В.В. Кусков

Литература периода борьбы русского народа с монголо-татарскими завоевателями и начала формирования централизованного государства (вторая половина XIII-XV вв.)

С конца XIII в. начинает возрождаться Русская земля, подвергшаяся опустошительному разгрому монголо-татарскими полчищами. Сознание необходимости борьбы за свое освобождение приводит к сплочению народных сил, одновременно происходит политическое объединение Руси вокруг единого центра, которым становится Москва.

Впервые упомянутая в летописи под 1147 г. Москва была уничтожена степными кочевниками в 1138 г., но выгодное географическое положение города, находившегося в бассейне Волго-Окского междуречья на перекрестке торговых путей, защищенного лесами и болотами от набегов чужеземцев, способствует его возрождению и возвышению. К концу XII в. в Москву идет приток беженцев с юго-восточных окраин Владимиро-Суздальской земли. Московский князь Даниил Александрович (1276 – 1303) – младший сын Александра Невского – увеличил территорию Московского княжества почти вдвое. Сыновья Даниила вступают в политическую борьбу с тверскими князьями за великое княжение Владимирское. Иван Данилович, прозванный Калигой, одерживает верх над своим противником князем Тверским. Он привлекает на свою сторону главу русской церкви – митрополита и превращает хана в послушное орудие своей политики.

В 1328 г. Калига добился в Орде ярлыка на великое княжение Владимирское, и великими князьями почти бессменно на протяжении всего столетия становятся московские князья.

Московская литература

Зарождение московской литературы было обусловлено политическим возвышением Москвы.

Формирование Русского централизованного государства способствовало развитию национальной культуры. Основной темой литературы становится тема становления централизованного государства. Создающиеся московские летописные своды обращаются к традициям киевского летописания. Как в фольклоре, так и в литературе Киев времен Владимира считался символом былой независимости, славы и величия Руси. Идея борьбы против ненавистного монголо-татарского ига все сильнее овладевала умами широких слоев населения.

В 1380 г. московский князь Дмитрий Иванович сплотил под своими знаменами почти всю северо-восточную Русь и нанес сокрушительный удар Золотой Орде. Победа показала, что у русского народа есть силы для решительной борьбы с врагом, но эти силы способна объединить  лишь централизованная власть великого князя. После одержанной победы на Куликовом поле вопрос об окончательном свержении монголо-татарского ига был лишь вопросом времени.

Победа, одержанная над Мамаем, значительно укрепила авторитет Москвы в глазах всего народа. Она сыграла немаловажную роль в развитии литературы и искусства, содействуя расцвету творчества Феофана Грека, Андрея Рублева и Епифания Премудрого.

Исторические события 1380 г. отразились в устном народном творчестве и в различных произведениях литературы: летописной повести, «Задонщине», «Сказании о Мамаевом побоище», «Слове о житии и о преставлении Дмитрия Ивановича».

 Летописная повесть о Куликовской битве. Повесть «Побоище великого князя Дмитрия Ивановича на Дону с Мамаем» была создана, очевидно, по горячим следам событий. В ней не только излагаются основные факты: сбор вражеских сил и русских войск, битва на реке Непрядве, возвращение с победой великого князя в Москву, гибель Мамая, – но и дается эмоционально-экспрессивная публицистическая оценка этим фактам. Центральный герой летописной повести – великий князь московский Дмитрий Иванович. Он «Христолюбивый» и «боголюбивый» князь – идеальный христианин, постоянно обращающийся с молитвами к Богу, в то же время отважный воин, который бьется на поле Куликовом «напереди».

Идеальный воин-христианин противопоставлен в повести «безбожному», «нечестивому», «старому злодею», «аспиду», «безглавому зверю», «темному сыроядцу» Мамаю и его союзникам – «нечестивому», «поганому» литовскому князю Ягайло и «велеречивому отступнику» – предателю рязанскому князю Олегу. Предательство русского князя, вступившего в сговор с врагами, вызывает особое негодование автора,; и он наделяет его самыми нелестными оценочными эпитетами: Олег  «поборник бесерменьскии», «льстивый сотоньщик», «помраченный тьмою  греховною», «дьяволу советник».

Летописная повесть в качестве литературных образцов использовала «Житие Александра Невского», паремийное чтение о Борисе и Глебе, апокрифическое «Слово на Рождество Христово и о пришествии  волхвов». В приемах изображения прихода Мамая на Русь, сбора полков Дмитрием, его благочестивых размышлений, описания боя и  помощи небесных сил во главе с архистратигом Михаилом летописная, повесть близка «Житию Александра Невского». Из паремийного чтения о Борисе и Глебе автор заимствует приемы идеализации Дмитрия и изображения его врагов: и Мамай и Олег Рязанский называются «новым Святополком», а из «Слова на Рождество Христово» – изображение скорби русских жен, гнева и плача Мамая.

Широкое привлечение литературных источников не мешает автор передать ряд исторических деталей, связанных с движением войск  ходом битвы. Данные о распределении полков взяты из Разрядной книги, а имена павших в бою воевод – из Синодика.

Сама битва изображается при помощи характерных для воинской повести приемов: «Бысть сеча велика и брань крепка и труск велик зело... прольяша кровь аки дождевна туча обоих... паде труп на трупе, и паде тело татарьское на телеси крестьянстем».

Основная цель летописной повести – показать превосходство храбрости русских войск над высокоумием и лютостью «сыроядцев» «безбожных татар» и «поганой Литвы», заклеймить позором измену Олега Рязанского.

«Задонщмна». В конце XIV – начале XV в. была написана поэтическая повесть о Куликовской битве – «Задонщина», сохранившаяся в шести списках, двух редакциях. Старший из дошедших до нас списков относится к 70-м годам XVв., в списке нет конца, много пропусков. Списки XVI и XVII вв. также дефектны, однако на их основании С. К. Шамбинаго реконструировал сводный текст «Задонщины». Текстологический анализ сохранившихся списков «Задонщины» проделан Р. П. Дмитриевой.

«Задонщина» посвящена прославлению победы русских войск над монголо-татарскими полчищами, фактический материал ее автор черпал из летописной повести, а литературным образцом служило «Слово о полку Игореве».

Использование поэтического плана и художественных приемов «Слова о полку Игореве» в «Задонщине» обусловлено всем идейно-художественным замыслом этого произведения, где сознательно сопоставлялись события прошлого с событиями современными: если «Слово» призывало русских князей к единению для борьбы со «степью», то «Задонщина» прославляла единение русских князей, благодаря которому и была одержана победа над чужеземцами. Автор не только сопоставлял, но и противопоставлял их. Как отмечает Д. С. Лихачев, «в сближении событий прошлого и настоящего – пафос исторического замысла «Задонщины». Борьба с половцами и с монголо-татарами осмыслялась как борьба с «диким полем» за национальную независимость.

Поэтический план «Задонщины» состоит из двух частей: «жалости» и «похвалы». Им предшествует небольшое вступление. Оно ставит Целью не только настроить слушателя на высокий торжественный лад, но и определить тематическое содержание произведения: дать «похвалу» Дмитрию Ивановичу, его брату Владимиру Андреевичу и «возвести печаль на восточную страну». Автор подчеркивает, что цель его повести «возвеселить Рускую землю», похвалить «песньми и гуслеными буйными словесы» правнуков великих князей киевских Игоря Рюриковича, Владимира Святославича и Ярослава Владимировича. «Задонщина» подчеркивает генеалогическую связь московских князей с киевскими, отмечая, что новый политический центр Руси – Москва – является наследницей Киева и его культуры. С этой же целью восхваляется и вещий Боян «гораздый гудец в Киеве». В обращении к русским князьям Дмитрий причисляет их к «гнезду» великого князя Владимира Киевского. Чтобы поднять политический престиж московского князя, автор «Задонщины» называет Владимира Святославича «царем русским».

Воинская доблесть и мужество князей характеризуются в «Задонщине» теми же приемами, что и в «Слове о полку Игореве»: «Дмитрей Ивановичъ и брат его князь Владимер Ондреевич, истезавше ум свой крепостию и поостриша сердца своя мужеством и наполнишася ратного духа».

Первая часть «Задонщины» – «жалость» описывает сбор русских войск, их выступление в поход, первую битву и поражение. Сбор русских войск в «Задонщине» изображается стилистическими средствами «Слова»: «Кони ръжут на Москве, звенит слава по всей земли Руской. Трубы трубят на Коломне, в бубны бьют в Серпохове, стоят стязи у Дону у великого на брези».

Воины Андрея Полоцкого и Дмитрия Брянского, подобно кметям Всеволода, «под трубами повити и под шеломы возлелияны, конець копия вскормлены в Литовъской земли».

Природа в «Задонщине» на стороне русских и предвещает поражение «поганых»: «А уже беды их (врагов. – В. К.) пасоша птицы крилати, под облакы летають, ворони часто грають, а голицы своею речью говорять, орлы восклегчють, а волцы грозно воють, а лисицы на кости брешут». Зато Дмитрию Ивановичу «солнце... ясно на вьстоцы сияеть, путь поведает».

Первый кровопролитный бой заканчивается поражением русских: «Грозно бо бяше и жалостно тогда видети, зоне трава кровью пролита, а древеса тугою к земли преклонишася»; «По Резанской земли, около Дону: ни ратаи, ни пастуси не кличут, но часто вороне грають, зогзици кокують трупу ради человечьскаго».

Павших воинов оплакивают жены: княгини и боярыни. Их плачи построены, подобно плачу Ярославны, на обращении к ветру, Дону, Москве-реке.

Вторая часть «Задонщины» – «похвала» прославляет победу, одержанную русскими, когда из засады выступил полк Дмитрия Боброк Волынца. Враги обратились в бегство, а русским досталась богатая добыча: «...жены рускыя въстескаша татаръским златом», «по Руской земли простреся веселье и буйство и възнесеся слава руская на поганых хулу».

Стиль повествования «Задонщины» радостный, мажорный. Автор се проникнут сознанием конца периода «туги» и «печали». По сравнению со «Словом» «Задонщина» более абстрагирует и «психологизирует» действие. Так, новгородцы сетуют на то, что они не поспевают на помощь Дмитрию. Съехавшиеся русские князья обращаются с речью к Дмитрию. Андрей Полоцкий ведет беседу с Дмитрием Брянским, Дмитрий Иванович – с Владимиром Андреевичем, храбрый Пересвет разговаривает с Ослябей, Дмитрий произносит торжественную речь «на костех» после одержанной победы.

Значительно усилен в «Задонщине» по сравнению со «Словом» христианский элемент и вовсе отсутствуют языческие мифологические образы. В уста героев вкладываются благочестивые размышления, молитвенные обращения, вводится религиозная фантастика (Борис и Глеб молитву творят «за сродники своя»), русские войска сражаются за «святыя церкви, за православную веру». Дмитрий Иванович и Владимир Андреевич ведут борьбу «за землю Рускую и за веру крестьянскую». Все это свидетельствует о возросшей роли церкви в Московском государстве.

Сложные метафорические образы «Слова», символика, связанная с языческой мифологией, чужды автору «Задонщины».

В отличие от «Слова», он шире использует некоторые приемы устной народной поэзии. Так, чрезвычайно распространены в «Задонщине» отрицательные сравнения: «...яко орлы слетешася со всея полу-нощныя страны; то ти не орли слетошася съехалися ecu князируския...», или «серые волцы... воют, нарецы на Мечи хотят наступити на Рускую землю. То ти было не серые волцы, но приидоша погании татарове...»

Символические образы народной поэзии: «гуси», «лебеди», «соколы», «кречеты», «волки», «орлы» – постоянно присутствуют в «Задонщине».

В стиле «Задонщины» значительны следы деловой прозы XV в., сказывающиеся в хронологических уточнениях, титулованиях князей, генеалогических формулах, перечне убитых, однообразии приемов введения прямой речи.

В то же время поэтической структуре «Задонщины» присуща строфичность, которая подчеркивается одинаковыми зачинами: «И Рече им князь...», «И молвяще Ондрей...», «И рече ему Дмитрей...»; «Уже бо яко орлы слетешася...», «Уже бо возвеяша силнии ветри...», «Уже бо въскрипели телегы...»

Подчеркивая политическую роль Москвы и московского князя в борьбе с монголо-татарами, «Задонщина», по-видимому, преднамеренно не упоминала о предательстве рязанского князя Олега. Весь свой пафос, лирически взволнованный и патетический, автор направлял на пропаганду идеи сплочения, единения всех сил Русской земли вокруг Москвы, подчеркивая, что только благодаря единству сил и была одержана историческая победа и князья и русские воины добыли себе «чести и славного имени».

«Сказание о Мамаевом побоище». В середине XV в. на основе летописной повести о Куликовской битве, «Задонщины» и устных преданий было создано «Сказание о побоище великого князя Дмитрия Ивановича», дошедшее до нас в многочисленных списках (более 100), в четырех редакциях. В «Сказании» появилось много новых подробностей, отдельных поэтических эпизодов: посылка Захарии Тютчева к Мамаю с дарами, посещение Дмитрием Троицкого монастыря, поединок богатыря Пересвета с ордынским исполином, испытание Дмитрием примет перед боем (он слушает землю, крики зверей, птиц, всматривается в огни костров неприятельского лагеря), обмен Дмитрия одеждой и конем с боярином Михаилом Бренком, героическая гибель Бренка, рассказ о подвиге одного из рядовых участников боя – Юрки-сапожника; наконец, после боя самого великого князя долго не могли разыскать и находят его под иссеченной березой «уязвена велми».

В «Сказании» значительно усилен религиозный элемент. Многочисленными монологами-молитвами подчеркивается благочестие Дмитрия. В одной из редакций на первое место выдвинут митрополит Киприан, к которому великий князь – его «духовный сын» – относится с большим уважением и послушанием. В действительности Киприан во время Куликовской битвы находился в Киеве. «Сказание» же стремилось подчеркнуть полное единение светской и церковной власти.

В старшей редакции «Сказания» литовский князь Ягайла, союзник Мамая, заменен его отцом Ольгердом, который, дойдя до Одоева, узнал о движении русских войск и решил остановиться, а после победы! Дмитрия «с студом многим» вернулся в свою землю.

«Сказание» построено на контрасте стойкости, мужества, христианского благочестия русских и хвастовства, гордости, нечестивости Мамая и его союзников. Автор «Сказания» не жалеет черной краски! для изображения врагов Русской земли. Плодом вымысла являются многочисленные «речи», которыми через послов обмениваются Олег,  Мамай и Ягайла. Правда, Олег Рязанский затем раскаивается в том, что хотел изменить православной вере, и отказывается соединиться с силами Ольгерда (Ягайлы).

Посрамленный и поруганный на поле Куликовом Мамай бежит в Кафу. «Гневашеся и яряся зело», он собирается вновь идти на Русскую землю, но его войска разбиты «на Колках» царем Тохтамышем. Гибель Мамая в Кафе, где он был убит «некоим купцем», характеризуется в «Сказании» как справедливое возмездие нечестивому царю, который «испровръже зле живот свои».

Характерная особенность «Сказания о Мамаевом побоище» наличие художественного вымысла, «речей» персонажей, элементов «психологизма». Это свидетельствует о стремлении автора внести в повествование элемент занимательности, беллетризировать его. В стиле «Сказания» широко представлена книжная риторика, сочетающаяся с поэтическим стилем воинской повести и элементами деловой письменности. Проникнутое патриотическим пафосом, «Сказание» подчеркивало политическое значение Москвы и московского великого князя, объединившего всех русских князей и благодаря этому одержавшего победу.

«Сказание о Мамаевом побоище» вошло в «Синопсис» XVII в., а затем не раз подвергалось литературной обработке: драматург начала XIX в. В. А. Озеров на его основе создал патриотическую трагедию «Дмитрий Донской», советский писатель С. Бородин использовал материал повести в романе «Дмитрий Донской». В. Саянов создал поэму «Слово о Мамаевом побоище». В цикле стихов А. Блока «На поле Куликовом» также находим отзвуки этого произведения.

 «Повесть о Московском взятии от царя Тохтамыша». Победа на поле Куликовом способствовала росту национального самосознания, укрепляла мысль – для успешной борьбы с поработителями необходимо уничтожить «рознь», «разделение» князей. Эта идея воплощена в повести «О Московском взятии от царя Тохтамыша и о пленении земля Русъския» в 1382 г. Повесть известна в двух редакциях: первая была, по-видимому, создана в правительственных кругах, вторая, помещенная в IV Новгородской, Софийской I и Воскресенской летописях, интересна демократизмом содержания и фактографичностью. Она, вероятно, была написана в посадских кругах и отражает их вкусы, общую тенденцию демократизации исторической повести. В этой редакции в центре «коллективный» герой – рядовые участники события – ремесленники и купцы («суконщики» и «сурожане»). «Сотворив вече», горожане возглавляют борьбу с врагом, осадившим Москву. Они прекращают возникшую в городе «смуту» (Дмитрий Иванович, не получив поддержки других князей, уехал из города собирать силы). «Сташа на всех воротех градских», горожане не пускают тех, в частности митрополита Киприана, кто хотел бы покинуть осажденный город, и начинают мужественно биться с врагом. В повести прославляется подвиг «москвитина суконника» Адама, который, приметив вражеского воина «нарочита и славна», «спусти стрелу на него и его же уязви еще в сердце его гневливое и вскоре смерть ему нанесе» и тем причинил большую скорбь осаждавшим.

Только обманом врагам удается овладеть городом: москвичи поверили лживым словам суздальских княжичей и открыли ворота. Ярко изображено неистовство ворвавшихся в город врагов, предавших все огню и мечу, не пощадивших ни стариков, ни младенцев, ни женщин.

Повесть осуждает «неодиначество» князей, предательскую политику Олега Рязанского, пропустившего полчища Тохтамыша через свои земли, и вероломство сыновей Дмитрия Константиновича Суздальского, поверив которым москвичи открыли ворота.

Фактографичность описания сочетается с большой выразительностью отдельных художественных деталей, лирическим плачем по поводу разорения города. В повести нет религиозной фантастики, благочестивых рассуждений, только в ее начале сообщается о грозном небесном знамении – появлении хвостатой кометы, ставшей «копейным образом».

Наметившаяся в «Повести о Московском взятии от царя Тохтамыша» демократическая тенденция не получила развития в исторических жанрах московской литературы конца XIV – начала XV в. В дальнейшем ее можно обнаружить в псковской литературе, а в полной мере она проявится в произведениях XVII в.

Иной характер носит «Повесть о Темир-Аксаке», отразившая события 1395 г. Она включает легендарное жизнеописание Тамерлана, сказание о перенесении в Москву Владимирской иконы Богоматери и грозное видение небесных полков Темир-Аксаку, следствием чего явилось внезапное бегство завоевателя. Повесть подготавливает почву для появления политической теории преемственности Москвой византийского и киевского наследства.

Вторая четверть XV в. ознаменовалась последней длительной междоусобной борьбой Василия II (Темного) с дядей Юрием Дмитриевичем Звенигородским и его сыном Дмитрием Шемякой. Она закончилась победой московского князя. Василий II отверг Флорентийскую унию 1439 г., подчинявшую византийскую православную церковь римско-католической. В 1448г. русская церковь объявила себя автокефальной (независимой) от Константинополя, и собором русских епископов на митрополичий престол был избран Иона. Это событие имело важное политическое значение. Оно утвердило мысль о том, что Москва является мировым центром и хранительницей истинного православия, чистота которого утрачена греками, вступившими в союз с «безбожными латинянами».

«Повесть о взятии Царьграда» Нестора-Искандера. Падение Константинополя под ударами турок-сельджуков в 1453 г. получает философское историческое осмысление в «Повести о взятии Царьграда», написанной Нестором-Искандером. В рассказ об основании города Константином Флавием вводится символическое знамение борьбы змея (символ мусульманства) с орлом (символ христианства): победа змея над орлом временная, и в конечном итоге христианство восторжествует. Падение Константинополя – исполнение первой части пророчества. Явится «русии же род с преже создателъными всего Измаила победят и Седмохолмаго примуть прежде законными его, и в нем въцарятся». Это было истолковано как указание на русский народ, миссия которого – освободить Царьград от «неверных». Все это придавало «Повести» публицистическую остроту.

Основное внимание в повести уделяется описанию осады города. Автор передает психологическое состояние осажденных, поведение Константина. Это мужественный воин, презирающий смерть, долг и честь для него превыше всего. Несмотря на страшные, грозные знамения, предвещающие падение Царьграда, Константин отказывается покинуть город ради спасения своей жизни. Он героически гибнет в неравном бою. С оружием в руках гибнет и верный союзник Константина генуэзский принц Зустенея (Юстиниан).

Мужественным и храбрым воином изображен в повести турецкий султан Магмет. Он жесток, но справедлив, ценит воинскую доблесть противника. Такое изображение врага явилось новым шагом в развитии жанра исторической повести. Описания батальных сцен исполнены динамизма, напряженности и художественной выразительности. Сочувствие автора на стороне осажденных. «Кто о сем не восплачется и не възрыдает?» – вопрошает он, описывая разгром города завоевателями.

«Повесть о взятии Царьграда» явилась важным этапом в развитии жанра исторической повести. Сочетание конкретного описания военных событий с художественным вымыслом (небесные знамения, вымышленные монологи, раскрывающие внутреннее состояние героев, эмоциональная оценка, широкое философско-историческое осмысление событий) составляет отличительную особенность повести, подготовившей историческое обоснование политической теории Русского государства: Москва – третий Рим. Повесть пользовалась большой популярностью у читателей и служила образцом для исторических повестей XVI – первой четверти XVII в.

Повести о Вавилонском царстве. Об изменении форм исторического повествования в XV в. свидетельствует появление повестей о Вавилонском царстве, сыгравших важную роль в создании политической теории Московского государства. В состав повестей входит «Притча о Вавилоне граде», в которой сообщаются легендарные сведения о царе Навуходоносоре, создании им нового Вавилона и запустении этой мировой державы и «Сказание о Вавилоне граде».

Обе повести возникли, вероятно, в Византии в период обоснования Константинополем своих прав на мировое первенство.

В «Сказании о Вавилоне граде» повествуется о трех юношах: греке, абхазце и русском, которые добывают знаки царского достоинства из запустевшего Вавилона для греческого царя Василия. Равное участие представителей трех христианских народов в этом подвиге подчеркивало мысль о равноправии трех христианских держав: Греции (Византии), Грузии и России. А когда Константинополь пал и Грузия почти утратила свою самостоятельность, все права на знаки царского достоинства должны принадлежать русским великим князьям.

Тем самым «Сказание о Вавилоне граде» подготавливало появление «Сказания о Мономаховом венце».

Повести о Вавилонском царстве носят сказочный характер: здесь фигурируют волшебный меч-самосек, гигантский спящий змей, стерегущий богатства запустевшего Вавилона; чудесный кубок с божественным напитком, таинственный голос, дающий указания юношам, и т. п. Все это сближает повести о Вавилоне с волшебной сказкой. Только имена царей Навуходоносора и Василия историчны в этих повестях, все же остальное – художественный вымысел.

Житийная литература. В конце XIV – начале XV в. в агиографической литературе происходит возрождение и развитие риторическо-панегирического стиля литературы Киевской Руси, или, как его определяет Д. С. Лихачев, экспрессивно-эмоционального. Это связано с подъемом национального самосознания, вызванного борьбой с иноземными поработителями, формированием идеологии централизованного государства, укреплением авторитета великокняжеской власти. Идея служения Русской земле (осознание необходимости ради этого победить «страх ненавистной розни мира сего») являлась определяющей идеей времени. Она получает свое воплощение, как в литературе, так и в изобразительном искусстве, где на первый план выдвигается нравственный идеал человека целеустремленного, стойкого, способного к самопожертвованию во имя блага народа, блага государства. Прославлению, возвеличению этого нравственного идеала и служил риторическо-панегирический стиль конца XIV – начала XV в., основанный на традициях киевской литературы и богатом опыте южнославянских литератур.

Обращение к этому стилю связывают с так называемым вторым южнославянским влиянием. Сербия и Болгария переживают в XIV в. период своего политического и культурного расцвета. Развитию литературы в этих странах способствовала реформа в области книжности, проведенная патриархом Тырновским Евфимием. Эта реформа коснулась принципов перевода на славянский язык греческих текстов. Было выдвинуто требование неукоснительного следования греческим образцам. Большое внимание уделялось форме: особенностям графики, написания. Евфимий и его ученики полагали, что слово неразрывно связано с сущностью называемого предмета, явления. Понять предмет – значит правильно назвать его; каждая буква имеет определенное значение, и ее изменение меняет смысл слова. Возвышенный древнеславянский язык противопоставлялся живой разговорной речи.

Реформа Евфимия воплотилась в новых переводах текстов «писания» и в созданных им и его учениками агиографических произведениях, превратившихся в торжественные панегирики. Этот новый стиль «извития», или «плетения» «словес», и был якобы перенесен на Русь в конце XIV – начале XV в. выходцами из южнославянских стран митрополитом Киприаном, Григорием Цамблаком, Пахомием Логофетом. В свою очередь русские книжники, пребывая на Афоне и Константинополе и общаясь в этих культурных центрах православного Востока с болгарскими, сербскими и греческими монахами, усваивали нормы этого стиля.

Риторическо-панегирический стиль первоначально получает распространение в агиографии, где житие становится «торжественным словом», пышным панегириком русским святым, являющим собой духовную красоту и силу своего народа. Изменяется композиционная структура жития: появляется небольшое риторическое вступление, центральная биографическая часть сокращается до минимума, самостоятельное композиционное значение приобретает плач по умершему святому и, наконец, похвала, которой отводится главное место. Этот стиль еще игнорирует психологию человека в целом, его характер, но писатели начинают описывать различные чувства, которые как бы живут вне людей.

Однако и абстрактный психологизм был значительным шагом вперед в художественном развитии древней литературы. В произведениях начали появляться психологические мотивировки поступков героев, изображение динамики чувств. Биография христианского подвижника стала рассматриваться как история его внутреннего развития. Важным средством изображения душевных состояний человека становятся пространные и витиеватые речи-монологи.

Описание чувств заслоняло и отодвигало на второй план изображение подробностей событий. Поэтому фактам из жизни подвижника большого значения не придавалось; если их недоставало, то они попросту измышлялись, поскольку писатели того времени стремились все выводить из общих истин. В текст вводились пространные авторские риторические отступления, рассуждения морально-богословского характера.

Форма изложения произведения была рассчитана на создание определенного настроения. Этой цели служили оценочные эпитеты, метафорические сравнения, сопоставления с библейскими персонажами.

Первым произведением, написанным эмоционально-экспрессивным стилем, было «Житие Петра митрополита» Киприана. Киприан опирался на труд своего предшественника Ростовского епископа Прохора.

Перерабатывая его текст, Киприан не только украшает стиль повествования, но и насыщает его новыми политическими идеями. Он усматривает общность судьбы митрополита Петра, не признанного тверским князем, со своей собственной и своими взаимоотношениями с московским князем Дмитрием Ивановичем. Более того, Киприан подчеркивает первенствующее значение церковной власти.

 «Слово о житии и о преставлении Дмитрия Ивановича». Этой тенденции противостоит «Слово о житии и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича царя Русьскаго», созданное, по-видимому, вскоре после смерти князя (ум. 19 мая 1389 г.). По своей форме – это торжественная Речь, прославляющая великого князя московского – победителя монголо-татарских завоевателей не только как святого, украшенного всеми христианскими добродетелями, но и как царя – идеального правителя всей Русской земли, что имело важное политическое значение.

«Слово о житии» состоит из трех частей: биографии князя, плача Евдокии и похвалы.

Биография Дмитрия дается в религиозно-моралистическом плане. Использованы лишь самые существенные факты из жизни князя: женитьба в шестнадцатилетнем возрасте на Евдокии, строительство каменных стен московского Кремля, битва с монголами на реке Воже и Куликовская битва. «Слово о житии» не касается взаимоотношений Дмитрия с митрополитом Киприаном, не упомянут и митрополит Алексей, являвшийся регентом-правителем в начале княжения Дмитрия, вскользь упомянут Сергий Радонежский. По-видимому, автор сознательно обошел эти факты, подчеркивая первенствующее значение власти «царя Русского».

Благочестивый князь противопоставлен в «Слове о житии» «безбожному», «безстудному» Мамаю. Контрастность этих образов подчеркивается самонадеянной речью-монологом Мамая, благочестивой молитвой Дмитрия и его речью, обращенной к князьям Русской земли и вельможам. Эта речь – плод художественного вымысла автора, о чем свидетельствует ее ритмическое построение.

«Слово о житии» передает полное единодушие князей и вельмож, которые именуют Дмитрия «русским царем» и готовы «живот свой положити», служа ему.

В «Слове о житии» дано обобщенное описание Куликовской битвы традиционными формулами воинских повестей. Битва на Куликовом поле сравнивается с битвой Ярослава Владимировича со Святополком, «злочестивый Мамай» именуется «вторым Святополком». Автор «Слова о житии» подчеркивает, что победа одержана Дмитрием при помощи небесных сил: «заступника Русской земли» митрополита Петра, сродников князя «святых Бориса и Глеба». Оценивая значение победы, «Слово о житии» утверждает, что ее результатом явился мир – «тишина в Русьской земли», укрепление власти московского царя: «...и все подруце его подклонишася, расколници же и мятежници царства его ecu погыбоша». В этих словах выражена основная политическая идея произведения.

Создавая агиобиографию Дмитрия, автор «Слова о житии» не просто говорит о благочестивом происхождении князя «от благородну и пречестну родителю», а устанавливает его генеалогию, подчеркивая, что Дмитрий – внук «собрателя Русьской земли» Ивана Даниловича «и корены святого, и богом сажденного саду отрасль благоплодна и цвет прекрасный царя Владимира, нового Констянтина...», Последовательно проводится мысль о том, что «скипетр державы Русьскыя земля» Дмитрий принял по наследству. Это свидетельствует о том, что уже к концу XIV – началу XV в. идея киевского наследства вошла в сознание московских книжников.

Пространен и витиеват перечень христианских добродетелей князя, завершающийся дидактическим обращением: «...да се слышаще, царя и князи, научитеся тако творити».

Большое место в «Слове о житии» отводится плачу княгини Евдокии и похвале.

Плач вдовы восходит к традиции устной причета: «Како умре, животе мой драгий, мене едину вдовою оставив? Почто аз преже тебе неумрох? Какозаиде, свет очию моею?.. Цвете мой прекрасный, что рано увядавши?.. Солнце мое, рано заходиши; месяць мой прекрасный, рано погыбаеши; звезда въсточная, почто к западу грядеши?»

Евдокия обращается к умершему, как к живому, и как бы ведет с ним беседу. Сопоставления покойного с «солнцем», «месяцем», «закатившейся звездой», «увядшим садом» характерны для народной поэзии.

Однако народные элементы получают книжное риторическое оформление, и плач приобретает характер пышного торжественного панегирика, прославляющего христианские добродетели князя. Плач органически переходит в похвалу, задача которой внушить слушателю (читателю) мысль о величии прославляемого лица, его нравственной и политической высоте. Автор подчеркивает, что добродетели Дмитрия нельзя выразить и исписать простым человеческим словом.

Риторическим вопросом «Кому уподоблю...?» вводится в похвалу пространный перечень сопоставлений прославляемого лица с библейскими персонажами. Сравнения Дмитрия с Адамом, Ноем, Авраамом, Моисеем показывали величие героя; при этом постоянно подчеркивалось, что Дмитрий своим величием превосходит всех библейских патриархов и пророков.

Автор «Слова о житии» прибегает к приемам ораторской прозы Киевской Руси, и в частности использует отдельные стилистические формулы «Слова о законе и благодати» Илариона. При этом вновь говорит о Владимире Святославиче, но если Владимира прославляет только Киев, то Дмитрия Ивановича – вся Русская земля.

Используя в качестве литературных образцов «Житие Александра Нейского», паремийное чтение о Борисе и Глебе, «Слово о житии» преследовало ясную политическую цель: прославить московского князя, победителя Мамая, как властителя всей Русской земли, наследника Киевского государства, окружить власть князя ореолом святости и поднять его политический авторитет на недосягаемую высоту.

 Творчество Епифания Премудрого. Значительный вклад в развитие Древнерусской агиографической литературы конца XIV – начала XV в. внес талантливейший писатель Епифаний Премудрый. Большую часть своей жизни (31 год) он провел в стенах Троице-Сергиева монастыря. Первоначальное образование получил, по-видимому, в Ростове, где в юности постригся в монастыре Григория Богослова «близ епископии». Этот монастырь привлек Епифания своей библиотекой: «Книгы многы бяху ту довольны». Здесь он встретился с будущим героем своего произведения Стефаном, с которым вел неоднократные беседы: «...спирася о слове или коемждо стихе,  или о строце».  Епифаний совершил путешествие по христианскому Востоку, побывал на Афоне, где познакомился с лучшими образцами византийской, болгарской и сербской литератур. Разносторонность интересов сблизила его с знаменитым художником Феофаном Греком. Весьма интересную характеристику Феофану дал Епифаний в письме тверскому епископу Кириллу. Епифания поразила в Греке его свободная манера «писать», «не взирая на образцы», и беседы с художником, видимо, не прошли даром для писателя: эмоциональной экспрессии Феофановой кисти соответствует словесная экспрессия Епифания. Неизвестно, был ли знаком писатель с другим своим гениальным современником, Андреем Рублевым, но, безусловно, на их творчество благотворное влияние оказала нравственно-трудовая атмосфера Троице-Сергиева монастыря и личность его игумена Сергия Радонежского. Епифаний, как и Андрей Рублев, выразил общий подъем национального самосознания, вызванного исторической победой на поле Куликовом. Умер Епифаний около 1420 г.

Епифанию принадлежат два произведения: «Житие Стефана Пермского» и «Житие Сергия Радонежского». Создавая агиобиографии своих замечательных старших современников, чьи имена «блестят ярким созвездием в нашем XIV веке», по словам В. О. Ключевского, «делая его зарей политического и нравственного возрождения Русской земли», Епифаний стремился показать величие и красоту нравственного идеала человека, превыше всего ставящего общее дело – дело укрепления Русского государства.

«Житие Стефана Пермского» было написано Епифанием, по-видимому, вскоре после смерти Стефана в 1396 г. Цель жития – прославить миссионерскую деятельность русского монаха, ставшего епископом в далекой коми-пермяцкой земле, показать торжество христианства над язычеством. Тщательно собрав фактический материал о Стефане, Епифаний оформляет его в изящный и торжественный панегирик.

«Житие Стефана Пермского» открывается риторическим вступлением, далее следует биографическая часть и три плача (пермских людей, пермской церкви и «Плач и похвала инока списающа»).

Во вступлении Епифаний пространно говорит о мотивах, которые побуждают его взяться за перо: «...аще ли не написана будут памяти ради, то изыдеть из памяти, и в преходящая лета и преминующим родом удобь сиа забвена будут»... Сообщает об источниках, которыми он располагал, приступая к работе, и о встретившихся трудностях.

В биографической части дан ряд конкретных сведений о жизни и деятельности Стефана. Он родился в Устюге, в семье соборного клирика. Научившись грамоте, прочитал много книг Ветхого и Нового завета, внимательно слушал «чистые повести» и «учительные словеса», и сам «святыя книгы писаше хытре и гораздо и борзо». Он заранее готовит себя к будущей миссионерской деятельности: он «...изучися сам языку пермьскому, и грамоту нову пермьскую сложи, и азбукы незнаемы счини... и книгы русскыа на пермьский язык преведе и преложи и преписа». Более того, «желаа же болшаго разума», Стефан изучил греческий язык «и книгы греческий извыче...».

Таким образом, прежде чем идти в Пермскую землю, Стефан тщательно и всесторонне готонит себя к подвигу «учителя». Епифаний говорит, что мысль идти в Пермскую землю и «учити люди некрещеныя» возникла у его героя «издавна». Разгораясь духом и печалясь, что «в Перми человецы всегда жруще глухым кумиром и бесом моляхуся», Стефан ставит целью своей жизни «просветить» этих людей.

Центральное место занимает в житии описание миссионерской деятельности Стефана. Он живет длительное время среди коми-пермяков и личным примером воздействует на язычников. Он ведет энергичную борьбу с языческими обрядами: разоряет «кумирню», срубает «прокудливую» (волшебную) березу, которой поклонялись пермяки, посрамляет волхва (шамана) Пама. Стефан проявляет большую силу воли, выдержку, терпение и убежденность, а также полное бескорыстие. Благодаря этим качествам он одерживает моральную победу. Стефан делает свою борьбу с Памом предметом широкой гласности. Он предлагает волхву войти с ним в горящий костер, опуститься в ледяную прорубь. От подобных испытаний Пам категорически отказывается и окончательно теряет авторитет у зырян. Одержав победу, Стефан защищает Пама от ярости пермяков, которые требуют его казни, добивается замены ее изгнанием.

Епифаний Премудрый по-новому подходит к изображению отрицательного героя. Противник Стефана Пам – это личность незаурядная, имеющая большое влияние на пермяков. Он стремится убедить сиоих соотечественников не принимать христианства, видя в Стефане ставленника Москвы: «От Москвы может ли что добро быти нам? Не оттуда ли нам тяжести быша, и дани тяжкия и насильства, и тивуны и доводщицы и приставницы?» «Речь» Пама делает образ языческого волхва психологически убедительным, жизненно достоверным. Победа над Памом дается Стефану нелегко, отмечает Епифаний, и этим еще более подчеркивает значение личности победителя, его нравственного примера.

Епифаний вводит в житие и элементы критики духовенства, церковных иерархов, добивающихся своих должностей путем борьбы с соперниками, «наскакивая» друг на друга, путем подкупа.

Главную заслугу Стефана Епифаний видит в его просветительской деятельности, в создании пермской азбуки и переводе на пермский язык книг «священного писания»: Коль много лет мнози философи еллинстии събирали и составливали грамоту греческую и едва уставили мноземи труды и многыми времени едва сложили; пермьскую же грамоту един черьнецъ сложил, един составил, един счинил, един калогер, един мних, един инок, Стефан глаголю, приснопомнимый епископ, един в едино время, а не по много времена и лета, якоже и они, но един инок, един вьединеныи и уединяйся, един, уединении, един у единого бога помощи прося, един единого бога на помощь призывай, един единому богу моляся и глаголя...» Перед нами типичный образец риторической речи, построенный на единоначалии – «един», на широком привлечении синонимических выражений.

Особого мастерства в «плетении словес» Епифаний достигает в «Плаче пермских людей», «Плаче пермской церкви» и «Плаче и похвале инока списающа». Епифаний пользуется риторическими вопросами и восклицаниями, сопоставлениями с библейскими персонажами, метафорическими сравнениями, единоначалиями. Он не находит слов, чтобы по достоинству прославить величие подвига пермского епископа: «Но что тя нареку, о епископе, или что тя именую, или чим тя призову, и како тя провещаю, или чим тя меню (что о тебе скажу), или что ти приглашу (провозглашу), како похвалю, како почту, как ублажю, како разложу (изложу) и како хвалу ти съплету?» И Епифаний, словно кружево, плетет словесную хвалу Стефану. Поражает необычайное богатство словаря, многообразие синонимов, которые употребляет Епифаний. Например. Един тот был у нас епископ, то же был нам законодавець и законоположник, то же креститель, и апостол, и проповедник, и благовестит, и исповедник, святитель, учитель, чиститель, посетитель, правитель, исцелитель, архиереи, стражевожъ, пастырь, наставник, сказатель, отец, епископ».

В похвале порой встречаем до 20 – 25 синонимических эпитетов, с помощью которых автор стремится выразить свои чувства уважения и восхищения героем.

В «Плаче пермских людей» Епифаний передаст «сердечную тугу», горе новообращенных христиан, лишившихся «доброго господина и учителя», «доброго пастуха и правителя». В книжную риторику плача вкрапливаются отдельные фольклорные мотивы, характерные для народных вдовьих причитаний: «Камо заиде доброта твоя, камо отъиде от нас, или камо ся ecu дел от нас изиде, а нас сирых оставил ecu ... кто же ли утешить печаль нашу, обдержащую ны, к кому ли прибегнем или к кому возрим...»

В этом плаче пермские люди высказывают свою «обиду» на Москву, в чем многие исследователи видят антимосковскую тенденцию «Жития Стефана Пермского». Однако внимательное изучение политической тенденции жития не дает оснований для подобного утверждения. Епифаний подчеркивает, что вся деятельность Стефана была направлена на общее благо Русской земли.

Плачи в «Житии Стефана Пермского» выражают не только чувство скорби пермских людей, но и чувство восторга, удивления перед величием подвига героя.

В «Плач и похвалу инока списающа» Епифаний включает отдельные моменты, связанные с личной жизнью (встречи со Стефаном и споры с ним), лирическое раздумье о ней: «Увы, мне, како скончаю мое житие, како преплову се море великое и пространное, ширшееся, печалное, многомутное, не стояще, смятущееся...» и традиционное для образа агиографа самоуничижение.

Оно подчеркивало, с одной стороны, величие подвига героя, а с другой – словесное искусство самого автора, которого влечет «на позволение и на плетение словес» любовь к герою. Епифаний так характеризует свой стиль: «Да и аз многогрешный и неразумный, последуя словесем позволении твоих, слово плетущи и слово плодящи, и словом почтити мнящи, и от словесе похваление събираа, и приобретаа, и приплетаа...»

Свои «словеса» Епифаний заимствовал из различных книжных источников, широко используя тексты писания, цитируя по памяти творения «отцов церкви», Патерик, Палею и Хронограф, сочинения Черноризца Храбра.

В создании торжественного риторического стиля Епифаний опирался на традиции литературы Киевской Руси, и в частности – на «Слово о законе и благодати» Илариона.

«Житие Стефана Пермского» нарушало традиционные рамки канона своим размером, обилием фактического материала, включавшим этнографические сведения о далеком Пермском крае, критику симонии («поставление» на церковные должности за деньги); новой трактовкой отрицательного героя; отсутствием описания как прижизненных, так и посмертных чудес; композиционной структурой. По-видимому, Епифаний предназначал его для индивидуального чтения и, подобно своему другу Феофану Греку, писал, невзирая на канонические образцы.

Около 1417 – 1418 гг. Епифаний создал «Житие Сергия Радонежского». Оно написано с большой исторической точностью, но стиль изложения менее риторичен. Епифаний хорошо передает факты биографии Сергия, с лирической теплотой говорит о его деятельности, связанной с борьбой против «ненавистной розни», за укрепление централизованного Русского государства.

О роли Сергия Радонежского и Стефана Пермского в политическом и нравственном возрождении Русской земли говорил В. О. Ключевский: «Сергий своею жизнью, самой возможностью такой жизни дал почувствовать заскорбевшему народу, что в нем не все еще доброе погасло и замерло... он открыл им глаза на самих себя». «Божии угодники», хоть и отказывались от житейских волнений, а постоянно жили лишь для мира. «Не от омерзения удалялись святые от мира, а для нравственного совершенствования. Да, древние иноки жили почти на площади», – отмечал Ф. М. Достоевский.

Литературная деятельность Епифания Премудрого способствовала утверждению в литературе стиля «плетения словес». Этот стиль обогащал литературный язык, содействовал дальнейшему развитию литературы, изображая психологические состояния человека, динамику его чувств.

Деятельность Пахомия Логофета. Развитию риторическо-панегирического стиля способствовала литературная деятельность Пахомия Логофета (Словоположника). Серб по национальности, Пахомий получил образование на Афоне. Прибыв на Русь в 30-е годы XV в., он прожил здесь до конца своих дней (ум. в 1484 г.). Пахомий охотно выполнял заказы Москвы, Новгорода: создавал риторические переработки многих произведений предшествующей житийной литературы, создавал новые, угождая политическим и литературным вкусам заказчиков – правящих верхов Москвы и Новгорода.

Перу Пахомия принадлежат жития Сергия Радонежского (переработка жития, написанного Епифанием), митрополита Алексея, Варлаама Хутынского, архиепископа Иоанна, архиепископа Моисея, «Сказание о Михаиле Черниговском и его боярине Федоре». Заново Пахомием написаны жития Никона (игумена Троице-Сергиева монастыря, преемника Сергия), архиепископа Новгородского Евфимия, Саввы Вишерского и Кирилла Белозерского.

Все эти произведения были приведены в соответствие с церковным каноном. Так, «Житие Сергия Радонежского», созданное Епифанием Премудрым, подверглось значительному сокращению. Пахомий придавал житиям пышную, торжественную риторическую форму, расширял описание чудес.

Риторическая форма порой приобретала у Пахомия гипертрофированный характер, развиваясь в ущерб содержанию.

Таким образом, московская литература конца XIV – XV вв. характеризуется развитием эмоционально-экспрессивного стиля в агиографической литературе. Этот стиль утверждает нравственный идеал подвижника и князя – «царя Русского», посвятивших себя общему делу служения государственным интересам. Постепенно этот стиль проникает в историческое повествование и публицистику, видоизменяя их. В историческом повествовании все большую роль начинает играть художественный вымысел. Стремясь к широким обобщениям, историческая повесть приобретает не только политический, но и философский характер.

Новгородская литература

В XIV – XV вв. Новгород был крупнейшим политическим, экономическим и культурным центром северо-западной Руси. Владения его простирались вплоть до Урала, а ушкуйники проникали даже в далекую и богатую Сибирь.

По своему политическому устройству Новгород был типичной феодальной республикой.

Необходимость постоянной борьбы с ливонскими рыцарями, шведскими феодалами вынуждала новгородскую знать признавать известную политическую зависимость Новгорода от Владимиро-Суздальского княжества. После Куликовской битвы устанавливается зависимость Новгорода от Москвы.

В Новгороде складываются две своеобразные «партии»: московская и литовская. Ремесленники, мелкие и средние торговцы, «черные люди», т. е. крестьяне, были заинтересованы в централизации управления, и они ратовали за присоединение Новгорода к Москве. Отсюда они и получали название «московской партии». Боярская торговая олигархия, князья церкви стремились сохранить свои привилегии – «вольницу новгородскую». Они отстаивали удельные порядки и в своей политике ориентировались на Литву. Отсюда и название «литовская партия». Между этими «партиями» часто происходят столкновения, отражающие острую классовую борьбу.

Древнейшим памятником новгородской литературы является летопись. С XIII в. ее тематика значительно расширяется: появляется понятие «Русская земля», и летописец внимательно следит за событиями в других княжествах. В круг его наблюдений входят также важнейшие события политической и военной жизни шведов, немцев и монголов. Это можно наблюдать в дошедшей до нас «Первой Новгородской летописи», относящейся к 30-м годам

XIV в.

Дальнейшее развитие летописания и расцвет литературного творчества в Новгороде происходит в 30 – 50-е годы XV в. при архиепископе Евфимий II (1429 – 1459). Он стремился дать идеологическое обоснование сепаратистским тенденциям новгородской знати. С этой целью новгородские писатели обратились к историческим преданиям и легендам, к упрочению местных святынь.

По поручению Евфимия II в 1432 г. создается Софийский временник, в котором центром истории Руси признается Новгород. Но Софийский временник был летописью чисто новгородской, он слабо отражал историческую жизнь других русских княжеств.

Характерной особенностью новгородских летописей XV в. является включение в них историко-легендарного повествования. В поздних новгородских летописях большое место отводится повествованию о присоединении Новгорода к Москве Иваном III (1472 – 1478), появляются вставленные позже легенды, предвещающие падение новгородской вольности.

В XIV в. в новгородской литературе интенсивно развивается жанр путешествий – хождений. В середине века проявляется «Хожение Стефана Новгородца». Это первое в древнерусской литературе путешествие мирянина. Цель его путешествия – торговля. Стефан создал своеобразные очерковые записки, в которых описывались не только святыни, но и важнейшие достопримечательности Царьграда (Юстинианов столп, гавань и морские суда, архитектура города). Характер путеводителя носит «Сказание о Царьграде» и «Беседа о святынях Царьграда» (вторая половина XIV в.).

Примечательным произведением является «Послание новгородского архиепископа Василия к тверскому епископу Федору о земном рае», помещенное в «Первой Новгородской летописи» под 1347 г. Василий полемизирует с ортодоксальной позицией тверского епископа

о «мысленном рае» и, ссылаясь на апокрифические источники, свидетельства очевидцев – новгородских путешественников, доказывает существование на востоке, за морем, «земного рая».

Расцвет новгородской агиографии падает на вторую треть XV в. Евфимий II устанавливает почитание местных новгородских святых, покровителей города: архиепископов Иоанна и Моисея.

Прибывший с Афона по приглашению Евфимия II Пахомий Серб (30-е годы XVв.) перерабатывает в риторическо-панегирическом стиле вторую редакцию «Жития Варлаама Хутынского» и летописное «Сказание о знамении от иконы Богородицы» (1169), повествующее о победе новгородцев над осадившими город суздальцами. В «Сказании» прославляются новгородский архиепископ Иоанн и Новгород, которым покровительствует сама Богородица, посрамляется «лютый фараон» Андрей Боголюбский, потерпевший поражение у новгородских стен. Нетрудно увидеть в этой повести связь с политическими событиями того времени: Новгород находится под особым покровительством неба, и всякая попытка Москвы посягнуть на его политическую независимость будет жестоко наказана.

«Повесть о путешествии новгородского архиепископа Иоанна на бесе в Иерусалим». Эта повесть посвящена прославлению святости новгородского архиепископа. Основу ее сюжета составляет типичный для средневековой литературы мотив борьбы праведника с бесом.

«Лукавый бес, решив «смутити» архиепископа, забрался в сосуд с водой, из которого Иоанн имел обыкновение умываться. «Уразумев бесовское мечтание», Иоанн оградил сосуд крестным знамением. «Не могий часа терпети», бес «нача вопети», прося отпустить его. Иоанн согласился при условии, что бес в одну ночь свозит его из Новгорода в Иерусалим и обратно. Перед нами характерный эпизод волшебной народной сказки, которому в повести придан религиозно-моралистический оттенок. Совершив свое фантастическое путешествие, Иоанн по требованию беса должен был хранить молчание об этом столь примечательном факте: подумать только, бес вез на себе архиепископа не на шабаш ведьм, а к гробу господню! Но (довольно верный психологический штрих) тщеславие взяло верх над страхом бесовской мести. Иоанн рассказал в беседе «с благочестивыми мужами» о том, что некий человек побывал в единую ночь в Иерусалиме. Обет молчания нарушен, и бес начинает творить пакости святителю. Бесовские козни носят конкретный бытовой характер. Посетители кельи Иоанна видят то женское монисто, лежащее на лавке, то туфли, то женскую одежду и неоднократно выходящую из кельи блудницу. Разумеется, все это козни дьявола, бесовские мечтания. Но как в этих картинах верно подмечены нравы «отцов церкви», в фантастическом сюжете нетрудно обнаружить реальные черты быта духовенства.

Новгородцы решают, что человеку, который ведет непотребную жизнь, не подобает быть святителем. Они изгоняют архиепископа, посадив его на плот. Однако по молитве Иоанна плот поплыл против течения. Невиновность и «святость» его воочию доказаны. Новгородцы раскаиваются и со слезами молят Иоанна о прощении.

Повесть отличается занимательностью сюжета, живостью, образностью, яркими деталями быта. Большую роль в ее сюжетно-композиционной структуре играет прямая речь.

Занимательность сюжета повести привлекла внимание лицеиста Пушкина, начавшего работу над комической поэмой «Монах». Мотив путешествия героя на бесе был использован Н. В. Гоголем в повести «Ночь перед Рождеством».

«Повесть о новгородском посаднике Шиле». С популярным именем Иоанна связана «Повесть о новгородском посаднике Щиле». В ее основе – устное предание о ростовщике-монахе Щиле, построившем церковь Покрова в Новгороде в 1320 г. Предание, попав в церковную среду, претерпело изменения: монах был заменен посадником, а повесть ставила своей целью доказать спасительность заупокойных молитв и необходимость подушных церковных вкладов. С их отрицанием выступали в Новгороде еретики – «стригольники». Эта рационалистическая городская ересь, возникшая в XIV в. (ее основателем считается «стригольник» – суконщик Карп), подвергала критическому пересмотру ортодоксальное церковное учение. «Стригольники» отвергали церковную иерархию, утверждая, что посредниками между человеком и Богом не могут быть священники, поставленные по мзде. Они отрицали заупокойные молитвы, считая, что за грех, совершенный человеком на земле, обязательно последует соответствующее наказание «на том свете». «Еретики» подвергали критике священников за недостойное житие, отрицали таинство причастия. В ереси под религиозной оболочкой нетрудно обнаружить социальный протест городских демократических низов против духовных феодалов.

«Повесть о новгородском посаднике Щиле» защищает интересы последних, доказывая на примере своего героя ростовщика Шила необходимость и «полезность» заупокойных молитв и вкладов на помин души: церковь и ее служители способны замолить любой грех, даже такой страшный, как ростовщичество. Когда сын Щила роздал все имущество своего отца по церквам, где в течение ста двадцати дней и ночей молились за упокой души ростовщика, то грех его в конце концов был прощен: по прошествии первых сорока дней из адского пламени появилась голова, затем через сорок дней Щил вышел из ада до пояса, и по прошествии последних сорока дней все его тело освободилось от адских мук. Освобождение героя от адского пламени наглядно демонстрировалось в написанном «вапами» (красками) иконописцем «видении», «поведающем о брате Щиле во адове дне», что свидетельствует о тесной связи слова с изображением.

Сказания о конце Новгорода. После утраты Новгородом независимости и окончательного присоединения к Москве в 1478 г. складываются легенды о конце Новгорода, подчеркивающие неизбежность этого события. Так, в летопись под 1045 г. вносится сказание о росписи новгородской Софии греческими мастерами: иконописцы должны были изобразить в куполе собора Спаса-вседержителя с благословляющей рукою, но рука его чудесным образом сжималась, хотя художники переписывали ее трижды. На третий день иконописцы услышали небесный голос: «Писари, писари, о писари! не пишите мя благословляющею рукою, напишите мя сжатою рукою, аз бо в сей руце моей сей Великий Новград держу; а когда сия рука моя распространится, тогда будет граду сему скончание...» Действительно, пантократор (вседержитель) Софийского новгородского собора изображен не с «простертою дланью», а со сжатой рукой. Во время Великой Отечественной войны фреска была разрушена прямым попаданием немецкого снаряда.

Под 1471 г. летопись сообщает о страшной буре, которая сломала крест на Софийском соборе, о появлении крови на двух гробах, о слезах от иконы Богородицы. Все эти страшные знамения предвещали поражение новгородцев в битве с московскими войсками на реке Шелони в 1472 г.; следствием этого поражения и явилось окончательное присоединение Новгорода к Москве.

Большое количество легенд о падении Новгорода вносится в житийную литературу. Так, в «Житии Михаила Клопского» помещен интересный эпизод встречи Михаила с новгородским архиепископом Евфимием. Михаил сообщает, что в Москве родился наследник (Иван III), который будет страшен многим странам и примет власть над Новгородом. Михаил советует новгородцам немедленно отправлять послов в Москву умилостивить князя, иначе он пойдет на них войной. Архиепископ не послушал мудрого совета, и сбылось все «по реченному».

В «Житии Зосимы и Савватия Соловецких» был помещен легендарный эпизод посещения Зосимой дома Марфы Борецкой (она была одним из главарей «литовской партии»). Не принятый Марфой, Зосима сокрушенно говорит: «Приближается время, когда обитатели этого дома не станут ходить по двору этому, и затворятся двери дома, и не отверзутся, и будет двор их пуст». Приглашенный затем Марфой на пир, Зосима увидел, что шестеро бояр сидят без голов (впоследствии они были казнены Иваном III).

В «Житии Варлаама Хутынского» в описании посмертных чудес было вставлено видение пономаря Тарасия. В этой легенде подчеркивалось, что за людские беззакония и грехи Бог решил погубить Новгород: «потопити... озером Ильменем», истребить людей мором и пожаром, и только предстательство святого Варлаама отвратило неминуемую гибель, хотя действительно в Новгороде был мор три года, а затем великий пожар. Так новгородцы стремились объяснить и оправдать утрату независимости вольной феодальной республикой.

 Антифеодальное еретическое движение в Новгороде. В 70-е годы XV в. в период присоединения Новгорода к Москве возникает еретическое Движение, названное его обличителями ересью «жидовствующих». Сочинения самих еретиков до нас не дошли, и судить о характере движения можно лишь по произведениям его обличителей: «Просветителю» и посланиям Иосифа Волоцкого, посланиям новгородского архиепископа Геннадия. Новое еретическое движение возрождало и развивало ересь «стригольников» и являлось в своей социальной основе типично городским антифеодальным движением.

Иосиф связывает возникновение ереси с приездом в Новгород в свите литовского князя Михаила Олельковича «жидовина» Схарии. Однако, как показал Я. С. Лурье, этот рассказ Волоцкого игумена лишен достоверности.

Еретики подвергли критическому пересмотру один из основных догматов ортодоксальной церкви – учение о «единосущной и нераздельной троице»: Христос, утверждали они, – это не богочеловек, единосущный богу-отцу и богу-святому духу, а пророк, равный Моисею. Они выступили против почитания икон, «от рук человеческих сотворенных вещей», не видя в них ничего божественного. Следуя за учением «стригольников», еретики высказали враждебное отношение к церковной иерархии. Они считали, что человек не нуждается в специальных посредниках между собой и Богом. Тем более что эти посредники (священники, монахи) часто ведут образ жизни, далекий от нравственных норм, проповедуемых ими самими, добиваются церковных должностей путем подкупа («мзды») и только наживаются за счет приношений верующих, вкладов «по душе».

Социальную сущность средневековых ересей определил Ф. Энгельс: «Ересь городов – а она собственно является официальной ересью средневековья – была направлена главным образом против попов, на богатства и политическое положение которых она нападала. Подобно тому как в настоящее время буржуазия требует gouvernement a bon marche, дешевого правительства, точно так же и средневековые бюргеры требовали прежде всего église a bon marche, дешевой церкви».

Новгородская ересь захватила Псков и распространилась в Москве. Этому способствовало покровительство, оказанное еретикам великим князем Иваном III. Очевидно, еретики одобряли те решительные меры, которые принял Иван III по отношению к новгородскому боярству и высшему духовенству: казнь главарей «литовской партии», конфискация земель новгородского владыки и крупнейших новгородских монастырей. В свою очередь великий князь видел в торгово-ремесленном населении Новгорода, интересы которого выражали еретики, опору своей централизаторской политики.

В середине 80-х годов возник кружок московских вольнодумцев, в который входили лица, стоявшие у кормила государственной власти: великокняжеский дьяк Федор Курицын, его брат Иван Волк, дьяк Митя Коноплев, купец Семен Кленов и сноха Ивана III Елена Волошанка. Этот кружок не имел ярко выраженной антифеодальной окраски и носил чисто светский характер.

Московские еретики не подвергали критическому пересмотру книги Ветхого и Нового заветов. Признавая бесспорность их авторитета, они выступили с критикой «предания», т.е. творений «отцов церкви». Согласно толкованиям «писания» «отцами церкви», по истечении седьмой тысячи лет, т. е. в 1491 г., должен был наступить «конец мира». Эти предсказания не сбылись. «Святые отцы солгали», – утверждали еретики. В авторитетность их писаний нельзя верить. Эти взгляды развивал избранный в 1490 г. на митрополичий престол Зосима, которого Иосиф Волоцкий называл «злобесным волком», «скверным еретиком».

Подвергая критике сочинения «отцов церкви», московский кружок отвергал основанный на «предании» институт монашества, а это наносило удар интересам церкви.

Возникшее в конце XV столетия брожение умов отметил Иосиф Волоцкий: «Ныне же и в домех, и на путех, и на тържищах иноци и миръстии и ecu сомнятъся, ecu о вере пытают».

Как показал Я. С. Лурье, формирование идеологии Московского централизованного государства было связано не с Иосифом Волоцким, как это было принято считать, а с деятельностью московского еретического кружка.

В 1488 г. в ответе послу германского императора Поппелю Федор Курицын от имени Ивана III заявил: «Мы божиею милостию государи на своей земли изначала от первых своих прародителей и наставление имеем от бога, как наши прародители, так и мы».

«Новым градом Константина» именует митрополит Зосима Москву в своем «Изложении пасхалии» 1492 г., а Ивана III называет «новым Константином», подчеркивая идею перехода мирового значения «второго Рима» – Константинополя на Москву. Эта идея получила воплощение в акте торжественного венчания на царство внука Ивана III Дмитрия в 1498 г.

Решительную и непримиримую борьбу против новгородских еретиков повели архиепископ новгородский Геннадий (был поставлен на архиепископство в 1484 г.) и игумен Волоколамского монастыря Иосиф Санин.

В 1488 г. Геннадий добивается «торговой казни» некоторых новгородских еретиков, а созванный в 1490 г. специальный церковный собор для суда над еретиками отлучил их от церкви и предал проклятию. Однако решительных мер правительством Ивана III к еретикам принято не было. Это вызвало недовольство «обличителей» во главе с Геннадием и Иосифом. Они добиваются в 1494 г. устранения с митрополичьего престола «еретика» Зосимы и ставят перед правительством Ивана III вопрос о необходимости принятая крутых мер против еретиков, что было сделано в 1504 г.

Поскольку еретики подвергали критическому пересмотру книги «священного писания», для ведения успешной борьбы с ними при дворе новгородского архиепископа Геннадия был сделан в 1499 г. полный перевод книг Ветхого завета.

Идее централизованного государства, разрабатываемой московскими еретиками, сторонники «церкви воинствующей» во главе с Геннадием противопоставили идею превосходства духовной власти над светской: «священство преболе царства есть». Обоснованию этой идеи посвящена «Повесть о новгородском белом клобуке», созданная в конце XV в.

«Повесть о новгородском белом клобуке». Повесть состоит из трех частей. Первая часть – история возникновения клобука. В благодарность за исцеление от неизлечимой болезни и за «просвещение» (обращение в христианство) Константин нарек Сильвестра папой, подарил ему белый клобук и даже предоставил в его распоряжение Рим, основав новую столицу Константинополь, решив, что не подобает в едином граде быть власти светской и церковной.

Вторая часть – переход клобука из Рима в Константинополь. При нечестивом папе Формозе и царе Каруле после разделения церквей на католическую и православную в Риме перестали почитать белый клобук: Формоз отступил от православной веры. По прошествии длительного времени другой папа, превозносяся гордостью, подстрекаемый бесом, тщетно пытается сжечь клобук, отослать его в дальние страны, чтобы там его «опоругати и изтребити». По грозному повелению ангела нечестивый папа вынужден отправить клобук в Царырад, к патриарху Филофею.

Третья часть повествует о переходе клобука из Византии в Великий Новгород. По велению «светлого юноши», который поведал Филофею историю клобука, а также Сильвестра и Константина, явившихся патриарху в «тонком» сне, Филофей вынужден отправить белый клобук в Новгород, поскольку «благодать отимется» от Царьграда «и вся святая предана будет от бога велицей Рустей земли». В Новгороде клобук с честью встречает архиепископ Василий, заранее предупрежденный ангелом о его прибытии. «И благодатию господа нашего Исуса Христа и по благословению святейшего Филофея, патриарха Царяграда, – утвердися белый клобук на главах святых архиепископ Великого Новаграда».

Исследователи полагают, что автор повести – толмач Дмитрий Герасимов, принимавший активное участие в осуществляемом под руководством Геннадия переводе библейских книг и ездивший по поручению архиепископа в Рим. В предпосланном повести послании, адресованном Геннадию, Дмитрий Герасимов сообщает, что он выполнил данное ему архиепископом поручение разыскать в Риме писание о белом клобуке. Это ему удалось сделать с большим трудом, ибо и Риме писание «срама ради» тщательно скрывали. Только умолив книгохранителя Римской церкви Иакова, Дмитрий Герасимов смог получить римскую копию, сделанную с уничтоженного греческого подлинника. Следующий за посланием текст, по словам Герасимова, является переложением римской копии.

По-видимому, это – своеобразный литературный прием, ставящий целью доказать «историческую» достоверность, документальность повести. Историчны в повести лишь отдельные имена: царей Константина, Карула, Иоанна Кантакузина, папы Сильвестра, Формоза, патриарха Филофея, архиепископа Василия. Имени нечестивого папы, пытавшегося поругать и истребить клобук, повесть не называет, но есть любопытная ссылка на то, что «имя его в писании утаиша, и примениша во ино имя: овии глаголют Геврас имя ему, и инии же Евгении, а истиньны никтоже не повесть». Таким образом, автор повести пользовался не только «писанием», но и устными источниками!

Центральное место в повести отведено вымыслу, подчиненному общей историко-философской и политической концепции перехода символа мировой церковной власти – белого клобука из «ветхого» Рима, «гордостию и своею волею» отпавшего «от веры Христовы», во второй Рим – Константинград, где «христианская вера погибнет» «насилием агарянским», а потом в третий Рим, «еже есть на Руской земли»; «вся христянъская приидут в конец и снидутся во едино царство руское православия ради».

Исследователь повести Н. Н. Розов показал идейную перекличку ее с произведениями, излагающими теорию Русского государства «Москва – третий Рим». Думается, однако, что здесь велась своеобразная полемика с той политической концепцией Русского государства, которая создавалась в кружке московских еретиков и получила официальное признание в акте венчания на царство Дмитрия. Отнюдь не случайно в повести не назван конкретно третий Рим (он на «Руской земли», и только!). При помощи многочисленных чудесных «видений» в повести подчеркивается, что переход клобука осуществляется «изволением небесного царя Христа», в то время как царский венец «изволением земного царя Костяньтина» «дан бысть рускому царю». И царь небесный передает этот клобук не московскому митрополиту, а новгородскому архиепископу!

Возникает вопрос, не отражала ли эта повесть замысла воинствующих церковников и честолюбивых мечтаний Геннадия противопоставить «новому Константину» и «новому Константину граду» – Москве «новый Рим» – Великий Новгород как центр истинного православия?

В повести последовательно проводится мысль о превосходстве духовной власти над светской: белый клобук «честнее» царского венца. С этой же целью повестью использован созданный в Ватикане «документ» – «Дар Константина». В то же время почитание клобука приравнивается к «поклонению» иконам.

О широкой популярности повести свидетельствуют многочисленные ее списки (свыше 250), относящиеся к XVI – XIX вв. В середине XVII в. идея повести о превосходстве «священства» над «царством» была использована патриархом Никоном. Московский церковный собор 1666 – 1667 гг. признал «лживым» и «неправым» писание о новгородском клобуке, подчеркнув, что его автор Дмитрий Герасимов «писа от ветра главы своея».

К «Повести о новгородском белом клобуке» примыкают возникшее в начале XVI в. «Сказание о Тихвинской иконе божьей матери» и окончательно оформившееся «Житие Антония Римлянина».

Таким образом, в новгородской литературе XV в. обнаруживается наличие явных сепаратистских тенденций, культивируемых правящими верхами феодального общества: архиепископами, посадниками. Стремясь утвердить идею независимости «вольного города», они прославляли его местные святыни, его архиепископов: Иоанна, Василия, Моисея, Евфимия II, осуждали «лютого» фараона Андрея Боголюбского, покушавшегося на независимость города. В новгородской литературе широко используется легендарный повествовательный материал. Он занимает значительное место в новгородской агиографии, исторических сказаниях. Отразившиеся в нем народные представления, художественные вкусы накладывают своеобразный отпечаток на новгородскую литературу. Лучшие ее произведения отличаются сюжетной занимательностью, конкретностью изображения и присущей новгородцам простотой стиля.

Псковская литература

Псков до 1348 г. находился в политической зависимости от Новгорода. Став самостоятельной феодальной городской республикой, он теперь подчинялся Новгороду лишь в церковном отношении. Здесь, как и в Новгороде, шла ожесточенная борьба феодальной знати, отстаивавшей «старину» и «пошлину», с «меньшими людьми», являвшимися сторонниками присоединения Пскова к Москве.

С начала XIV в. в Пскове ведется местная летопись. Главное место в ней занимают лаконичные записи о городском строительстве, поставлении князей и посадников, небесных знамениях, моровых язвах. Центральной темой летописи является тема борьбы с «безбожной патиной» и «поганой Литвой».

К началу XIV в. относится возникновение развернутого повествования о князе Довмонте-Тимофее, посаженном на княжение «в граде Пскове в лето 6774» (1266). Довмонт изображен идеальным князем-воином, украшенным христианскими добродетелями. В повествовании переплетаются элементы агиографического стиля со стилем воинской понести, и используется в качестве образца «Житие Александра Невского». На первый план выдвигается воинская доблесть Довмонта, одержавшего ряд побед над врагами Пскова: литовским князем Герденей, «мастером земли Ризския», немецкими рыцарями. Повесть отличается выразительным стилем, передающим особенности местного псковского говора. Пословицы, рифмованные выражения свидетельствуют о связи ее стиля с фольклором. Например, обращаясь к псковичам, Довмонт говорит: «Братья, мужи Псковичи, кто стар, то отец, кто млад, той брат!» Характеризуя стиль псковской летописи, С. М. Соловьев обратил внимание на особое простодушие рассказа и привязанность летописцев к одним и тем же выражениям при описании известных событий.

С XV в. псковские летописи выходят за пределы местного областного материала. К этому времени относится интенсивное развитие книжной деятельности в Пскове, где переписываются Галицко-Волынская летопись, «Толковая Палея» и «Хронограф». Как полагают исследователи, здесь же был переписан и сборник, содержащий «Слово о полку Игореве»; доказательством тому служит надпись на псковском апостоле 1307 г., а также рассказ Первой Псковской летописи о битве москвичей с Литвою под Оршей.

Выдающимся произведением псковской литературы является «Псковское взятие, како взят его князь великий Василий Ивановичь» в 1510 г. В повести обстоятельно и последовательно излагаются события, связанные с окончательной утратой Псковом «своей старины и пошлины». Автор повести не только рассказывает о самом факте присоединения Пскова к Москве, но и пытается выяснить его причины. Страстный патриот своего города – «славнейшего» и «великого», «прекрасного», он с гордостью вспоминает о былой славе Пскова, который «от начала убо Руския земли... ни коим же князем владом бе, но на своей воле живяху в нем сущие людие». Этот город «тверд стенами и людей бе множество в нем».

Бесчинства московских наместников, которые насилуют, грабят и творят неправый суд над псковичами, вызывают чувства горечи и протеста. Особенно возмущает псковичей московский наместник князь Иван Михайлович Репня. Чаша терпения народного переполнена, и горожане посылают челобитчиков к великому князю московскому Василию Ивановичу, прибывшему в Великий Новгород. Но не находят правды жалобщики у московского князя. Лицемерно обещая псковичам свою защиту, Василий Иванович приказывает «переимать» челобитчиков, а в Псков посылает своего дьяка Третьяка Долматова с требованиями уничтожить вече, снять вечевой колокол и полностью подчинить город власти московских наместников.

Повесть осуждает лицемерие великого князя, жестокость и произвол московских властей. Вместе с тем автор повести не видит иного выхода для Пскова, чем присоединение «вольного города» к Москве. В противном случае Пскову грозит опасность со стороны Литвы и Ливонии, а без помощи Москвы Пскову не удастся оборонить своих границ от западных соседей, но как патриот «вольного города», автор повести не может не оплакать падение его независимости. Чувство гражданской скорби, охватившей псковичей, лишенных древнего своего вечевого правления, автор повести передает в лирически эмоциональном плаче: «О славнейший граде Пскове великий! почта бо сетуеши и плачеши? И отвеща прекрасный град Псков «Како ми не сетовати, како ми не плакати и не скорбети своего опустения? Прилетел бо на мя многокрыльный орел, исполнь крыле Львовых ногтей, и взят от мене три кедра Ливанова; и красоту мою, и богатество: и чада моя восхити, Богу попустившу за грехи наши; и землю пусту сотвориша, и град наш разориша, и люди моя плениша, и торжища моя раскопаша, а иные торжища коневым калом заметаша, а отец и братию нашу разведоша, где не бывали отцы и деды и прадеды наши, и тамо отцы и братию нашу, други наша заведоша, и матери и сестры наша в поругание даша...»

Плач Пскова обнаруживает незаурядный поэтический талант автора повести, его широкую начитанность. В плаче используются приемы ораторской прозы, поучения Серапиона Владимирского, библеизмы, «Девгениево деяние».

Автор стремится передать психологическое состояние псковичей: из Новгорода поступают тревожные вести, и у них «срдце упало»; горожане узнают, что их жалобщики задержаны великим князем, и на псковичей нападет «страх, и трепет, и туга, и пресхоша гортани их от скорби и печали, и уста их пресмягли» (запеклись). После того как Третьяк Долматов объявил волю московского князя, псковичи «горько заплакали»: «Како ли зеницы не упали со слезами вкупе? Како ли не урвалося сердце от корени?»

В то же время в повести использованы элементы делового стиля челобитных грамот, посланий. Например: псковичи «биша челом» великому князю «о жаловании (о пожалованье) и о печаловании своея отчины».

Завершается повесть религиозно-дидактическими рассуждениями, обращенными к псковичам: «...ради самоволия и непокорения друг другу бысть сия вся злая на вы». А затем, говоря о бесчинствах московских наместников, их тиунов и дьяков, автор вводит фольклорные образы Правды и Кривды: «Правда... взлетела на небо и Кривда в них нача ходити...»

Центральный герой повести – град Псков и псковичи, собирательный образ которых противопоставлен великому князю Василию Ивановичу и его наместникам.

Характерной особенностью повести является сочетание фактичности, документализма, последовательности изложения событий с эмоционально–лирической, публицистической и дидактической их оценкой.

Тверская литература

В экономическом и политическом отношении Тверское княжество было тесно связано с Владимиро-Суздальским. Выгодное географическое и экономическое положение Твери на пересечении торговых путей с Востока на Запад способствовало ее политическому возвышению. С начала XIV в. тверские князья выступают постоянными соперниками князей московских в борьбе за великое княжение Владимирское. Особенно усилилась политическая роль Твери в период феодальной войны Василия Темного с Дмитрием Шемякой (первая половина XV в.). На этот период падает расцвет тверской литературы, зодчества.

С конца XIII в. в Твери ведется своя летопись, создаются произведения житийной литературы. К началу XV в. относится «Житие князя Михаила Александровича Тверского». В нем прославлялись подвиги князя, возвеличивалась его политическая роль, а род тверских князей возводился к Владимиру Святославичу Киевскому. В это же время перерабатывается повесть об убиении в Орде князя Михаила Ярославича, дошедшая до нас в многочисленных редакциях XIV – XVII вв., включенных в состав русских летописных сводов XV – XVI вв. и житийных сборников. Повесть ярко изображала борьбу за великокняжеский владимирский престол Юрия Даниловича Московского и Михаила Ярославича Тверского и трагическую гибель в Орде тверского князя в 1318 г. В ней осуждались жестокость, вероломство, корыстолюбие ордынских правителей; в неблаговидном виде изображалось также и поведение московского князя Юрия.

Идею генеалогической преемственности власти тверских князей от киевских развивает «Родословец», предвосхитивший появление в XVI в. Степенной книги.

Около 1453 г. инок Фома, являвшийся, по предположению А. А. Шахматова, придворным летописцем тверского князя, создает «Слово похвальное о благоверном и великом князе Борисе Александровиче», использовав в качестве литературных образцов «Слово о житии и о преставлении Дмитрия Ивановича», «Житие Александра Невского», анонимное «Сказание о Борисе и Глебе», «Слово о законе и благодати» Илариона, Фома создает риторический панегирик «богоутвержденному на отчем престоле царю и самодержу» Борису Александровичу Тверскому. Хвалу «царствующему самодержавному государю» воздают участники Флорентийского собора: византийский император Иоанн, патриарх и двадцать два митрополита. К такому литературному приему Фома прибегает для того, чтобы придать своему панегирику большую авторитетность. Тверской князь сопоставляется с императорами Августом, Константином, Юстинианом, Львом Премудрым, с библейскими героями Моисеем, Иосифом. Прославляется строительная деятельность Бориса Александровича, создание тверского кремля, монастырей и церквей, которые блестят, как «некий венец благолепия».

Фома изображает тверского князя в роли политического руководителя и самодержавного правителя всей Русской земли. Борис помогает Василию Темному в борьбе против Дмитрия Шемяки и скрепляет дружбу с московским князем браком своей дочери с его сыном.

Таким образом, Фома стремится подчеркнуть, что политическим центром Руси является Тверь, а ее князья, преемники киевских, – царями и самодержцами всея Руси. Эти идеи не могли получить поддержки в Москве, и после присоединения Твери в 1485 г. «Слово похвальное» утратило свое значение. Именно этим объясняется тот факт, что оно дошло до нас в единственном дефектном списке.

Переводная литература

Со второй половины XIV в. усиливаются культурные связи Руси с Византией и южнославянскими странами. Центром культурного общения славяно-греческого мира является Афон. Благодаря этому более интенсивной становится переводческая деятельность на Руси, сосредоточенная преимущественно при митрополичьей кафедре в Москве. Здесь значительно пополняется фонд переводной исторической, патристической и агиографической литературы.

В конце XIV в. появляются новые переводы творений «отцов церкви»: Василия Великого, Исаака Сирина, Симеона Нового Богослова, Аввы Дорофея. Переводится Шестоднев Севериана Гавальского, поэма Георгия Писиды «Похвала к богу о сотворении всей твари». Распространяются переводы, выполненные на Балканах: сочинения псевдоДионисия Ареопагита (перевод Исайи), «Диоптра» Дионисия Дисипата, «Беседование с хионы и турки» Григория Паламы в изложении  Таронита,  литургико-поэтические  сочинения  Филофея Коккина.

Агиографическая литература пополняется переведенными в Болгарии с греческого языка житиями Григория Синаита, Феодосия Тырновского, Федора Едесского, а также болгарскими и сербскими житиями, Иоанна Рыльского, Илариона Меглинского, Стефана Не-мани, Саввы, Стефана Лазаревича и др. Сербский «Цароставник», или «Родослов», становится образцом для последующего создания родословцев тверских, а затем московских князей. Пополняется апокрифическая литература «Вопросами Иоанна Феолога», «Вопросами Варфоломеевыми к Богородице», «Никодимовым евангелием» и др..

С конца XIV в. дальнейшее развитие получают сборники Пролог, Четьи-Минеи, «Измарагд», триодный и минейный «Торжественники», вбирающие в свой состав не только переводные произведения, но и сочинения оригинальной древнерусской агиографической и учительной литературы. Появляются переводы греческих хроник Константина Манассии и Иоанна Зонары, сделанные на славянском юге. Обе они излагали события всемирной истории от сотворения мира до 1081 г. (Манассия) и 1118 г. (Зонара), уделяя большое внимание церковной истории. Зонара использовал в своей хронике сочинения античных историков. Манассия придал историческому материалу характер завершенного сюжетного повествования и излагал его в пышной риторической манере. По хронике Манассии древнерусские читатели познакомились с новой редакцией повести о Троянской войне – «Притчей о кралех» (полное название – «Повесть о извествованых вещех, еже о кралех притчя и о рожених и пребываних»). В отличие от хроники Иоанна Малалы, по которой древнерусский читатель ранее знакомился с повестью о взятии Трои, «Притча о кралех» излагает события Троянской войны в более беллетризированной, занимательной форме, опираясь на мифологические поэмы Овидия, древние предания. Фантастические рассказы о вещих снах, предсказаниях перемежались с рыцарскими куртуазными мотивами. Так, при дворе Царя Менелая «добрии витези играху на фарижех» (конях), герои широко оперируют понятиями рыцарской чести, взаимоотношения Париса и Елены изображаются в типично куртуазном духе. Парис пишет «на всяк день» Елене любовные письма «червленемь вином на белом убрусе» (полотенце): «Елено царице, люби мя, да тя люблю». Однако в притче все же торжествует средневековое представление о злой жене. Менелай повелевает убить Елену и Париса: «главы усекнути», «да ин никто тебе не превари, ни прелстит».

Завершается повесть нравоучительной сентенцией: «Тако бог смиряет возносящихся и семя нечестивых потребит».

Стилем исторического повествования хроники Манассии воспользовались составители второй редакции Еллинского летописца (середина XV в.). Появление новой редакции хронографа, а также хронографических сборников свидетельствовало о росте на Руси интереса ко всемирной истории. Новая редакция хронографа включала сведения о церковной истории, в том числе и полемические сочинения против латинян, вторую редакцию «Александрии» и новую пространную редакцию жития Константина и Елены.

Наряду с хронографом в XV в. пользуется популярностью «Палея» толковая и историческая. Появляется новый перевод «Александрии» (сербская редакция), в котором усилена назидательность, подвергнут христианизации образ центрального героя, даны психологические мотивировки поступков персонажей с помощью эмоционально-лирических и риторических монологов. В сербском переводе распространяется сборник назидательных притч – «Стефанит и Ихнилат» (Увенчанный и Следящий), восходящий к арабскому переводу «Пан-чатантры». Жанр восточной притчи широко ставил вопросы мудрости и глупости, дружбы и вражды, доверчивости и коварства, любви и ненависти, добра и зла, щедрости и скупости и т. п. Эти притчи воспринимались как дидактические наставления в нормах христианской морали и включались в обсуждение злободневной для XV века проблемы роли, места и значения правителя-царя в жизни своей страны и подданных, значения мудрых и злых, коварных советников, окружавших царя.

Таким образом, в XV в. московская литература начинает занимать ведущее положение среди литератур других областей северо-восточной Руси, она утверждает нравственный идеал человека, безраздельно отдающего себя служению обществу, благу других людей. Тема созидания централизованного суверенного Русского государства, защита его целостности, борьбы за независимость становится центральной темой данного периода. Литература отразила существенные стороны характера складывающейся великорусской народности: стойкость, героизм, умение переносить невзгоды и трудности, волю к борьбе и победе, чувство родины и ответственности за ее судьбу.

Отражая подъем национального самосознания, эта литература возрождает и развивает лучшие традиции XI – XIII вв.: ее гражданско-патриотический,  героический пафос, ее документальный и эмоционально-экспрессивные стили.

Сепаратистским областническим тенденциям феодальных верхов Новгорода и Твери противостоит народная идея единства Руси под эгидой сильной великокняжеской власти, единого политического государственного центра. Впервые в литературе начинает звучать голос торгово-посадского населения: появляется новый тип писателя – автор «Повести о нашествии на Москву Тохтамыша», автор «Повести о Псковском взятии». Возникновение и развитие рационалистического еретического движения в Новгороде, Пскове и Москве свидетельствует о тех сдвигах, которые произошли в сознании посада, об усилении его активности в идеологической и художественной жизни.

Возникает интерес к светскому повествованию с развернутым занимательным сюжетом. Это приводит к изменению жанровой структуры, как исторических повестей, так и житий. Возрастает интерес и к внутренним состояниям человеческой души, психологическим переживаниям, динамике чувств и эмоций. Борение чувств выражает мастер живописного «психологического портрета» Феофан Грек, переполняющие душу чувства восторга, удивления и благоговения передает в своих житиях Епифаний Премудрый. Вместе с тем и изобразительное искусство, и литература воплощают идеал красоты душевной гармонии, идеал человека, безраздельно отдающегося служению идее всеобщего братства и мира. (Сергий Радонежский в изображении Епифания Премудрого, «Троица» Андрея Рублева).

Появление этих новых явлений в литературе конца XIV – XV вв. позволяет ряду исследователей говорить о литературе Предвозрождения. Однако этот вопрос нуждается в специальном обстоятельном изучении. Факты литературного развития данного периода свидетельствуют о господстве церковной идеологии, возрождении и развитии традиций литературы XI – XIII вв. Ломки традиционных жанровых структур не наблюдается. Литература и искусство продолжают развиваться в русле средневекового миросозерцания и средневековых форм. Основные усилия русского народа были направлены на борьбу с монголо-татарскими поработителями, на созидание единого централизованного государства. «Долго Россия оставалась чуждою Европе, – писал А. С. Пушкин. – Приняв свет христианства от Византии, она не

участвовала ни в политических переворотах, ни в умственной деятельности римско-католического мира. Великая Эпоха Возрождения не имела на нее никакого влияния; рыцарство не одушевило предков наших чистыми восторгами, и благодетельное потрясение, произведенное крестовыми походами, не отозвалось в краях оцепеневшего севера».

КОНТРОЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ

1. В каких произведениях и как отразились исторические события 1380 г. – битвы на поле Куликовом?

2. Каковы черты сходства «Задонщины» и «Слова о полку Игореве» и в чем состоит отличие «Задонщины» от «Слова»?

3. Какова образная система «Задонщины», каков ее художественный пафос и каковы особенности стиля?

4. Каков характер изображения исторических событий и героев в «Сказании о Мамаевом побоище»?

5. Каковы идейно-художественные особенности «Повести о Московском взятии от царя Тохтамыша»?

6. Когда и как начинает формироваться политическая теория «Москва – третий Рим» («Повесть о взятии Царьграда» и «Повести о Вавилонском царстве»)?

7. Проблема формирования эмоционально-экспрессивного стиля. Как она решается в современной науке?

8. «Слово о житии и преставлении... Дмитрия Ивановича». Каково своеобразие его идейного содержания и стиля?

9. Дайте общую характеристику творчества Епифания Премудрого.

10. Каков характер героев произведений Епифания Премудрого и каковы художественные принципы их изображения?

11. Дайте общую характеристику стиля «плетения словес» Епифания Премудрого.

12. Каковы основные темы, жанры и стилистические особенности новгородской литературы XV века?

13. Как отразились в Новгородской литературе XV в. идеи еретических движений «стригольников» и «жидовствующих»?

14. Каково идейно-художественное содержание «Повести о Псковском взятии»?

15. Какие основные произведения созданы в Твери в XIV – XV вв.? Дайте их краткую характеристику.

Литература централизованного русского государства

Рост политического, экономического и военного могущества Московского государства привел к окончательной ликвидации монголо-татарского ига в 1480 г.

К концу XV в. политическое объединение северо-восточной Руси вокруг Москвы было в основном завершено: в 1472 – 78 гг. присоединен Новгород, в 1485 г. – Тверь, в 1486 г. – Верейско-Белозерское княжество, а после ареста в 1491 г. Андрея Углицкого и смерти в 1494 г. Бориса Волоколамского все центральные русские земли вошли в состав Московского государства.

Укрепление централизованного государства протекало в напряженной политической и идеологической борьбе. В централизации управления были заинтересованы и появившаяся новая социальная прослойка – служилое дворянство, и торгово-ремесленное население городов, и, в конечном счете – широкие массы трудящихся. Старые удельные порядки отстаивала родовитая знать, бояре-вотчинники, стремившиеся сохранить феодальные права бесконтрольной власти в своем уделе. Первоначально эта борьба выражалась в столкновении двух враждующих между собой церковных группировок «стяжателей» и «нестяжателей».

Борьба церковных группировок. Идеологами черного духовенства, крупных церковных феодалов выступили новгородский архиепископ Геннадий и Иосиф Волоцкий (Иван Санин) (1439 – 1515). Защищая интересы «воинствующей церкви», Геннадий выдвинул доктрину превосходства «священства» над «царством», а Иосиф пытался доказать, что царям должно поклоняться лишь «телесне», а «не душевне», «воздавати им царскую честь, а не божественную».

Активно борясь с новгородскими и московскими еретиками, Иосиф ставит своей задачей укрепить авторитет воинствующей церкви, авторитет монашества. Противникам института монашества – московским еретикам Иосиф противопоставляет свой «Устав» (краткую редакцию). «Устав» требует «общее житие» монахов, отказа от владения личным имуществом, обязательного «рукоделия» (труда) и соблюдения строжайшей дисциплины, иерархической субординации.

В 1499 г. Иван III примиряется со своим сыном Василием и женой Софьей Палеолог. В царскую опалу попадают сторонники внука Дмитрия и его матери Елены Волошанки, разделявшей взгляды московского кружка еретиков. Теперь воинствующие церковники добиваются у великого князя созыва специальных соборов для суда над еретиками в 1503 и 1504 гг. Главным обличителем ереси выступает Иосиф Волоцкий. В «Просветителе» он опровергает основные положения новгородско-московской ереси, выдвинув против еретиков тяжкое обвинение в «жидовстве». Волоцкий игумен добился у правительства Ивана III принятия жестоких мер по отношению к еретикам: руководители движения были казнены, а большая часть еретиков выслана.

На соборе 1503 г., по-видимому, по инициативе Ивана III, был поставлен вопрос о монастырском землевладении, ибо к этому времени у монастырей оказалось гораздо больше земель, чем у государства. На соборе «нача старец Нил глаголати, чтобы у монастырей сел не было, а жили бы чернъцы по пустыням, а кормили бы ся рукоделием». Против Нила Сорского выступил Иосиф Волоцкий – ссылаясь на авторитет «писания», греческих и русских святых, основателей монастырей, он доказывал необходимость монастырского землевладения: «стяжания церковныя – божия суть стяжания».

Точка зрения Волоцкого игумена была поддержана митрополитом Симоном и большинством участников собора. Ее сторонники получили название «иосифлян», или «стяжателей», а их противники – «нестяжателей», или «заволжских старцев», от имени которых выступал Нил Сорский.

Таким образом, собор 1503 г. способствовал окончательному идеологическому оформлению двух группировок в русской церкви – «стяжателей» и «нестяжателей». И хотя возобладала точка зрения «иосифлян», они, однако, вынуждены были пойти на компромисс со светской властью, согласившись с тем, что без санкции великого князя монастыри не могут расширять своих земельных владений, а прежние владельцы могут выкупать у монастырей некогда принадлежавшие им земли.

Иосиф Санин в 1507 г. отдает Волоколамский монастырь под патронат Василия III, превращаясь, по словам своих противников, в «дворянина великого князя». Иосиф и его сторонники начинают активно поддерживать политику Василия III, направленную на укрепление централизованного государства. Они обосновывают теорию теократического абсолютизма, утверждая доктрину божественности царской власти: «Царь убо естеством подобен всем человеком, а властию же подобен вышнему богу». Таким образом, идеолог воинствующих церковников в итоге становится идеологом служилого дворянства.

Другую группировку в русской церкви, оформившуюся к началу XVI в., возглавил Нил Сорский (1433 – 1508). Он родился в Москве и, видимо, принадлежал к дьяческому роду Майковых, постригся в Кирилловом монастыре на Белом озере, совершил путешествие в Константинополь и на Афон, а по возвращении ушел из монастыря «непользы ради душевныя» – недовольный установившимися там порядками. Выбрав на реке Соре «угодное» место, «занеже мирской чади мало входно», Нил в конце 70-х – начале 80-х годов основывает свою «пустынь». В 1490 г. его, по предложению новгородского архиепископа Геннадия, привлекают к участию в церковном соборе, осуждавшем новгородских еретиков. Нил решительно отверг «лжеименитых... учителей еретические учения и предания».

Я. С. Лурье отмечает, что в это время еще не существовало никаких разногласий между Нилом и его сподвижником «суровым старцем» Кириллова монастыря Паисием Ярославовым, с одной стороны, и Иосифом Волоцким и архиепископом Геннадием – с другой. Иосиф даже использовал «Послание некоему брату» Нила в введении к своим «словам» о почитании икон, включенным в «Просветитель». Сочинения Нила Сорского переписывались и хранились в Иосифо-Волоколамском монастыре и были там популярны.

Центральные произведения Нила Сорского – «Устав», написанный после возвращения с Афона, и «Предание о жительстве скитском» (80-е – начала 90-х годов XV в.). В них дана программа умеренных реформ монастырского уклада. Говоря о предпочтении «скитского жития» «общему», Нил в «Предании» главным требованием правильной монастырской жизни считает умеренность как в «куплях и потребах,» так и в получении «милостыни» от «христолюбцев». Основа нравственной жизни монахов, по мнению Нила, – «рукоделие», труд. «Предание» запрещает самовольный выход из монастыря, хранение в кельях «многоценных вещей», пьянство и пребывание в монастырях женщин и «отрочат».

«Устав» излагает учение Нила о «мысленном делании», необходимом монаху для борьбы со «страстными помыслами» и для достижения нравственного совершенства. Это учение опирается на творения Нила Синайского, Иоанна Лествичника, а также византийских и афонских исихастов; в то же время оно обнаруживает глубокие знания Нилом внутреннего мира человека.

Нил Сорский отрицал политическую роль монашества, выдвигал его нравственное, духовное значение. Преисполненные созерцательной религиозно-мистической лирики сочинения Нила как будто далеки от мирской суеты, однако предлагаемая им программа реорганизации монашеской жизни отражала насущные интересы северно-русского черного духовенства. Севернорусские монастыри постоянно сталкивались с крестьянами, которые враждебно относились к монастырской колонизации, сопровождавшейся захватом крестьянских земель. И выдвинутая Нилом на соборе 1503 г. программа «нестяжания» отвечала интересам крестьян и боярской аристократии. Последняя надеялась за счет секуляризации монастырских земель, которые отойдут к великому князю и будут им «испомещаться» служилым людям, сохранить в неприкосновенности свои земельные вотчины. Поэтому ревностными последователями Нила Сорского выступили представители «великих родов»: князь-инок Вассиан Патрикеев, Иван Охлебинин, Григорий Тушин.

Вассиан Патрикеев доказывал, что «монастырям сел не подобает держать», и при этом ссылался на интересы крестьян. Эта апелляция к народу, «зашита» его интересов, исходящая от представителя боярской оппозиции, весьма примечательна.

Борьба «иосифлян» и «заволжских старцев» завершается в первой трети XVI столетия торжеством «иосифлян». У кормила церковного управления становятся выходцы из Иосифо-Волоколамского монастыря.

Возникшая в начале XVI в. полемика «иосифлян» и «заволжских старцев» оставила неизгладимый след в литературе, способствовала развитию публицистики, которая достигла своего небывалого расцвета в XVI столетии.

Проблемы государственной власти единодержавного правителя, характера и предела его «самовластия» стоят в центре внимания публицистических произведений. Эти вопросы поднимали архиепископ Вассиан в своем послании на Угру Ивану III (1480 г.), московские еретики, Иосиф Волоцкий. В конце XV – начале XVI в. их решению посвящены легендарно-исторические повести о мутьянском воеводе Дракуле, Иверской царице Динаре, о Басарге.

«Повесть о мутьянском воеводе Дракуле». «Сказание о Дракуле воеводе, или Повесть о мутьянском воеводе Дракуле», созданная в конце XV в., ставит вопрос о характере власти единодержавного властителя, о значении его личности и занимает важное место в развитии жанра историко-легендарной повести.

В 40-е годы прошлого столетия А. X. Востоков выдвинул предположение, что автором ее является государев дьяк Федор Курицын, возглавлявший посольство в Молдавию и Венгрию в 1482 – 1484 гг. Эта гипотеза встретила поддержку и у современного исследователя повести Я. С. Лурье.

Исторический прототип Дракулы – воевода Влад Цепеш, управлявший Румынией в 1456 – 1462 и 1476 гг. О его необычайной жестокости в Европе ходило много рассказов (в Германии даже был издан ряд «летучих листков» о Дракуле). Текст русской повести вероятнее всего восходит к устным рассказам, услышанным ее автором в Венгрии и Румынии.

Написанная в форме посольской «отписки», «Повесть о Дракуле» главное внимание сосредоточивает на деяниях самовластного воеводы.

Эти деяния излагаются в форме небольших, преимущественно сюжетных рассказов-анекдотов, где первостепенное значение приобретает диалог, а судьба персонажа, с которым ведет беседу Дракула, зависит от ума и находчивости собеседника. «Зломудрый» и одновременно «велемудрый» государь превыше всего ценит в человеке ум, находчивость, умение выйти из затруднительного положения, воинскую доблесть (отличившихся в бою воинов он «учиняет витязями»), честность, ревностно оберегает пиетет «великого государя». «Грозный», неподкупный владыка ненавидит «во своей земли» зло и казнит всякого, «аще ли велики болярин, или священник, или инок, или просты», за совершенное им злодеяние, никто «не может искупиться от смерти», «аще и велико богатство имел бы кто».

В то же время Дракула, имя которого в переводе с румынского означает «дьявол», необычайно жесток: велит прибить гвоздями «капы» (шляпы) к головам послов, которые по обычаю своей страны не сняли их, явившись к «государю велику» и учинив тем самым ему «срамоту»; казнит воинов, которые были ранены в спину; сажает на кол посла, осудившего жестокость Дракулы; сжигает стариков, калек и нищих, мотивируя свой поступок «гуманными» целями: тем самым он освободил их от нищеты и недугов, «и никто же да не будет нищ в моей земли»; обедает «под трупием мертвых человек», а слугу, который заткнул нос, «смраду оного не могии терпети», велит посадить на кол; приказывает отсечь руки нерадивой ленивой жене, муж которой ходит в рваной сорочке; даже сидя в темнице, куда его бросил, захватив в плен, венгерский король, Дракула «не оставя своего злого обычая» и предает казни мышей, птиц (последних ему специально покупают на базаре).

Автор повести почти не высказывает своего отношения к поведению героя. Вначале подчеркивается «зломудрие» Дракулы и его «жития», а затем негодование автора вызывает «окаанство» воеводы, убившего мастеров, сделавших по его заказу бочки для золота. Такое мог содеять «токмо тезоименитый ему диавол», утверждает автор. Измена Дракулы православию и переход по требованию венгерского короля в «латыньскую прелесть» порождает дидактическую тираду автора, который осуждает его за то, что он «отступи от истины и остави свет и приа тьму», а поэтому «и уготовася на бесконечное мучение».

В целом же повесть лишена христианского дидактизма и провиденциалистского взгляда на человека. Все поступки Дракула совершает по своей воле, не подстрекаемый к ним никакими потусторонними силами. Они свидетельствуют не только о его «зломудрии», но и «велемудрии» «великого государя», честь и достоинство которого он ревностно оберегает.

Не прославляя и не осуждая своего героя, автор повести как бы приглашал читателей принять участие в решении центрального вопроса – каким должен быть «великий государь»: подобает ли ему быть «милостиву» или «грозному», который «от бога поставлен ecu лихо творящих казнити, а добро творящих жаловати».

Этот вопрос затем становится главным в публицистике XVI в., и на него будут отвечать Иван Пересветов и Иван Грозный, Максим Грек и Андрей Курбский.

«Повесть об Иверской царице Динаре». Решению этой темы посвящена также «Повесть об Иверской царице Динаре» (конец XV – начало XVI в.). В повести прославляется мудрая царица Грузии (исследователи полагают, что ее историческим прототипом явилась знаменитая царица Тамара), управляющая своей страной подобно доброму кормщику. Христианское благочестие и воинская доблесть – отличительные качества царицы, которые раскрываются в центральном эпизоде повести, посвященном изображению борьбы Динары с персидским царем. Угрожая лишить Динару власти, персидский царь требует, чтобы она немедленно послала ему дары вдвое больше тех, какие посылал ему ее отец Александр. Динара с гордым достоинством московского государя отвечает, что свою власть она получила от бога, и персидский царь отнять ее не может. Она противопоставлена не только «зверозлобному» персидскому царю, но и нерешительным грузинским вельможам, которые боятся выступать против персов. Динара воодушевляет вельмож мужественной речью. А затем, совершив паломничество в монастырь, устремляется на персов и одерживает победу, отрубив голову нечестивому царю.

«Повесть об Иверской царице Динаре» только условно может быть отнесена к жанру исторических повестей. Главное в повести – апофеоз единодержавной власти благочестивой царицы. Повесть утверждает, что только «самодержец» способен защитить свою державу от иноземных врагов и править царством в мире и тишине. Для этого он должен обладать христианским благочестием и воинской доблестью. Власть государя начинает окружаться ореолом святости, поэтому в изображении Динары широко используются приемы агиографии, выступающие в тесном переплетении с приемами воинских повестей. В известной мере «Повесть об Иверской царице Динаре» подготавливает создание тех христианских идеализированных биографий правителей Руси, которые затем войдут в Степенную книгу. В то же время она свидетельствует о крепнущих культурных и литературных связях России и Грузии.

Мудрость, смелость и находчивость – вот качества, необходимые царю. Эта мысль является центральной и в сказочно-«исторической» повести о Басарге. Здесь же осуждается жестокий, немилостивый и коварный правитель Антиохии – царь Несмеян Гордый, ненавидящий православие.

«Хожение за три моря» Афанасия Никитина. Выдающимся произведением конца XV в. является «Хожение за три моря» тверского купца Афанасия Никитина, помещенное под 1475 г. в Софийской летописи.

Свое «хожение» в Индию Никитин совершал с 1466 по 1472 г.. Он был одним из первых европейцев, вступивших на землю «брахманов», о громадных богатствах и сказочных чудесах которой рассказывали «Александрия» и «Сказание об Индии богатой».

«Хожение» – это драгоценный исторический документ, живое слово человека XV столетия, замечательнейший памятник литературы. Для своего произведения Афанасий избирает жанр путевых записок, очерков. В отличие от «путешествий-хождений» XII – XIII вв., его «хожение» лишено религиозно-дидактических целей. Никитин едет в неведомую русским людям Индию для того, чтобы собственными глазами видеть ее, чтобы там «посмотреть товаров на Русскую землю».

Таким образом, не только любознательность, но и практическая сметка купца руководила Афанасием в его путешествии.

На основании «Хожения за три моря» мы можем отчетливо представить себе незаурядную личность русского человека, патриота своей родины, прокладывающего пути в неведомые страны ради «пользы Руския земли». Никакие невзгоды и испытания, выпавшие на долю Афанасия на многотрудном пути, не могли испугать его, сломить его нолю. Лишившись в устье Волги своих кораблей, которые были разграблены степными кочевниками, он продолжает путь. Возвращение назад в Тверь не сулило ему ничего, кроме долговой тюрьмы, а вперед манила даль неведомых земель.

Переплыв Каспий, пройдя через Персию и переехав Индийское море, Никитин, наконец, достигает цели. Он в центре Индии: посещает города Чивиль, Джуннар, Бедер, Парват.

Пытливо присматриваясь к нравам и обычаям чужой страны. Афанасий свято хранит в своем сердце образ родины – Русской земли. Чувство родины обостряется на чужбине, и хотя на Руси много непорядков, ему дорога его отчизна, и он восклицает: «Русская земля, да будет богом хранима!.. На этом свете нет страны, подобной ей, хотя вельможи Русской земли несправедливы. Да станет Русская земля благоустроенной и да будет в ней справедливость!»

Православная вера является для Никитина символом родины. Отсутствие возможности точного и строго соблюдения религиозного обряда в чужой стране вызывает у него чувство горечи. Никакими угрозами невозможно заставить Афанасия «креститься в Махмет дени», т. е. принять мусульманство. Переменить веру для него равносильно изменить родине. Однако Афанасий чужд религиозного фанатизма. Он внимательно присматривается к религиозным верованиям индийцев, подробно описывает буддийские святыни в Парвате, религиозные обряды и замечает: «...правую веру бог ведает». Поражает Никитина обилие в Индии каст – «вер» – 84, а «вера с верою не пьет, не ест и не женится».

«Хожение за три моря» отличается обилием автобиографического материала, Никитин подробно описывает свои внутренние переживания. Однако центральное место в «Хожении» занимает обстоятельный рассказ Афанасия об Индии.

Русского человека интересуют быт и нравы чужой страны. Его поражает «черный» цвет кожи местных жителей, их одежда: «...люди ходят нагы все, а голова не покрыта, а груди голы, а волосы в одну косу плетены». Особенно странным и необычным для русского человека был вид «простоволосых» замужних женщин. Ведь для русской женщины «опростоволоситься» – раскрыть свои волосы – было величайшим позором. Не едят индийцы «никоторогомяса», а едят днем дважды, а ночью не едят и не пьют вина. В пищу употребляют «брынец» (рис) да «кичири» (морковь) с маслом, да «травырозные едят». Перед приемом пищи омывают руки, ноги и прополаскивают рот. Едят правою рукою, а ложки и ножа не знают. Во время еды многие накрываются покрывалом, чтобы их никто не видел.

Бросается в глаза Афанасию социальные неравенство и религиозная рознь: «...сельскыя люди голы велми, а бояре сильны добре и пышны велми; в все их носять на кроватех своеих на сребряных, да пред ними водят кони в снастех золотых...»

Описывает Никитин пышный выезд на охоту султана, великолепие и роскошь султанского дворца, имеющего семь ворот, в которых сидят по сто сторожей да по сто писцов, записывающих входящих и выходящих.

Русского купца привлекает ежегодный грандиозный базар, проводимый близ Бедера. На этот базар съезжается «вся страна Индейская торговати», «да торгуютъ 10 дний», всякий товар свозят. Никитин ищет товаров «на нашу землю» и сначала ничего не находит: «...все товар белой на бесермьньскую землю, перець да краска, то дешево». Интересует русского путешественника вооружение индийского войска и техника ведения боя. Однако он с осуждением говорит о бессмысленности и пагубности войн.

Отмечает Афанасий и особенности климата Индии: «...зима у них стала с троицына дни», а всюду вода, да грязь и тогда пашут и сеют пшеницу, просо, горох и все съестное. Весна же наступает с Покрова дня, когда на Руси начинаются первые зазимки. Поражает Никитина, что в Индии «кони ся не родят», а родятся волы да буйволы.

Описание Индии у Афанасия Никитина строго фактично, и лишь в двух случаях он приводит местные легенды. Такова легенда о птице «гукук» в городе Алянде. Она летает по ночам и кричит «гу-кук» и на «которой хоромине сядет, тут человек умрет»; а кто ее хочет убить, «то ино у нее из рта огонь выйдет». Вторая легенда, приводимая Никитиным, – это легенда об обезьяньем князе, навеянная, очевидно, индийским эпосом «Рамаяной».

Заканчивается «Хожение» кратким путевым дневником о возвращении героя на родину, где он и умер близ Смоленска.

Трудно переоценить литературное значение произведения Афанасия Никитина. Его «Хожению» чужда книжная украшенная речь. Просторечная и разговорная лексика русского языка переплетается с арабскими, персидскими и турецкими словами, усвоенными Никитиным во время путешествия. Характерно, что к иноязычной лексике он прибегает и тогда, когда выражает свои сокровенные мысли о Русской земле, о любви к родине и осуждает несправедливость русских вельмож. Примечательно, что в «Хожении» нет никаких тверских областнических тенденций. В сознании Афанасия Тверь, ее «Златоверхий Спас» сливаются с образом Русской земли.

Отличительная особенность стиля «Хожения» – его лаконизм, умение автора подмечать и описывать главное; точность и строгая фактичность. Все это выгодно отличает «Хожение за три моря» от описаний Индии европейскими путешественниками. Оно входит в русло демократической городской литературы, развитие которой намечается в псковских летописях и некоторых произведениях московской литературы.

Публицистика

Укрепление централизованного Русского государства протекает в обстановке напряженной и острой политической борьбы между родовитым боярством, которое постепенно устраняется от участия в управлении страной, и служилым дворянством, которое становится основной классовой опорой единодержавной власти московского царя. Эта борьба находит яркое отражение в публицистике. В «словах», посланиях, памфлетах идеологи различных групп отстаивают свои интересы, обличают своих противников.

В публицистических произведениях первой четверти XVI в. – «Послании о Мономаховом венце» Спиридона-Саввы, «Послании» старца  псковского  Елеазарова  монастыря Филофея  Василию III  в

1523 г., «Сказании о князьях Владимирских» – окончательно формулируется политическая теория Русского государства.

 «Сказание о князьях Владимирских». В основе «Сказания» – попытка установить генеалогическую связь московских князей с основателем Римской империи – Августом-кесарем. Брат Августа Прус был послан римским императором на Вислу – «от него же пруси прозвашася» (исторически «пруссы» – название литовского племени, населявшего нижнее течение Вислы). Призванный новгородцами князь Рюрик происходит из рода Прусова. Следовательно, политические права на единодержавную власть московские великие князья унаследовали от своих «прародителей» – от самого Августа-кесаря.

Затем «Сказание» сообщало о даре греческого императора Константина Мономаха киевскому князю Владимиру Всеволодовичу (Мономаху) – царского венца, скипетра и державы. Этим венцом Владимир венчается и нарекается «царь великая Росия». «Оттоле и доныне тем царъским венцем венчаются великии князи владимерстии, его же прислал греческий царь Константин Мономах, егда поставятся на великое княжение росийское». На самом деле Константин Мономах умер, когда Владимиру было всего два года.

Эта легенда, а ей в то время был придан характер исторической достоверности, служила важным политическим средством обоснования прав московских великих князей на царский титул и на самодержавную форму правления государством, содействовала укреплению внутриполитического авторитета этой власти и способствовала упрочению международного престижа Московского государства.

В 1523 г. старец псковского Елеазарова монастыря Филофей в своем послании к Василию III писал: «Блюди и внемли, благочестивый царю, яко вся христианская царства снидошася в твое едино, яко два Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти, уже твое христианское царство инем не останется».

Так лаконично и точно была сформулирована политическая теория суверенности Русского государства: «Москва – третий Рим».

Максим Грек (1480 – 1556). Большую роль в истории древнерусской литературы и общественной мысли сыграл Максим Грек. Он родился в городе Арты (Албания) и принадлежал к знатному роду Триволисов, близкого Палеологам. Во Флоренции он с восторгом внимал речам доминиканца Иеронима Савонаролы и с тех пор стал его почитателем. Савонарола помог Максиму Греку уяснить разницу между «старым» христианством и его односторонним истолкованием папством. Юные годы Грека прошли в странствиях по городам Италии: он живет в Ферраре, Падуе, Милане, а затем в Венеции, где входит в кружок знаменитого книгоиздателя Альдо Мануччи; становится монахом доминиканского монастыря св. Марка. Спустя некоторое время Максим Грек возвращается в православие и живет в Ватопедском монастыре на Афоне. В 1518 г. его рекомендуют посланцу Василия III.

В том же году он прибывает в Москву, где великий князь принимает ученого монаха с большой честью. По поручению Василия III Максим Грек приступает к переводу и исправлению русского текста Толковой псалтыри. В качестве помощников ему дали «книжных людей» Д. Герасимова и Власия, хорошо знавших латынь. Максим Грек сначала переводил греческий текст на латинский, а его помощники – с латинского на русский. Вся работа заняла год и пять месяцев. Он применил новый филологический подход к переводу, обнаружил в русском тексте Толковой псалтыри много ошибок и смело вносил исправления. Эта смелость, критический подход к тексту вызвали недовольство «иосифлян». Однако перевод Толковой псалтыри был одобрен Василием III и митрополитом Варлаамом («нестяжателем»); за свою работу Максим Грек получил «великую мзду». Ему поручают перевод сводного толкования на Деяния апостолов и исправление Триоди и Часослова, а также Служебной Минеи.

Келья Максима Грека в Чудовом монастыре становится местом горячих споров, обсуждений, очевидно, не только религиозно-догматических вопросов, но и политических. Он не смог быть простым великокняжеским библиотекарем-переводчиком, а активно включился в общественную борьбу. Завязывается тесная дружба Максима Грека с Вассианом Патрикеевым, который и привлек его на сторону «нестяжателей».

Первые оригинальные произведения Максима Грека посвящены обличению черного духовенства и защите «нестяжания». «Повесть страшна и достопамятна о совершенном иноческом жительстве» говорит об упадке нравов среди русских монахов. В монастырях процветают пьянство, чревоугодие, сребролюбие, праздность, «лихоимство». Развращенным русским монахам Максим Грек противопоставляет католических монахов-картезианцев и личность религиозно-политического реформатора во Флоренции Иеронима Савонаролы. Однако Максим Грек не симпатизирует «латинской прелести». Цель его повести дидактическая: побудить русских православных монахов к строгому и неукоснительному соблюдению «устава» и стараться быть ни в коем случае не хуже монахов католических.

Защите «нестяжания» посвящен полемический философский трактат «Беседа Ума с Душой». Ум – аллегория высоких нравственных принципов монашества. Душа – воплощение пороков. Причина гибели Души, доказывает Максим Грек, «стяжания». Он, как и Савонарола, обличает роскошь и праздность жизни церковных иерархов. Эта жизнь создана «кровью убогих», «лихвами и всякими делами неправедными».

В «Слове о покаянии» Максим Грек с большим сочувствием говорит о монастырском крестьянине, изнуряемом непосильным трудом, перекликаясь в этом отношении с Вассианом Патрикеевым.

Изображению тлетворного влияния вотчинного быта на нравственность монашества посвящено «Стезание Любостяжателя с нестяжателем». Максим Грек доказывает здесь необходимость добровольного отказа монастырей от своих вотчинных прав.

Активная защита «нестяжательства», обличение монашества были поставлены в вину Максиму Греку на церковном соборе 1525 г. Пришедший к власти в 1522 г. ревностный «иосифлянин» митрополит Даниил круто расправился с одним из идеологов «нестяжательства». Максим Грек был обвинен в ереси и – более того – в сношениях с турецким султаном и заточен в Иосифо-Волоколамский монастырь. Здесь в весьма тяжких условиях он пробыл 6 лет. Многочисленные просьбы Максима отпустить его на Афон остались без ответа. В 1531 г., когда был осужден Вассиан Патрикеев, Максима Грека перевели в Тверской Отрочий монастырь, откуда он был освобожден за пять лет до своей смерти по ходатайству игумена Троице-Сергиева монастыря Артемия. Умер Максим Грек в 1556 г.

Литературно-публицистическую деятельность Максим Грек не прекращал и в заточении. В «словах», «поучениях» он выступал с критикой религиозного формализма, злоупотреблений суда, суеверий, «звездосказания», «звездозрителъных прелестей», выдвигал требование логического подхода к текстам «писания».

В своих сочинениях Максим Грек касался и политических вопросов. Таково его «Слово, пространне излагающе с жалостию нестроения и безчиния царей и властей последняго жития», написанное между 1534 – 1539 гг.

В аллегорическом образе одинокой неутешно плачущей вдовы Максим Грек изображает Русское государство. Облаченная в черные одежды, сидит она в пустыне, окруженная львами, медведями, волками и лисицами. После долгих и настойчивых просьб женщина называет путнику свое имя и рассказывает о причине печали. Ее зовут Василия-царство. В скорбь и уныние повергло ее недостойное правление, когда цари делаются мучителями, когда властолюбцы и сластолюбцы пытаются подчинить Василию-царство себе. Устами Василии Максим Грек беспощадно обличает сильных мира сего и тут же разъясняет смысл своей аллегории. Пустыня и дикие звери означают последний окаянный век, когда нет уже благочестивых правителей, а нынешние властелины заботятся только об увеличении своих пределов и ради этого устремляются на кровопролитие. Так Грек обличает правительственные «смуты» 30-х годов XVI в., когда, воспользовавшись малолетством Грозного, боярство расхищало государственное имущество и пыталось вернуть утраченные привилегии.

Однако значение «Слова» гораздо шире: Максим Грек ставит вопрос о необходимости разумного управления государством без кровопролитий, жестокости и лихоимства. Ведь там, «где вселится действительный страх господень, оттуда исчезает радость», – пишет Максим Грек. Он считает царскую власть, так же как и власть священства, божественным даром и развивает идею их тесного союза. Задача священства – духовное просвещение; задача царства – оборона государства, устроение мирной жизни. Царь должен править на основе правды и справедливости. Максим Грек выдвигает идею нравственной ответственности царя перед богом за судьбы своей страны и подданных. Опора царя – боярство и воинство, которых тот щедро награждает за службу. Так Максим Грек разрабатывает программу компромисса между двумя борющимися за власть группами господствующего класса. Этот компромисс и был осуществлен в период правления «избранной рады».

Все сочинения Максима Грека написаны в строгом соответствии с правилами риторического и грамматического искусства. Он развивает свои мысли в четкой логической последовательности, аргументируя каждое положение. Язык его сочинений книжный, он не допускает никаких словесных «вольностей» употребления просторечий, разговорной лексики.

Литературная манера Максима Грека оказала большое влияние на его учеников и последователей: Андрея Курбского, Зиновия Отенского.

Сочинения митрополита Даниила. Иной, отличной от Максима Грека литературной манеры придерживался ревностный идеолог «иосифлян», достойный ученик Волоцкого игумена – Даниил, занимавший митрополичий престол с 1522 по 1539 г. Активно поддерживая все начинания светской власти, он был непримирим к своим противникам, добиваясь их устранения.

Перу Даниила принадлежит шестнадцать «слов», посвященных вопросам религиозно-догматическим, обрядовым и бытовым.

В отличие от Максима Грека, Даниил не придерживался правил риторики. Для него характерно свободное обращение с языком. Он смело вводит в свои «слова» просторечную лексику, способствуя демократизации литературного языка и стиля.

Благодаря использованию разговорных интонаций Даниил достигает в «словах» яркости и образности изображения жизненных явлений. Таков, например, яркий образ развратника и модника, созданный Даниилом в двенадцатом «слове-наказании»: «Великий подвиг твориши, угождая блудницам: ризы изменявши, хожение уставлявши, сапогы велми червлены и малы зело, якоже и ногам твоим велику нужу терпети от тесноты сьгнетения их, сице блистаеши, сице скачеши, сице рыгавши и рзаеши, уподобляяся жеребцу...Власы же твоа не точию бритвою и с плотию отъемлеши, но и щипцем ис корене исторзати и ищипати не стыдишися, женам позавидев, мужеское свое лице на женское претворяеши».

Называя свои «слова» «наказаниями», Даниил подчеркивает их дидактическое назначение. Он адресует их непосредственно обличаемым.

Даниил обрушивается на всех, кто нарушает установленные нормы христианской морали, требуя неукоснительного их соблюдения. Его возмущает возникшее в обществе равнодушие к «священному писанию» и церковной службе (симптом примечательный!).

Вот как Даниил изображает поведение в церкви человека, индифферентного к церковной службе: «И егда срама ради внидеши в божественную церковь, и не веси, почто пришел ecu, позевая, и протязаяся и ногу на ногу поставляеши, и бедру выставляеши, и потрясаеши, и кривляешися, яко похабный».

Религозная дидактика сочетается у Даниила с натуралистическим описанием пороков, он пытается создать собирательный образ пьяницы, развратника, обжоры, тунеядца, щеголя, лживого «пророка» и «учителя». Носителями пороков выступает знатная молодежь.

Сочинения Даниила – яркий документ нравов русского общества первой трети XVI в. Их свободная литературная манера предшествует «кусательному» стилю Грозного. Обличительный пафос, образность живого языка произведений Даниила способствовала их популярности в старообрядческой среде.

«Сказание о Магмете-Салтане» Ивана Пересветова. Выдающимся писателем-публицистом, идеологом служилого дворянства является Иван Пересветов. Приехав на Русь из Литвы в 1538 г., в разгар боярского «самовластия», он активно включился в политическую борьбу: в «обидах» и «волокитах» «истерял» всю свою «собинку». Неоднократно подавал Пересветов челобитные на имя юного великого князя, выступал с аллегорическими публицистическими повестями, доказывая необходимость единодержавной формы правления государством и устранения боярства. Прибегая к историческим параллелям, он изображал существенные недостатки политической жизни Москвы и давал практические советы к их устранению.

О пагубном влиянии на судьбы государства боярской формы правления говорил Пересветов в «Сказании о царе Константине». Положительную политическую программу – смелый проект государственных преобразований он изложил в публицистическом памфлете 1547 г. «Сказание о Магмете-Салтане».

Памфлет построен на прозрачной исторической аллегории: императору Константину противопоставляется Магмет:Салтан. В описании правления царя Константина, вступившего на царство после смерти отца трех лет от роду, чем и воспользовались вельможи царевы, современники узнавали события недавнего прошлого: малолетство Грозного, борьба за власть бояр Бельских и Шуйских. Эти вельможи «до возрасту царева богатели от пенистого собрания», они порушили праведный суд, осуждали неповинных по «мздам», «богатели от слез и от крови роду человеческого». Бояре, которые «царя мудрого осетили вражбами своими и уловили лукавством своим и укротили воинство его», явились главной причиной гибели Царьграда. Именно вельможи, по мнению Пересветова, являются причиной оскудения и нестроения Русского государства.

Свой политический идеал Пересветов воплощает в грозном самодержавном мудром владыке Магмете-Салтане. Пересветов как бы преподает наглядный политический урок юному Ивану IV, только что венчавшемуся на царство и объявившему себя царем всея Руси.

Магмет-Салтан, опираясь на мудрость «греческих книг» и на свое воинство, т. е. служилое дворянство, непреклонно следует девизу: «Не мощно царю без грозы держати... Хотя мало цар оплошится и окротеет, ино царство его оскудеет и иному царю достанется». Личная охрана Салтана состоит из 40 000 янычар, «чтобы его недруг в его земли не явился и измены бы не учинил и в грех не впал». Магмет понимает, что только «войском он силен и славен», и Иван Пересветов ставит вопрос о необходимости создания регулярного войска с обязательным денежным вознаграждением за службу. Он подчеркивает, что Магмет-Салтан отмечает заслуги своих воинов – тех, кто горазд «против недруги играми смертною игрою... А ведома нет, какова отца они дети. Кто у меня верно служит и против недруга люто стоит, тот у меня и лутчей будет», – заявляет Магмет-Салтан.

Здесь четко выражена точка зрения служилого дворянина, который хочет быть награжден государем за верную службу, за свои личные заслуги, а не за заслуги рода. Именно за воинскую доблесть награждает Магмет воинов и даже того, кто «от меншаго колена, и он его на величество поднимает».

Пересветов считает, что управление войском лучше всего строить при помощи десятских, сотских и тысяцких, что позволит укрепить моральное состояние воинов и сделать их надежной опорой государя. Он предвосхищает в памфлете учреждение опричнины (ведь опричники – это своего рода преданные янычары, верные псы государевы).

Предлагает Пересветов провести ряд преобразований и во внутреннем управлении: в местном аппарате, суде, государственной казне. Он считает необходимым уничтожить систему «кормления», когда наместник (воевода) собирает налоги в свою пользу, и предлагает все налоги с городов, волостей, вотчин, поместий собирать в государеву казну, а сборщикам платить жалованье. Тем самым наместник превращается в государственного чиновника.

Управление в городах должно строиться по типу войскового, что позволит, по мнению Пересветова, вести борьбу с «лихими людьми».

Магмет-Салтан выступает у Пересветова поборником правды, справедливости. Он искореняет «неправду», лихоимство и взяточничество в судах при помощи крутых и жестких мер: судей-взяточников он приказывает «живых одрати», говоря: «Есть ли оне обрастут телом опять, ино им вина отдается». А кожу их велит набить бумагой и прибить в суде с надписью: «Без таковые грозы правды в царстве не мочно ввести». Пересветов верит в возможность установления справедливого суда при помощи таких «радикальных мер». Столь же крутыми мерами добивается Магмет-Салтан искоренения в своем царстве воровства и разбоя: «А татю и разбойнику у царя у турецкого тюрьмы нет, на третий день его казнят смертною казнью для того, чтобы лиха не множилося».

Выступает Пересветов противником рабства, разумея под ним кабальное холопство: «В котором царстве люди порабощены, и в том царстве люди не храбры и к бою против недруга не смелы: порабощенный бо человек срама не боится, а чести себе не добывает, хотя силен или не силен, и речет так: однако если холоп, иного мне имени не прибудет».

Это положение публициста XVI в. – предыстория «Беседы о том, что есть сын отечества» А. Н. Радищева.

Как отмечает А. А. Зимин, в своих социальных религиозно-философских воззрениях Пересветов перерастает рамки дворянской ограниченности. В его сочинениях отсутствуют традиционные ссылки на авторитет «отцов церкви», богословская аргументация положений. Он резко критикует монашество, выступает против церковной иерархии. Его утверждения: «Бог не веру любит – правду», не бог, а человек управляет судьбами страны – звучали еретически.

Пересветову присуща гуманистическая вера в силу человеческого разума, в силу убеждения, в силу слова. Эта вера заставляет его писать челобитные царю, публицистические памфлеты. Создаваемый им идеал самодержавного правителя Магмета-Салтана также связан с этой гуманистической верой. «Сам... мудрый философ», Магмет присовокупляет к турецким книгам книги греческие, благодаря чему «ино великия мудрости прибыло у царя». «Таковому было быти християнскому царю, во всем правда имети и за веру християнскую крепко стояти», – написал Магмет-Салтан «в тайне себе». В этих словах заключен идейный смысл «Сказания».

Пересветов относится к Магаету-Салтану апологетически, доказывает необходимость «грозной» самодержавной власти; только она одна способна установить «правые» порядки в стране и защитить ее от внешних врагов.

Пересветов не разъясняет смысла своей аллегории, как это делал Максим Грек. Аллегория у Пересветова носит светский, исторический характер. История, по его мнению, дает наглядный политический урок настоящему. Прием антитезы позволял ему четко раскрывать основную политическую мысль. Живая деловая разговорная речь (без риторического украшательства), обилие афоризмов делали эту мысль ясной и предельно выразительной.

Как отметил Д. С. Лихачев, в дворянской публицистике пафос преобразования общества сочетается с идеей ответственности государя перед своими подданными за их благосостояние. Этому действенному характеру дворянского мировоззрения лучше всего отвечали формы деловой письменности, которая начинает активно проникать в литературу, способствуя ее обогащению.

Публицистические памфлеты Ивана Пересветова явились той политической программой, которая частично была осуществлена Иваном Грозным.

Переписка Андрея Курбского с Иваном Грозным. Политика Грозного, направленная на укрепление единодержавия, усиление роли служилого дворянства и ущемление интересов боярской знати, вызвала отпор со стороны последней. Эту борьбу ярко отразила переписка Андрея Курбского с Иваном Грозным.

Потомок князей ярославских, возводивший свой род к Владимиру Святославичу, Курбский в 1563 г. после неудачного сражения бежал в ливонский город Вольмар (Вольмиере), занятый войсками Сигизмунда-Августа. Отсюда и послал он в 1564 г. свою первую «епистолию» (послание), адресованную Ивану Грозному. Послание было рассчитано на широкий круг читателей и ставило целью обличить единодержавную политику царя. В самом обращении к «Царю, от бога препрославленному, паче же во православии пресветлому явившуся, ныне же, грех ради наших, сопротив сим обретшемуся» звучал упрек: царь утратил облик идеального правителя.

Строго и размеренно звучит обвинительная речь Курбского, построенная по правилам риторики и грамматики: «Про что, царю, сильных во Израили побил ecu и воевод, от бога данных ти, различным смертем предал ecu?и победоносную, святую кровь их во церквах божиих, во владыческих торжествах, пролиял ecu и мученическими их кровьми праги церковные обагрил ecu? и на доброхотных твоих и душу за тя полагающих неслыханые мучения, и гонения, и смерти умыслил ecu...»

Курбский выступает в роли прокурора, предъявляющего обвинения царю от имени «погибших, избиенных неповинно, заточенных и прогнанных без правды» бояр, являющихся, по его мнению, опорой государства, составляющих его силу. Он пишет от «многая горести сердца своего».

Он обвиняет царя в злоупотреблении своей единодержавной властью. Курбский понимал, что полностью вернуть старые порядки невозможно, и не выдвигал требования децентрализации. Он стремился лишь к ослаблению единодержавной власти царя, считал необходимым разделение власти между царем и боярством. Наконец, Курбский исчисляет собственные напасти и беды, которые пришлось претерпеть ему от царя. Он перечисляет свои воинские заслуги перед отечеством, не оцененные по достоинству Грозным.

Опальный боярин заявляет, что царь не увидит его до дня страшного суда, а «писание сие, слезами измоченное» он велит вложить с собою в гроб, чтобы предъявить его грозному и справедливому небесному судии.

Послание, как гласит легенда, было вручено царю верным слугою Курбского Василием Шибановым на Красном крыльце. Разгневанный царь пронзил своим посохом ногу посланца и, опершись на посох, выслушал послание своего врага. Превозмогая боль, Шибанов не издал даже стона и, брошенный в застенок, умер под пытками, так и не дав никаких показаний.

Послание Курбского взволновало и уязвило сердце Иоанна. Его ответ ярко раскрывает сложный и противоречивый характер незаурядной личности царя. Послание Грозного обнаруживает недюжинный ум, широкую образованность, начитанность и в то же время гордую и озлобленную, мятущуюся душу. Свой ответ он адресует не только Курбскому, но и «всему Российскому царству»: ибо, выступая против Курбского, царь выступал против всех «крестопреступников». Это и определило, с одной стороны, обличительный пафос послания Грозного, направленный против бояр-изменников, и с другой – пафос утверждения, обоснования и защиты самодержавной власти.

Грозный выступает как политик, государственный человек, и речь его вначале сдержанна и официальна. Ответ Курбскому он начинает с доказательства законности своей единодержавной власти, унаследованной им от славных предков: Владимира Святославича, Владимира Мономаха, Александра Невского, Дмитрия Донского, деда Ивана Васильевича и отца Василия. «Яко же родихомся во царствии, тако и возрастохом и воцарихомся божиим велением, и родителей своих благословением свое взяхом, а не чюжее восхитихом», – с гордостью заявляет Иоанн, отводя обвинение Курбского в незаконном использовании своей власти. Ссылками на «писание», цитируя на память целые отрывки, Грозный доказывает, что власть царя освящена самим Богом, и всякий, кто его власти противится, противится Богу. Иосифляне кие идеи божественного происхождения царской власти прочно усвоены царем, и, опираясь на них, он квалифицирует поступок Курбского как измену, отступничество, преступление перед своим государем, а следовательно, и Богом. «Нелепотную славу» приобрел, по мнению царя, Курбский, который «собацким изменным обычаем преступил крестное целование» и тем самым погубил свою душу. Царь ставит в пример изменнику-боярину самоотверженную преданность его холопа Василия Шибанова, принявшего мученическую смерть за своего господина. Такая преданность приводит Грозного в восхищение, и такой преданности он требует от всех подданных – своих холопов. «А жаловати есмя своих холопей вольны, а и казнити вольны же есмя», – заявляет он.

Грозного раздражают ядовитые упреки Курбского, суровый обличительный пафос его эпистолы, и тон царского послания становится запальчивым. Он обращается с ироническими вопросами к изменнику: « Что же, собака, и пишешь и болезнуеши, совершив такую злобу? К несому убо совет твои подобен будет, паче кала смердяй?»

Со злым недоумением Грозный пишет, что он не губил «сильных во Израили» и не знает, «кто есть сильнейший во Израили». Он не согласен с оценкой, данной боярству Курбским: не оно составляет силу и славу государства.

Чтобы сделать ответ более весомым, Грозный вводит ряд автобиографических моментов. Он вспоминает, как в годы младенчества были истреблены многие «доброхоты» отца его, как была расхищена боярами казна матери, отца и деда, отняты дворы и села у дядей, как воцарились князья Василий и Иван Шуйские, жестоко расправившиеся со своими противниками. «Нас же, со единородным братом, святопочившим Георгием, питати начаша яко иностранных или яко убожайшую чадъ», – с горечью вспоминает Иван. В его памяти воскресает картина безрадостного сиротского детства. «Нам бо во юности детства играюще, а князь Иван Васильевичь Шуйской седит па лавке, локтем опершися, о отца нашего о постелю ногу положив; к нам же не приклонялся не токмо яко родительски, но еже властелински, яко рабское же, ниже начало обретеся». И, обращаясь к своему противнику, Иван с горечью вопрошает: «Како же исчести таковыя бедне страдания многая, яже в юности пострадах?»

Вспоминает Грозный и грандиозный московский пожар 1547 г., когда изменники-бояре, называющие себя мучениками, распустили слух, что город спалила чародейством своим Анна Глинская, и восставшие москвичи убили в церкви Юрия Глинского и были подстрекаемы даже не убийство самого царя.

Нет, делает вывод Грозный, бояре не доброхоты царевы, а бесчеловечные собаки-изменники, которые во всем «супротивная устраняют» своему государю. Поэтому, считает Грозный, нечего хвастаться «такожде и инех собак и изменников бранною храбростию». Парируя обвинение своего противника, Грозный прибегает к цитированию послания Курбского, иронически обыгрывая эти цитаты. Например: «Лице же свое пишешь не явити нам до дне страшного суда Божия. Кто же убо восхощет таковаго ефопскаго лица видети ?»

Так, не стесняясь в выражениях, прибегая к прямой издевке над врагом, Грозный изливает в послании свою душу. Он не считается с правилами риторики и пиитики. Его писательская манера обнаруживает тесную связь с «иосифлянской» литературной школой. Речь Грозного порывиста, взволнованна, она насыщена живыми конкретными бытовыми образами, пересыпана остротами и едкой иронией. Этот нарушавший канонические правила стиль послания Грозного стал объектом постоянных насмешек Курбского. В своем «кратком отвещании» Курбский не старается опровергнуть противника. Он упорно твердит о правоте своих обвинений, предъявленных царю в первом послании, отвергает «нечистые и кусательные» «глаголы царевы», считает себя человеком, «много оскорбленным и без правды изгнанным», и уповает на Божий суд.

Выученик «заволжских старцев», воспитанный в строгой книжной литературной традиции, Курбский не может принять стиля «широковещательного и многошумящего» послания Грозного. Он считает, что стиль этого послания не только не достоин царя, столь великого и во вселенной славимого, но и убогого, простого воина. Курбский упрекает Грозного в неумении цитировать: в послании царя «ото многих священных словес хватано, и те со многою яростию и лютостию... зело паче меры преизлишно и звягливо, целыми книгами и паремьями целыми, и посланьми».

Другой упрек, который бросает Курбский Грозному, – это смешение стилей книжного и разговорного: « Туто же о постелях, о телогреях, и иные бесчисленные, воистину, яко бы неистовых баб басни; и так варварско, яко не токмо ученым и искуснымм мужем, но и простым и детем со удивленим и смехом...»

Укоряя царя, Курбский считает, что подобное послание стыдно посылать в чужую землю.

В неприятии Курбским литературной манеры Грозного сказалась разница в принципах подхода к слову, к жизни.

После ответа Курбского переписка прекращается на 13 лет и возобновляется Грозным в 1577 г., когда русские войска взяли ливонский город Вольмар, за стенами которого укрывался Курбский.

В послании, написанном в Вольмаре, Грозный перечисляет те напасти и невзгоды, которые пришлось ему вынести от бояр во время правления «избранной рады» (Адашев и Сильвестра). «Что мне от вас бед, всего того не исписати!» – восклицает он и с болью вопрошает: «А и с женою вы меня про что разлучили? А князя Володимира на царство чего для естя хотели посадити, а меня из детьми извести?» Горестные вопросы, исчисляющие преступления бояр, сменяются иронической издевкой над беглецом.

В ответе на это послание Курбский преимущественно оправдывал себя, уснащая свою защитительную речь цитатами из «священного писания».

Сильным ударом, который нанес Курбский своему врагу, был исторический  памфлет  «История  о  великом  князе  Московском»

1573 г. Здесь Курбский на первый план выдвигает моральную аргументацию: причина всех зол и бед – личные качества царя. Курбскому удалось надолго закрепить в истории взгляд на Ивана Грозного как представителя «издавна кровопийственного рода», который, начав столь блестяще свое царствование, во второй его период был одержим непомерной злобой и лютостью и обагрял свои руки в крови неповинных жертв.

Противоречивый, сложный болезненный характер Грозного, его незаурядное писательское дарование обнаруживается не только в его полемических посланиях к Курбскому, но и в ряде других писем.

 Послание Грозного в Кирилле-Белозерский монастырь. Интересно послание Грозного игумену Кирилло-Белозерского монастыря Козьме (написано около 1573 г.) по поводу нарушения монастырского устава сосланными туда Грозным боярами Шереметевым, Хабаровым, Соба-киным.

Послание пронизано едкой иронией, перерастающей в сарказм, по отношению к опальным боярам, которые в монастыре «свои любострастные уставы ввели». Оживает яркая сатирическая картина монастырского быта: «А ныне у вас Шереметев сидит в келье что царь, а Хабаров к нему приходит, да иные чернъцы, да едят, да пиют, что в миру, а Шереметев, невесть со свадбы, невесть с родин, розсылает по кельям пастилы, коврижки и иные пряные составные овощи, а за монастырем двор, а на нем запасы годовые всякие...»

На основании этого Грозный делает широкое обобщение, что «ныне бояре по всем монастырем... своим любострастием» порушили строгий монашеский устав. А в монастыре не должно существовать социального неравенства: «Ино то ли путь спасения, что в черньцех боярин боярства не сстрижет, а холоп холопства не избудет?»

Грозный обрушивается и на монахов, которые не в силах обуздать своевольных бояр. Ирония царя усиливается за счет самоуничижения, с которого Грозный начинает свое послание: «Увы мне грешному! горе мне окаянному! ох мне скверному!., мне, псу смердящему, кому учити, и чему наказати, и чем просветити?» И далее, чем больше Грозный говорит о своем уважении к Кириллову монастырю, тем язвительнее звучат его укоризны. Он стыдит братию за то, что они допускают нарушение устава боярами, и тем самым неизвестно, пишет царь, кто у кого постригся, бояре ли у монахов или монахи у бояр. «Не вы им учители и законоположители, а они вам». С сарказмом Грозный пишет: «Да, Шереметева устав добр, держите его, а Кирилов устав не добр, оставите его. Да сегодня тот боярин ту страсть введет, а иногды иной иную слабость введет, да помалу, помалу весь обиход монастырьской крепостной испразнится, и будут вcu обычаи мирские».

Заканчивает послание Грозный гневным раздражительным обращением, запрещающим монахам докучать ему подобными вопросами: «И о Хабарове мне нечего писати: как себе хочет, так дурует... А вперед бы есте о Шереметеве и о иных таких безлепицах нам не докучали...» Как отмечает Д. С. Лихачев, «Послание в Кирилло-Белозерский монастырь» – это свободная импровизация, вначале ученая, а затем запальчивая, переходящая в обвинительную речь, написанная с горячей Убежденностью в своей правоте.

Своеобразие личности Грозного, особенности его писательской манеры проявляются и в его взаимоотношениях с одним из приближенных к нему опричников Василием Грязным, которому царь направил свое послание в 1574 г.

Посланный царем на русско-крымскую границу воеводою, Василий Грязной попал к крымцам в плен. В своем письме царю (письмо не сохранилось) Грязное изложил условия, на которых крымский хан соглашался отпустить «великого человека» русского государя: либо прислать большой выкуп, либо обменять на плененного русскими крымского полководца Дивея.

Обращаясь к «Васюшке», Грозный с иронией пишет, что Грязному не следовало «без путя середи крымских улусов заезжати», а уж если «заехано – ино было не по объездному спати». «Ты чаял, что в объезд приехал с собаками за зайцы – ажио крымцы самого тебя в торок ввязали. Али ты чаял, что таково ж в Крыму, как у меня стоячи за кушением шутити?» – иронизирует царь. Для царя опричник – не «великий человек», а «страдник», который был «у нас в приближении». За своего приближенного он согласен дать выкупа не более 2 тысяч, а не 100 тысяч, как о том просит Грязной, ибо «опричь государей таких окупов ни на ком не дают». Невысокого мнения царь о полководческом таланте опричника и противопоставляет ему крымца Дивея: «Тебе, – обращается Грозный к Грязному, – вышедши из полону, столько не привести татар, не поймать  сколько Дивей кристьян пленит». Царь упрекает опричника, что тот сулил хану выкуп и мену «не по себе». Послание Грозного написано в форме непринужденной беседы и свидетельствует отнюдь не о положительной оценке царем своих опричников.

Смятенность души сурового владыки, испытывающего порой угрызения совести, боящегося приближающейся смерти, отражает созданный им покаянный канон Ангелу Грозному.

«Муж чюднаго рассуждения, в науке книжного поучения доволен и многоречив зело», – так характеризовали Грозного ближайшие потомки. Все его сочинения пронизывает глубокий, тонкий и насмешливый ум русского человека, выдающегося государственного деятеля и политика и в то же время тирана, правящего своим «самовластным хотением». Живая наблюдательность, неуемный темперамент, добродушие и жестокость, лукавая простодушная усмешка и язвительная ирония, резкость и запальчивость – вот те черты характера Грозного, которые ярко отразились в его сочинениях.

Не считаясь с книжными канонами и традициями, смело нарушая их, он вводит в свои послания конкретные зарисовки, выхваченные из действительности. Для передачи всей сложной гаммы чувств, владеющих им, Грозный широко использует просторечия, разговорные обыденные интонации и даже бранные слова. Это и позволяет Грозному стать непревзойденным для своего времени мастером «кусательного» стиля, который без промаха разит противника.

Послания Грозного – яркое свидетельство начала разрушения строгой системы книжного литературного стиля, который создавался стараниями книжников XIV – XVI вв., и появления стиля индивидуального. Правда, «заявить» о своей индивидуальности в области стиля мог тогда только царь, самодержец всея Руси. Осознавая свое высокое положение, он мог смело нарушать установленные стилистические нормы и разыгрывать роли то мудрого философа, то смиренного раба Божьего, то жестокого и неумолимого владыки, «вольного» казнить или миловать своих «холопов» – подданных.

В публицистике XVI в. звучали не только голоса защитников интересов различных групп правящего класса. В это время появляются и первые идеологи демократических слоев русского общества. Против рабства выступает боярский сын Матвей Башкин, доказывая авторитетом «писания» незаконность рабовладения. «Христос всех братиею нарицает, – говорил он, – а у нас де на иных и кабалы, на иных – беглыя, а па инех – нарядныя, а на иных полныя». Еще далее Башкина пошел беглый холоп Феодосии Косой, который, отвергая церковные догмы (троичность божества, почитание храмов и икон, церковную иерархию), выступил противником всякой эксплуатации, войн и гражданских властей, страстным поборником равенства людей.

Обличению «ереси» Феодосия Косого были посвящены два публицистических произведения Зиновия Отенского – «Истины показание» и «Послание многословное».

Созванный в 1554 г. церковный собор осудил «ереси» Матвея Башкина и Феодосия Косого, а также бывшего игумена Троице-Сергиева монастыря старца Артемия, ревностного «нестяжателя», связанного с Максимом Греком и Матвеем Башкиным. Они были приговорены к пожизненному заточению в монастырях. Однако Артемию и Феодосию Косому удалось бежать в Литву.

Таким образом, в публицистике XVI в. отразилась полемика по кардинальным политическим проблемам своего времени, связанная с характером государственного управления, местом и ролью в этом Управлении царя, боярства, служилого дворянства и монашества. В публицистике впервые был поставлен вопрос о положении русского крестьянина и прозвучали голоса, осуждающие рабство. Политические проблемы публицисты связывали с моральными, философскими и эстетическими. Доказывая свою правоту, опровергая аргументы противников, они не ограничивались ссылками на авторитет «писания», а опирались на логику, апеллировали к разуму, используя факты действительности и личной жизни.

Отличительная особенность публицистики XVI в. – ее жанровое многообразие: полемическое «слово», «наказание», «слово ответное», беседа, челобитная, публицистический памфлет, эпистола.

Публицистика XVI в. сыграла важную роль в формировании русского литературного языка и русской литературы. Ее традиции получили отклик в исторических повестях начала XVII в., в полемических посланиях-беседах Аввакума.

Обобщающие произведения

Характерной особенностью развития русской литературы XVI в. явилось создание многочисленных обобщающих произведений как церковной, так и светской литератур, идеологически закреплявших объединение русских земель вокруг политического, религиозного и культурного центра Москвы. Путем объединения памятников местных областных литератур, их идейно-стилистической переработки создается единая общерусская литература, приобретающая общегосударственное, политическое значение.

Колоссальная работа по собиранию церковной письменности, ее стилистической и идеологической обработке была проделана по инициативе и под руководством митрополита Макария (1481/82 – 1563). Постриженник Пафнутъево-Боровского монастыря, ревностный почитатель Иосифа Волоцкого, Макарий по настоянию Василия III, который «любяще его зело», в 1526 г. был поставлен архиепископом Великого Новгорода.

«Великие Четьи-Мннеи». В Новгороде начал Макарий собирать и объединять все «святые книги, которые в Русской земле обретаются». К работе было привлечено много писцов, а также ряд писателей, среди которых следует отметить дьяка Дмитрия Герасимова, боярского сына Василия Тучкова. Создание первой редакции «Великих Четьих-Миней» заняло двенадцать лет (с 1529 по 1541 г.). Эта редакция была вложена в новгородский Софийский собор.

Став в 1542 г. митрополитом всея Руси, Макарий менее всего был склонен поддерживать выдвинувшего его боярина Шуйского. Митрополит развивает активную деятельность по упрочению единодержавной власти великого князя московского и в январе 1547 г. торжественно венчает на царство семнадцатилетнего Иоанна IV.

В Москве Макарий продолжает работу над «Великими Четьими-Минеями» и в 1547 и 1549 гг. созывает два церковных собора по канонизации местно чтимых святых. Для этого он поручает написать жития Иосифа Волоцкого, Макария Калязинского, Александра Свирского и др. Оба собора канонизировали 40 святых. Этот акт имел не только религиозное, но и важное политическое значение, способствуя идеологическому укреплению авторитета светской и церковной власти. После церковных соборов по поручению Макария создаются новые редакции житий Александра Невского, Саввы Сторожевского, митрополита Ионы и ряда других. Всего было создано и внесено в новую редакцию «Великих Четьих-Миней» до шестидесяти новых житий. Эта редакция была завершена к 1552 г. и вложена митрополитом в Успенский собор московского Кремля, а второй список в 1554 г. преподнесен Ивану IV.

Двенадцать огромных фолиантов, материал которых располагался по дням каждого месяца, включали не только произведения русской и переводной агиографии, но и поучительные «слова» из «Измарагда», «Златой «чепи"» «Хождение» игумена Даниила, «Повесть о разорении Иерусалима» Иосифа Флавия, «Космографию» Космы Индикоплова. Благодаря этому «Великие Четьи-Минеи» явились своеобразной «энциклопедией» церковной литературы XVI в. Они идеологически закрепляли политическое объединение бывших удельных княжеств в единое централизованное государство.

Общерусские летописные своды. Задачу определить место Руси и ее столицы Москвы во всемирной истории ставил перед собой Русский хронограф 1512 года. Вбирая в свой состав местные летописи бывших удельных княжеств, перерабатывая их в свете идей московского абсолютизма, создаются общерусские летописные своды.

Таким общерусским летописным сводом была Воскресенская летопись, излагавшая историю Руси с момента образования Киевского государства до 1541 г. Однако ее составители не смогли органически переработать материалы местных летописей и ликвидировать их областнические тенденции, придать материалу стилистическое единство.

В 1526 – 1530 гг. при митрополичьей кафедре по инициативе митрополита Даниила создается Никоновская летопись, работа над которой была продолжена в середине XVI в.. Эта летопись отличается большой полнотой включенного в нее материала, взятого не только из известных сейчас источников, но и из не сохранившихся до наших дней летописей. События русской истории соотнесены в ней с византийской, заимствованными из хронографа. Излагаемому материалу придается стилистическое единство. Последовательно проведена идея преемственности самодержавной власти от князей киевских, род которых возводится к Августу-кесарю, к князьям московским. В летописи широко представлены завершенные в сюжетно-композиционном отношении исторические повести и агиографические произведения. В летописи реализуется провинденциалистская концепция – Русская земля и ее правители находятся под небесным покровительством.

К Никоновской летописи близко стоит Львовская летопись, доводящая изложение событий до 1560 г.

В 60-х годах на основе Никоновской летописи создается грандиозный Никоновский лицевой свод (иллюстрированный). До нас дошло 10 000 листов с 16 000 миниатюрами. Лицевой свод начинал изложение событий «от сотворения мира» и ставил своей целью утвердить мировое величие Русского царства и его благочестивых правителей, выражая официальную правительственную идеологию, Лицевой свод явился московской исторической энциклопедией XVI века.

 Степенная книга. В 1563 г. по инициативе митрополита Макария царским духовником Андреем-Афанасием создается «Книга степенная царского родословия». В этом произведении сделана попытка систематического прагматического изложения истории Русского Московского царства в форме генеалогической преемственности от Рюрика, а затем Владимира Святославича до Ивана Грозного включительно.

История Русского государства излагается в форме агиобиографий его правителей по степеням родства. Период правления каждого князя составляет определенную «грань» в истории. В соответствии с этим вся Степенная книга разбита на 17 степеней и граней, а введением ко всему произведению служит пространное житие княгини Ольги. В каждой «грани» после биографии князя излагаются важнейшие события, «иже во дни их содеявшеся», а также помещаются жития ряда выдающихся иерархов русской церкви: Петра, Алексея, Ионы.

В центре повествования Степенной книги стоят личности князей – «самодержавцев». Все они наделяются качествами идеальных мудрых правителей, отважных воинов и примерных христиан. Составители Степенной книги стараются подчеркнуть величие деяний и красоту их добродетелей, вводят психологические характеристики героев, стремясь показать их внутренний мир и благочестивые помыслы в монологах, молитвословиях.

Последовательно проводится мысль о единодержавной форме правления на Руси, якобы установленной еще первыми «скипетродержа-телями»; власть окружается ореолом святости, и доказывается необходимость безропотного и беспрекословного повиновения этой власти, подчеркивается ее союз с властью церковной.

Исторический материал изложен в виде пышного риторического панегирика «богорасленному древу» самодержавного рода «Рюриковичей». Таким образом, и в Степенной книге и в летописных сводах исторический материал приобрел злободневное политическое и публицистическое звучание, подчиняясь задачам идеологической борьбы за укрепление единодержавной власти государя всея Руси. И летописные своды, и Степенная книга выполняли роль официального исторического документа, опираясь на который, московская дипломатия XVI в. вела переговоры на международной арене, доказывая исконность прав московских государей на владение всеми русскими землями, некогда входившими в состав Киевского государства, доказывая суверенность Московского царства, его право на ведущую роль в европейской политике.

«Домострой». К обобщающим произведениям XVI в. следует отнести также «Домострой», составление которого приписывается благовещенскому попу Сильвестру, входившему в «Избранную раду». «Домострой» регламентировал поведение человека, как в государственной, так и в семейной жизни. В нем четко определялись обязанности человека по отношению к церкви и царю, последовательно проводилась мысль о безропотном повиновении царской власти.

Важной частью «Домостроя» является раздел «о мирском строении, как жить с женами, детьми и домочадцами». Как царь является безраздельным владыкой своих подданных, так муж является господином свой семьи. Он несет ответственность перед богом и государем за семью, за воспитание детей – верных слуг государства. Поэтому первейшая обязанность мужчины – главы семьи – воспитание сыновей. Чтобы воспитать их послушными и преданными «Домострой» рекомендует один метод – палку: «Любя же сына своего, учащай ему раны, да последи о нем возвеселишися... Наказуй дети во юности, покоит тя на старость твою... И не даж ему власти во юности,  но сокруши ему ребра...»

Другая обязанность мужа – «поучати» свою жену, которая должна вести все домашнее хозяйство и воспитывать дочерей. Воля и личность женщины всецело подчиняются мужчине. Строго регламентируется поведение женщины в гостях и дома, вплоть до того, о чем она может вести разговоры. Регламентируется «Домостроем» и система наказаний. Нерадивую жену муж сначала должен «всяким рассуждением... учити». Если словесное «наказание» не дает результатов, то мужу «достоит» свою жену «ползовати страхом наедине», «по вине смотря». Предлагает «Домострой» и ряд правил поведения, которые должны соблюдать слуги, посылаемые в чужой дом. «Домострой» дает практические советы по ведению домашнего хозяйства: и как «устроити хорошо и чисто» избу, как повесить иконы и как их содержать в чистоте, как приготовить пищу.

Таким образом, «Домострой» был не только сводом правил поведения зажиточного человека XVI в., но и первой «энциклопедией домашнего хозяйства». Ценность «Домостроя» заключается в широком отражении реальных особенностей русского быта и языка XVI столетия.

Упорядочению церковной и нравственной жизни был посвящен созванный по повелению Ивана IV в 1551 г. специальный церковный собор, получивший название «Стоглавого»: принятое им соборное уложение, содержащее царские вопросы и соборные ответы «о многоразличных церковных чинех», было разделено на сто глав.

Так же как и «Домострой», «Стоглав» непосредственно не относится к произведениям художественной литературы, но дает необычайно яркое представление о жизни и быте Руси того времени. Собор констатировал наличие в употреблении большого количества неисправных книг, писанных с «худых» переводов, и поручил протопопам и поповским старостам следить за работой писцов. Видимо, это явилось одной из причин возникновения книгопечатания, «дабы впредь святые книги изложилися праведне». В 1553 г. началось строительство Печатного двора, где вскоре были напечатаны первые церковные книги (не позднее́1555 г.). В 1564 г. Иваном Федоровым и его помощником Петром Мстиславцем «ко очищению и ко исправлению ненаученых и  неискусных  в  разуме  книгописцев»   был  напечатан  Апостол,  а  в

1565 г. – «Часослов», предназначавшийся для обучения грамоте. Создание «государева Печатного двора» и появление первых печатных книг было актом величайшего культурного значения. Вскоре Иван Федоров и Петр Мстиславец по неясным причинам покидают Москву и переезжают в Литву. В 1574 г. Иван Федоров создал типографию во Львове, где напечатал Апостол и «Букварь», а затем переехал в Острог, напечатал в 1581 г. Библию.

В России в конце 60-х годов была основана типография в Александровской слободе, где дело Ивана Федорова продолжали его ученики А. Тимофеев-Невежа и Н. Тарасьев.

Так было положено начало книгопечатанию в России.

«История о Казанском царстве». Присоединение к Москве Казани в 1552 г. было крупнейшим историческим и политическим событием века. Оно воспринималось современниками как расплата за двухсотлетнее монголо-татарское иго. Взятие Казани, а в 1556 г. – Астрахани открывало великий водный торговый путь по Волге, который тесно связывал Московское государство со странами Востока.

Взятие Казани широко отразилось как в устном народном творчестве в легендах, песнях и сказах, так и в литературе. Помимо летописных сказаний в 1564 – 1566 гг. была создана «История о Казанском царстве», или «Казанский летописец». О ее популярности свидетельствуют дошедшие до нас свыше 270 списков. «История о Казанском царстве» – это связное историческое повествование, пронизанное единой историко-публицистической концепцией. Излагая события с момента основания Казани в 1172 г. легендарным болгарским царем Саином до взятия города Иваном, Грозным в 1552 г., «История» возвеличивает Московское царство и его правителя: вся история Казани рассматривается как история постепенного усиления ее зависимости от Москвы. В «Истории» главное место занимают события 40 – 50-х годов XVI в.; организация Грозным походов на Казань, строительство на правом берегу Волги города Свияжска, боевого форпоста русских войск; штурмы крепостных стен Казани и падение города.

Сам автор был очевидцем этих событий: в 1532 г. его взяли в плен «варвары» – черемисы и подарили казанскому царю Сафа-Гирею, на службе у которого он и пробыл двадцать лет, до взятия Казани. Затем Иван Грозный крестил его, дал небольшой земельный надел, за что тот и «нача служити ему (царю. – В. К.) верно». Один из важнейших источников повествования – рассказы «премудрейших и честнейших казанцев» и рассказы, услышанные «от самого царя изо уст многажды». Литературным образцом «Истории о Казанском царстве» служила «Повесть о взятии Царь-града» Нестора-Искандера, а также повести о Мамаевом побоище.

Центральный герой «Истории» – Иван Грозный, личность которого дается в ореоле военной и царской славы. Он сурово расправляется с «мятежниками», «изменниками», несправедливыми судьями, но милостив к «воинственным людям», народу. Его поход на Казань продиктован не стремлением к захвату чужой земли, а интересами обороны своей страны.

В «Истории» широко представлены фантастические картины видений, знамений, предрекающих гибель Казани. Завершается «История» апофеозом победителя – апофеозом российского самодержца, торжественно въезжающего в «великий град Москву». Иноземные послы и купцы с удивлением говорили, «яко несть мы видали ни в коих ж царствах, ни в своих ни в чюжих, ни на коем же царе, ни на короле таковыя красоты и силы и славы великия». Народ московский, чтобы лучше видеть царя, «лепится» по крышам «высоких храмин» и палат, по «забралам», многие забегают вперед, а девицы, княжеские жены и боярские, «им же нелзе есть в такая позорища великая, человеческого ради срама, из домов своих изходити и из храмин излазити – полезне есть, где седяху и живяху, яко птицы брегами в клетцах – они же совершение приницающе из дверей, и оконец своих, и в малые скважницы глядяху и наслажахуся многого того видения чюднаго, доброты и славы блещаяся». Яркая картина встречи царя-победителя отражает и характерную бытовую подробность, связанную с положением женщины в обществе того времени.

Изображая триумф русского царя, автор «Истории» утверждал политическое значение одержанной Грозным победы.

Прославляя воинские заслуги Грозного, автор «Истории о Казанском царстве» делает ряд выпадов против бояр, князей и воевод. Он утверждает, что завоевание Казани – личная заслуга царя и русских воинов, а не воевод-бояр.

Устойчивые стилистические формулы воинских повестей, включенные в общее описание битвы, дополняются новыми сравнениями воинов с птицами и белками. Эти сравнения дают возможность читателю воссоздать картину грандиозного сражения. При этом автор «Истории» подчеркивает храбрость и мужество не только русских воинов, но и их врагов – казанцев: «С неких же казанцов спиде смертный грех и охрабришася, сташа во вратех града и у полых мест, сняшася с русью, и с татары смешася сечем великим... И страшно бо видети обоих храбрости и мужества: ови во град влезти хотяху, ови же пустити не хотяше, и отчаявше живота своего и сильно бияхуся, и неотступно рекуще в себе, яко единако же умрете есть нам. И спрескотаху копия, и сулицы, и мечи в руках их и, яко гром силен, глас и кричание от обоих вой гремяше».

Такое изображение врага, попытка раскрыть его психологическое состояние во время битвы явилось новым словом, сказанным автором «Истории о Казанском царстве» в историко-повествовательной литературе XVI в. В «Истории» отводится большое место изображению внутреннего психологического состояния ее персонажей. Таково, например, описание чувств царицы Анастасии, проводившей в поход своего мужа; скорби казанской царицы Сумбеки, оплакивающей мужа и прощающейся с казанцами; «плач и уничижение к себе казанцов». Стилю плачей свойственны и книжная риторика, и фольклорная образность.

Автор «Истории» использует поэтические выражения народного эпоса, лирические образы народных песен и плачей, отдельные мотивы татарского фольклора. Все это позволяет ему назвать свое произведение «красной, новой и сладкой повестью», которую он «пакуемся разумно писанием изъявити».

Углубленное внимание к психологии человека, широкое использование фольклора, нарушение традиционных норм риторического стиля ставят «Историю о Казанском царстве» в преддверие исторических произведений начала XVII в.

«Сказание о киевских богатырях». Покорение Грозным Казани получило своеобразное преломление в «Сказании о киевских богатырях», представляющем собой оригинальную литературную обработку устно-поэтического былинного сюжета, возникшего в конце XVI – начале XVII в. Сказание дошло до нас в пяти списках, старший из которых относится к первой половине XVII в. Его героями являются семь киевских богатырей: Илья Муромец, Добрыня Никитич, Дворянин Залешанин, Алеша Попович, Щата Елизынич, Сухан Доментьянович и Белая палица, или поляница. Им противопоставляются сорок два цареградских богатыря, среди которых названы Идол Скоропеевич и Тугарин Змесвич.

Вс. Миллер обратил внимание на то, что «Сказание о киевских богатырях» отражает формы политического и общественного быта Московского государства XV – XVI вв. (Дворянин Залешанин является «жильцом» государева двора, Илья бьет челом «государю, князю», князь «жалует» богатырей за «выслугу великую и службу богатырскую»). Местоположение Царьграда в «Сказании» напоминает Казань, а Смугра-рска – реку Угру, на берегах которой произошло знаменитое «стояние» войск Ивана III и хана Ахмата в 1480 г. Замену Казани на Царьград находим в народных исторических песнях об Иване Грозном.

«Сказание о киевских богатырях» свидетельствует о развитии новых тенденций в повествовательной литературе XVI в., об усиливающемся проникновении в нее фольклора, ее демократизации, а также об отходе от исторических сюжетов и стремлении к эпическим обобщениям и занимательности. Подобные тенденции проявляются и в агиографической литературе, свидетельством чего является «Повесть о Петре и Февронии».

«Повесть о Петре и Февронии»

«Повесть о Петре и Февронии» была создана в середине XVI в. писателем-публицистом Ермолаем-Еразмом на основе муромских устных преданий. После канонизации Петра и Февронии на соборе 1547 г. это произведение получило распространение как житие. Однако митрополитом Макарием оно не было включено в состав «Великих Четьих-Миней», поскольку и по содержанию, и по форме оно резко расходилось с житийным каноном. Повесть с необычайной выразительностью прославляла силу и красоту женской любви, способной преодолеть все жизненные невзгоды и одержать победу над смертью.

Герои повести – исторические лица: Петр и Феврония княжили в Муроме в начале XIII в., они умерли в 1228 г. Однако в повести историчны только имена, вокруг которых был создан ряд народных легенд, составивших основу сюжета повести. Как указывает М. О. Скрипиль, в повести объединены два народнопоэтических сюжета: волшебной сказки об огненном змее и сказки о мудрой деве.

С устно-поэтической народной традицией связан образ центральной героини – Февронии. Дочь крестьянина – «древолазца» (бортника) обнаруживает нравственное и умственное превосходство над князем Петром. В повести на первый план выдвигается необычайная мудрость Февронии. Отрок (слуга) князя Петра застает ее и избе за ткацким станком в простой одежде, и Феврония встречает княжеского слугу «странными» словами: «Нелепо есть быти дому безо ушию, и храму без очию». На вопрос юноши, где находится кто-либо из живущих в доме мужчин, она отвечает: «Отец и мати моя поидоша в заем накати. Брат  же мои иде чрез ноги в нави (смерть) зрети».

Сам отрок не в силах уразуметь смысла мудрых речей Февронии и просит объяснить их значение. Феврония охотно это делает. Уши дому – собака, очи храму (дому) – ребенок. У нее в доме нет ни того, ни другого, поэтому некому было предупредить ее о приходе незнакомца, и тот застал се в столь неприглядном виде. А мать и отец пошли на похороны – взаймы плакать, так как, когда они умрут, по ним тоже будут плакать. Отец и брат ее – «древолазцы», собирающие мед диких пчел, и ныне брат «на таково дело иде»; взбираясь на дерево и смотря через ноги вниз, он постоянно думает о том, как бы не упасть с такой высоты, не разбиться насмерть.

Одерживает победу Феврония и над Петром, состязаясь с князем в мудрости. Желая проверить ум девушки, Петр посылает ей пучок льна, предлагая, пока он моется в бане, сделать из него рубашку, штаны и полотенце. В ответ Феврония просит Петра сделать из щепки ткацкий станок, пока она «очешет» лен. Князь вынужден признать, что этого сделать невозможно. «А се ли възможно есть человеку мужеска възрасту въ едином повесме (пучке) лну в молу годину, в ню же пребудет в бани, сътворити срачицу и порты и убрусець?» – спрашивает Феврония. И Петр вынужден признать ее правоту.

Феврония согласна уврачевать язвы Петра при одном условии – стать его женой. Она понимает, что не так-то просто князю жениться на крестьянке. Когда князь исцелился, он и думать забыл о своем обещании: «...не въсхоте пояти ю жену себе отечества (происхождения) ея ради». Феврония, понимая, что она неровня князю, предвидела подобный ответ Петра и поэтому заставила его помазать не все струпья. А когда тело князя вновь покрылось язвами, он вынужден со стыдом вернуться к ней, прося врачевания. И Феврония исцеляет Петра, предварительно взяв с него твердое слово жениться. Так дочь рязанского крестьянина заставляет Петра сдержать свое княжеское обещание. Подобно героиням русских народных сказок, Феврония борется за свою любовь, за свое счастье. До конца дней хранит она свято любовь к мужу. По требованию муромских бояр она покидает город, взяв с собой самое для нее дорогое – своего супруга. Он для нее дороже власти, почестей, богатства.

На корабле Феврония угадывает нечестивые помыслы некоего женатого человека, который посмотрел на нее с вожделением. Она заставляет его попробовать воду с обоих бортов судна и спрашивает: «Равна ли убо си вода есть, или едина слажеши?». Он отвечает: «Едина есть, госпоже, вода». И Феврония говорит тогда: «И едино естество женьское есть. Почто убо, свою жену оставя, чюжиа мыслиши!»

Феврония умирает одновременно с мужем, ибо не мыслит себе жизни без него. А после смерти тела их оказываются лежащими в едином гробу. Дважды пытаются их перехоронить, и каждый раз тела их оказываются вместе.

Характер центральной героини в повести дан весьма многогранно. Дочь рязанского крестьянина исполнена чувства собственного достоинства, женской гордости, необычайной силы ума и воли. Она обладает чутким, нежным сердцем, способна с неизменным постоянством и верностью любить и бороться за свою любовь. Ее чудесный обаятельный образ заслоняет слабую и пассивную фигуру князя Петра. Только в начале повести Петр выступает в роли борца за поруганную честь брата Павла. С помощью Агрикова меча он одерживает победу над змеем, посещавшим жену Павла. На этом его активная роль в развитии сюжета заканчивается, и инициатива переходит к Февронии.

В повести намечена тема социального неравенства. Не сразу князь решается на брак с дочерью «древолазца». А когда личный конфликт разрешен благодаря мудрости Февронии, возникает новый, политический. Петр после смерти брата Павла стал «един самодержец» «граду своему». Однако бояре не любят князя, «жен ради своих», «яко бысть княгини не отечества ради ея». Бояре обвиняют Февронию в нарушении «чина», т. с. порядка: она неподобающим княгине образом ведет себя за столом. Пообедав, Феврония по крестьянской привычке, вставая из-за стола, «взимает в руку свою крохи, яко гладна». Перед нами весьма выразительная бытовая деталь – крестьянка хорошо знает цену хлеба!

Последовательно проводя идею «самодержавной» княжеской власти, повесть резко осуждает своеволие боярства. Бояре с «яростию» говорят князю, что они не хотят, чтобы Феврония господствовала над их женами. «Неистовии, наполнившеся безстудиа» бояре учреждают пир, на котором «начата простирати безстудныя свои гласы, аки пси лающе», требуя, чтобы Феврония покинула город. Удовлетворяя просьбу княгини отпустить с ней ее супруга, «кииждо бо от боляр в уме своем дръжаще, яко сам хощет самодержец быти». Однако после того как «самодержец» Петр покинул город, «мнози бо вельможа во граде погибоша от меча. Кииждо их хотя державъствовати, сами ся изгубиша». Поэтому оставшиеся в живых вельможи и народ молят князя вернуться в Муром и «державствоватъ» там по-прежнему. Политический конфликт князя и боярства разрешен жизненной практикой.

Характерная особенность «Повести о Петре и Февронии» – отражение в ней некоторых деталей крестьянского и княжеского быта: описание крестьянской избы, поведение Февронии за обедом. Это внимание к быту, частной жизни, человека было новым в литературе.

Агиографические элементы в повести не играют существенной роли. В соответствии с традициями житийной литературы и Петр и Феврония именуются «благоверными», «блаженными». Петр «имеяше обычаи ходити по церквам, уединялся», отрок указывает ему чудесный Агриков меч, лежащий в алтарной стене церкви Воздвиженского монастыря. В повести отсутствуют характерные для жития описания благочестивого происхождения героев, их детства, подвигов благочестия. Весьма своеобразны и те «чудеса», которые совершает Феврония: собранные ею со стола хлебные крошки превращаются в «добровонный фимиам», а «древца малы», на которых вечером повар повесил котлы, готовя ужин, по благословению Февронии наутро превращаются в большие деревья, «имуще ветви и листвие».

Первое чудо носит бытовой характер и служит оправданием поведения Февронии: обвинение, возведенное боярами на княгиню-мужичку, отводится с помощью этого чуда. Второе чудо является символом животворящей силы любви и супружеской верности Февронии. Утверждением этой силы и отрицанием монашеского аскетического идеала служит также посмертное чудо: гроб с телом Петра поставлен внутри города в церкви Богородицы, а гроб с телом Февронии – «вне града» в женском Воздвиженском монастыре; наутро оба эти гроба оказываются пустыми, а их тела «наутрии обретошася въ едином гробе».

Ореолом святости окружается не аскетическая монашеская жизнь, а идеальная супружеская жизнь в миру и мудрое единодержавное управление своим княжеством: Петр и Феврония «державствующе» в своем городе, «аки чадолюбии отец и мати», «град бо свои истиною и кротостию, а не яростию правяще».

В этом отношении «Повесть о Петре и Февронии» перекликается с «Словом о житии Дмитрия Ивановича» и предвосхищает появление «Повести о Юлиании Лазаревской» (первая треть XVII в.).

Таким образом, «Повесть о Петре и Февронии» принадлежит к числу оригинальнейших высокохудожественных произведений древнерусской литературы, ставивших острые социальные, политические и морально-этические вопросы. Это подлинный гимн русской женщине, ее уму, самоотверженной и деятельной любви.

Как показала Р. П. Дмитриева, повесть состоит из четырех новелл, объединенных трехчленной композицией и идеей всемогущества любви. Повесть не связана с какими-либо конкретными историческими событиями, а отражает возросший интерес общества к личной жизни человека. Необычайна и героиня повести – крестьянка Феврония, ставшая княгиней не по воле небесного промысла, а благодаря положительным качествам своего характера. Жанр «Повести о Петре и Февронии» не находит себе соответствий ни с исторической повестью, ни с агиобиографией. Наличие поэтического вымысла, восходящего к традициям народной сказки, умение автора художественно обобщать различные явления жизни, позволяют рассматривать «Повесть о Петре и Февронии» как начальную стадию развития жанра светской бытовой повести. О ее популярности свидетельствуют многочисленные списки (четыре редакции) и переработки.

«Повесть о Петре и Февронии» в дальнейшем оказала влияние на формирование Китежской легенды, необычайно популярной в старообрядческой среде. Эта легенда изложена в романе П. И. Мельникова-Печерского «В лесах», в очерках В. Г. Короленко. Поэтическая основа легенды пленила Н. А. Римского-Корсакова, создавшего на ее основе оперу «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии».

Явный упадок переживает в XVI в. жанр хожений, что объясняется прекращением регулярных общений Руси с христианским Востоком после завоевания турками Константинополя, а связи с Западной Европой только налаживались.

В середине века по поручению митрополита Макария был создан своеобразный путеводитель-справочник по Афонским монастырям и окружающей их природе.

По-видимому, Василием Поздняковым, отправленным Грозным в Царырад, Иерусалим, Египет и Афон для раздачи «милостыни» православной церкви, было написано хоженис, основу которого составило «Поклонение святыням града Иерусалима» (перевод с греческого), дополненное рядом легенд и официальным посланием Грозного патриарху Иоакиму и полемическим словом о состязании Иоакима с евреями. В конце XVI в. хожение Позднякова было переделано неизвестным автором и получило широкое распространение как «Хожение Трифона Коробейникова», отнесенное к 1582 г. (в действительности Трифон совершил свое путешествие в 1593 – 94 гг.). Это произведение вобрало в себя все известные на Руси сведения о Палестине и приобрело большую популярность.

В XVI в. начинает меняться состав и характер переводной литературы. Она пополняется переводами с латинского трактатом Блаженного Августина «О граде божием», латинской грамматикой Доната, астрономическими и астрологическими книгами, своеобразной энциклопедией средневековых знаний – «Луцидариусом» («Златый бисер»), написанной в форме беседы учителя с учеником.

Об усиливающемся интересе на Руси к мусульманскому Востоку свидетельствует перевод путешествия римлянина Людовика в Мекку и Медину.

Таким образом, развитие литературы XVI столетия характеризуется объединением местных областных литератур в единую общерусскую литературу, идеологически закрепляющую политическое объединение русских земель вокруг Москвы. В официальной литературе, создаваемой в правительственных кругах, вырабатывается репрезентативный риторический стиль идеализирующего биографизма с целью панегирического прославления «Московского царствия», его благоверных и благочестивых единодержавных правителей и «новых чудотворцев», свидетельствующих о богоизбранности «Российского царствия».

Этот стиль строго соблюдает этикетность, церемониальность, в нем преобладают абстрагирующие начала в изображении героев, которые предстают перед читателем во всем блеске и величии украшающих их добродетелей. Они произносят торжественные «речи», соответствующие их сану и ситуации. Они совершают свои «деяния» в строгом соответствии со своим официальным положением. Однако этот стиль начинает разрушаться за счет включения, порой непроизвольного, конкретных бытовых жизненных зарисовок, фольклорного материала, просторечных и разговорных элементов языка. В литературе XVI в. начинается процесс ее демократизации, проявляющийся в усилении воздействия фольклора, различных форм деловой письменности. Изменения претерпевают также формы исторического и агиографического повествования, не пренебрегающие занимательностью и допускающие вымысел. Все это приводит к обогащению литературы и способствует более широкому отражению ею действительности.

КОНТРОЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ

1. Каковы основные темы и жанры публицистики XVI в.?

2. Как отразились политические проблемы конца XV – начала XVI в. в беллетристических повестях о Дракуле и царице Динаре?

3. Каково историческое и литературное значение «Хожения за три моря» Афанасия Никитина? Каков характер описания Индии в «Хожений»? Как отразилась личность путешественника?

4. Каково политическое и литературное значение «Сказания о князьях Владимирских»?

5. Каковы основные темы и стиль «наказаний» Даниила-митрополита?

6. Дайте общую характеристику творчества Максима Грека. Какова его идейная направленность и каков характер его литературной манеры?

7. Каковы основные идеи публицистики Ивана Пересветова и какими способами он их выражал?

8. Какие обвинения и в какой форме предъявлял Андрей Курбский к Ивану Грозному в своих посланиях?

9. Каков характер посланий Грозного к Андрею Курбскому и в Кирилло-Белозерский монастырь? Каков характер писательской манеры Ивана Грозного?

10. Какие  обобщающие  произведения  создаются  в  середине

XVI в. и каково их своеобразие?

11. К какому жанру следует отнести «Повесть о Петре и Февронии»?

12. Как и в чем проявляются связи «Повести о Петре и Февронии» с устным народным творчеством и традициями агиографии?

13. Как изменяется характер исторического повествования в «Казанской истории»? Каково ее литературное значение?


Источник: История древнерусской литературы : Учеб. для студентов вузов / В.В. Кусков. - 7. изд. - М. : Высш. шк., 2003. - 335 с. ISBN 5-06-004219-7

Комментарии для сайта Cackle