереотипное выражение, которое между собою употребляли фарисеи, было חִבֵרִים (хаберим), что значит 1) братчики 2) ближние (шабёр) 3), как установлено Нестле и проф. Д. А. Хвольсоном, просто – другие, прочие (λοιποί, ἄλλοι). Это слово חִבֵרִים и было вероятно употреблено Христом и стояло в общем семитическом оригинале нашего первого и третьего Евангелий.

Нο кроме множества параллельных нашему Матфею мест, у Луки есть весьма много рассказов, изречений и притч, которых нет ни у Матфея, ни у Марка; например, притчи о блудном сыне, о богатом и Лазаре, о фарисее и мытаре, о неправедном управителе и т. д.; этот новый материал сосредоточен преимущественно в главах с 9-й ст. 51 до 19-й ст. 11, где, описывается путешествие Спасителя из Галилеи в Иерусалим на Его последнюю Пасху (так называемый Reisebericht). Если не думать, что весь он почерпнут из устного предания или из неизвестных нам евангельских писаний, то естественнее всего считать источником теже же «дибрэ Иешуа» апостола Матфея; в таком случае придется думать, что наш Матфей – далеко не полный перевод оригинального.

IV

Итак, разбор (немногих, в сущности) бесспорных данных об авторах и времени происхождения синоптических Евангелий показывает, что наш взгляд на этот предмет может колебаться в следующих пределах. В лучшем для истории случае первое Евангелие есть перевод записи одного из двенадцати апостолов, именно мытаря Матфея, сделанный неизвестным автором или авторами едва ли позже 70-го года; второе – подлинник записанных Иоанном-Марком проповедей апостола Петра о жизни и учении Иисуса Христа; третье – историографическое сочинение, составленное спутником апостола Павла, антиохийским врачом Лукою, принявшим христианство не раньше 42-го и не позже 52-го года, и дважды им изданное, в 55-м и 64-м, или между 75-м – 93-м годами; оно составлено, в первом случае, на основании оригинала апостола Матфея, и может быть еще каких-либо письменных источников, а также устного предания; а во втором случае – также нашего греческого Матфея и Марка; это сочинение, тщательно критически проверенное и, насколько было в средствах автора, хронологически расположенное. В худшем же для истории случае – первое Евангелие состоит из ряда бесед и рассказов, выбранных и переведенных из семитической записи апостола Матфея, расположенных применительно к Евангелию Марка, и дополненных в начале рассказами о рождестве Христа, в конце – о Его страданиях, смерти и воскресении; эти дополнения взяты, по-видимому, также из письменного и семитического источника. Второе – есть запись Марка, может быть, в переводе с латинского, и в несколько измененном, в видах лучшей хронологии, порядке рассказов. Наконец, третье составлено, может быть, не Лукою, а другим лицом, составившим по записи Луки – наши деяния апостольския; но во всяком случае составлено оно не позже с. 90-го года, по тем же свежим источникам, какие указаны для него выше, с теми же целями, с тою же тщательностью и искусством.

Наибольшее основание принять мнение; выставленное мною во втором ряду, имеем мы относительно первого Евангелия (хотя и здесь нас ничто не вынуждает к тому); второе же и третье Евангелия только допускают, в указанных пределах, отступление от предания; но действительных, объективных поводов делать такое отступление они почти не подают.

Следовательно, если бы мы располагали даже только одними синоптиками, и тогда состояние источников евангельской истории былобы если не блестящее, то и отнюдь не дурное – о весьма многих исторических эпохах мы осведомлены хуже, располагаем источниками, по личности авторов и времени написания отстоящими от описываемых событий много дальше. Так для второй пунической войны мы располагаем в сущности двумя источниками: Полибием и Титом Ливием; первый – превосходный критик-историк (как и Лука), но пишет 70–90 лет после событий († около 119 года), и к тому же дошедшия до нас его книги далеко не обнимают всего периода войны; второй – более ритор и романист, чем историк, писал около 200 лет после событий, и хотя сохранил, бесспорно, известия, восходящия к Фабию Пиктору и другим участникам и современникам ганнибаловской войны, но выбор его известий мало критичен (вспомним только, что один из его главных источников был Целий Антипатр), противоречий с Полибием весьма достаточно, и легендарная окраска многих известий вполне доказуема. Пунических источников у нас нет, так же как для евангельской истории нет нехристианских еврейских (имеющих хотя некоторое право на внимание).

Одним словом, судя по состоянию письменных источников, мы имеем отнюдь не больше, а гораздо меньше оснований сомневаться, если не в подробностях, то в главных фактах евательской и апостольской истории (например, в существовании Христа, в. Его распятии, в апостольском соборе и т. д.), чем, например, в существовании Ганнибала или в действительности битвы при Каннах.

Но есть еще источник, который, если он подлинен, подводит нас еще гораздо ближе, чем синоптики, к евангельским событиям; именно – четвертое Евангелие. Со второй половины второго века и до конца прошлого оно признавалось подлинником произведения ближайшего ученика Христова, именно – Иоанна, сына Зеведея; и предание учило нас, что сочинение это составлено было с намерением дополнить пробелы синоптиков, выверить и утвердить их содержание. Итак, подлинность, четвертого Евангелия не только сама по себе важна – она подымает высоко авторитет самых синоптиков и вместе дает ключ к правильному использованию представляемого ими материала. Даже можно сказать, что подлинность Иоаннова Евангелия делает вопросы о составе и авторах синоптических Евангелий довольно второстепенными; ведь, в самом деле, не все ли нам равно, кто их писал, раз мы знаем, что их содержание удостоверено лицом, ближе которого к первоисточнику (раз сам Спаситель ничего не писал) ничего и вообразись нельзя? К тому же неповрежденность текста и целостность четвертого Евангелия – редкия во всей древней литературе; хотя незначительных для смысла разночтений насчитывается довольно много, действительно важная поправка требуется, кажется, только одна; она будет указана ниже. Отсюда понятно, что деструктивная критика тратила и тратит наибольшее старание, чтобы подорвать его подлинность. Поэтому же и я считаю нужным подвергнуть вопрос об этой подлиндости особенно осторожному разбору, стараясь, по мере сил, преследовать те же цели, что и при разборе синоптических Евангелий, то есть: я буду стараться определить, оставив в стороне всякия предположения о личности апостола Иоанна и о воззрении христиан первого века на личность Спасителя: 1) вынуждают ли, и ,если да, то насколько вынуждают объективные историко-литературные данные отступать в этом вопросе от предания 2) как далеко эти данные дают повод, позволяют отступать от него.

Выше были указаны некоторые данные, заставляющия признать существование четвертого Евангелия в первой четверти второго века. Эти данные суть: 1) до тридцати реминисценций и одна большая (в два стиха) цитата у Юстина; 2) цитаты из первого Иоаннова послания у Поликарпа и Папия; 3) множество параллелей у Игнатия Богоносца; 4) цитата слов Христа, как подлинных, из Иоаннова Евангелия, гл. 14, ст. 2, у пресвитеров Иринея, то есть, у Папия или даже его авторитетов; 5) частое пользование его оборотами и мыслями в евхаристических молитвах «учения 12-ти апостолов». К этим указаниям прибавляются еще некоторые: в отрывке «Евангелия Петра» (с. 120 г.) день смерти Спасителя определяется по Иоанну, как день первый пред опресноками; упоминается о перебитии голеней разбойникам, с дополнением, что разбойнику, заступившемуся за Христа, иудеи не хотели перебивать голеней; отрывок оканчивается в начале рассказа о явлении Христа на Тивериадском озере, ср. Иоанна гл. 21. «Пастырь» Ермы пользуется, между прочим, несколько переделанною притчей о двери во двор овчий; и как в Евангелии Спаситель сравнивает себя сперва с дверью, потом с пастырем овец (гл. 40, ст. 7 и 11), так у Ермы Сын Божий сначала сравнивается с дверью в город (то есть, в церковь спасенных), а потом с великим мужем, испытующим камни для построения башни-церкви. Некоторые фразы его могут быть названы даже цитатами, например (Simil. IX, гл. 12, § 6): ἡ δέ πόλη ὁ οἰός τοῦ Θεοῦ ἐστιν. αὔτη μία εἴσοδός ἐστιν πρός τόν κύριον (дверь же есть Сын Божий; это есть единственный вход к Господу – ср. Иоанна гл. 10, ст. 8 и гл. 14, ст. 6: «Аз есмь дверь овцам; Мною аще кто внидет, спасется» и «никто же приидет ко Отцу, токмо Мною»). Весьма оригинальное, но спорной силы доказательство древности Иоаннова Евангелия представляет собою хронологическая таблица главных событий жизни Спасителя, сохранившаяся в трех независимых друг от друга редакциях, в cod. ВоbЬ. IX, у Синкелла и у Епифания. По ВоЬb. Спаситель родился в 8-й день до январских календ, в 9-м году до нашей эры, при консулах Квинте Сульпиции и Камарине; крестился в 8-й день до январских ид, при консулах Валерии Азиатике (во второе его консульство) и Марке Юнии Силане (46 г. после нашей эры); воскрес в 8-й день до апрельских календ при консулах Клавдии Нероне (в третий раз) и М. Валерии Мессале. Рукопись Bobbiensis возводит эту датировку к exemplaria apostolorum из библиотеки Александра, епископа иерусалимского, о которой говорит Евсевий (Церк. Ист. кн. VI, гл. 20). У Синкелла консулы первой даты названы так: Σουλπικίου καί Μαρίνου καί Γ. Πομπηίου; у Епифания стоит: Σουλπικίῳ καί Καμμαρίνῳ Βεττέῳ Πομπηΐαᾳ τοῖς ὑπάτοις. Почти все консулы названы верно; второй консул 9-го года до Р, Хр. (С. Poppaeus Sabinus) в Bobb. пропущен (вернее сказать: из одного первого сделано два), вероятно, потому, что в источнике в cognomeu Сульпиция вместо Camarinus стояло Καιμαρίνου; но особенно достойно внимания, что консул третьей даты (58-го года) назван правильно, как у Тацита, Валерием Мессалой, тогда как у Идация уже стоит ошибочно Messala Corvinus. С другой стороны на глубокую древность счета указывает его независимость от хронологии Евангелия Луки (Моммзен), дающей, как известно, Христу при крещении не 55, а 30 лет; а Лука засвидетельствован Маркионом для с. 130 года. Едва ли можно отрицать, что этот счет (несомненно, ошибочный) вызван текстом Иоанна (гл. 8, ст. 57): «пятидесяти лет не имаши, и Авраама ли еси видел»? Автору хотелось показать, что Христу было 50 и более лет, когда Ему сказали эти слова 17). Но дело в том, что хронология Луки необязательна еще для Иринея, который также говорит, что Иисус Христос прошел чрез все человеческие возрасты, при чем ясно уже опирается на авторитет Иоаннова предания.

При таких условиях мы можем доверчивее отнестись к показаниям позднейших отцов об отношении еретиков первой половины второго века к четвертому Евангелию. Что еретики второй половины этого века, Валентин и его школа, его знали и даже преимущественно опирались на него, уже указано. «Вся система Валентина есть грандиозный поэтический комментарий на 1-ую главу Евангелия от Иоанна», говорит на своих лекциях В. В. Болотов. Первый комментарий на четвертое, Евангелие принадлежит валентинианину Гераклеону. Тертуллиан утверждает, что Маркион (с. 140 г.) знал и сознательно отрицал четвертое Евангелие, что вполне правдоподобно (вопреки Штраусу), так как Маркион учил, что благий Бог Нового Завета совсем не Бог-Творец, руководивший евреями в Ветхом Завете, и что тело Христа было призрачное; а четвертое Евангелие опровергает докетизм со всевозможной ясностью, как вреднейшее из всех заблуждении, и о Слове воплощенном учит: «вся Тем быша, и без Него ничтоже бысть, еже бысть». В «актах апостола Иоанна», восходящих, по Цану, в своих древнейших составных частях, к 130-му году и выше, Иисус Христос зовется φῶς, ἀλήϑεια, ὀδός, ἀνάστασις καὶ ζωή, ἄρτος, λόγος (свет, истина, путь, воскресение и жизнь, хлеб, Слово); там первый стих первого послания Иоанна («что руки наши осязали...») оборачивается докетически: Иоанн будто бы говорил, что иногда плоть Христова ощущалась на осязание, как физическое тело, иногда нет; время распятия Христа определяется по Иоаннову Евангелию (в шестом часу); Иоанн апостол присутствует, по актам, при кресте, но не выдерживает до конца. Словом, мы видим тут ряд тождественных с Евангелием традиций, приписанных указываемому преданием автору Евангелия, – апостолу Иоанну, но систематически перетолкованных в гностическом духе. Отрицать знакомство автора «актов» с четвертым Евангелием (как делает Корссен) нам кажется невозможным; но беда в том, что самые эти акты возникли постепенно и отделять в них исторические наслоения дело крайне трудное. Наконец, в «философуменах» Ипполита находим выписки из гностика Василида (с. 125–130 гг.), содержащия текстуальные ссылки на Иоанново Евангелие именно на стихи: «бе свет истинный, иже просвещает всякого человека, грядущого в мир» (гл. 1, ст. 9) и «не у прииде час Мой» (гл. 2, ст. 4). Давно замечено, что φηοί и φασί в цитатах из гностиков чередуются у Ипполита неправильно, и, следовательно, приведенные цитаты могли стоять и у какого-нибудь позднейшего писателя василидовой школы; но так как свидетельство это, как мы видели, не одиноко для своего времени, то оно могло стоять и у самого Василида.

Итак, необходимо признать, что автор четвертого Евангелия, как цитированный (Поликарпом) уже около 115-го года, не мог писать позже с. 110-го года, и мнение критики тюбингенцев и Штрауса, относившее Евангелие к с. 130 – 160 годам, должно быть оставлено. С другой стороны, отсутствие какого-либо влияния его на синоптическия Евангелия указывает, что оно явилось позже их всех; так мы попадаем в срок от 80 до 110-го года – срок, указанный преданием и принятый в настоящее время Ад. Гарнаком на изложенных основаниях. (Geschichte der altchristlichen Litteratur, 2-ter Teil, Chronologie, 674 и предыд.).

Кто же его автор? С тех пор, как начинаются ясные у поминия его имени, христианская литература не знает другого ответа, как – Иоанн Зеведеев; но начинаются-то эти упоминания, для нас по крайней мере, довольно поздно. Папий цитировал Иоанново Первое послание и, кажется, апокалипсис (он свидетельствует о числе антихриста 666) и Евангелие; но мы не знаем, назван ли автор. Юстин знал и Евангелие и апокалипсис, и ясно говорит (Dialogus cum Tryphone, 81), что автор последнего – Иоанн, апостол Иисуса Христа; но неизвестно, считал ли он его же автором Евангелия.

Древнейшее указание на автора Евангелия заключается в самом Евангелии и в Иоанновом первом послании; и оно признается большинством ученых, за согласное с позднейшим преданием, которое постоянно и опирается на него.

Но точно ли предание вправе было это делать? Точно ли автор четвертого Евангелия выдает себя за Иоанна, сына Зеведеева? Вопрос этот странно было бы и ставить, если бы в самое последнее время такой авторитет, как Гарнак, не высказал на этот счет сомнений. Вот главные данные.

Евангелие, гл. 19, ст. 34 и 35: ἀλλ εἶς τῶν στρατιωτῶν λόγχῃ τήν αὐτοῦ πλευράν ἔνυξε, καί εὐθύς ἐξῆλθε αἷμα καί ὕδωρ. Καί ὁ ἑωρακώς μεμαρτφτυρηκέν, καί ἀληθινή αὐτοῦ ἐστιν ἡ μαρτυρία, κάκεῖνος οἶδεν ὅτι ἀληθῆ λέγει, ἵνα ὑμεῖς πιστεύσητε. Это значит: «но один из воинов копьем пронзил Его бок, и тотчас вышла кровь и вода. И видевший засвидетельствовал (это), и правдиво его свидетельство; и он знает, что говорит правду, чтобы вы уверовали».

Отсюда следует по крайней мере то, что этот рассказ повествователь записал по свидетельству очевидца; а может быть и то, что он сам есть этот очевидец. Говорить о себе в третьем лице – дело обычное у древних – вспомним хотя бы только Ксенофонта или Цезаря: Έκεῖνος о первом лице нашим евангелистом употреблено в гл. 9, ст. 37 (Спаситель говорит о Себе Самом исцеленному слепорожденному: ό λαλῶν μετά σου, ἐκεῖνος ἐστίν).

Гл. 21. ст. 20–24. Ἐπιστραφείς δέ ὁ Πέτρος βλέπει τόν μαθητήν, ὃν ἠγάπα ὃ Ἰησοῦς, ἀκολοοθοῦντα, ὃς καί ἀνέπεσεν ἐν τῷ δείπνῳ ἐπί τό στήθος αὐτου καί εἶπε. Κύριε, τις ἐστιν ὁ παραδιδούς σε; τοῦτον ἰδών ὁ Πετρος λέγει τῷ Ἰησοῦ. Κύριε, οὗτος δέ τί; Λέγει αὐτῷ ὁ Ἰησοῦς. ἐάν αὐτόν θέλω μενέιν ἕως ἔρχομαι, τί προς σέ. σύ ακολουθεί μοι. ἐξῆλθεν οὖν ὁ λόγος οὗτος εἰς τούς ἀδελφούς, ὃτι ὁ μαθητής ἐκεῖνος οὐκ ἀποθνήσκει καί οὐκ εἶπεν αὐτῷ ὁ Ἰησοῦς, ὃτι οὐκ ἀποθνήσκει, ἀλλ», ἐάν αὐτόν θέλω μένειν ἔως ἔρχομαι, τί πρός σέ. οὗτός ἐστιν ὁ μαϑητής ὁ μαρτυρῶν περί τούτων καί γράψας ταῦτα. καί οἴδαμεν ὃτι ἀληθής ἐστιν ἡ μαρτυρία αὐτοῦ. Это значит: «Обернувшись же, Петр видит, что ученик, которого любил Иисус, идет вслед (им, ученик), который припал на вечери ко груди Его и сказал: «Господи, кто тот, который предает Тебя?». Его-то увидев, Петр говорит Иисусу: «Господи, а этот что? Говорит ему Иисус: «Если Я хочу, чтобы он оставался (в живых), пока Я не приду, что тебе до того? ты иди за Мною». И вот распространилось мнение среди братий, что этот ученик не умрет. (Однако) не сказал ему Иисус, что он не умрет, а (сказал только): «Если я хочу, чтобы он оставался, пока Я не приду, чтб тебе?» Это есть тот ученик, который свидетелъствует о этих (вещах, событиях) и написавший это; и мы знаем, что свидетельство его истинно».

Вся 21-я глава имеет в Евангелии вид добавления к остальным двадцати; 20-я оканчивается словами (ст. 30 и 31): «Много и других знамений сотворил Иисус перед учениками Своими, которые не записаны в этой книге. Это же написано, чтобы вы уверовали, что Иисус есть Христос, Сын Божий, и чтобы, веруя, имели жизнь во имя Его». Это звучит вполне как заключение книги. Кем сделано добавление – тем ли же автором, который писал главы 1–20, или другим, на этот счет мнения исследователей расходятся; поэтому я приму во внимание и то и другое предположения. В первом случае автор всех 21 глав недвусмысленно заявляет, что он – ученик, возлежавший на вечери на груди Иисуса; во втором случае автор (или авторы – Plur. οιδαμεν) 21-й главы удостоверяют 1) что записанный ими последний рассказ взят со слов ученика, возлежавшего на груди Иисуса, и 2) что прочие 20 глав писаны самим этим учеником 18). А так как 21-я глава известна уже Евангелию Петра (с. 120–130 г.), то значит она составлена невдолге (не более как 10–20 лет) после Евангелия; и, следовательно, ее показание об авторе последнего во всяком случае авторитетнее папиевых показаний о Матфее и Марке, – при которых мы, во-первых, не знаем наверно, точно ли о наших Матфее и Марке они говорят, и которые, во-вторых, сами записаны лет 40–50, а может быть и более, после сочинений, о которых говорят. Итак, одно из двух: или автор четвертого Евангелия (всего, или без последней главы, или по крайней мере без ее последних стихов) – ученик, «которого любил Иисус»; или сам он и ближайший кружок его учеников и друзей выдает его нам за такового; а так как ошибки тут предполагать нельзя, то остается или принять это показание, или предположить в нем сознательное искажение дела. Кто решается на последнее, тот должен доказать свое право на то. Что этот ученик, «которого любил Иисус», есть именно Иоанн Зеведеев – нет сомнения. Он из числа двенадцати, и из их числа особо, наряду с Петром и даже впереди Петра, близок к Иисусу; а в этой роли по синоптикам нам известны Иаков и Иоанн Зеведеевы. Иаков был убит Иродом Агриппой около 43-го года – остается, один Иоанн. Апокалипсис, с середины II века до того неразрывный с Евангелием, что «алоги», отрицавшие Евангелие, принуждены были заодно отвергать и его, называет по имени своего автора (Откр.1:1 и 4); и этот «Иоанн», властно пишущий в начале апокалипсиса, от имени Бога Вседержителя и Его Агнца, свои знаменитые послания к семи Асийским церквам, не может быть никем, кроме апостола, «сына громов», каковым его и называет Юстин мученик (Dialogus cum Tryphone). Тот же автор четвертого Евангелия со всевозможною точностью настаивает на своем достоинстве очевидца в начале первого своего послания: «Ο ήν απ’ αρχής, δ άκηκόαμεν, δ εωράκαμεν τοΐς οφϑαλμοΐς ημών, δ έδεασάμ,εδα καί ai χειρες ημών έψηλάφησαν, περί τοδ λογου τής ζωής... δ έωράκαμεν καί άκηκόαμεν, άπαγγέλλομεν ύμΐν, то есть: «О том, что было от начала, что мы слышали, что видели нашими глазами, что созерцали, и руки наши ощупывали, о Слове жизни... что слышали и видели, о том возвещаем вам». Гарнак (Gesch. d. altchr. Litt. 2 Teil, S. 676) возобновляет попытку Штрауса доказать, что тут речь может идти о духовном созерцании, и ссылается на слова, сказанные Спасителем, по четвертому Евангелию, Фоме: «блаженны не видевшие, и уверовавшие.» Ссылка очень странная: как раз она-то и показывает, что автор, при всем своем «мистицизме», отлично понимает разницу между мистическим созерцанием (=верой во) Христа, и физическим восприятием Его; и что именно о последнем идет речь в послании, очевидно из того, что одна из руководящих идей послания есть опровержение докетов, учивших о призрачности тела Христа (гл. 4, ст. 2 и 3); в опровержение их-то автор и ссылается (и право я не знаю, как еще яснее ссылаться) на свидетельство своих пяти чувств; ссылка же на духовное видение Христа тут была бы безсмысленна, так как возможности такого видения не отрицали никакие докеты. Наконец, духовное созерцание всегда возможно для верующого, а наш автор говорит об ограниченном прошедшем (Aorist'ы ἐθεασάμεδα Евангелие гл. 1, ст. 14; χεῖρες ἡμῶν ἐψηλάφησαν Послание гл. 1, ст. 1), в связи с временным явлением Слова во плоти («И слово стало (Aor.) плотью, и поселилось (Aor.) среди нас и мы увидели (Aor.) славу его» – Евангелие гл. 1, ст. 14)... Что приходится подолгу доказывать подобные очевидности – знак, до какой ужасающей степени искусственно запутаны вопросы новозаветной критики.

V

Чтобы опровергнуть это самопоказание четвертого Евангелия об его авторе, выдвинуты были критикой целые ряды аргументов, которыф можно разбить на следующия группы: 1) доказательства, что во время написания Евангелия апостола Иоанна не было в живых 2) доказательства, что автор Евангелия – не еврей, не палестинец, и даже незнаком с географией Палестины, с арамейским и еврейским языком, с еврейским законом и нравами; 3) что даваемая им биография Христа несовместима с данными синоптиков и что вообще она – не история, а теософический роман, содержание которого целиком определяется александрийско-философским мировоззрением автора, какого не мог иметь Иоанн апостол; 4) что нравственный облик евангелиста несовместим с данными о характере апостола, представляемыми апокалипсисом и синоптиками, и что малоазийское предание о дне смерти Спасителя, восходящее к Иоанну апостолу, несовместимо с показаниями Евангелия об этом предмете.

Как на истинного автора указывают (те, кто вообще указывают на определенное лицо) большею частью на «ученика Господня, пресвитера Иоанна», открытого Евсевием у Папия. Баур, полагая, что четвертое Евангелие писано при Антонине Пие, относил пресвитера к середине II века и не отвергал церковного предания о том, что апостол Иоанн долго жил и скончался при Траяне в Ефесе. В настоящее время несомненно, что четвертое Евангелие существовало уже при Траяне, и поэтому защитникам авторства пресвитера приходится предполагать или одновременную почти деятельность апостола и пресвитера в Ефесе, или относить смерть апостола к более раннему времени, чем как указывает предание. Первое предположение мало что имеет за себя: принимая предания о деятельности апостола Иоанна в Ефесе целиком, мы теряем всякое основание отвергать подлинность Евангелия и посланий, так как предания эти очевидно относятся к автору Евангелия, рисуют характер, совершенно соответствующий ему 19) – апостолу любви и противнику докетизма. Если же мы примем из предания один голый факт, что апостол умер в Ефесе около 100-го года, а о характере его будем думать, как велит критическая школа, то появление и признание тут же, у его свежей могилы, Евангелия, резко – противоречащого этому его характеру и направлению, а вместе с тем ссылающагося на его же авторитет – совершенно невозможное дело.

Понятно, что Гарнак, признавая автором Евангелия пресвитера, полагает, что все предания о деятельности апостола в Ефесе перенесены по ошибке с пресвитера на апостола; апостол же, по его мнению, может быть, даже никогда не был или лишь случайно и неподолгу бывал в Азии; и хотя некоторые предания, записанные в Евангелие пресвитером, восходят к нему – его самого-то давно·не было в живых, когда это Евангелие писалось.

Противники авторства Иоанна пресвитера настаивают на том, что папиев «пресвитер Иоанн» и есть никто иной, как сын Зеведея, апостол из двенадцати. Итак, разберем же вопрос: существуют ли принудительные данные, заставляющия различать этих Иоаннов?

Прежде всего спросим себя: возможно ли вообще, чтобы в литературе I – II века какой-либо апостол назывался пресвитером? Если нет, то вопрос разом решен в пользу Гарнака, так как автор второго и третьего Иоаннова послания называет себя пресвитером, а тождество его с автором первого послания и Евангелия едва ли можно оспаривать. Но ответ должен быть несомненно – да, апостолы в I – II веке вполне могли называться пресвитерами. В «деяниях апостольских», гл. II, ст. 30, пресвитерами названы 12, пребывающие в Иерусалиме. Апостол Петр (1Пет.,гл.5) зовет пресвитерами всех вообще церковных пастырей, и себя называет их сопресвитером 20). Апостол Павел в послании к Филимону (ст. 4) называет себя πρεσβύτης. Вообще несомненно, что слово «пресвитер» в I – II веке у христиан охдюдь не имело значения термина для второй степени священства, что совершенно очевидно из «деяний апостольских», гл. 20, ст. 17 и 28, где одни и те же лица названы сначала пресвитерами, а потом епископами 21). Обозначение это, как и «апостол», перешло в христианскую религиозную общину из еврейской; этимологически и ex usu оно значит вообще – старейшина, пастырь, наставник; и даже просто – старший носитель предания в отношении к младшему возрастом или поколением.

Так объясняется, что Пантэн для Климента, Папий для Иринея были πρεσβύτεροι, хотя в иерархическом смысле они (или, по крайней мере, Папий) были епископы; весьма вероятно, что были случаи, когда одно и то же лицо звалось ἀπόστολος, или εὐαγγελιστής, когда странствовало, проповедуя Евангелие, и становилось πρεσβύτερος, когда садилось на место. Апостол Петр, пиша со странствий, зовет себя апостолом, также и Павел, в большинстве посланий; а апостол Иаков, проживавший всегда в Иерусалиме, зовет себя (или, если угодно, зовет его от его имени автор послания) просто δοῦλος – раб Иисуса Христа; а в гл. 21, ст. 18 «деяний», он, кажется, сопричислен к пресвитерам. Но вместе с тем все 12, не исключая и Иакова, зовутся ἀπόστολοι по их деятельности во время жизни Спасителя (Гал. 1:19). Иоанн Зеведеев во время своей почти тридцатилетней, по преданию, жизни в Ефесе вполне естественно мог называть себя и в среде братий зваться пресвитером. Таким образом, аргумент, взятый из второго и третьего посланий, несостоятелен.

Святоотеческая литература чрезвычайно бедна свидетельствами о «пресвитере Иоанне». Громадное большинство писателей такого пресвитера вовсе не знает; и притом немногие упоминания о нем после Евсевия (Иероним «De viris illustribus, 18; Epitome cod. Barocc., 142, и позднее: Соломон Бассорский XIII в. и пр.) основаны на последнем. До Евсевия склонен различать двух Иоаннов в Азии только Дионисий Александрийский. Таким образом нашему разбору подлежат только показания Евсевия и Дионисия Александрийского; а Евсевий, в свою очередь, основывается исключительно, как он сам говорит, на одном отрывке Папия, который и приводит, к счастью для науки, целиком. Вот этот отрывок и евсевиевы комментарии к нему (Церковная История, кн. III, гл. 39, §§ 1–4).

«Папиевых сочинений известно (φερέται) числом пять, под заглавием «Λογίων κυριακῶν ἐξηνήσεις"». О них упоминает и Ириней, как о единственных им написанных, в таких словах: «Об этом письменно свидетельствует и Папий, бывший слушателем Иоанна и сверстник (ἐταῖρος) Поликарпа, древшй муж (ἀρχαῖος ἀνήρ), в своей четвертой книге. Ибо всего им составлено пять книг». Так говорит Ириней. Сам же Папий в предисловии к своим книгам отнюдь не являет себя слушателем и самовидцем святых апостолов, а сообщает, что принял учение веры (τὰ τῆς πίστεως) от лиц, их знавших, в следующих словах:

«Οὐκ ὀκνήσω δέ σοί καί ὃσα παρά τῶν πρεσβυτέρων καλῶς ἔμαθον καί καλῶς ἐμνημόνευσα σοντάξαι ταῖς ἑρμηνείαις, διαβεβαιούμενος ὑπέρ αὐτῶν ἀλήθειαν. οὐ γάρ τοῖς τά πολλά λέγουσιν ἔχαιρον ὣσπερ οἱ πολλοί, ἀλλά τοῖς τἀληθῆ διδάσκουσιν, οὐδέ τοῖς τάς ἀλλοτρίας ἐντολάς μνημονεύουσιν, ἀλλά τοῖς τας παρά τοῦ κυρίου τῇ πίστει δεδομένας καί ἀπ» αὐτῆς παραγενομένας τῆς ἀληθείας. εἰ δέ που καί παρηκολουθηκώς τις τοῖς πρεσβυτέροις ἔλθοι, τούς τῶν πρεσβυτέρων ἀνέκρινον λόγους, τί Ἀνδρέας, ἢ τί Πέτρος εἶπεν ἢ τί Φίλιππος ἢ τί Θωμᾶς ἢ Ἰάκωβος ἢ τί Ἰωάννης ἢ Ματθαῖος ἢ τις ἓτερος τῶν τοῦ κυρίου μαθητών, ἅτε Ἀριστίων καί ὁ πρεσβότερος Ἰωάννης οἱ τοῦ κυρίου μαθηταί λέγουσιν. οὐ γάρ τά ἐκ τῶν βιβλίων τοσοῦτόν με ὠφελεῖν ὑπελάμβανον, ὃσον τά παρά ζώσης φωνῆς καί μενούσης».

Это значит (шероховатости изложения принадлежат оригиналу): «Не уклонюсь присоединить к толкованиям и все то, что я когда-либо от пресвитеров хорошо заучил и хорошо запомнил, утверждая на этом истину. Ибо меня влекли к себе (собственно я радовался) не те, которые говорят много (пустяков), как (они влекут к себе) большинство, но те, которые учат истине; и не те, которые толкуют (собственно: поминают) о чужих заповедях, а те (которые учат заповедям), данным для веры самим Господом и исшедшим от самой истины. Если же где-либо приходил кто-нибудь из тех, кто следовал за пресвитерами, (того) я распрашивал о словах пресвитеров: что Андрей, или что Петр сказал, или что Фома, или Иаков, или что Иоанн, или Матфей, или кто другой из учеников Господа, и что говорят Аристион и пресвитер Иоанн, ученики Господа. Ибо я полагал, что не столько будет мне пользы от того, (что стоит) в книгах, сколько от (того, что дает) голос живой и пребывающий».

Отвлечемся на время от центральных, подчеркнутых, строк, и посмотрим, как рисуются папиевы пресвитеры в прочих частях отрывка. Несмотря на темноту и сбивчивость, составляющия, кажется, постоянный недостаток слога Папия, ясно, что для него пресвитеры суть носители подлинного, прямо от Господа текущого предания, и противополагаются 1) тем, которые «говорят много и вводят чужия заповеди», – как те, которые «учат, заповедям, данным Господом», и 2) книгам, – как «живой и пребывающий голос». Отсюда несомненно, что в данном месте у Папия «пресвитеры» не иерархический термин: ведь нелепо думать, что носителями подлинного предания Папий считал только второй чин священства, а, например, епиекопов и евангелистов обходил. Итак, пресвитеры тут – вообще старшие, сравнительно с Папием, пастыри церкви, хранители истинного предания, непрерывною цепью восходящого к самому Господу. А это значит, что по словоупотреблению Папия под пресвитерами могут разуметься и апостолы; так ли это на деле, другой вопрос; решение его зависит от того, к, какому поколению христиан мы отнесем самого Папия; но определять это поколение на том основании, что-де Папий не знал апостолов, а только пресвитеров, будет логическим кругом: основания должны быть другие. Заметив, себе зто, обратимся к подчеркнутым словам. Здесь, говорит Евсевий – (1. с. § 5–7), достойно внимания, что он (Папий) дважды упоминает в перечислениях имя Иоанна, при чем один раз , наряду с Петром, Иаковом, Матфеем и прочими апостолами, другой, раз , в другом ряде, при чем зовет его пресвитером и перед ним помещает Аристиона. Последнее замечание, которым Евсевий хочет доказать, что этот второй Иоанн не может быть апостолом, так как Папий считает Аристиона авторитетом высшим, чем он, несостоятельно; на том же самом основании можно было бы сказать, что для Папия апостол Андрей авторитетнее Петра, а Филипп и Фома авторитетнее апостола Иоанна. Но во всяком случае двойное упоминание имени и при каждом особый глагол в разных временах делают толкование Евсевия формально возможным. Понимать текст в таком случае нужно так: Папий распрашивал спутников пресвитеров о словах, которые эти последние слышали от апостолов; с одним из пресвитеров, Иоанном, Папий, по свидетельству Евсевия, взятому из его сочинения, был знаком и лично, и таким образом и сам он может быть причислен к «спутникам пресвитеров»; он в цепи предания стоит следовательно на четвертом и отчасти на третьем месте от Спасителя. Но никак нельзя сказать, что это возможное толкование есть и единственно возможное. Едва ли не естественнее другое понимание 22), именно, что слова: ἐγὼ ἀνέκρινον τοὺς τῶν πρεσβυτέρων λόγους, τί Ἀνδρέας и т. д. εἷπον однозначущи с: ἐγὼ ἀνέκρινον λόγους, οὓς εἷπον Ἀνδρέας и т. д. οί πρεσβύτεροι; в таком случае оказывается, что несомненные апостолы (Андрей, Петр и т. д.) названы буквально также (πρεσβύτεροι καὶ κορίου μαϑηταί), как Иоанн второго упоминания; тогда оба Иоанна сольются в одно лицо, и именно в лицо апостола. Двойное упоминание его объясняется тем, что этот апостол так далеко пережил свое поколение, что «говорил» еще тогда, когда прочие апостолы давно замолкли. Отсюда стилистическая неловкость Папия23, не сумевшего ясно выразить мысль: «я разспрашивал спутников пресвитеров, что говорили те их наставники, которых во время моих разспросов уже не было в живых, и что они слышали и слышат от немногих, остававшихся еще в живых в это время».

Если принять это толкование, то Папий оказывается в цепи предания не на четвертом и отчасти третьем месте, а на третьем и отчасти на втором.

Говоря вкратце, отрывок Папия представляет следующия данные:

1)   Папий всех поименованных им лиц зовет κυρίου μαϑηταί (ученики Господа), в том числе и Аристиона, который заведомо не из числа 12-ти апостолов; следовательно, присутствие этого названия не доказывает, что названное лицо – апостол (в нашем смысле слова);

2)   он никого из названных им лиц не зовет ἀπόστολος, в том числе и заведомых апостолов: Петра, Андрея, Иоанна и т.д.; следовательно, отсутствие этого названия при чьем-либо имени не доказывает, что названное лицо – не апостол;

3)   он, может быт, зовет пресвитерами заведомых апостолов.

Отсюда вывод, что папиев «Иоанн пресвитер, ученик Господа» может быть тождествен с апостолом.

Далее идти мы не имеем средств. Правда, Гарнак говорит, что Евсевий «читал основательно, и он свидетельствует нам, что ничего не нашел у Папия о знакомстве его с апостолом».

Но 1) Евсевий не говорит, что во всем Папии он этого не нашел, а только в «предисловии» (κατά τὸ προοίμιον); о дальнейшем же говорит, что личное знакомство Папия с «пресвитером Иоанном» не подлежит спору. Вводя такую новость, как отрицание знакомства Папия с апостолом, знакомства, считавшегося в его времена несомненным, Евсевий, конечно, привел бы более решительные отрывки Папия в пользу своего мнения, если бы таковые отыскались; 2) Ириней тоже читал всего Папия и заявляет столь же решительно, что Папий знал апостола, сколь решительно Евсевий это отрицает. Если возразят, что Ириней мог тут увлечься желанием как можно выше поднять авторитет Папия и Поликарпа, то несомненно, с другой стороны, что и у Евсевия была субъективная причина двоить Иоанна апостола; он выдает себя сам: ему не хотелось признавать за апостольское произведение апокалипсис, на который опирались хилиасты, и он приписывает его им открытому «пресвитеру». 3) Сам Евсевий в своей «Хронике» категорически признает, что Папий слушал именно апостола; и нельзя решить, откуда перемена его взгляда: оттого ли, что он впоследствии («Хроника» писана до «Истории») лучше вчитался в Папия; или оттого, что его пленила мысль опровергнуть хилиазм предложенною им в «Истории» комбинацией. Во всяком случае достойно внимания, что, хотя, как мы видели выше, апокалипсис был наиболее спорною книгой во всем новозаветном каноне, комбинации Евсевия не принял буквально никто. Надо полагать, полный текст Папия давал ей плохую опору. Аполлинарий (неизвестно какой – старший или младший), цитируя Папия, зовет Папия просто Ἰωάννου μαϑητής. Анастасий Синаит называет его учеником τοῦ επιστηϑιοῦ (возлежавшего на груди), т. е. апостола, и τοῦ εὐαγγελιστοῦ.

И прочия известия о сочинении Папия не выводят нас из неизвестности. Как раз об апостоле Иоанне нам сообщаются из него два весьма трудно примиримые известия: Epitome Вагосс. 142 и Георгий Монах ркп. Coisl. 315 говорят со ссылкой на вторую книгу Папия, что Иоанн апостол и брат его Иаков были убиты иудеями. Это естественнее всего понимать так, что Иоанн был убит, по Папию, одновременно или почти одновременно со своим братом; но это несомненно неверно, так как об Иоанне говорится, как о живом, в послании к Галатам (2, 9), то есть, не раньше 52-го года, а Иаков Зеведеев казнен был Иродом Агриппой в угоду иудеям около 43-го года. Затем такое понимание противоречит другой ссылке (cod, Vatic. Alexandrinus 14 saec. IX), где, в argumentum secundum Johannem, сообщается также с прямою ссылкой на «пять книг Папия», что Евангелие диктовано было ему, Папию, лично апостолом Иоанном. Обе ссылки так смутны, что можно сказать наверное, что они взяты далеко не из первых рук и перевраны; и говорят они – одна за, другая против Евсевия и Гарнака24.

Мысль, что апостол Иоанн скончался раньше, чем указывает предание, получает некоторое подтверждение ex silentio Игнатия Богоносца и Климента римского. Первый (к ефесянам, гл. 11) называет Ефес πάροδος ῶ εἰς ϑεὸν ἀναιρουμένων и ефесян Παύλου συμμύστα («перепутье убиваемых к Богу», «Павловы сотаинники»), не упоминая об Иоанне. Впрочем, как видит читатель, речь у него идет о нравственном соучастии ефесян в мученичестве апостолов, а не о их отношениях к апостолам вообще: а Иоанн (по преданию, достоверность которого мы проверяем) скончался мирно. Климент римский в первом послании, относящемся, к концу правления Домициана, говорит между прочим об апостолах (особенно о Петре и Павле); но у него нет никакого намека на то, что один из них еще жив. Таким образом, нельзя назвать мнение, что Иоанн апостол скончался раньше, чем полагает предание, лишенным всяких оснований и всяких прав на существование. Но если и принять его, то далеко назад отодвигать кончину апостола невозможно. Апокалипсис писан не ранее 69–70 года (а вероятнее, что при Домициане); авторство апостола Иоанна по отношению к нему засвидетельствовано (Юстином) тверже, чем имя какого-либо из авторов всех прочих книг канона; итак раньше 70-го года апостол Иоанн умереть не мог. Но и невдолге после 70 года смерть его нельзя полагать: 21-я глава четвертого Евангелия 1) доказывает, что он считался безсмертным25, что понятно только, если он жил очень долго, и надолго пережил Петра и прочих апостолов; 2) вся она имеет смысл, лишь если написана при его жизни или вскоре после его смерти.

В итоге церковное мнение об авторстве апостола Иоанна по отношению к четвертому Евангелию не опровергается внешними данными истории и литературы; ими оставляется, правда, очень слабая возможность считать автором (в смысле литературном) · Иоанна пресвитера, как отличное от апостола лицо26; но и в этом случае жительство Иоанна в Ефесе почти вплоть до времени написания самого Евангелия и его тесная связь с автором последнего несомненны, а потому едва ли оспоримо также и сильнейшее влияние его сообщений и идей на последнего: этот автор – не антагонист, а горячий поклонник апостола27, и его Евангелие по крайней мере настолько же Евангелие апостола·Иоанна, нacкoлько Евангелие Марка есть Евангелие Петра. Это дополнение необходимо помнить всякому, кто из двух предельных допускаемых исследованием мнений – церковного и Гарнакова («εὐαγγέλιον Ἰωάννου τοῦ πρεσβυτέρου κατὰ Ἰωάννην τὸν Ζεβεδαίου), выбирает последнее.28

VI

Но как же быть с возражениями критики на самое, фактическое содержание Евангелия, с ее указаниями на ошибки eго против языка, географии Палестины, права, хронологии, на его непримиримость с апостолом Матөем и прочими синоптиками? Если бы такия возражения оказались неопровержимыми, то надо отказаться не только от авторства апостола Иоанна, но и от какой бы то ни было его связи с Евангелием; тогда и пресвитер Иоанн не может быть этим авторам, и весь цикл данных предания об обстоятельствах происхождения Евангелия надо отбросить, как обманчивый, как бы ни казалась грандиозна эта фальсификация в виду таких фактов, как личное отношение Поликарпа к Иоанну, по преданию автору послания, и цитирование им этого послания. Как ни маловероятна легендарность данных, так близко подходящих к предмету легенды, но она не невозможна: миф о письме Фемистокла к Ксерксу перед саламинскою битвой образовался чуть ли не в день самой битвы. В таком случае мы остались бы с голым хронологическим фактом: четвертое Евангелие возникло между 80 и 110-м годами и скоро стало читаться и цятироваться в Малой Азии; но где оно возникло, кем, по каким источникам, с какими целями написано, – все это отошло бы в область гаданий, возможных на основании только его самого. Так и делала прежняя деструктивная критика: считая фактические ошибки и неисторичность Евангелия делом доказанным, она отвергала послания Игнатия за то, что они выдают знакомство с ним, а так как Ignatiana удостоверены Поликарпом, то и послание последнего объявлялось фальсификатом. В настоящее время все растет и растет и, кажется, уж скоро станет общим убеждение, что таких внутренних, но объективных причин отвергать Евангелие не существует. Что автор его вполне может быть евреем и палестинцем, поставлено, можно сказать, вне сомнения. Всех ставившихся возражений я приводить и разбирать не буду; что я не исказил дела, за это ручается уже то, что Гарнак считает автором еврея и палестинца Иоанна пресвитера, и признает его учеником (хотя бы дальним) сына Зеведеева29. Приведу только по нескольку примеров из каждой группы доводов критической школы.

Баур и за ним вся тюбингенская, школа, а также Штраус, утверждали, что четвертый евангелист не только знаком с синоптиками, но даже только из них одних, да еще собственной фантазии, и составляет свою биографию Христа, а самостоятельным историческим материалом не располагает. Но образ синоптического Христа, говорили они, не отвечал идеалу евангелиста, и его намерению – представить всю историю Христа, как ряд столкновений воплощенного Света – Логоса, с тьмою, олицетворенною в иудеях, – столкновений, которые становятся все острее и острее, наконец Логос, повидимому, одолевается тьмою, но только за тем, чтобы в новом величии восстать из своего гроба («и свет во тьме светится, и тьма не объяла его»). Для этого четвертому евангелисту пришлось так переделать синоптиков, что в его хронологические и географические рамки рассказ последних не вкладывается вовсе; пришлось сделать ряд пропусков таких их сообщений, которые не соответствовали его идее, а другие переделать до неузнаваемости в угоду ей (synoptici contra Jobannem).

Точно ли Иоанновский Христос и синоптический до того различны, что немыслимо видеть в них изображения, взаимно дополняющие друг друга, – вопрос впечатления, не подлежащий научному разбору. Но, кажется, с не меньшим правом мы могли бы проповедовать для биографии Сократа Xenophontem contra Platonem; и раз такие мыслители, как Шлейермахер, не видели такого различия, то ссылаться на consensus omnium, или, по крайней мере, «всех развитых и независимых умов» – нельзя.

То же и с «неестественностью» речей и диалогов Иоанновского Христа, только с той разницей, что тут впечатления еще более различны.

Ренан, как известно, в основу своего образа Христа положил некоторые главы Иоанна. Один весьма талантливый ученый штраусовского времени (кажется, Толюк) был убежден, что так называемая прощальная беседа Христа с учениками записана непосредственно после ее произнесения. История слепорожденного и допросов его и его родителей фарисеями так жива и наглядна, как только можно требовать. Допрос Христа Пилатом, если писан не на основании подлинных актов процесса30, обличает в авторе или очевидца, или удивительного художника, что волей-неволей признавали самые ярые отрицатели. Что касается идеи произведения, то если Баур и верно угадал ее, то разве ее не могла указать автору действительная история Христа? Разве жизнь великих характеров, гениев или деятелей – Франциска Ассизского, Франклина, Гете, Бетховена, Ломоносова и проч., не является нам как бы проникнутою идеей от начала до конца? Не дают ли для Христа в сущности ту же Иоанновскую идею (борьбы света и тьмы, мнимой гибели и конечного торжества света), но совершенно уже непроизвольно, сами синоптики? Словом, одно присутствие идеи в биографии вовсе не ручается, что автор в угоду идее ломал историю; что такая ломка была должно быть доказано особо; и вот эти-то доказательства и не удались критике.

Баур указывает на несколько якобы тенденциозных пропусков в четвертом Евангелии. Пропуски естественны у автора, пишущего в четвертую minimum очередь чью-либо дополнительную биографию; доказать надо, значит, не наличность пропусков, а их тенденциозный характер. Кроме того, недаром автор так настаивает на своем достоинстве очевидца: он хочет описывать лишь то, что сам видел и слышал31. Но, скажут нам, у него должны же быть намеки, что пропускаемые им крупные факты ему известны и что он верит в них. Исследование показывает, что так оно и есть на деле, и что, следовательно, о тенденциозном замалчивании не может быть речи.

У автора четвертого Евангелия, говорит Баур, есть в запасе гораздо более чудесная теория происхождения Христа, чем рассказ синоптиков о рождении от Духа Святого и Девы Марии. И вот А. Решем (Ausserkanonische Paralleltexte zu Johannes, стр. 57–60) доказано вполне, что в нашем тексте Иоанна гл. I, ст. 13 первоначально (то есть во ІІ-м веке) читалось совершенно ясное указание на безсеменное зачатие Спасителя. Наш текст дает: (ст. 11–13) Εἰς τά ἴδια ἦλθε [ὁ Λόγος], καί οἱ ἴδιοι αὐτόѵ οὐ παρέλαβοѵ. ὅσοι δέ ἔλαβοѵ αὐτόѵ, ἔδωκεѵ αὐτοῖς ἐξουσίαν τέκνα ϴεοῦ γενέσθαι, τοῖς πιστεύουσιν εἰς τό ὄνομα αὐτοῦ, οἵ οὐκ ἐξ αἱμάτων, οὐδέ ἐκ θελήματος σαρκός, οὐδέ ἐκ θελήματος ἀѵδρός, ἀλλ» ἐκ Өεοῦ ἐγεννήθησαѵ. Это значит: «К своим пришел (Логос), и свои его не приняли. А кто принял его, тем дал он власть стать чадами Божиими, верующим во имя его, которые не от кровей, не от похоти плоти, не от похоти мужа, но от Бога были рождены».

Последняя фраза с относительным местоимением «которые» не совсем складно примыкает к предыдущей и нарушает вообще асиндетический строй речи пролога; и по мысли – тщательное разъяснение, что «чада Божии, верующия во имя его» становятся таковыми посредством акта, несходного с плотским зачатием, во-первых, едва ли не лишне, во-вторых, плохо сделано, так как эти люди, получившие власть стать чадами Божиими, родились же однако на свет, всячески, естественным путем. Цитаты этого места у Юстина мученика, Иринея и Тертуллиана, а также ряд рукописей (Безы, Vercellensis и пр.) показывают, что 13 стих читался во втром веке так: οὐκ ἐξ αίμάτων и т. д. ...... ἐγεννήϑη.

Посмотрим теперь, какую стройность и красоту слова и мысли вносит эта поправка, в пролог Евангелия. Изложив в 1–9 стихах учение о Боге-Слове, Творце и Жизни, упомянув о Крестителе, посланном для свидетельства о Нем, как истинном Свете, евангелист переходит к явлению Слова, воплощенного среди людей:

«Он (Логос) в мире был, и мир чрез него стал, – и мир не узнал его».

«К своим пришел, и свои Его не приняли».

«А тем, кто принял Его, дал он власть бытть чадами Богу, верующим во имя Его».

«Не от крови, не от похоти плоти, не от похоти мужа, но от Бога Он, родился;32

"И Слово стало плотию, и поселилось среди нас, полное благодати и истины; и мы увидели славу Его, славу, как единородного от Отца».

Таково то единственное исправление традиционного текста Евангелия Иоанна, о котором я говорил выше. А между тем Баур считал умолчание о сверхъестественном рождении Христа неизбежным для тенденции евангелиста. Раз этого умолчания нет, значит и теденции нет, и незачем ею объяснять и прочие пропуски. Крещение, установление причащения и гефсиманская молитва были до Иоанна, по крайней мере три раза описаны; к тому же на крещение и причащение четвертое Евангелие указывает вполне ясно (Ин.1:32–34; 6:48–58).

Покончив с пропусками, перехожу к несогласиям.

Начиная с татиановского Диатессарона и до «Жизни Иисуса Христа» Фаррара тянется литература так называемых «согласий Евангелий», то есть изображений жизни Христа по всем четырем Евангелиям, основанных на убеждении, что они лишь взаимно дополняют, но нигде не исключают друг друга; и начиная с Реймаруса (если не считать алогов и некоторых четыредесятников, о которых ниже) до наших дней отрицательная критика пытается так или иначе доказать несовместимость их. Здесь я не имею никакой возможности взвесить все эти попытки и подвести им итог; да для цели настоящей статьи это и не нужно. Пусть есть разногласия. Что же они нам говорят по вопросу о подлинности четвертого Евангелия? Мелкие (а в истории детства Христа и крупные) разногласия указываются критикой и между синоптиками. Те из них, которые касаются времени и отчасти мест речей и событий, как выше указано, не разрешимы, т. к. Матфей и Марк за точностью этих данных вовсе не гонятся, и порядок Луки, если отвергнуть Иоанна, проверять нечем.

Разбирая же хронологические и топографические разногласия Иоанна с Лукой (а таково большинство указываемых разногласий), надо иметь в виду, что Лука – исследователь, Иоанн выдает себя за очевидца, а третьего мерила нет. Значит, как бы грубы ни были противоречия, мы имеем одинаковое право утверждать и то, что Лука – плохой исследователь, или что источники его были плохи и односторонне, так как-де его результаты не сходятся с данными очевидца Иоанна; и наоборот, что Иоанн не очевидец, потому что-де его данные противоречат Луке, добросовестному и умному исследователю, работавшему по прекрасным источникам. А если противоречия не грубы, то они вполне естественны между рассказом очевидца и результатами исследователя, хотя бы и прекрасного; но предпочтения заслуживает, конечно, первый.

Однако, если бы бесспорные разногласия заходили слишком далеко, касались бы самого существа крупнейших фактов евангельской истории, то они ставили бы в сомнительное положение вообще ее историчность. Но мы убеждены, что таких разногласий нет, а в мелких – преимущество во всех доступных проверке случаях оказывается на стороне Иоанна. Я разберу по одному примеру того и другого рода, именно возьму вопросы: 1) об общих хронологических и географических рамках деятельности Христа и 2) о дне Его крестной смерти. По синоптикам, утверждает критика, Христос начал проповедь в Галилее тотчас после заключения в темницу Иоанна Крестителя, проповедовал всего один год и в первую же Пасху пошел в Иерусалим, где и погиб на кресте после всего пятидневной борьбы с иерархией и фарисейством. А по Иоанну, на время общественной деятельности Христа падают не менее как три Пасхи; перед последней упоминается праздник Кущей (сентябрьский) и Обновления храма (декабрьский). Кроме того упоминается еще ἑορτὴ τῶν Ἰουδαίων, без обозначения, какой именно это праздник. На две Пасхи, на ἑορτὴ τ. Ἰ. (может быть (см. 2:13 и 4:45) это тоже Пасха), Кущей и Обновление мы видим Спасителя в Иерусалиме (2:13; 5:1; 6:4; 7:2,10; 10:22; 11:55). Значит деятельность Спасителя, по четвертому Евангелию, обнимает не менее двух с половиной, а вернее – три с половиной года; и в Иерусалиме был он в свою смертную Пасху не в первый, а в пятый раз, все эти разы проповедовал, не раз подвергался смертельной опасности и большую часть передаваемых проповедей произносил и чудеса творил в Иудее.

На это следует заметить: если синоптики говорят только об одной Пасхе, то это еще не значит, что они непременно предполагают всего один год деятельности Христа. Еще Евсевий заметил, что синоптики начинают историю проповеди Христа с момента, когда Иоанн Креститель был взят под стражу (Мф. 4:12; Мк.1:14); а четвертый евангелист, после упоминания о первой Пасхе, когда уже состоялись чудо в Кане и беседа с Никодимом, в гл. 3, ст. 22 делает отметку, что Иоанн не был еще тогда брошен в темницу; далее у него говорится об Иоанне, как уже отслужившем свою миссию, в гл. 5, ст. 33–35, а вскоре после этого упоминается о наступлении третьей (если ἑορτή тоже Пасха) или второй Пасхи, – той, на которую Спаситель не ходил в Иерусалим, а затем впервые упоминается о двенадцати учениках (6:67,71). Следовательно, по показанию четвертого Евангелия, две или одна первые им упоминаемые Пасхи падают на время, опущенное у синоптиков; а в остающийся период после ареста Крестителя Христос, и по четвертому Евангелию, ходил в Иерусалим на Пасху лишь один раз, когда и был распят. (Интересно наблюдение Бейшлага, что у синоптиков, именно Мф.12:1–8, Лк.6:1–5, Мк.2:23–28, приблизительно в середине повествования о Галилейской проповеди Христа стоит рассказ о том, как ученики Его в субботу растирали руками и ели колосья, а вслед за этим рассказом Лука помещает избрание двенадцати. Жатва в Палестине приходится на половину нисана (см. Левит гл. 23, ст. 10–14); т. е. это событие произошло около времени той Пасхи, на которую (по Иоанну) Спаситель не ходил в Иерусалим. Возможно, что, как и принято в русском переводе, выражение Луки «второпервая суббота» (σάββατον δευτεροπρῶτον) именно означает здесь первую субботу после 15-го Нисана, пришедшегося в этот год в субботу.

Что главное поприще Спасителя по синоптикам есть Галилея – несомненно; но вовсе неверно, будто по Иоанну это не так. Ошибка впечатления зависит от того, что у Иоанна главная масса текста приходится на речи Спасителя, произнесенные в Иудее, Перее и Самарии, а не в Галилее; но эти речи вовсе не требуют долгих периодов пребывания Спасителя в этих местностях. Периоды же эти могут быть расчитаны по упоминаемым в Евангелии праздникам, как по календарю, и вот что дают эти указания евангелиста33.

Невдолге после крещения (январь?) Креститель указывает на Иисуса, и тут впервые с Ним сходятся будущие апостолы: Иоанн, Андрей, (Иаков), Петр, Филипп и Нафанаил. На третий день после того (1:44; 2:1) мы видим Христа в Галилее вплоть до пасхи, в Кане и Капернауме.

На пасху Христос идет в Иерусалим и некоторое время Его ученики крестят в Иудее на Иордане, где действует еще Креститель. На его успехи ропщут фарисеи и он уходит через Самарию в Галилею, где и остается до следующей пасхи. Тут исцеление расслабленного при овчей купели в Иерусалиме вызывает замыслы на жизнь Его и Он опять уходит в Галилею, где остается до праздника Кущей следующого года: «не хотел он ходить по Иудее, потому что иудеи хотели убить Его». Затем на праздник Кущей он «тайно» приходит ве Иерусалим (гл. 7, ст. 10) и остается здесь до праздника Обновления; затем уходит на Иордан, где крестил Иоанн; вызванный к больному Лазарю возвращается в окрестности Иерусалима, но, воскресив его, уходит оцять в Перею, и возвращается в Иерусалим чрез Вифанию за шесть дней до пасхи; распят в день закалания пасхального агнца, 14-го Нисана. Всего приходится на Галилею из трех с половиной лет maximum два года и шесть или семь месяцев, minimum – один год десять месяцев из двух с половиной лет; или вообще от 3/5 до 4/5 всего срока; а если сравнивать период, соответствующий описанному синоптиками, т. е. после ареста Иоанна Крестителя, то из этих двух лет Христос проводит полтора года в Галилее сплошь, потом в Иудее четыре месяца, потом в Перее и Иудее 3 месяца и один только раз приходит в Иерусалим на пасху. Нет, значит, нужды ни отрицать иоанново Евангелие, ни считать Луку плохим историком. Почему יֵשׁףֵע ףיבְרֵי Матфея обнимали только это время, вполне объяснимо, если принять, что только с этого времени к шести первым апостолам примкнули щесть других, в том числе и писатель (призвание Левия у Луки стоит в гл. 5, ст. 27, перед рассказом о колосьях).

Разбираемое «противоречие» смягчается еще более, если мы согласимся с тем, что намёки на более ранние, чем предсмертное, посещения Спасителем Иерусалима действительно есть у синоптиков. Намеки эти (указывавшиеся уже давно апологетической наукой) не бесспорны, но всеже не совсем недостойны внимания. Спаситель, явившись в Иерусалим, имеет тут уже два знакомых дома, где и пристает – в Вифании и в Гефсимании (Мф. 21:17); один знакомец в Виофаге дает ему ослицу по одному слову учеников: «она нужна Господу:», другой в Иерусалиме дает ему комнату для пасхальной вечери; в самом синедрионе у него оказывается ученик – Иосиф из Аримафеи. Может быть также и восклицание Христа: «Иерусалим, Иерусалим!... сколько раз хотел я собрать чад твоих, какъл птица собирает птенцов своих под крылья», (Мф. 23:37; Лк. 13:34) есть такой же намек 34).

Перехожу к другому примеру. По синоптикам Христос был распят в первый день праздника пасхи, 15-го Нисана; тайную вечерю совершил, согласно моисееву закону, вечером 14-го. А по четвертому Евангелию тайная вечеря была совершена 13-го, а распят был Христос 14-го Нисана, в тот день, когда по закону следовало: закалать пасхального агнца. Много было попыток доказать, что и по синоптикам вечеря была 13 го, а распятие 14-го Нисана. Нам нет надобности входить в их разсмотрение и разбирать, может ли ή πρώτη τῶν ἀζύμων означать день, первый пред опресночным, и можно ли было в этот день закалать пасху (Мф. 26:17; Мр. 14:12; Лк. 22:7). Допустим условно, что разногласие есть, и решим на основании евангельских рассказов о подробностях событий этих дней и данных еврейского права, которое указание имеет за себя больше вероятия.

Совершение крестной казни в первый день пасхи, у ворот Иерусалима, притом не только Христа, а и двух разбойников, дело само по себе весьма маловероятное. Талмуд безусловно воспрещает совершение смертной казни в пасху; Ирод Агриппа (Деян. 12:1–4) откладывает казнь апостола Петра именно из-за пасхи; у евангелиста Матфея архиереи совещаются убить Иисуса «не в праздник, чтобы не произвести волнения (ϑόρυβος) в народе» (Мф. 26:5). Если думать, что ϑόρυβος означает народное волнение по поводу убиения любимого пророка, то почему же они надеются, что если казнь будет не в праздник, то волнения не будет? Скопление галилеян в Иерусалиме около времени праздника и первые дни после него было почти то же, что и в самый праздник, а потом Христос, если бы остался в живых, конечно ушел бы в Галилею, и весь замысел бы рушился. Θόρυβος поэтому вернее понимать, как волнения народа по поводу того, что казнью назаретского пророка в праздник сами иерархи грубо нарушили тот самый закон, за разорение которого они Его осудили. Итак, враги хотели убить Его не в праздник, а тотчас после него; а услужливость Искариота дозволила им сделать это скорее – накануне праздника.

Далее, по Исх. 12:22, в ночь по вкушении пасхального агнца, то есть с 14-го на 15-е Нисана, евреи не могли выходить из места, где совершали вечерю, куда-либо кроме храма, и лишь утром могли вернуться домой (Втор. 16:7). Что же мы видим в ночь после тайной вечери? Христос, не встречая со стороны учеников никаких недоумений, идет с ними через масличную гору в Гефсиманский сад ночью; чтобы арестовать его, является туда толпа народа, посланного архиереями и старейшинами; ночью у Каиафы собирается один синедрион, а утром другой. Все это стоит у синоптиков.

Далее, самый день казни синоптики называют просто «пятница» и «канун субботы» (προσάββατον), как будто позабыв, что эта пятница – первый день Пасхи по их изложению. Симон Киринеянин в этот день работает в поле (заметка эта стоит у Луки и у Марка, то есть восходит к апостолу Петру), а Иосиф Аримафейский и женщины покупают плащаницу и ароматы – все действия едва ли возможные даже в простую субботу, тем менее – в первый день Пасхи. Женщины, по Луке, «в субботу (после распятия) покоились по заповеди», то есть, отложили помазание тела Спасителя ароматами (Лк. 23:56). Почему же они «по заповеди» не отложили» и покупку ароматов? да если бы они и решились нарушить заповедь, у кого же бы они их купили?

Все это показывает, что традиция о смерти Христа «не в праздник» ясно сквозит у самих синоптиков35. У Иоанна она изложена с полною ясностью. Придя к Пилату утром в день распятия, иудеи «не вошли в преторию, чтобы им не оскверниться, но, чтобы можно было есть пасху» (Ин. 18:28). На тот же факт указывают и слова Спасителя ученикам у Мф. 26:18 :»... скажите ему: Учитель говорит – время Мое близко; у тебя сотворю пасху с учениками Моими». Такого указания на то, что Учителю надо торопиться, так как «время Его близко», незачем было делать, если день предположенной вечери был не ранее обычного, указанного законом.

Кто бы ни был автор четвертого Евангелия, он должен был иметь,очень веския основания для отступления в этом пункте от синоптического предания; автор его или действительно имел за собою, прямо или косвенно, подавляющий авторитет, или – совершенно непонятно, как его посягновение на память о самых священных для христиан днях не подорвало его репутации. Никакой умный фальзарий не решился бы на такую вольность; а кто все-таки, пленясь своей «символикой», сделал бы это, тому оно не прошло бы безнаказанно, как прошло автору четвертого Евангелия.

На этом я поканчиваю с противоречиями четвертого Евангелия относительно трех первых и перехожу к «ошибкам» его. «Ошибки» эти почти все разъяснены и обратились в новые доказательства его близкого знакомства с еврейскою жизнью. Перевод σιλωάμ через ἀπεσταλμένος (посланный) вовсе не ошибка, а игра слов, показывающая, тонкое знание языка: שלוח) שלוח=שילוח) שלוח). Замечание, что Каиафа был архиерей «лету тому» (то есть, когда Христос был распят), вовсе не непременно значит, что по представлению евангелиста архиереи сменялись ежегодно, так как ἐνιαυτός в Новом Завете и у LXX весьма часто значит вообще «срок, пора, время». Смысл замечания вполне ясен из контекста: евангелист говорит, что Каиафа свои слова: «лучше одному умереть за всех людей, чем всему народу погибнуть» сказал не сам по себе, а потому что об эту пору (ἐνιαυτοῦ ἐκείνου) он, как первосвященник, мог пророчествовать (Ин. 11:49–52), – характерное еврейское воззрение!

Как прямые доказательства близкого знакомства евангелиста с еврейским законом и нравами приводится множество мест; вот несколько примеров. Он знает, что в субботу не разрешалось лечить кого-либо и переносить вещи с места на место (5:8–16; 9:16), но что совершать обрезание в этот день позволялось (7:22); знает, что перед Мессией евреи ожидали явления Моисея или Илии (1:21) и что по народному воззрению «Мессия егда приидет, никто же весть откуду будет» (7:27), а по ученому, раввинскому воззрению он должен был родиться в Вифлееме, и ни в каком случае не быть родом из Галилеи (7:42,52); что земное царство и жизнь Мессии обыкновенно предполагались вечными (12:34), но что было и другое, мало популярное, мнение – что Мессии по грехам людей придется страдать и быть унижену (1:29,34; 2:19–22, ср. Лк. 24:46); знает, что телесные недостатки посылаются людям за грехи их или их родителей (9:2); что явно беседовать с женщиной считалось для раввина неприличным (4:27); что вступление в дом язычника делает человека нечистым до вечера (18:28); он описывает точнее и полнее, чем синоптики, еврейский погребальный обряд (11:44 и 19:40) и так далее36.

Все до сих пор сказанное свидетельствует, что в авторе Евангелия гораздо естественнее видеть палестинца-еврея, чем человека какой-либо иной национальности; и необходимо признать, по крайней мере, в его изложении свежую и точную палестинскую традицию.

VII

Последняя инстанция критики против четвертого Евангелия распадается на два аргумента:

1) малоазийская традиция II века об обычае апостола Иоанна праздновать пасху противоречит данным Евангелия;

2) из синоптиков и апокалипсиса мы знаем, что Иоанн Зеве-(...)

истинная Господня Пасха, жертва великая, Сын Божий вместо агнца, Узник, Связавший сильного, Осужденный Судия живых и мертвых... Изливший из ребер своих воду и кровь – Λόγος и Πνεῦμα как два очистительные средства и в день Пасхи Погребенный». Итак, эти четыредесятники праздновали не день установления евхаристии, а день искупления кровью Христовой рода человеческого (то, что гораздо позднее стало называться πάσχα σταυρώσιμον –, крестная Пасха); а день распятия и есть, по четвертому Евангелию, 14 нисана «ἐν ᾗ ϑύειν τὸ πρόβατον Ἰουὃαίοις προηγόρευτο». Возражение, что день смерти Христа есть день скорби, в который не стали бы прекращать пост, падает уже перед категорическим заявлением четыредесятника Аполлинария, что так было на деле, как бы нам это ни казалось странно. Кроме того, ведь и по Бауру странность эта остается: его четыредесятники кончают пост в день установления евхаристии, значит в день распятия тоже не постятся. Странность эта объясняется тем, что древние христиане иначе, чем мы, смотрели на дело смерти: они праздновали дни смерти своих мучеников как дни их рождения в вечную жизнь. Отчего же им было не праздновать (и именно евхаристией как торжественным символом) день смерти своего первого Мученика и Спасителя? Итак, и малоазийский обычай празднования Пасхи ведет нас все к тому же Иоанну, автору четвертого Евангелия.

Со всем тем Гарнак заявляет, что он не видит внутренней возможности отождествить апостола с этим Иоанном: различие личных характеров апостола и писателя, очевидно, кажется ему чересчур велико. Трудно было бы понять, как может он держаться такого взгляда, если не знать его теории (или, вернее, принятой им теории его ученика Vischer’a) происхождения Иоаннова Апокалипсиса путем обработки одного или нескольких еврейских апокалипсических сочинений.

Теория эта, однако, очень шаткая и мало в ком нашла сочувствие. Если мы ее отвергнем, но будем считать, как Гарнак, автора Евангелия и Апокалипсиса за одно лицо, то исчезает всякое основание думать, что это лицо – не апостол; критика издавна узнавала в громах Апокалипсиса на «Вавилон, зверя, змия и лжепророка» «сына громов» Евангелия Марка. Следовательно, по аксиоме: «если а и b порознь равны с, то они равны между собою», получаем: апокалиптик = апостолу, евангелист = апокалиптику; итак, евангелист = апостолу. Если же мы ее примем, то Апокалипсис как материал для характеристики апостола, отпадает совсем, и мы остаемся с данными синоптиков, деяний апостольских, и послания к Галатам. Едва ли эти данные достаточно богаты и определенны, чтобы считать на основании их немыслимым апостольское происхождение Евангелия. Вот все эти данные. Иаков и Иоанн хотят низвести огонь с неба на град самарянский, не принявший Христа (Лк. 9:54 и след.), за что Спаситель сурово упрекает их: «Не знаете, какого вы духа». Далее его мать Саломия просит для него и его брата мест по правую и по левую руку в царстве Мессии; и Иоанн с братом отвечает: «Можем», на заданный по этому поводу вопрос Христа: «Можете ли вы пить мою чашу?» (Мф. 20:20–22; Мк. 10:35). Иоанн спрашивает далее Спасителя, хорошо ли они сделали, запретив какому-то человеку изгонять бесов Его именем, и получает отридательный ответ (Мк. 9:38; Лк. 9:49). По преданию, которое мы проверяем, апостол написал Евангелие около 100-го года и вскоре после того скончался в очень преклонных годах. Все же, чтобы одолеть такой большой труд, он должен был быть еще не совсем дряхлым в это время. Значит, предание предполагает Иоанна при Спасителе очень молодым человеком, может быть лет на 15 моложе Самого Спасителя; с этим согласны и приведенные рассказы, где Иоанн говорит, как естественно подростку, не сам по себе, а вслед за братом, матерью, или прочими апостолами; как решить при таких условиях, насколько эти случаи характеризуют его самого? Зрелым мужем он является в послании к галатам; тут он – общепризнанный столп иерусалимской церкви, но ничуть не видно, чтобы он был ярый иудаист: он дает Павлу и Варнаве руку на проповедь язычникам Евангелия необрезания. Если, наконец, мы признаем апокалипсис за единственное, оригинальное и подлинное произведение апостола, то и тут мы натыкаемся на множество трудностей. Если он писан (по Иринею), в конце I века, то значит почти одновременно с ним и в области его влияния явилось Евангелие – если они так противоположны, то как они не упразднили друг друга?37. Если же он писан около 68—70—го года, то между ним и Евангелием лежат целые 30 лет и потрясающее событие гибели Иерусалима и его храма. Могло ли такое событие переродить апокалиптика-иудаиста в универсалиста и апостола любви? Но почему же нет, если убиение Стефана и дамасское видение сделали Савла – Павлом? Зачем считать Иоанна человеком нравственно более косным, чем Савла? Ведь не даром же Спаситель приблизил его к себе в свой интимнейший кружок! Но главное дело не в этом, а в том, что нельзя уверенно толковать о характере автора книги, которой мы на большую половину совсем не понимаем, несмотря на тщательнейшую экзегетику, а в понимании другой половины можем ручаться лишь за весьма немногое. Точно ли автор – иудаист, что такое его «Израиль» и «Иерусалим?» Да и нельзя сказать, чтобы в «Евангелии любви» не слышалось отдаленных раскатов громов Апокалипсиса (напр. гл. 5, ст. 27–32). Может ли, в виду всего этого, апостол Иоанн синоптиков быть автором четвертого Евангелия – это не такой вопрос, на который мы имеем права требовать от всех одинакового ответа.

Наконец, последнее недоумение касается «учености» Евангелия и изложенной там христологии Логоса. Она считалась прежде немыслимой вообще на рубеже первого и второго века; это возражение пало перед доказательством, что во всяком случае Евангелие явилось уже в это время. Но она до сих пор считается иными немыслимой под пером апостола Иоанна. Я не полагаю, чтобы этот вопрос мог быть решен безповоротно наукой; наука может только указать, существует или нет внешняя невозможность приписывать апостолу это учение.

Вопрос об отношении Логоса четвертого Евангелия к платоновскому Νοῦς’у и Δημιοῦργ’у и, особенно, к филоновскому Логосу составлял много раз предмет целых диссертаций. Предположим, что знакомство евангелиста с этими учениями вполне доказано. Но разве для апостола оно исторически невозможно? Филон был старший современник Иисуса Христа; в 40-м году он был послан согражданами к императору Калигуле, и в это время был уже в преклонных годах. Иоанн апостол был рыбак, но большинство ученейших раввинов были бедными ремесленниками: апостол Павел был войлочный мастер, Гиллель всю жизнь оставался чернорабочим. Если спросят, где и у кого было Иоанну учиться александрийской мудрости, то и на это предание отвечает вполне удовлетворительно: перебравшись в Ефес, он среди Павловых малоазийеких церквей мог встретиться и сойтись с ученым александрийцем Аполлосом (в котором многие видят автора послания к евреям), упоминаемым в «деяниях апостолов» и первом послании к коринфянам. А затем: тщательный разбор пролога Иоанна и сочинений Филона привел многих ученых к выводу, 1) что никакой проникающей насквозь все изложение теософии в Евангелии нет, пролог есть введение и больше ничего 2) что между Логосом Иоанна и Филона чуть не все сходство состоит в названии (см. Zeitschrift fur Theol. u. K. II, стр. 189 и след.). На мой взгляд, это не совсем так; сходство есть, но оно коренится не в заимствованиях четвертого евангелиста у Филона, а глубже – в «книге Премудрости Соломоновой», откуда пошла и философия Филона. Шюрер изображает учение Филона о Логосе в следующих чертах (Geschichte des judischen Volks im Zeitalter Jesu Christi, т. 2, стр. 873–880).

Основная идея Филона есть дуализм Бога и мира как Бесконечного и потому Совершенного и – конечного и потому несовершенного. К Богу как к Совершенному неприложимы никакие человеческие обозначения качеств; с точки зрения человека и вообще видимого мира Он бескачествен (ἄποιος) и потому неопределим: мы знаем, что Он есть, но не знаем, что Он есть. Поэтому Он не может вступать ни в какое непосредственное соприкосновение с качественною и несовершенною материей мира. И однако все, что в мире есть совершенного, исходит от Него. Связь устанавливается посредством промежуточных существ. Эти существа суть идеи вещей в платоновском (почти) смысле: они одновременно и концепты Божественного сознания, и действующие силы, формующие материю по своему образу и подобию. Греки, говорит Филон, зовут эти существа демонами, евреи – ангелами; сам же он зовет их λόγοι (разумы как отпрыски Божественного разума) и δυνάμεις (силы как отпрыски Божественного могущества). На наш взгляд их существо внутренно противоречиво, они одновременно и личны и безличны, самостоятельные существа и свойства Бога. Λόγος в единственном числе есть их общий корень, совокупность субстанциальных сил и мыслей Божества. Он, следовательно, сила Божия или деятельный разум Бога. Он заместитель Бога и посланник Его, верховный ангел, посредник при откровении, орудие творения мира; а также наоборот – он посредник мира и Бога, ходатай за мир (ικέτης). Также как λόγοι и δονάμεις, так и Λόγος и Δύναμις одновременно и атрибут Бога, и особое существо; но т. к. его содержание – идея мира, то и сам он как отдельное ипостасное (по себе, как личность, существующее) бытие есть тварный мир; а λόγοι и δυνάμεις, как ипостаси суть отдельные твари. Словом, Λόγος, как атрибут Бога, есть κόσμος νοητός (мысленный мир или идея Бога о мире); исходя от Бога, он встречает ὕλη (материю) и преобразует ее в κόσμος αἰσϑητός (чувственный мир со стороны его премудрого порядка).

По евангелисту, Логос всегда был у Бога, и Сам был Бог, а не идея Бога о мире и не могущество Бога. Все через Него начало быть; но Сам Он не стал в силу творения имманентен миру, а остался как внемирная ὑπόστασις (как отдельная от мира личность), и его чувственно доступное явление отнюдь не κόσμος αἱσϑητός, а личность Иисуса из Назарета: в Нем и только в Нем Λόγος стал σάρξ (плотью). Λόγος этот есть Слово, т. е. вечное самооткровение Божества, адекватное Ему и субстанциальное, т. е. Само Оно – Бог; другим сознаниям Бог открылся сперва в мире тварном, потом в пророках; наконец в Иисусе Бог открылся людям, Сам став человеком. Нигде, может быть, евангелист не соприкасается с Филоном так близко, как в наименовании Логоса μονογβνὴς υἱός – единородный Сын, у Филона πρωτόγονος υἱός – первородный Сын; и тут же видна глубокая разница между этими понятиями. По евангелисту, отношение Логоса к Богу в своем роде единственное, у Филона Логос лишь первый, в ряду прочих, сын Божий; по Филонову экзегезису Ветхого Завета, и ангелы, и люди, и звезды, и все живое, и наконец весь мир – сыны Божии. Много ближе к Логосу четвертого Евангелия «Премудрость Божия» соломоновских теософических книг: Премудрость здесь «произошла прежде веков»; ею Бог творил мир, но она не слилась с миром, не воплотилась в мире, а «была при нем художницей и была радостно всякий день, веселясь перед престолом Его во все время». Знакомство же с Книгой Премудрости Соломоновой вовсе не удивительно у апостола Иоанна, особенно если он – автор Апокалипсиса, выдающего близкое знакомство автора не только с книгой пророка Даниила, но и с толкованиями на нее. Идея предмирного существования Христа была в Церкви в I в. (Послания к Колоссянам и к Евреям); первый стих Послания к Евреям, в обратном порядке и другими терминами, говорит почти то же, что Иоаннов пролог.

Наконец, что особенно важно, самый термин «Логос» для Христа прославленного стоит в апокалипсисе (гл. 19, ст. 13), и в высшей степени вероятно, что он же употреблен вообще о человеческой личности Спасителя в Евангелии от Луки, гл. 1, ст. 138.

Итак, четвертое Евангелие не представляет никаких объективных внутренних данных, которые вынуждали бы хоть на йоту изменить вывод о его происхождении, сделанный нами выше на основании данных внешних. Время его происхождения – с. 100 г.; место – Ефес; автор – Иоанн апостол или Иоанн пресвитер; но во втором случае 1) пресвитер (хотя бы мельком, в детстве) видел сам Христа 2) его изложение теснейшим образом связано с рассказами его учителя – апостола, и составлено очень скоро после кончины последнего.

На предыдущих страницах я дал посильный ответ на вопрос о древности и о подлинности канонического четвероевангелия. Что же ответить на третий, для многих читателей самый важный вопрос – о его достоверности?

Для человека верующого ответ уже дан. Четвероевангелие, восходящее к трем первоклассным первоисточникам: апостолам Матфею, Петру и Иоанну, так близко к предмету описания, что такой человек может быть уверен, что, веруя в новозаветного Христа, он поступает и с точки зрения положительной науки безупречно39. Но – не будем обманывать себя – без сомнения найдутся читатели, которые, даже приняв сполна наши выводы, признают евангельскую историю разве немного достовернее, чем они считали ее доселе. Атеист или деист не может, в силу своих метафизических убеждений, считать достоверными повествования полные чудес в том виде, как они описаны, решительно недопустимых с его точки зрения (хождение по водам, Вознесение, воскрешение Лазаря, претворение воды в вино). Он скажет: «Пусть Евангелия древни, пусть их писали очевидцы – в таком случае я должен думать, что у этих очевидцев глаза были застланы метафизическим туманом; они, может быть, вполне добросовестно описали, что видели, но видели-тο они не то, что было».

Бороться с этой точкой зрения дело не историка, а богослова-философа; поэтому я в настоящей, стремящейся быть чисто исторической, статье в эту борьбу не вступлю. Но вот вывод, к которому я хотел посредством ее привести читателей, и который я считаю обязательным для всех беспристрастных людей, независимо от их метафизических убеждений:

Наше Четвероевангелие (все, – отнюдь не исключая Евангелия от Иоанна) есть источник высочайшей достоверности для изучения исконнейшего представления о Христе и Его учении в среде основанного Им религиозного общества. Ни Его предсуществования и единства с Богом, Его Отцом, ни Его сверхъестественного зачатия, ни реального присутствия Его в евхаристии, ни учения о Духе-Утешителе, воскресении мертвых и втором Его пришествии и пр. и пр. нельзя исключить из этого представления. Если и существовало до-новозаветное «христианство Христа», то оно осталось в голове самого Христа, и никогда, ни одного десятилетия, не было действующею в истории силой; а потому и вопроса о нем не должно существовать ни для историка-прагматика, ни для историка культуры, а разве – для историка философии, интересующегося религиозными учениями самими по себе, хотя бы их авторы не имели ни одного истинного последователя.

                     Б. Мелиоранский

* * *

1

Список боговдохновенных книг в катехизисе митрополита Филарета взят из 39-го праздничного послания св. Афанасия александрийского.

2

В римском патриархате трулльския правила не были приняты папой Сергием І-м, и апостольских правил признавалось лишь 50; но фактически там канон установился раньше, когда в 405 году Иннокентий I утвердил список, составленный африканскими соборами.

3

На Папия самостоятельно от Евсевия ссылаются Филипп Сидит и Андрей Кесарийский в V-м, Анастасий Синаит и Максим исповедник в ѴІІ-м веке; из этих писателей вошли цитаты в Георгия Амартола, ред. Coisl. 315, и Ареву Кесарийского (IX–X век). Эти и прочия известия о сочинении Папия см. Earnach и. Preuschen, Geschichte der altchristlicben Litteratur bis Eusebius, II Theil, 65–69. Латинский перевод Папия значится в каталоге одной западноевропейской монастырской библиотеки от 1381 года. Тритемий († 1516) видел еще «Explanatio sermonum domini», libri quinque (неизвестно, перевод или подлинник).

4

А. Besch, Ausserkanoniscbe Paralleltexte zu den kanonisclien Evangelien (Texte u. Untersuchungen, herausgeg. von. O. Gebhardt и. A. Harnack, XBand, Heft 3: Paralleltexte zu Lucas, стр. 811–812).

5

Реш остроумно предполагает, что его заглавие сохранено в начале нашего Евангелия: «книга родства Иисуса Христа» (βίβλος γενέσεως Ίησοῦ), סֵפֶר תּוֹלְדוֹת יֵשׁוּע

6

По римской редакции еще раньше – гл. 11, ст. 27; см. Blass, Acta Ароstolorum secundum formam quae videtur Romanam. Lipsiae, Teubner, 1896, стр. 38.

7

Источники восстановления для обеих книг суть главным образом кодексы: Безы (D, греко-латинский, VI века, из Лионского монастыря св. Иринея, теперь в Кембридже); E (Laudianus Oxoniensis, VI в.); М (Mediolanensis Аmbrosianus XI в., у издателей № 137); Киприан и вообще почти все латинские отцы до Иеронима и vetus itala; латинские кодексы g (Стокгольмский, так называемый Gigas librorum ·XIII в.); р (Parisinus 321) и проч.; комментарии Ефрема Сирина; коптская так называемая sahidica versio и многие другие.

8

Мне казалось, что антиохийская редакция Евангелия явилась позже римской, главным образом потому, что исправленное автором издание естественно, должно было получить в церкви большее распространение, чем первоначальное. Теперь в статье Грефе (в Theol. Studien. м. Kritiken, 1898, 1 Heft, стр. 116–140): Der Codex Bezae uud das Lucasevangelium, этот же взгляд, поддержан защищаемый многими остроумными доводами детального характера.

9

Бласс едва ли прав, выводя из предисловия, что Лука не знал письленных источников, носивших имя апостолов. Παρέδοσαν, как и ἀνατάξασϑαι διήγησιν, может (вопреки Кнабенбауеру) одинаково относиться к письменному и устному преданию (см. 2 Сол. гл. 2, ст. 15); Лука противополагает себя всем своим предшественникам только в том, что пишет καϑεξῆς πᾶσιν ἀκριβῶς παρηκολουϑηκώς, то есть, как критик-историк, а не как летописец или простой собиратель материалов.

10

Иначе Григорий Богослов, во второй речи против Юлиана.

11

Besch.

12

Zumpt, Das Geburtsjahr Christi, 1869, стр. 43–62; Mommsen, Res gestae divi Augusti стр. 172 и след. E. Schurer, Gesch.des jüd. Yolks, I, 260–262.

13

Гушке, Цумпт, Вандель, Бельзер д др. видят косвенное указание нанее у Иосифа Флавия, Antiq XVII, гл. 2, 4; см. Theol. Quartalschirift 1896, стр. 13 и сл., статья Бельзера: Lucas и. Iosephus, II.

14

Напр. οὗ τό πτύον ἐν τῇ χειρί αὐτοῦ гл. 3, стр. 17; формы в роде ἧν ἐκβάλλων еванг. гл. II, ст. 14, ἧσαν καϑεζόμενοι деян. гл. 2, ст. 2 и пр.

15

См. Belser, Das Lucasevangelium nach den neuesten Forschungen (в Theol. Quartalschrift 1897, стр. 312–317).

16

В антиохийской редакции Луки вовсе нет соответствующого, текста.

17

Возразить можно бы, что этот счет отводит на общественную деятельность Христа целых 12 лет, а Иоанново Евангелие–всего три года с половиной. Но составитель таблицы мог держаться взгляда, что Иоанново Евангелие вовсе не определяет числа годов, а только указывает несколько пасх, на которые Спаситель приходил в Иерусалим; предполагать же, что Он ходил туда на каждую пасху, тем менее нужно, что по крайней мере одну он, по Иоанну, весомненво провел в Галилее; см. ниже.

18

Ад. Гарнан убежден, что 21-я глава писана тем же лицом, что и двадцать остальных; Бейшлаг берется лексически доказать противное (A. Нагnacks Unterguchungen zur Evangelienfrage в Theol. Studien u. Kritiken, 1898, Η. 1, стр. 76–116). Пока он этого не сделал, замечу, что и принимая мнение Гарвака, мы отнюдь не обязаны отказаться от авторства Иоанна апостола. Гарнав находит, что ст. 23 немыслим при жизни апостола. Позволительно спросить: почему? Почему апостол Иоанн, сообщая в заключение своего Евангелия загадочные слова, сказанные о нем Петру, не мог постараться опровергнуть тут же ложное толкование их, которое, он знал, было в ходу среди верующих, и по его смерти должно было произвести соблазн? Pluralis οϊδαμεν также не вынуждает предполагать для 21-й главы особого автора, так как 1) четвертый евангелист в первой главе Евангелия и в первом послании поминутно говорит о себе в Pluraris: ἐϑεασάμεϑα, ἀκηκόαμεν, ἐωράκαμεν, ἀπαγγέλλομεν, οἴδαμεν; 2) посторонняя приписка, может быть, ограничивается этим, стихом, или этим и следующим, заключительным. Но вопрос этот в сущности неважный.

19

Напомню вкратце эти предания: Иоанн однажды, войдя в баню, увидел, что там моется еретик Киринф, докет, и тотчас же ушел оттуда, сказав: боюсь, что баня обрушится над нами, ради находящагося в ней врага истины Киринфа (Поликарп у Иринея); Иоанн апостол был учителем Поликарпа, (Ириней), а Поликарп цитирует 1-е послание нашего Иоанна; Иоанн обратил своими мольбами в доброй жизни юношу-христианина, сделавшегося разбойником (Климент александрийский); Иоанн в дряхлой старости повторял каждый день ученикам: «детки! любите друг друга!» (Иероним).

20

Если возразят, что послание Петра неподлинно, я отвечу, что это все равно–оно цитуется Папием, и автор выдает себя за Петра; значит в начале П века признавалось возможным, что апостол Петр себя называл иресвитером.

21

Существовали ли в это время самые три степени священства – другой вопрос, которого я здесь не касаюсь.

22

См.: Dr. Heinrich Poggel. Der zweite und dritte Johannesbrief, Paderborn, 1896. Впрочем, понимание это так просто, что странно делать из него достояние отдельного лица – наверное, оно многим приходило в голову, и было бы бесспорно и единственно возможно, если бы не окончание фразы: ἃτε Ἀριστίων……λέγουσιν.

Вероятно, так понимал Папия уже Ириней.

23

Неловкая фраза во всяком случае; если мысль Папия понял верно и не Ириней, а Евсевий, то всячески и эта мысль выражена весьма неуклюже.

24

Выше были указаны следы нахождения сочинений Папия на западе до XVI века. На востоке они теряются много ранее. Весьма замечательно, что нет никаких данных за то, чтобы Палия читал Фотий; хотя с другой стороды несомненно, что вовсе не все книги, прочитанные Фотием, вошли в его «Библиотеку». Ссылки византийских хронистов на древнейших церковных писателей вообще подозрительны; они большею частью взяты из подложных сочинений. Такова у Георгия известная ссылка на псевдо-Мефодия патарского о народах, заклепанных в горе Александром Македонским, перешедшая в древнейший русский летописный свод.

25

Что это мнение существовало действительно, доказывается лучше всего тем, что, невзирая на 21-ую главу Евангелия, оно удержалось в виде легенды, что Иоанн не умер, а спит в своей гробнице. Утверждали, что можно видеть, как от его дыхания вздымается прах на его могиле.

26

Выше я указал внутренния неудобства этой теории в той ее форме, в которой, как показано теперь, она хоть сколько нибудь может быть подтверждена фактическими данными; но я не могу требовать, чтобы во имя этих соображений она, окончательно и всеми была забракована. Повторю только, что 1 послание гл. 1 ст.1 во всяком случае требует признать, что или и Иоанн пресвитер видел Христа, хотя бы мельком, или – что он лжет.

27

Известие, что Иоанн апостол имел в Ефесе ученика и преемника в епископстве Иоанна, есть еще в Constitutiones apostolicae, кн. VII, гл. 46.

28

Я не разбирал в тексте так называемого свидетельства Дионисия александрийского о двух Иоаннах в Ефесе, потому что оно крайне слабо, и за таковое и признается всеми. Дионисий говорит, что около Ефеса в двух местах показывали могилу апостола – явление соперничества чичероне (Фаррар), наблюдаемое весьма часто. Антикварии показывают более 10 перьев, которыми Наполеон подписал свое отречение; Герцен (кажется) острил, что Шопен скончался, как известно, на руках у тысячи дам и т. д.

29

См. его Lehrbuch der Dogmengeschichte, т. I, стр. 92–94.

30

Как известно, уже Юстин Мученик ссылается на «Акты Пилата». Юстиновских актов мы не имеем, и не невозможно, что Юстин делает свои ссылки просто на удачу, предполагая, что акты должны быть. Мне кажется, что если где-нибудь искать следов подлинных актов процесса Христа у Пилата, то в четвертом Евангелии, и, может быть, еще в евангелии Никодима.

31

С проповеди Иоанна Крестителя начинается Евангелие Марка и, может быть, начиналось семитическое Евангелие Матфея.

32

«Похоть плоти», по еврейскому воззрению и способу выражения, означает плотское чувство женщины. Замечу кстати, что мне в частных беседах часто случалось узнавать, что читатели-неспециалисты каким- то инстинктом, наперекор славянскому и печатному греческому тексту, правильно понимали 13 стих.

33

Подсчет сделан впервые, кажется, Бейшлагом.

34

Объяснение Штрауса, что тут мы имеем дело с цитатой из какой-то апокрифической книги, очень слабо: во-первых эту книгу Штраусу пришлось изобрести нарочно для этого случая; во-вторых, если она и существовала, то ведь Спаситель не стал бы цитировать места, вовсе не подходящого к Его положению. Гораздо лучше объяснение Баура, что тут «чада Иерусалима"–вообще еврейский народ (ср. Лк.23:28 и след.); хотя наречие ποσάκις указывает именно на многократность, а не на продолжительность призыва.

35

См. также 1Кор. 5:7.

36

См. E. Luthardt, Der johanneische Ursprung des vierten Evangeliums.

37

Апокалипсис долго остается спорной книгой в каноне «чтимых» книг не потому, чтобы были сомнения насчет автора его, а потому, что таинственность его образов делала его малопригодным для богослужебного употребления. В подлинности же его сомневался один Евсевий.

38

Тут апостолы названы οἱ ἀπ "ἀρχῆς αὐτόπται καὶ διακόνοι τοῦ λόγου. Διακόνος τοῦ λόγου может значить «служители проповеди (Евангелия)»; но в таком случае придется думать, что αὐτόπται употреблено абсолютно, что лексически трудно допустимо. У LXX этого слова нет, в Новом Завете оно стоит только в нашем месте; но в классическом языке – а пролог Луки написан классическим языком – и у ближайших отцов церкви αὐτόπται никогда абсолютно не употребляется. Христиане второго века понимали Луку так, как сказано в моем тексте, что видно из письма Иринея к Флорину, где автор зовет апостолов αὐτόπται τοῦ Λόγου τῆς ζωῆς – самовидцы Слова жизни. Таково же словоупотребление Евсевия и, кажется, Папия.

39

Не говоря конечно о частностях текста, которые принадлежат уже области другой богословской науки–истории Священного Писания.

Комментарии для сайта Cackle