Г.М. Иванова

История ГУЛАГа 1918–1958

Содержание

Введение Глава первая. История ГУЛАГа: проблема дискурса Глава вторая. Нормативная база политических репрессий Глава третья. Репрессивная политика и ее институциональные основы Глава четвертая. Становление советской лагерной системы Глава пятая. ГУЛАГ – карательная система нового типа Глава шестая. От «Школ труда» к лагерно-промышленному комплексу Глава седьмая. Послевоенные репрессии и ГУЛАГ Глава восьмая. Лагерная экономика в послевоенный период Глава девятая. Лагерная юстиция Заключение Список сокращений  

 

Впервые в мировой и отечественной историографии ГУЛАГ исследуется как социально-экономический и политико-правовой феномен советского государства. В монографии проанализированы теоретические и правовые основы советской репрессивной политики, исследованы причины и нормативная база создания и деятельности ГУЛАГа как карательной системы нового типа. На основе ранее не публиковавшихся архивных материалов, включающих, в частности, бухгалтерско-финансовую документацию МВД СССР, изучен процесс становления и функционирования советского лагерно-промышленного комплекса. Впервые в исторической науке предметом исследования стали специальные лагерные суды.

Для историков, юристов, экономистов, политологов и более широкого круга читателей.

Введение

Охарактеризовать сегодняшнее отношение россиян к сталинским репрессиям вообще, и к ГУЛАГу в частности, можно такими словами, как «расстройство памяти», «социальная амнезия», «забвение и умолчание». Именно такие выражения используют в своих исследованиях историки и социологи либерально-демократического направления, когда описывают современное общественное мнение россиян1. Насколько справедливы и на чем основаны подобные оценки аналитиков?

История вопроса уходит в бурный 1989 г., начало которого ознаменовалось выходом Указа Президиума Верховного Совета СССР «О дополнительных мерах по восстановлению справедливости в отношении жертв репрессий, имевших место в период 30–40-х и начала 50-х годов»2. Указ еще не называл репрессии политическими и ограничивал их период сталинскими десятилетиями, тем не менее, он сразу был воспринят обществом как сигнал: тема репрессий, лагерей окончательно вышла из-под запрета. Ранее, как известно, эта тема рассматривалась, в основном, иллюстративно в «самиздатовской» и мемуарной литературе.

Летом того же года Политбюро приняло не слишком легкое для себя решение: разрешить издать в СССР «Архипелаг ГУЛАГ» А.И. Солженицына. Соглашаясь на публикацию «Архипелага», М.С. Горбачев пророчески заметил: «Думаю, нашим безоговорочным другом и перестройщиком он вряд ли когда-нибудь будет»3. О колоссальном разрушительном потенциале лагерной темы знали или догадывались все партийные руководители, в том числе и Сталин, поэтому и держали эту тему в оковах строгой государственной секретности. И вот оковы пали.

Появившиеся в печати сотни публикаций о сталинских репрессиях4, в том числе подборки писем от людей, переживших ужасы ГУЛАГа, вызвали в обществе шок и резкое неприятие всей советской истории. Прошлое вырисовывалось как череда преступлений уже не только сталинского, но всего коммунистического режима. Общество, тогда еще не мыслившее себя вне рамок советской системы, демонстрировало готовность принять на себя ответственность за трагические события прошлых лет. Остро ощущалась потребность увековечить память сограждан, погибших в годы террора, умерших в лагерях и ссылках. В течение трех лет, с 1989 по 1991 г., по инициативе общественных организаций по всей стране было установлено более 130 памятников и памятных знаков жертвам политических репрессий, в настоящее время их насчитывается 5205.

В конце 1989 г. Всероссийский центр исследований общественного мнения (ВЦИОМ) впервые провел исследование в рамках программы «Советский человек»6. Анализ полученных данных позволил, в частности, увидеть, как воспринимаются в массовом сознании россиян те или иные исторические события и деятели. В тот период почти треть опрошенных россиян (31%) причислили репрессии 30-х годов к самым значительным событиям XX в. Что же касается Сталина, то только 11% назвали его «самым выдающимся человеком всех времен и народов».

Последующие аналогичные опросы дали уже совсем иную картину общественного мнения россиян: в 1994 г. лишь 18% опрошенных продолжали относить репрессии к значительным событиям XX в., в 1999 г. это мнение разделяли всего 11%. Соответствующим образом изменилось и представление о Сталине. В 1994 г. он уверенно вошел в десятку «самых выдающихся людей», его имя включили в список 28% опрошенных; в 1999 г. число сторонников Сталина составило 35%, в 2003 г. выросло до 40%7.

Исследователи вполне обоснованно называют несколько причин, по которым общество стало более сдержанно относиться к преступлениям сталинского режима. «Когда открылся гигантский масштаб этих преступлений, стало ясно, что их невозможно было совершить без участия, активного либо пассивного, миллионов советских людей, а значит, почти невозможно провести четкую демаркационную линию, отделяющую жертв от палачей: вся страна оказалась под подозрением. По-видимому, именно это сознание и сделало переживание траура8 невыносимым, груз коллективной вины оказался слишком тяжел»9, – заключает французская исследовательница М. Ферретти.

«Есть несколько объяснений этой потери памяти по отношению к ГУЛАГу и событиям того времени, – считает социолог Л.Д. Гудков. – Травмирующие события вытесняются из коллективной памяти, если они не получают соответствующей коллективной оценки и не вписываются в структуру массовой, можно сказать, национальной идентичности. С ними происходит примерно то же, что и с памятью о стихийных катастрофах и бедствиях – следы их исчезают уже в следующем поколении... Массовое отношение к сталинским репрессиям в России сочетает в себе черты восприятия их как стихийного бедствия и как привычного произвола патерналистской власти по отношению к зависимому от нее и безропотному населению... Массовому сознанию они представлялись столь же иррациональными, что и природные катаклизмы»10.

По мнению социолога Б.В. Дубина, репрессии сталинских десятилетий «не просто «забылись» – изменилась структура того, что можно было бы назвать «запоминательным сообществом» («социальные рамки памяти», как это назвал Морис Хальбвакс (французский социолог. – Г.И). Размылось, что особенно важно, «ядро» этого сообщества, берущееся и способное вырабатывать, задавать, поддерживать образцы принципиальных отношений и оценок. Поэтому такое явление, как репрессии 1930–1950-х годов, потеряло для массового сознания свою знаковость, семантический потенциал, ценностную заостренность. Вместе с закатом публичной критики сталинизма они перестали служить смысловым центром, фокусом оценок советского прошлого»11.

Разрушительный потенциал лагерной темы был полностью реализован в процессе крушения коммунистического режима и всей советской системы. Общество, уставшее от тотального дефицита, в том числе и дефицита положительных эмоций, потерявшее уверенность в завтрашнем дне, не желающее довольствоваться местом на задворках западной цивилизации, вспомнив в очередной раз о своей самобытности, сделало попытку найти опору в традиционных национальных ценностях. В этом новом историческом контексте практически не осталось места для лагерной темы, созидательный потенциал которой угадывался с большим трудом. Между тем, оставаясь предметом обсуждения, тема ГУЛАГа и сталинских репрессий могла и должна была стать одним из источников, питающих волю к демократическим преобразованиям в стране.

Характерно, что одновременно с ростом позитивных оценок Сталина менялось и отношение к сталинской эпохе в целом. Согласились с мнением, что во времена Сталина было «больше хорошего», в 1994 г. 18% опрошенных, в 1999 г. – 26%, в 2003 г. – 29%. Противоположного мнения придерживается значительно большее количество россиян, но их число неуклонно падает. В 1994 г. 57% опрошенных считали, что во времена Сталина было «больше плохого», в 1999 г. уже только 48%, в 2003 г. – 47%12.

Слабеющий негативизм в отношении сталинской эпохи сочетается в общественном мнении россиян с пониманием того, что массовые репрессии это не миф. Об этом свидетельствуют ответы на следующие вопросы, полученные в ходе социологических опросов ВЦИОМ. На вопрос: «Как Вы относитесь к тому, что сталинский террор это выдумка, цель которой оболгать вождя и опорочить наше славное прошлое?» – в 1996 г. 56% опрошенных ответили «не согласны», 16% согласились, 28% затруднились с ответом13.

На вопрос: «С каким из следующих мнений по поводу сталинских репрессий Вы бы скорее согласились!» (2000 г.) – были даны следующие варианты ответов (в % от общего числа опрошенных)14:


Это были годы массового террора против всего народа 58
Репрессии были связаны с чистками в партии и касались в основном «верхов» 14
Репрессии касались в основном действительных врагов народа 10
«Сталинские репрессии» – это миф, который раздут некоторыми средствами массовой информации 7
Затруднились ответить 11

Несмотря на «забывчивость» российского общества, память о репрессиях, терроре, выселении народов в 1920–1950-е годы все еще остается «живой» и нравственно значимой: 34% россиян, опрошенных в 1994 г., и 39%, давших свои ответы в 2003 г., заявили, что эти события вызывают у них «чувство стыда и огорчения»15. Неизменно высокой (на уровне 43–45%) остается доля тех, кто питает отрицательные чувства (неприязнь, страх, ненависть) к Сталину, кто считает его «жестоким, бесчеловечным тираном, виновным в уничтожении миллионов невинных людей»16.

Последний социологический опрос по программе «Советский человек» (июль-август 2003 г.) показал, что доля тех, кто относит репрессии к «самым значительным событиям XX века», возросла по сравнению с 1999 г. на 6% и составила 17%17. Тогда же было выявлено мнение россиян о перспективах исторических исследований советского прошлого. На вопрос: «Какая из точек зрения Вам ближе?» – были получены следующие варианты ответов (в % от общего числа опрошенных)18:


Важно прежде всего знать об успехах, героях нашей истории, чтобы люди уважали собственное прошлое, и не нужно слишком много говорить о наших ошибках и неудачах 21
Нужно знать всю историческую правду, даже самую тяжелую, чтобы не повторять ошибок и неудач прошлых времен 72
Затруднились ответить 7

Эта неожиданная актуализация памяти о массовых репрессиях, «стыдящееся» общественное сознание значительной части российского народа, желание подавляющего большинства населения «знать всю историческую правду» свидетельствуют о том, что проблема «ГУЛАГа» по-прежнему остается социально значимой и нуждается в дальнейшем углубленном изучении.

* * *

Объектом профессионального внимания российских историков ГУЛАГ стал лишь на рубеже 1980–1990-х годов; когда исследователи получили доступ (до сих пор существенно ограниченный) к необходимым архивным материалам. Большое значение в этой ситуации имел Указ Президента Российской Федерации № 658 от 23 июня 1992 г. «О снятии ограничительных грифов с законодательных и иных актов, служивших основанием для массовых репрессий и посягательств на права человека». Указ, «учитывая законное право граждан на получение правдивой информации о творившемся произволе»19, предписывал рассекретить в трехмесячный срок все документы по вопросам организации и деятельности судебных и внесудебных органов, исправительно-трудовых учреждений, применения принудительного труда и т.д., за исключением материалов по оперативно-розыскной деятельности правоохранительных органов. Начавшийся вслед за выходом указа процесс рассекречивания архивных фондов сопровождался активной публикацией новых документов, в научный оборот вводились пласты неизвестных ранее архивных материалов, достоянием гласности стали сотни опубликованных воспоминаний бывших узников ГУЛАГа20.

Научные публикации по истории ГУЛАГа, насыщенные новым фактическим материалом, касались, в основном, таких проблем, как количество и состав заключенных, организация и численность лагерей, их месторасположение и экономическая роль, рассматривалась также проблема принудительного труда в СССР, описывались общие тенденции советской карательной политики. Многие работы при этом носили в значительной степени характер статистических и документальных публикаций.

Несомненным достижением российской историографии можно считать появление научных изданий, посвященных институциональным и региональным аспектам проблемы ГУЛАГа, которые ввели в научный оборот большое количество новых материалов из ведомственных и региональных архивов.

В современной отечественной науке оформились два главных подхода к проблеме ГУЛАГа: исторический и юридический. Основные тенденции в развитии исторического направления были рассмотрены выше. Для представителей юридического направления характерен взгляд на ГУЛАГ, прежде всего как на систему исправительно-трудовых учреждений, где отбывали наказание в виде лишения свободы

преимущественно уголовные преступники21. Такой подход, с нашей точки зрения, не противоречит формальной стороне дела, но искажает суть проблемы и не соответствует исторической действительности. Правомерность рассмотрения ГУЛАГа в качестве пенитенциарной системы подвергается сомнению еще и потому, что в годы так называемого «лагерного периода» понятие «пенитенциарный» (от латинского слова poenitentia – раскаяние) было отнесено в разряд «буржуазных» и вычеркнуто из советского уголовного права. Следует также иметь в виду, что лагеря, в отличие от традиционных мест лишения свободы, изначально создавались как органы подавления классово враждебных элементов, а отнюдь не как исправительно-трудовые учреждения с воспитательными целями22. С этой точки зрения, есть гораздо больше оснований характеризовать ГУЛАГ как репрессивный (от латинского слова repressio – подавление) институт, нежели как пенитенциарный.

Начавшая формироваться в СССР в конце 1920-х годов система исполнения уголовного наказания в виде исправительно-трудовых лагерей превратилась со временем в мощный лагерно-промышленный комплекс, игравший значительную роль в экономической и политической жизни страны. Именно поэтому ГУЛАГ следует рассматривать как многосторонний, многомерный социально-экономический объект, без редукции его к одному, пенитенциарному, аспекту.

Такой подход, впервые используемый в российской историографии, представляется автору более плодотворным, поскольку позволяет рассматривать ГУЛАГ как целостную социально-экономическую систему в ее взаимосвязи с советской государственной системой.

Объектом настоящего исследования является Главное управление лагерей (в сокращенном написании – ГУЛАГ). По форме это было типичное государственно-бюрократическое учреждение. Оно являлось важной составной частью советской системы органов исполнения наказаний. В течение 30-летнего (с 1930 по 1960 г.) периода существования этого главка его ведомственная принадлежность и полное название неоднократно менялись. В разные годы ГУЛАГ находился в ведении ОГПУ СССР, НКВД СССР, МВД СССР, МЮ СССР. Полное название главного управления менялось в зависимости от входивших в его состав структурных подразделений, например, с 1934 по 1938 г. главк именовался как Главное управление лагерей, трудовых поселений и мест заключения, а с 1939 по 1956 г. – Главное управление исправительно-трудовых лагерей и колоний. В официальном делопроизводстве вне зависимости от существовавшего в данный момент названия чаще всего употреблялось сокращение ГУЛАГ, которое использовалось как самостоятельный термин, имевший грамматические признаки мужского рода (написание ГУЛаг практически никогда не употреблялось).

В ведении НКВД – МВД СССР наряду с ГУЛАГом находились и другие главные управления лагерей, большинство из которых были образованы в 1940-е годы на базе производственных отделов ГУЛАГа. Специализированные лагерно-производственные управления, такие как Главное управление лагерей горно-металлургических предприятий (ГУЛГМП), Главное управление лагерей железнодорожного строительства (ГУЛЖДС), Главное управление лагерей лесной промышленности (ГУЛЛП), Главное управление «Енисейстрой» и ряд других, имели в своем подчинении десятки лагерных подразделений с сотнями тысяч заключенных. Используя преимущественно принудительный труд заключенных, они осуществляли крупные экономические проекты, чаще всего военно-промышленного характера. Производственная база самого ГУЛАГа была относительно невелика. Но именно от ГУЛАГа, в первую очередь, зависело выполнение плановых заданий всех лагерно-производственных управлений. Такая зависимость объяснялась тем, что ГУЛАГ был «главным хранителем» «рабочего фонда», он руководил учетом, распределением и перераспределением заключенных всех исправительно-трудовых лагерей НКВД-МВД СССР, в его функции входило комплектование лагерей рабочей силой, обеспечение режима содержания и охраны заключенных, снабжение лагерей продуктовым и вещевым довольствием. Эти функции делали ГУЛАГ ключевым звеном в организационной структуре органов исполнения наказания, ориентированных на трудовое использование заключенных.

Лексическое значение понятия «ГУЛАГ» отнюдь не исчерпывается его формально-бюрократической сущностью. «Говорить о ГУЛАГе – это значит говорить о лагере как едином принципе организации пространства заключения, – писал российский философ В.А. Подорога. – Ведь ГУЛАГ – это особый лагерь, и даже не просто «архипелаг», это громадная страна, что невидимо существовала и расширялась во времени и пространстве сталинского режима... Мы должны ввести элементы географического мышления, чтобы понять ГУЛАГ»23.

В настоящей работе ГУЛАГ как объект исследования берется в двух значениях: во-первых, как часть государственного механизма, как государственно-бюрократическая структура, во-вторых, как принцип организации пространства заключения, как «громадная страна» со своими обычаями, нравственными нормами, особыми социально-экономическими отношениями, и даже со своей собственной судебно-правовой системой.

Учитывая масштабность и новизну намеченных задач, автор не задается целью подробно рассмотреть такие институциональные формы принудительной концентрации и принудительного трудового использования населения, как воспитательные и трудовые колонии для несовершеннолетних, лагеря для военнопленных и интернированных, проверочно-фильтрационные лагеря, разные виды ссылки и спецпоселений, тюрьмы и т.д. Вопросы, касающиеся этих и других аналогичных формирований, будут освещаться, главным образом, в контексте решения основных задач.

Основу источниковой базы монографии составили архивные документы, дополненные большой группой опубликованных материалов. Все использованные источники можно разделить на пять основных групп: 1) материалы законодательства; 2) делопроизводственная документация; 3) партийные документы и материалы; 4) статистические источники; 5) источники личного происхождения.

Архивные изыскания, проведенные автором в бывших партийных архивах (ныне РГАНИ, ЦАОПИМ), позволили обнаружить комплекс уникальных документов, отражающих деятельность партийных, комсомольских и профсоюзных организаций ГУЛАГа. Среди этих документов – стенограммы закрытых партийных конференций НКВД и ГУЛАГа, протоколы партийных и комсомольских собраний отдельных лагерей и колоний, отчеты, сводки, донесения политотделов, резолюции профсоюзных собраний гулаговских работников и многое другое.

К сожалению, некоторые документы высших партийных органов по-прежнему находятся на секретном хранении24, поэтому автор не имеет возможности их цитировать, но изучение этих документов помогло лучше понять место и роль ГУЛАГа в советской государственной системе. Ценность названного комплекса материалов объясняется, прежде всего, той определяющей ролью, какую играли партийные организации и политотделы в жизни ГУЛАГа. Характер этих документов существенно отличается от материалов официального делопроизводства государственных структур, что обусловило применение автором особых подходов и методов их интерпретации.

Основной массив документов, использованных в качестве источниковой базы монографии, находится на хранении в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ). Обращение к фондам НКВД – МВД СССР, МЮ СССР, специальных управлений, ведавших в разное время местами заключения, прежде всего ГУЛАГа, Верховного суда СССР и некоторым другим позволило автору получить информацию, необходимую для проведения всестороннего объективного анализа. Среди документов, впервые вводимых автором в научный оборот, особую ценность представляют материалы специальных лагерных судов, в том числе документы надзорного производства, судебная статистика лагерных судов, следственные дела по «контрреволюционным преступлениям» заключенных и др. Наличие в документах сопоставимых данных дает возможность проследить многие процессы в динамике.

Освещению некоторых вопросов, связанных с обсуждением в международных организациях, в частности в ООН, проблемы применения принудительного труда в СССР, помогла работа в Архиве внешней политики РФ. В книге впервые используются документы по этой проблеме из рассекреченного фонда 047 (Отдел по делам ООН МИД).

В круг источников для написания монографии вошли также опубликованные и неопубликованные законодательные и нормативные акты, материалы органов управления и правоохранительных учреждений; документы ЦК ВКП(б), Президиума Верховного Совета СССР и ряда других правительственных и партийных ведомств. Кроме того, автор широко использовала мемуарную литературу, периодическую печать, опубликованную статистику, а также тематические справочные издания и фундаментальные публикации документов по истории советской репрессивной системы.

Хронологические рамки исследования включают весь 40-летний период существования лагерной системы: с 1918 по 1958 г. Однако основное внимание уделено периоду с конца 1920-х до середины 1950-х годов. Именно в эти годы в СССР официально оформилась и функционировала система лагерей принудительного труда, ставшая основным каналом реализации карательной политики советского государства.

Территориальные рамки исследования практически совпадают с территорией Советского Союза, поскольку подразделения ГУЛАГа были в каждой области РСФСР и во всех союзных республиках. На сегодняшний день российские историки выявили и описали 476 лагерей, существовавших в разные годы на территории СССР25. Как известно, почти каждый из них имел несколько филиалов, часто довольно крупных. К этому множеству лагерных подразделений следует прибавить не менее 2 тыс. колоний. Данное обстоятельство заставило автора отказаться от попыток картографирования ГУЛАГа. Совершенно очевидно, что отразить на карте всю массу гулаговских формирований с учетом времени их существования – дело практически нереальное.

Предлагаемое читателям исследование выполнено в Институте российской истории РАН. Заинтересованное отношение коллег, их вдумчивая критика и доброжелательные советы помогли автору успешно справиться с решением ряда исследовательских задач. Выражаю им искреннюю признательность.

Плодотворному изучению истории ГУЛАГа способствовала также спонсорская поддержка российских и зарубежных фондов и организаций, оказанная автору в целях реализации данного исследовательского проекта: Московского общественного научного фонда, Фонда Форда (США), Международного общества прав человека (IGfM), Немецкого научно-исследовательского общества (DFG), Германской службы академических обменов (DAAD), Макс-Планк-Института европейской истории права (Max-Plancklnstitut fur europaische Rechtsgeschichte). Выражаю представителям названных фондов и организаций искреннюю признательность и благодарность за оказанную поддержку.

Глава первая. История ГУЛАГа: проблема дискурса

В своей знаменитой речи «Порядок дискурса» французский историк и философ Мишель Фуко отмечал: «Нам хорошо известно, что говорить можно не все, говорить можно не обо всем и не при любых обстоятельствах, и, наконец, что не всякому можно говорить о чем угодно». Согласно М. Фуко, в любом обществе производство дискурса, в том числе и научного, контролируется и подвергается селекции с помощью действенной системы исключений и запретов, которые, пересекаясь и усиливая друг друга, образуют сложную, непрерывно изменяющуюся решетку26. Если принять гипотезу ученого, то можно утверждать, что областью, где эта решетка наиболее уплотнена, несомненно, является история ГУЛАГа. Данное утверждение в равной степени справедливо как для отечественной, так и для западной историографии.

Вряд ли можно согласиться с мнением некоторых современных исследователей о том, что «об историографии истории сталинских лагерей на сегодняшний день говорить не приходится»27, и что «ученые в настоящее время, по сути дела, даже не приступили к исследованию как истории ГУЛАГа в целом, так и отдельных лагерных комплексов в частности»28. Тот факт, что в Советском Союзе проблема ГУЛАГа долгие годы находилась под запретом, еще не дает оснований для подобных утверждений. Изучение советских лагерей имеет длительную историографическую традицию и, как ни странно, традиция эта в чем-то напоминает историю изучения революции – темы, когда-то тоже находившейся под запретом в царской России. Как писал М.Н. Покровский, до 1905 г. в России были почти невозможны какие бы то ни было публикации по истории революции, и тот, кто хотел заниматься этой темой, должен был обращаться к заграничным изданиям: русская эмиграция сделала в этой области довольно много. «Но вполне естественно, – писал историк, – что ее публикации были совершенно бессистемны и крайне несовершенны технически. Печатали все «интересное», не спрашивая, откуда это взялось; да и как было проверить происхождение рукописи, привезенной в кармане случайным путешественником? С научной точки зрения изданные за границей тексты не имеют никакого значения; вся их роль сводилась к воспитательному влиянию на русскую интеллигенцию прошлого века»29. Аналогичная ситуация сложилась и в отношении истории изучения советских лагерей. Разница заключалась лишь в том, что рукописи в течение десятилетий привозили не путешественники, а те, кому удалось либо бежать, либо нелегально эмигрировать из Советского Союза. Конечно, эти «интересные» тексты, переданные за границу часто с риском для жизни, были далеки от воспитательных задач, иногда они носили характер откровенного запугивания неискушенного читателя. Публикуя рукописи о советских концлагерях, разные авторы в разные годы преследовали далеко не одинаковые цели, не было единодушных оценок и у западных читателей. Как отмечал И.Л. Солоневич, один из наиболее известных «беглецов» и непримиримых противников советского строя, «свидетелям, вышедшим из Советской России, читающая публика вправе несколько не доверять, подозревая их, и не без некоторого психологического основания, в чрезмерном сгущении красок»30. Эту же мысль неоднократно повторяли и другие эмигранты в течение многих последующих лет.

Французский исследователь Пьер Ригуло, выступая в мае 1993 г. в Москве на Второй международной конференции «Сопротивление в ГУЛАГе», с горечью сообщал: «После смерти Сталина вернувшиеся французы пытались создать ассоциацию, которая донесла бы реальную информацию о сталинских лагерях. Но их никто не слышал и никто не хотел услышать»31. А.А. Авторханов, сталкиваясь многократно с недоверием западных читателей, с возмущением писал в первой половине 1980-х годов: «Запад был настолько одурманен коммунистической дезинформацией, что он не верил нам, эмигрантам из Советского Союза, нашим устным и письменным свидетельствам о творящемся у нас на родине. Когда живые свидетели из «второй» эмиграции (...) приводили ужасающие факты массового террора, то западные «прогрессисты» объявили все это «легендами» обиженных Сталиным бывших советских граждан»32.

Мировое общественное мнение действительно довольно долго отказывалось верить многочисленным сообщениям о советских концлагерях – слишком неправдоподобным казалось все то, о чем свидетельствовали участники и очевидцы событий. Тем не менее публикации на эту тему регулярно появлялись в Европе и Америке и не только в эмигрантской печати. Как писал в 1936 г. Солоневич, «тема о концентрационных лагерях в Советской России уже достаточно использована (...) использована преимущественно как тема «ужасов» и как тема личных переживаний людей, попавших в концлагерь более или менее безвинно»33. Его самого лагерь интересовал с той точки зрения, что «в лагере основы советской власти представлены с четкостью алгебраической формулы». Исходным методологическим пунктом, от которого отталкивался Солоневич в своем исследовании советской лагерной системы, было убеждение, что «ничем существенным лагерь от «воли» не отличается (...) Все то, что происходит в лагере, происходит и на воле, – и наоборот. Но только в лагере все это нагляднее, проще, четче»34. Эта концептуальная установка впоследствии была воспринята многими из тех, кто писал о лагерях. В ГУЛАГе авторы публикаций видели слепок, зеркальное отображение создавшего его государства. «После первых месяцев лагеря я пришел к окончательному выводу, что мир заключенных отображает советскую действительность; она же повторяет во многом жизнь за колючей проволокой...»35, – так по-философски осмыслил лагерный мир один из его обитателей – Д.М. Панин.

Крайнее выражение эта точка зрения получила в концепции одного из наиболее известных исследователей ГУЛАГа француза Жака Росси, проведшего в сибирских лагерных бараках почти четверть столетия. Автор знаменитого «Справочника по ГУЛАГу», Жак Росси, утверждал, что «из всех концлагерных систем этого века, включая концентрационные лагеря Гитлера, советский ГУЛАГ был не только самым долговечным, просуществовав 73 года, но и самым точным воплощением создавшего его государства. Не зря ведь об освобождаемом зэке говорили, что его переводят из «малой» зоны в «большую""36.

Среди довоенных зарубежных публикаций по истории советской лагерной системы практически нет работ, которые можно отнести к категории научных. В большинстве своем все эти издания образовали самый первый, еще очень рыхлый, насыщенный больше эмоциями, чем фактами, слой той источниковой базы, на которой впоследствии будет строиться здание зарубежной историографии ГУЛАГа.

В СССР примерно до середины 1930-х годов тема лишения свободы и принудительного труда не входила в число запретных и довольно активно, хотя и под определенным (партийно-классовым) углом зрения, обсуждалась в открытой печати. Публиковались работы по исправительно-трудовому праву37, издавались материалы съездов работников пенитенциарных учреждений, анализировались перспективы развития пенитенциарного дела в СССР38, ставились вопросы ликвидации преступности и исправления преступников39.

В начале 1930-х годов предметом особого обсуждения стала проблема принудительного труда, что было связано с массовыми выступлениями общественности в некоторых зарубежных странах против применения в Союзе ССР труда заключенных. Принявшая широкий размах кампания против «советского демпинга» заставила советское руководство не только сменить вывески на воротах и бараках северных лесных лагерей, но и попытаться кардинальным образом изменить представления мировой общественности о сути и характере труда советских заключенных. Эту весьма нелегкую политическую задачу взял на себя председатель Совета Народных Комиссаров В.М. Молотов. В своем докладе на VI съезде Советов СССР 8 марта 1931 г. он выделил специальный раздел «о принудительном труде», в котором с помощью цитат из работы Ф. Энгельса 1845 г. «Положение рабочего класса в Англии» сумел доказать, что «к позору для капитализма многие и многие тысячи безработных позавидуют сейчас условиям труда и жизни заключенных в наших северных районах»40. Глава правительства не стал отрицать факта использования в СССР труда заключенных, но описал условия этого труда таким образом, что уже никто в мире никогда не осмелился бы охарактеризовать этот труд как рабский. Разоблачая «басни», «выдумки», «ложь», «клевету», «фальшь» буржуазной прессы по поводу принудительного труда в СССР, Молотов использовал такие приемы аргументации, на которые трудно было что-либо ответить. При этом он заявил, что «труд заключенных не имеет никакого отношения к лесозаготовкам», а применяется «на некоторых коммунальных и дорожных работах», причем используется только «труд заключенных, здоровых и способных к труду». Председатель правительства, не таясь, перечислил все объекты, на которых работали заключенные, и «откровенно» назвал их число – около 60 тыс. человек41.

Материалы VI съезда Советов облегчили задачи советских ученых при разработке проблем принудительного труда. «Характер труда лишенных свободы ничем не отличается от труда обычных рабочих, – утверждал юрист В.Д. Меньшагин. – Труд в советских исправительно-трудовых учреждениях является обычным трудом, которым заняты миллионы трудящихся СССР (...) У нас не может быть противопоставления труда заключенных труду вольных трудящихся. Сущность и условия труда лишенных свободы (...) остаются такими же, что и на обычных фабриках и заводах»42.

Ведущий специалист по исправительно-трудовому праву Б.С. Утевский отмечал в 1934 г., что «принудительный рабский труд заключенных – это труд буржуазных тюрем. Отказ от тюрем и переход к воспитательным учреждениям означает тем самым отказ от рабского принудительного труда и переход к труду иного качественного содержания, к труду социалистическому... Белогвардейцы и фашисты клевещут насчет «принудительности» труда лишенных свободы в СССР. Между тем обязательность труда ничего общего не имеет с принудительностью труда"43.

А.Я. Вышинский, уже со ссылками на цитаты И.В. Сталина, писал, что труд в советских исправительно-трудовых учреждениях «в сочетании с особенностями советской власти и социалистического строительства и является тем чародеем, который из небытия и ничтожества превращает людей в героев»44.

Авторитетные заявления государственных руководителей и ученых направили «лагерный дискурс» в заданное русло, сняв моральную ответственность с советских литераторов и публицистов, на долю которых выпала нелегкая задача писать небылицы о «перековке» преступников с помощью принудительного труда. Восхваляя строителей Беломорско-Балтийского канала, один из журналистов убежденно доказывал, что магические слова «ударничество» и «социалистическое соревнование» творят с профессиональными ворами, бандитами, проститутками «подлинные чудеса, они преображают их, они держат их по тридцать шесть часов на трассе, пока их силой не уведут в бараки»45. В таком же духе о первенце лагерной экономики писали и другие авторы46.

Издание литературы о советских исправительно-трудовых учреждениях практически прекращается в СССР со второй половины 1930-х годов. Следует отметить, что почти все выходившие в Советском Союзе публикации по этой тематике были тенденциозными по своей сути и малоинформативными по содержанию. Кроме того, объектом их внимания, как правило, являлись общие места заключения, а не концентрационные лагеря ОГПУ, деятельность которых, если и освещалась в печати, то поверхностно и всегда со знаком «плюс». Такая ситуация обусловливалась, в частности, действием «Краткой инструкции-перечня по охране государственных тайн в печати для районных органов Главлита». Этот документ, утвержденный Главлитом в августе 1930 г., не разрешал «оглашать в печати сведения о забастовках, массовых антисоветских выступлениях, манифестациях, о беспорядках и волнениях в домах заключения и в концентрационных лагерях, кроме официальных сообщений органов власти». В инструкции также указывалось, что «нельзя печатать сведения об административных высылках социально-опасного элемента как массовых, так и единичных (...) и отрицательные сведения о состоянии мест заключения. Сведения о деятельности концлагерей ОГПУ и о жизни заключенных в них можно опубликовывать только с разрешения ОГПУ». Запрещалось также «опубликовывать в печати сведения о случаях самоубийства и умопомешательства на почве безработицы и голода». Кроме того, документ категорически предписывал «не помещать никаких сведений, касающихся структуры и деятельности органов ОГПУ, без согласия с последними»47. По этой причине выходившие впоследствии юбилейные издания по истории органов ВЧК-ОГПУ-НКВД СССР48 не представляют исследовательской ценности и не могут служить основой для научного дискурса.

Строгий режим государственной секретности, в котором на протяжении десятилетий работали советские органы внутренних дел и госбезопасности, стал причиной того, что о деятельности различных подразделений этих структур не имели достоверной информации не только посторонние лица, хотя бы и занимавшие ответственные должности, но зачастую и сами сотрудники «органов». Этот факт следует иметь в виду при анализе зарубежной литературы, в которой в качестве первоисточника используется информация бывших чекистов-перебежчиков (особенно это касается сообщаемых ими сведений о численности заключенных).

Отсутствие достоверных данных практически обо всех сторонах деятельности ГУЛАГа крайне затрудняло зарубежным исследователям изучение истории советских лагерей, но, тем не менее, число публикаций на эту тему постоянно увеличивалось. Главным источником информации по-прежнему оставались свидетели и участники событий, попавшие теми или иными путями за границу.

В 1945 г. в Риме польские офицеры Сильвестр Мора и Петр Зверняк издали на французском языке книгу «Советское правосудие», основанную наличном опыте, наблюдениях и большом количестве свидетельских показаний49. Эта книга по своей информативности и доказательности заметно отличалась от всего ранее изданного на тему советских лагерей и тюрем. Ее антисоветский потенциал высоко оценили иностранные корреспонденты, а планы англичан переиздать книгу на английском и других европейских языках заставили министра внутренних дел С.Н. Круглова доложить об этом незаурядном явлении министру иностранных дел В.М. Молотову. 14 июня 1946 г. книга «La Justice Sovietique» вместе с краткой аннотацией легла на стол министра. Учитывая характерность и специфичность текста этой аннотации, процитируем ее дословно, поскольку этот текст дает уникальную возможность увидеть, как советское руководство понимало и контролировало «лагерный дискурс».

«Эта антисоветская книга состоит из двух частей, – говорилось в аннотации на книгу, заглавие которой было переведено как «Советская справедливость». – В первой части ее описывается структура советских судебных органов, дается анализ советского судебного права и судебной процедуры, основ организации тюрем и «лагерей»; подробно описывается, как практически осуществляется справедливость правосудия.

В седьмом пункте II раздела 1 части книги говорится: «Большевистская система правосудия является поставщиком бесплатной рабочей силы для государственных учреждений... Условия труда соответствуют рабовладельческому периоду».

Во второй части книги излагается «советская действительность», отраженная в реляциях и воспоминаниях бывших заключенных и «лагерников», которые в 1939–1941 гг. попали в руки «советской справедливости» и которые благодаря «чуду господнему» вырвались из этих рук в 1942 году.

Весь этот материал собран от подданных польского государства. Иллюстрированный материал, в основном, выполнен художником, находившимся в 1939–1942 гг. в лагере и делавшим зарисовки, которые, как сообщается в предисловии к книге, он после амнистии провез через границу в 1942 г. зашитыми в бушлате.

Весь материал, изложенный в этой книге, является гнусной антисоветской клеветой, имеющей целью путем распространения этой книги увеличить число врагов советского народа в Польше и в Западноевропейских государствах, находящихся в дружественных отношениях с СССР.

В книге лживо излагаются законы советского правосудия и советская конституция. Советское государство называется тоталитарным государством. В книге говорится: «Большевистский абсолютизм стремится к мировой революции для большевизации всего земного шара». «В советской России нет никаких признаков демократии» и т.д.»50

Далее в справке перечислялись разделы книги, среди которых был и такой: «СССР – тюрьма народов».

Книга С. Мора и П. Зверняка содержала сотни документальных свидетельств, полученных от польских граждан, освобожденных из заключения в 1941–1942 гг. и добившихся возможности выехать из СССР. Собранные и опубликованные материалы не только описывали трагедии отдельных личностей, но и давали полное представление обо всей системе лагерей в целом. В книге приводились сведения об общей численности заключенных. В частности, сообщалось, что, по мнению русских заключенных, во времена Ежова было более 40 млн арестованных. Польские авторы считали эту цифру преувеличенной, но охотно описывали такой случай: один лагерный служащий, хвастаясь мощью и огромной территорией России, заявил группе польских заключенных: «Польша имеет всего 35 млн жителей. В нашей стране мы имеем столько только заключенных»51.

Впоследствии на Западе не издавалось, наверное, ни одной публикации по истории советской репрессивной системы, где бы ни цитировалась эта работа. С научной точки зрения, большим достоинством и ценностью книги была карта, отображавшая расположение отдельных лагерей, указывалась также их производственная направленность.

Советское руководство не случайно заинтересовалось книгой польских авторов, оно хорошо понимало, что в условиях холодной войны проблема лагерей и принудительного труда станет важным идеологическим орудием в руках политических противников. ГУЛАГ был одной из главных тайн советской системы, и любые разоблачения в этой области грозили как минимум потерей части международного авторитета.

С началом «холодной войны» в США заметно активизировались исследования по проблемам принудительного труда в СССР. Первой научной работой на эту тему стала книга Д. Даллина и Б. Николаевского «Принудительный труд в Советской России»52, вышедшая в США в 1947 г. и вскоре переизданная в Европе на английском и немецком языках. Она состояла их двух частей: в первой части освещалось современное состояние лагерной системы, вторая была посвящена истории происхождения и развития принудительного труда в СССР. В книге содержался также подробный обзор литературы по исследуемой проблеме, а в качестве приложения публиковались карты и копии подлинных советских документов нормативного характера, на страницах 74–83 воспроизводились оттиски различных печатей и штампов 32-х исправительно-трудовых лагерей, что свидетельствовало о расширении источниковой базы исследования.

В отдельных частях книга носила традиционный характер: те же воспоминания бывших заключенных, свидетельские показания лиц, подвергшихся репрессиям, сообщения перебежчиков, состоявших на государственной службе в системе ГУЛАГа и т.д. Но наряду с этими традиционными материалами в работе содержались главы, в которых авторы пытались дать объективные, научно обоснованные ответы на ряд принципиальных вопросов. К наиболее актуальным вопросам, без сомнения, относились следующие: какова общая численность заключенных, сколько всего лагерей и как они организованы, где располагаются, в чем сущность принудительного труда, какова экономическая роль лагерей и какова, наконец, роль всей лагерной системы в государственном устройстве Советского Союза. Дать в те годы достоверные, правильные ответы при существовавшей в СССР системе секретности было априори невозможно. Ни в коей мере не способствовали объективности и условия «холодной войны». Однако авторы, используя самые разнообразные источники и собственную, подчас совершенно фантастическую, методику подсчета, приводили сведения о численности заключенных по всем периодам, начиная с 1928 г.

Поскольку все указанные в этой работе количественные показатели воспроизводились потом в других изданиях, вплоть до начала 1990-х годов, рассмотрим их более подробно. В главе «Сколько лагерей и заключенных?», написанной Б. Николаевским, приводятся сведения на конец 1920-х годов со ссылкой на бывшего чиновника ГПУ Н.И. Киселева-Громова о 662 257 заключенных, находившихся во всех лагерях. Тут же указывается, что другой чиновник ГПУ, сбежавший в 1930 г. в Финляндию, под присягой заявил, что осенью 1929 г. под надзором ОГПУ работали 734 тыс. заключенных.

Что касается начала 1930-х годов, то здесь автор применяет следующую технику подсчета. В качестве источника берется советский сборник статей «От тюрем к воспитательным учреждениям», изданный под общей редакцией А.Я. Вышинского в 1934 г. В одной из статей сборника автор Д. Стельмах указывает, что все места заключения в Российской советской республике получили в 1931 г. 294 015 экземпляров газет. По Украине число полученных газет составляет приблизительно 60 тыс., по Белоруссии – 11 713. Таким образом, округляет Николаевский, по всему Советскому Союзу общее число газет приближается к 400 тыс. экземпляров. В другой статье автор Шестакова сообщает, что в среднем одна газета приходится на 5 заключенных. На основании этих данных, полностью игнорируя пропагандистский, «образцово-показательный» характер сборника и не ставя под сомнение правдивость приведенных сведений, Б. Николаевский делает такой вывод: «От умножения этих двух сомножителей получается, что в местах заключения находится всего около 2-х миллионов человек». Определенная логика здесь, конечно, присутствует, она убеждает западного читателя, и сведения о 2 млн заключенных на начало 1930-х годов прочно входят в научный оборот.

К середине 1930-х годов число заключенных возрастает до 5 млн человек. Эти сведения взяты из книги И.Л. Солоневича «Россия в концлагере» и подкреплены ссылками на сообщения вернувшихся из России в середине 1930-х годов «одного американского инженера» и «одного французского инженера», которые считали, «что в советских концлагерях в настоящее время содержится около пяти миллионов человек».

Совершенно другая техника подсчета применяется для выяснения числа заключенных на начало 1940-х годов. Берется список лагерей, приведенный в названной выше книге С. Мора и П. Зверняка. Всего в их списке 38 лагерей. Подсчеты ведутся так: в лагерь входят 1200 человек, в большинстве районов по 10 лагерей, в каждом лагерном кусте – по 20 районов. Итого: 1200 х 10 х 20 = 240 000. Это умеренный подсчет. (Что понимается под «лагерем», «районом» и «лагерным кустом» – не поясняется.) Далее Б. Николаевский продолжает подсчеты: допустим, что нормальное число заключенных лагерного куста составляет только 250 тыс. человек. Тогда общее число заключенных в 38 вышеназванных лагерных кустах составит 9 500 000 человек. Но это не все. К этому нужно добавить, по меньшей мере, 2 млн заключенных на Колыме, а также прибавить заключенных сотен лагерей, не входящих в «лагерные кусты»53. «Мы убеждены, – резюмирует Николаевский, – что для 1940–1942 годов число в 15 000 000 является умеренным»54. Вместе с тем, по его мнению, эта цифра, несмотря на ее научную обоснованность, не может считаться окончательной. Для уточнения подсчетов делаются попытки привлечь перепись 1939 г., используются показания В. Кравченко, который со ссылкой на «официальные советские круги» называет цифру в 20 млн заключенных, труд которых применяется в военной промышленности СССР55, анализируются показания многих других беженцев, находившихся ранее на государственной и военной службе в СССР. Во всех случаях речь идет о 10–20 млн. человек и даже более. Но при этом следует учесть, что Николаевский, производя свои подсчеты, исходит из официального заявления СССР, «что война стоила Советскому Союзу семи миллионов жизней». Так что одна дезинформация естественным образом порождала другую.

Анализируя статистические данные о численности лагерей и находившихся в них заключенных, которые приводятся в книге Даллина и Николаевского, а также во всех других аналогичных изданиях более позднего времени, следует иметь в виду, что авторы практически никогда не выделяют и не различают категории лиц, подвергавшихся в СССР принудительной концентрации и принудительному труду. Понимая, что такой подход делает все их расчеты весьма уязвимыми, иностранные авторы часто оперируют понятиями «численность рабов», «численность населения, занятого принудительным трудом» и т.п. Д. Даллин в книге «Действительная Россия» пишет: «Число лиц, занимающихся принудительным трудом, равняется от 7 до 12 миллионов»56, не уточняя, идет ли речь о заключенных, ссыльных, спецпоселенцах или о тех и других вместе.

Книга «Принудительный труд в Советской России» имела большой политический, научный и общественный резонанс. На ее основе разведывательными службами США была составлена в октябре 1948 г. развернутая аналитическая справка о применении принудительного труда в СССР. В этом секретном документе анализировались цель системы принудительного труда, ее военная, экономическая, политическая и социальная значимость. В расчет бралось и то, что «10 млн. принудительных рабочих имеют по 3 человека родных и близких, итого получается 40 млн. человек, которые составляют недовольный элемент населения». Это был, так сказать, стратегический вывод американских аналитиков. Убийственной для авторитета Советского Союза была итоговая часть документа, где, в частности, говорилось: «Система рабского труда обнаруживает поистине деспотическую природу советского режима. Пока советская пропаганда провозглашает дело коммунистической партии на благо трудящихся масс, Советы поработили большее число людей, чем это сделал третий рейх или рабовладельческие империи древней истории»57.

За выходом книги Д. Даллина и Б. Николаевского последовала целая серия публикаций, в которых, по существу, ставились и решались те же вопросы, что и в их работе. В качестве нового источника, способного пролить свет на проблему принудительного труда, некоторые исследователи использовали Государственный план развития народного хозяйства СССР на 1941 г., захваченный немецкими агрессорами и переправленный в 1945 г. в США, где он и был опубликован в виде 750-страничного статистического сборника. Работавший с этим источником американский исследователь Наум Ясны взял за основу производственный план НКВД СССР на 1941 г., сравнил его с запланированным ростом объема всей национальной экономики страны и пришел к выводу, что в 1941 г. намечалось использовать принудительный труд примерно 3,5 млн человек58. Следует отметить, что это число хотя и не соответствовало реальному количеству заключенных, находившихся в тот период в ГУЛАГе, но оно вполне отвечало потребностям лагерной экономики и соответствовало тому объему работ, который по плану должен был выполнить НКВД, если бы не началась война.

Польский экономист С. Свяневич, знакомый с советской системой принудительного труда на собственном опыте, при анализе плана народного хозяйства на 1941 г. пришел к выводу, что для его выполнения требовался принудительный труд примерно 6,9 млн человек59. Это число было явно завышенным.

Кроме общих количественных показателей, исследователей интересовали и качественные характеристики принудительного труда. Все сходились во мнении, что этот труд практически не требует вложения капиталов, что он поразительно дешев и дает сверхприбыли, он чрезвычайно мобилен и поддается быстрому перемещению, как армейский контингент и т.д. Все это, по мнению исследователей, делало принудительный труд привлекательным для советского правительства. Но когда иностранные ученые начинали обсуждать эффективность принудительного труда и анализировать экономические последствия его применения, то почему-то всегда вспоминали Адама Смита. В своем знаменитом «Исследовании о природе и причинах богатства народов» великий экономист неоднократно повторял: «Опыт всех веков и народов, как мне думается, свидетельствует о том, что работа, выполняемая рабами, хотя она как будто стоит только их содержания, в конечном счете оказывается дороже всякой другой»60.

В годы «холодной войны» исследовательский интерес к проблеме советских концлагерей определялся за рубежом не столько потребностями науки, сколько политическими соображениями. Большое количество публикаций на тему принудительного труда в СССР вызвала кампания, начатая Американской федерацией труда. В ноябре 1947 г. эта организация обвинила Советский Союз в использовании принудительного труда и поставила перед ООН вопрос о проведении официального авторитетного расследования. Начиная с момента своего образования в 1949 г., к этой кампании активно присоединилась Международная конфедерация свободных профсоюзов (МКСП), которая занялась сбором и публикацией материалов на заданную тему61. На протяжении нескольких лет вопрос о «рабстве в СССР» неоднократно обсуждался в Экономическом и Социальном Совете ООН62. В 1949 г. английский представитель обвинил СССР в том, что «8–12 млн рабочих в Советском Союзе являются рабами». Делегат Соединенных Штатов оценивал «общее число рабов где-то между 8 и 14-ю миллионами человек в 1950 г.» Многие выступавшие оперировали числами, приведенными в книгах Кравченко, Николаевского, Даллина и др. Отдельные наблюдатели тогда называли числа в 30 и даже в 40 млн. По этому поводу МКСП писала, что «преувеличения естественно возникают, когда Советское правительство вообще не публикует никакой информации (...) Хотя мы не в состоянии назвать точную цифру, не может быть сомнения, что Иосиф Сталин поработил многие миллионы мужчин и женщин – в любое время их было от 10 до 20 миллионов человек»63.

Советские делегаты находились в весьма сложном положении. Они не могли нарушить государственную тайну и назвать реальное количество заключенных и ссыльных, да в те времена этим цифрам все равно никто не поверил бы, поэтому в качестве ответа они использовали в различных вариантах классическую фразу, что «все это является ложью и голословной клеветой»64. Чтобы усилить политическое звучание проблемы принудительного труда в СССР, авторы работ, публикуемых МКСП и другими аналогичными организациями, называли советских заключенных не иначе как рабами65.

На наш взгляд, употребление этого термина в публицистической, и тем более в научной литературе было тенденциозным и не всегда уместным. Западные наблюдатели так и не поняли (а может быть, и не стремились понять), что, несмотря на рабские условия труда и рабские условия существования, советские заключенные в большинстве своем мыслили себя частью своего родного народа, своей национальности и никогда не идентифицировали себя в качестве рабов. Ведь не зря бывший заключенный особого Озерного лагеря поэт Анатолий Жигулин написал:

О, люди,

Люди с номерами!

Вы были люди, не рабы.

Вы были выше и упрямей

Своей трагической судьбы.

В 1950-е годы в публикациях на лагерную тему появились некоторые новые сюжеты, связанные с сопротивлением в ГУЛАГе66. Большую известность получила работа немецкого коммуниста врача Джозефа Шолмера о Воркуте, изданная в 1954 г. на немецком, английском и французском языках, в которой он с прозападных позиций запечатлел свое пребывание в лагере и, в частности, подробно описал забастовку на Воркуте67.

Рассказы, письма, воспоминания, свидетельства очевидцев лагерных событий регулярно печатались в эмигрантских журналах «Воля», «Посев», «Социалистический вестник», «Голос народа» и др.68 В общей массе эти публикации69, не имевшие самостоятельного научного значения, составляли тот солидный пласт источников, без которых впоследствии было бы невозможно осмысление лагерной проблемы и написание научных работ.

Первым исследовательским трудом на Западе о советской лагерной системе считается книга основателя Мюнхенского Института по изучению истории и культуры СССР Б.А. Яковлева (Н.А. Троицкого) «Концентрационные лагери СССР». Работа вышла в Мюнхене на русском языке в 1955 г. В этот период в советских лагерях все еще оставалось значительное число немецких военнопленных, судьба которых, естественно, волновала германское правительство. Не учитывая это обстоятельство, автор в предисловии назвал, хотя и довольно глухо, источник своего исследования – показания немецких военнопленных, вернувшихся из России. Похоже, что именно этот факт сыграл трагическую роль в судьбе книги, имевшей явный успех.

По версии А. Авторханова, произошло следующее: «В том же 1955 году, в котором вышла книга, канцлер Аденауэр, ценой установления дипломатических отношений с Кремлем, выторговал у Хрущёва и Булганина своих военнопленных. То ли проблема немецких военнопленных, то ли еще что-то другое, неведомое нам, смертным, привели к тому, что и Европа и США (и, конечно, Советский Союз) в странном сговоре и трогательном единодушии решили приостановить стремительный восход книги и пресечь ее успех, иными словами, похоронить ее. Пресса замолкла; радиопередачи, предназначенные для СССР, ничего о книге и из нее не передавали; исследователи не упоминали о ней и не включали в библиографии; книгу, даже случайно, нельзя было найти в книжных магазинах (что подсказывало предположение о полном изъятии всего тиража)»70. Эта «странная и страшная», по отзыву Авторханова, судьба книги может служить наглядным подтверждением гипотезы М. Фуко о том, что в любом обществе, даже считающем себя демократическим, производство дискурса, в том числе и научного, контролируется и подвергается селекции с помощью действенной системы исключений и запретов.

Книга Б.А. Яковлева была переиздана на английском и русском языках только в 1983 г. К тому времени она почти не устарела, так как никаких серьезных изменений в источниковой базе по лагерной проблематике не произошло. В основе работы лежали, как правило, показания живых свидетелей. Автор пытался высветить «сложный и закамуфлированный» аппарат ГУЛАГа, давал краткое описание 165 отдельных лагерей, указывал их расположение, климатические условия, производственную направленность их деятельности. Там, где возможно, приводил данные о численности заключенных по лагерям, строго сверяя их с показаниями свидетелей. При этом, Яковлев, может быть, первый из всех авторов, занимавшихся историей ГУЛАГа, трезво и критически оценил степень информированности бывших заключенных, чьи свидетельские показания использовались в качестве основного источника почти во всех зарубежных исследованиях. О приводимых в книге количественных показателях Яковлев писал: «Вполне понятно, что к этим цифрам нужно относиться осторожно, ибо ни одному заключенному, за редким исключением, никогда не было известно точно число заключенных, находящихся в его лагерном пункте, лагере или лагерной группе, как не было известно и число самих лагерных пунктов»71.

Западные исследователи не ограничивали свои задачи изучением конкретно-исторических сюжетов, связанных с функционированием советских или любых иных концлагерей. В трудах Ханны Арендт, Карла Ясперса, Алана Буллока, Жоэля Котека, Пьера Ригуло, Николаса Верта и ряда других ученых осмысливалась сама природа концентрационных лагерей, условия их возникновения и существования, концлагерь рассматривался как высшее проявление тоталитаризма, как порождение террора72.

Отсутствие архивных источников тормозило работу западных исследователей, но, тем не менее, вопросы о принудительном труде и общей численности заключенных в СССР с повестки дня не снимались, и дискуссионные статьи на эту тему продолжали публиковаться на страницах ведущих зарубежных журналов, таких как «Soviet Studies», «Slavic Review» и др. Особенно следует отметить так называемый «трансатлантический» обмен мнениями, исчерпывающий по своему характеру, который состоялся в 1980-е годы и касался всех возможных методов подсчетов и методологий выявления результатов. В дискуссии участвовали Р. Конквест, С. Розфильд, С. Уиткрофт и ряд других историков73. Дискуссия о размерах принудительного труда в СССР носила сложный характер, к научным интересам часто примешивались политические. В целом, позиции сторон определялись их отношением к источниковой базе: одни историки предпочитали вести свои исследования, опираясь на оценки эмигрантов, бывших заключенных и т.д., другие стремились использовать официальные советские материалы демографического и экономического характера. Однако разные подходы мало повлияли на конечный итог исчислений: полученные данные о размерах принудительного труда в СССР незначительно отличались от тех, которые приводились в работах предшественников, и находились все в тех же пределах: от 3–5 млн до 12–15 млн человек.

Дискуссия затрагивала не только проблему принудительного труда, но и поднимала вопросы о демографических последствиях коллективизации и голода 1932–1933 гг. Анализировавший эти дебаты В.П. Данилов абсолютно справедливо резюмировал: «Конечно, проблема заключена не в самих по себе цифрах, не в том, чтобы доказать истинность больших или меньших чисел. Бесценна жизнь каждого человека, и нет такого предела, ниже которого жертвы людские «нормальны» и «допустимы», а выше – «чрезмерны» и «предосудительны""74.

В Советском Союзе после многолетнего молчания первыми о ГУЛАГе заговорили не историки, а писатели. Когда-то Р.В. Иванов-Разумник в своих воспоминаниях «Тюрьмы и ссылки» высказывал пожелание, чтобы нашелся талантливый писатель, который на личном опыте изучил бы тюремный мир, а потом красочно зарисовал бы его для потомства75. В России такой писатель нашелся, да, к тому же, и не один. В 1962 г. была опубликована повесть А.И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Наступивший вслед за этим событием краткий период в жизни советского общества историк М. Геллер охарактеризовал так: «Публикация повести Солженицына как бы прорвала брешь в плотине, преграждавшей проникновение информации о лагерях в общество. В 1963 г., а в особенности в 1964 г., в печати появляются книги, подтверждающие все самое страшное, что когда-либо и кто-либо писал о советских лагерях. После падения Хрущёва брешь в плотине была немедленно замурована»76. Это, конечно, не означало, что поэты и писатели, познавшие ГУЛАГ на личном опыте, забыли о нем и уже не писали, «просто» их перестали публиковать на Родине, их произведения стали издаваться за рубежом. Характерно, что многие писатели были категорически против того, чтобы их произведения воспринимались как исторические сочинения. В записных книжках ВТ. Шаламова есть примечательная запись: «Я не историк лагерей»77. Свое отношение к лагерной теме Шаламов формулировал так: «Я пишу о лагере не больше, чем Экзюпери о небе, или Мелвилл о море. Лагерная тема, это такая тема, где встанут рядом и им не будет тесно сто таких писателей, как Лев Толстой»78. Здесь Шаламов был абсолютно прав.

В истории изучения ГУЛАГа теснейшим образом переплелись все существующие жанры научного и художественного творчества. Разве можно, например, представить историографию ГУЛАГа без «опыта художественного исследования» А.И. Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ», первый том которого был опубликован в Париже в 1973 г. русским издательством ИМКА-Пресс. Благодаря Солженицыну слово «ГУЛАГ» вошло в мировую лексику. Оно стало названием «удивительной страны ГУЛАГ, географией разодранной в архипелаг, но психологией скованной в континент, – почти невидимой, почти неосязаемой страны, которую и населял народ зэков»79. Благодаря писателю, ГУЛАГ вошел в историю XX в. как символ массового беззакония, каторжного труда, преступного нарушения прав человека, насильственной деформации российского общества.

В этом произведении мы опять встречаемся с многократно преувеличенными обобщенными количественными показателями, которые в наши дни без труда опровергаются рассекреченными архивными документами. Писатель, как известно, не мог иметь к ним доступа в тот период, когда писалась книга. В этой ситуации весьма некорректно, на наш взгляд, выглядит выпад двух современных (т.е. получивших доступ к заветным архивам) исследователей (историка и юриста), вставших в позу судей и обвинивших Солженицына во лжи80. Но ведь Солженицын не писал научную историю ГУЛАГа, его задача была совсем иной.

Пьер Ригуло отмечал: «Когда А.И. Солженицын был переведен на французский язык в 1973 году, он стал во Франции настоящей бомбой. Он показал, чем на самом деле были эти «центры по перевоспитанию», чем был ГУЛАГ». Такую реакцию французов объяснить относительно несложно. Дело в том, что во Франции коммунисты в послевоенный период издали большим тиражом специальную брошюру. О ее содержании Пьер Ригуло сообщал: «Там было сказано, что в прямом смысле слова лагерей в Советском Союзе нет, что это центры по перевоспитанию, и они заслуживают только восхищения, потому что там прекрасные условия и эти центры только добавляют красоту и славу жизни советских людей». Затем последовал вывод: «Я думаю, что люди, которые писали такие вещи, должны взять на себя часть ответственности. А также те, кто потом взялся комментировать А. Солженицына»81.

В СССР «лагерный дискурс» вновь обрел силу в конце 1980-х годов. Советское общество, впервые осознавшее, что такое «свобода слова», одержимое потребностью «узнать, наконец, всю правду о прошлом», демонстрировало беспрецедентный интерес к публикациям, посвященным сталинской эпохе. Прямым свидетельством такого интереса стали многократно возросшие тиражи журналов, публиковавших материалы о терроре, ГУЛАГе и других преступлениях сталинизма. Журнал «Новый мир», выходивший в 1985 г. тиражом 425 тыс. экземпляров, насчитывал к концу 1989 г. 2641 тыс. подписчиков82. В это время на страницах журнала печатался «Архипелаг ГУЛАГ».

После отмены ограничений на подписку, которая в 1989 г. впервые проводилась «исключительно на добровольной основе при равных условиях для всех изданий», тираж еженедельного журнала «Огонек», выступавшего с резкой критикой сталинизма, достиг рекордной отметки в 4450 тыс. экземпляров83.

Предпочтения основной массы читателей в тот период были явно на стороне либерально-демократической прессы. Подписные тиражи изданий, проповедовавших возвращение к традиционным российским национальным и христианским ценностям, оставались относительно небольшими, а в отдельных случаях даже падали, например, журнал «Москва» потерял в 1989 г. более половины своих подписчиков.

Этот период в истории изучения ГУЛАГа удивительно напоминал период изучения революции, открывшийся в России после 1905 г. Как и тогда, началась лихорадочная публикация текстов по ранее запретной теме. Занимавшийся изучением истории революции М.Н. Покровский писал об особенностях того периода: «И сам выбор этих текстов, опубликованных уже при наличии «свободы печати», был немногим менее случаен, чем выбор предшествовавших им зарубежных публикаций. Государственные архивы официально продолжали оставаться запертыми. Из них теперь можно было, попросту говоря, кое-что выкрасть; но хватать приходилось опять-таки, что попадалось под руку»84.

Действительно, ученые, получившие в конце 1980-х годов очень ограниченный доступ к еще не рассекреченным архивным материалам, довольствовались тем, что «попадалось под руку». Но даже полученные документы им приходилось публиковать с оглядкой, давая глухие ссылки в виде «коллекция документов». Такие материалы, несмотря на их сенсационность, имели несколько ограниченную научную ценность, поскольку их нельзя было перепроверить. Возможно поэтому первые обширные публикации В.Н. Земскова, А.Н. Дугина и некоторых других историков85, которые вводили в научный оборот новый статистический материал из отчетов НКВД – МВД СССР, были встречены научной общественностью, хотя и с большим интересом, но вместе с тем с определенной долей недоверия, а то и критики86.

Еще более недоверчиво отнеслись к официальной статистике бывшие заключенные. Комментируя цифру 2,5 млн заключенных на начало 1953 г., которую приводили российские историки, основываясь на архивных документах, Жак Росси заявил, что такая оценка «выглядит смехотворной для любого, кто провел долгие годы в ГУЛАГе. Если план не выполняется, несмотря на беспощадное отношение к человеческому материалу, все показатели фальсифицируются с целью избежать уголовной ответственности за саботаж». Сам Росси говорил о 16 млн заключенных в 1937 г. и об увеличении их численности (от 17 млн до 20 млн) между 1940 и 1950 г.87

Авторы книги «Век лагерей» в этой связи вполне справедливо замечают: «Действительно, сознательное уменьшение числа заключенных позволяет скрыть низкую производительность труда. Но следствием подобной фальсификации становится и сокращение «продовольственного и вещевого довольствия». Да и как утаить такое число – до 80 процентов – заключенных? Это выглядит просто немыслимым»88.

В «битве за цифры» (по образному выражению Ж. Котека и П. Ригуло), которая по разным причинам продолжается до сегодняшнего дня, нельзя игнорировать данные таких источников, как переписи населения. В начале 1990-х годов достоянием гласности стали итоги Всесоюзных переписей населения 1937 и 1939 гг., в ходе которых в особом порядке переписывались граждане, обозначенные как «контингент НКВД». Впервые опубликованные данные спецпереписей не только выявляли общее число лиц, включенных в сферу деятельности НКВД, но и позволяли увидеть динамику количественного роста «контингентов», в том числе кадрового состава органов внутренних дел89.

Спецперепись, проведенная в январе 1937 г., зафиксировала 2 660 300 человек, находившихся в ведении НКВД. В это число вошли военнослужащие внутренних войск НКВД, личный состав оперативных управлений, служащие центрального и местных аппаратов тюрем, лагерей и колоний, все категории заключенных, спецпоселенцев и другие так называемые спецконтингенты. В 1939 г. аналогичную перепись по линии НКВД прошли 3 742 434 человека. Рассекреченные данные спецпереписей убедительно опровергали публиковавшиеся ранее за рубежом сведения, многократно преувеличивавшие численность заключенных в СССР.

Вопросы о масштабах государственного террора, о статистике жертв сталинизма наиболее активно дебатировались в первой половине 1990-х годов90. Следует заметить, что повсеместное включение населения в «лагерный дискурс» не помогло обществу прийти к единому мнению о числе жертв массовых репрессий. Об этом свидетельствуют данные социологических опросов, проведенных ВЦИОМ. В марте 1991 г. на вопрос: «Как Вы думаете, сколько примерно людей было репрессировано в 1920–1950-х годах?» – самая большая группа опрошенных (34%) ответила «не знаю», 21% утверждал «миллионы», 18% – «десятки миллионов». Но вместе с тем многие респонденты существенно занижали число пострадавших в ГУЛАГе: 19% считали «десятки и сотни тысяч», 6% утверждали «тысячи людей», 2% полагали, что немногие «сотни людей», нашлись и такие, кто утверждал, что «незаконных репрессий не было»91.

Опрос, проведенный в июле 1996 г., показал, что значительное число российских граждан склонно занижать значение проблемы. На вопрос: «Масштабы массовых репрессий во времена Сталина сильно преувеличены?» – 29% опрошенных дали утвердительный ответ, 43% полагали, что «нет», 28% затруднялись с ответом92.

К середине 1990-х в «лагерном дискурсе» стали происходить заметные изменения: в российской литературе и обществе четко обозначилась тенденция, если не оправдать ГУЛАГ, то представить его всего лишь системой исправительных учреждений, где содержались преимущественно уголовные преступники. Возобновились попытки объяснить необходимость существования ГУЛАГа внешнеполитическими обстоятельствами, и, конечно, не оставлялись попытки развести ГУЛАГ и коммунистический режим.

Свой взгляд на проблему ГУЛАГа предложил в публицистическом очерке «Лагерники» профессор академии МВД СИ. Кузьмин93. Он писал: «Сегодня нам с удивительной настойчивостью вдалбливают, что самое зловещее учреждение – ГУЛАГ. Однако, если присмотреться попристальнее, то можно обнаружить в этом понятии всего лишь систему управления местами лишения свободы... Система ГУЛАГа развивалась и совершенствовалась по мере усложнения задач социально-экономического созидания и политических обстоятельств. Но, пожалуй, главным фактором, «стимулятором» функционирования ГУЛАГа, было то, что наша страна находилась во враждебном окружении... В таких условиях существование ГУЛАГа было логично и необходимо»94.

Позицию СИ. Кузьмина в основном разделяет юрист А.С. Смыкалин. В своей монографии «Колонии и тюрьмы в Советской России» он пишет: «Как справедливо замечают авторы краткого исторического сборника «Органы и войска МВД России»95, никто не может отрицать факт, что в 20-е гг. в стране имелись группировки, поддерживающие контакты с Л.Д. Троцким, который, даже находясь за границей, всеми доступными методами и способами вел борьбу за захват власти в государстве... Индустриализация страны, привлечение рабочих и специалистов из-за рубежа предоставили иностранным разведкам уникальную возможность для сбора стратегической информации и вербовки граждан». Как видим, образы «врагов» периода сталинизма не померкли до сегодняшнего дня.

По мнению Смыкалина, «чтобы сохранить и укрепить позиции социализма, новому тоталитарному режиму необходима была система изоляции инакомыслящих. Так появились массовые репрессии и ГУЛАГ». Не разделяя взглядов либеральной интеллигенции, объявившей ГУЛАГ одним из главных преступлений сталинизма, он критически замечает: «"разгул демократии» обернулся тем, что все, что связано с ГУЛАГом, рассматривалось исключительно в черном цвете»96. На наш взгляд, согласиться с такой упрощенной и тенденциозной трактовкой феномена ГУЛАГа вряд ли возможно.

Однако верхом предвзятости, бездоказательности и публицистической бесцеремонности можно считать брошюру Марио Соуса «ГУЛАГ: архивы против лжи» (пер. с англ. М., 2001), подготовленную к печати и распространенную Российской коммунистической рабочей партией (движение «Трудовая Россия»). Размахивая флагом «архивных данных», проявляя элементарное неуважение к трагедии советского народа, автор направляет острие своей критики против «буржуазных фальсификаторов» советской истории: «нациста Вильяма Херста, шпиона Роберта Конквеста и фашиста Александра Солженицына». О крайней тенденциозности автора свидетельствуют разделы его брошюры: «Миф о голоде на Украине», «Роберт Конквест – главный сказочник», «Ложь о репрессиях в армии» и т.д. В угоду коммунистической идее М. Соуса фальсифицирует историю ГУЛАГа, подменяя ее примитивным перечислением достоинств советской карательной системы. Способы использования автором архивных данных весьма характерны. Например, он полностью игнорирует тот факт, что на 1 января 1953 г. более 30% заключенных имели срок наказания свыше 10 лет, зато охотно использует статистику довоенного периода, когда число таких заключенных не превышало 1%97. Анализируя архивные данные по репрессиям, он делает абсурдный вывод, что «число приговоренных к смертной казни в 1937–1938 гг. было около 100 тысяч», при этом «огромная часть смертных приговоров была заменена сроками в трудовых лагерях»98.

Подверженность «лагерного дискурса» идеологическим, политическим и социальным влияниям чрезвычайно велика. Попытка посмотреть на ГУЛАГ с «левых» позиций навела философа Славоя Жижека, можно сказать, на «крамольную» мысль: «Одна из отчаянных стратегий сохранения утопического потенциала двадцатого столетия заключается в том, чтобы заявить: если двадцатый век сумел породить неслыханное Зло (Холокост и ГУЛАГ), то это служит доказательством от противного того, что аналогичная избыточность возможна и в противоположном направлении, то есть радикальное Добро также осуществимо... что, если это противопоставление ложно? А что, если мы здесь имеем дело с тождественностью на более глубоком уровне, что, если радикальное Зло двадцатого столетия было именно результатом попыток непосредственного осуществления радикального Добра?»99 Конечно, это не оправдание ГУЛАГа, но в данном подходе к философскому осмыслению проблемы ГУЛАГа чувствуется не только провокация, но и какой-то внутренний изъян.

Анализируя актуальные проблемы современности в русле ленинских идей, Жижек обратил внимание на возможность сравнения двух величайших Зол XX столетия – Холокоста и ГУЛАГа. Нужно заметить, что в российской историографии такое сравнение считается некорректным и практически не встречается в литературе. «Не с этим ли парадоксом «вазы/двух лиц»100 мы сталкиваемся в случае Холокоста и ГУЛАГа? – задается вопросом Жижек. – Мы либо превращаем Холокост в наивысшее преступление, и тем самым сталинистский террор наполовину оправдывается и становится «заурядным» второсортным преступлением; либо мы фокусируем внимание на ГУЛАГе как окончательном итоге логики современного революционного террора, и тем самым Холокост в лучшем случае становится всего лишь еще одним примером той же логики. Так или иначе, кажется невозможным развернуть действительно «нейтральную» теорию тоталитаризма, не отдав неявного предпочтения Холокосту или ГУЛАГу»101. Похоже, что здесь философом угадана именно та причина, по которой российские историки отказываются от проведения сравнительных исследований двух величайших Зол XX столетия.

В научный дискурс по проблеме ГУЛАГа в 1990-е годы включились и правоведы. Вопросам организации и функционирования первых исправительно-трудовых учреждений, анализу работы органов исполнения наказаний в советский период посвящены исследования А.В. Михайличенко, Е.М. Гилярова, М.Г. Деткова и других юристов102. Механизм политических репрессий, деятельность аппарата так называемой «политической юстиции» раскрыты в научных трудах Ю.И. Стецовского, В.Н. Кудрявцева, А.И. Трусова103. Проблемы развития советской правовой системы и судебных учреждений в 1920–1950-е годы получили освещение в монографии канадского профессора Питера Соломона104.

История советской прокуратуры представлена в серии биографических очерков А.Г. Звягинцева и Ю.Г. Орлова, которые на основе малоизвестных архивных документов и воспоминаний современников описали жизнь и деятельность российских и советских прокуроров – главных «стражей социалистической законности и советского правопорядка», раскрыли механизм функционирования системы прокурорского надзора в РСФСР и СССР105.

Оценивая вклад юристов в изучение проблемы ГУЛАГа, следует признать, что историки-правоведы много сделали для разработки правового аспекта темы. Однако нельзя не отметить, что ни один из вышеназванных авторов не привел в своих работах даже фрагментарных сведений о специальных лагерных судах, которые были неотъемлемой частью не только ГУЛАГа, но и всей советской судебной системы в целом. Между тем без изучения деятельности лагерных судов невозможно создать целостную картину существования того «государства в государстве», каким стал ГУЛАГ в послевоенные годы.

Важнейшей составной частью «лагерного дискурса» являются исследования, посвященные экономической деятельности лагерей и колоний106. Раскрывая характер принудительного труда, все авторы отмечают его неэффективность, а порой и просто экономическую бесполезность, причину перманентного кризиса лагерной экономики справедливо видят в низком уровне производительности труда заключенных107. Хотелось бы отметить, что, анализируя экономическую деятельность МВД СССР, авторы до сих пор не обратили должного внимания на преимущественно военно-промышленный характер лагерной экономики и на ее связь с «холодной войной». Исключением можно считать несколько публикаций на тему «атомный ГУЛАГ»108. По мнению B.C. Лельчука и Е.И. Пивовара, лагерной тематике в целом свойственна слабая связь с проблематикой, посвященной «холодной войне»109.

Открытие архивов позволило российским и зарубежным историкам обратиться к изучению региональных аспектов истории ГУЛАГа. В 1990-е годы были опубликованы исследования по истории репрессий на Урале110, в Кузбассе111, на территории Коми края112, на Дальнем Востоке и Колыме113 и в ряде других регионов.

Пристальное внимание историки уделяют изучению отдельных лагерных комплексов и лагерных строек. Специальные работы посвящены Ухто-Печорским лагерям114, строительству Байкало-Амурской магистрали115, стройкам № 501 и № 503 (так называемая «мертвая дорога»)116, Дальстрою117 и другим лагерным объектам118.

В серии «Дальний Восток: великие стройки сталинских пятилеток» освещается хозяйственная деятельность лагерей в этом регионе119. Автор названной серии М.А. Кузьмина на основе документов из Государственного архива Магаданской области сделала уточняющие подсчеты о численности заключенных, прошедших через Ванинскую перевалочную базу Дальстроя. По ее сведениям, с 1947 по 1954 г. через пересылку на Колыму и в Заполярье прошло не более 350 тыс. заключенных. Эти данные существенно меньше тех чисел, которые встречаются в литературе, где определяются либо как «тысячи тысяч», либо более конкретно – около 1,5 млн человек120.

Среди работ, посвященных отдельным лагерям, можно отметить монографию Виктора Бердинских «Вятлаг». Это первое такого рода исследование, в котором говорится об истории формирования и функционирования одного из наиболее известных лагерей ГУЛАГа с 1930-х до 1960-х годов. Книга насыщена интересным, порой необычным фактическим материалом, но поскольку история Вятского лагеря раскрывается в отрыве от общей истории ГУЛАГа, а вся работа базируется преимущественно на местном материале, в монографии допущена серьезная фактическая ошибка. Так, описывая биографию начальника управления Вятского ИТЛ Ивана Ивановича Долгих, автор отметил, что этот человек сделал «самую большую карьеру в НКВД-МВД», так как в начале 1950-х годов, будучи уже генерал-лейтенантом, стал начальником ГУЛАГа121. Эти сведения ошибочны. Бердинских перепутал начальника Вятлага, у которого, по мнению самого же автора, не было никаких данных для «большой карьеры», с Иваном Ильичем Долгих, у которого в органах ОПТУ-НКВД-МВД была совсем другая карьера, и до того как стать начальником ГУЛАГа в январе 1951 г., он занимал пост министра внутренних дел Казахской ССР122.

Значительным вкладом в историографию ГУЛАГа стал справочник «Система исправительно-трудовых лагерей в СССР», выпущенный в 1998 г. обществом «Мемориал» совместно с ГАРФ. В него вошли более 500 монографических статей обо всех лагерях сталинского периода, а также о соответствующих управлениях центрального аппарата ОГПУ-НКВД-МВД. Самостоятельную ценность представляют очерки «Система мест заключения в РСФСР и СССР. 1917–1930» (авторы М. Джекобсон, М.Б. Смирнов) и «Система мест заключения в СССР. 1929–1960» (авторы М.Б. Смирнов, С.П. Сигачев, Д.В. Шкапов), которые предваряют справочный материал.

В многочисленных трудах документального, справочного и научного характера Н.В. Петрова, А.И. Кокурина, Ю.Н. Морукова, К.В. Скоркина123 нашли отражение такие проблемы, как внутренняя структура органов ОГП-НКВД-МВД СССР, в том числе административное устройство и структура аппарата ГУЛАГа и других главных производственных управлений, использовавших труд заключенных. Подробно рассматривается кадровый состав этих государственных органов, описываются служебные биографии руководителей репрессивных ведомств. К числу недостатков, по-видимому, не зависящих от авторов, следует отнести практически полное отсутствие ссылок на источники информации, однако этот существенный пробел в значительной мере компенсируется информационной ценностью самих публикаций.

Благодаря расширению источниковой базы, исследователи обратились к изучению таких вопросов, которые никогда ранее не были предметом специального рассмотрения. Так, А.Ю. Горчева исследовала историю лагерной прессы124. Б.А. Нахапетов на основании архивных документов санитарных подразделений ГУЛАГа изучил условия и характер медицинского обслуживания заключенных в местах лишения свободы125. Незначительное количество научных работ посвящено проблеме сопротивления в ГУЛАГе126, в основном эта тема отражена в мемуарной литературе и в документальных публикациях.

По-прежнему активно включены в «лагерный дискурс» и зарубежные исследователи. С. Уиткрофт провел сравнительный анализ масштабов и характера политических репрессий и массовых убийств в Германии и Советском Союзе в 1930–1945 гг.127 На новых архивных материалах изучил историю ГУЛАГа в военные годы английский историк Эд. Бейкон128.

Первой зарубежной попыткой комплексного исследования всей системы ГУЛАГа стала монография Р. Штеттнера129 Немецкий историк рассматривает ГУЛАГ одновременно и как инструмент террора и как огромный хозяйственный механизм. В основе его работы лежат воспоминания и сообщения бывших заключенных, научная литература по проблеме и опубликованные архивные материалы. Штеттнер активно использует наработки и достижения своих предшественников, иногда ссылается на новые опубликованные архивные документы. Однако его дискурс страдает существенным недостатком: сам автор не работал с архивными первоисточниками и, прежде всего, с впервые рассекреченными документами. Именно это обстоятельство не позволило историку выйти на качественно новый уровень и исследовать проблему ГУЛАГа, опираясь на новую репрезентативную источниковую базу.

Среди работ последних лет нельзя не отметить объемную книгу «ГУЛАГ» американской журналистки А. Аппельбаум, изданную на немецком, английском, польском языках130. Публицистический характер повествования позволяет автору выходить за рамки строго научного дискурса, в частности, в определении хронологических рамок ГУЛАГа. В интерпретации Аппельбаум, время функционирования системы ГУЛАГа фактически совпадает с периодом существования СССР. Такой подход в определенной мере искажает историческую действительность, и отчасти затрудняет понимание феномена «ГУЛАГа» как высшего проявления сталинизма. Вместе с тем книга чрезвычайно насыщена фактическим материалом, что, по отзывам зарубежной прессы, сближает ее с «Архипелагом ГУЛАГ».

В настоящее время все большее внимание исследователей привлекает тендерный аспект лагерной темы. С работой «Женщины в ГУЛАГе. Повседневность и выживание» выступил М. Штарк131. Многочисленные интервью с бывшими узницами ГУЛАГа, широкое использование женских лагерных мемуаров (в приложении названы имена 94 женщин, на чьи свидетельства опирается автор) не только придали его исследованию эмоциональную напряженность, но и помогли глубоко раскрыть все стороны лагерной жизни женщин-заключенных.

Дополнительный импульс «лагерному дискурсу» может придать книга «Узницы АЛЖИРа», содержащая 7259 кратких биографических справок об узницах Карагандинского лагеря 1938–1940 гг.132, большинство из которых были осуждены как «члены семей изменников родины». Характерно, что это фундаментальное издание, подготовленное Международным обществом «Мемориал» и Ассоциацией жертв незаконных репрессий г. Астаны и Акмолинской области, осуществлено при поддержке Фонда им. Генриха Белля (Германия) и Ассоциации «Дорога свободы» (Швейцария).

Широкое участие зарубежных фондов и институтов в финансировании проектов, посвященных истории политических репрессий и ГУЛАГа, уже давно стало в России если не нормой, то хорошо укоренившейся традицией. В 2004–2005 гг. при финансовой поддержке Гуверовского института войны, революции и мира был реализован крупномасштабный издательский проект «История сталинского ГУЛАГа»133. В семи томах этого издания опубликовано 1,5 тыс. архивных документов из фондов ГАРФ. Каждый том имеет определенную тематическую направленность: массовые репрессии, структура и кадры карательной системы, экономика ГУЛАГа, численность и условия содержания лагерного населения, спецпереселенцы; восстания, бунты и забастовки заключенных. В седьмом томе «Советская репрессивно-карательная политика и пенитенциарная система в материалах Государственного архива Российской Федерации» содержится аннотированный указатель архивных дел. Опубликованные в этом многотомном издании документы и материалы сообщают «лагерному дискурсу» научную достоверность, объективность, открытость. Кроме того, они позволяют значительно расширить лагерную проблематику, делают ее доступной не только российским, но и зарубежным исследователям, в том числе и начинающим.

В современном российском обществе «лагерный дискурс» практически не поддерживается ни государством, ни зависящими от него прямо или косвенно средствами массовой информации, ни общественными деятелями. Одна из причин кроется в нежелании общества и государства нести моральную и материальную ответственность «за грехи отцов». Лагерная тематика как «неприятная» практически полностью вытеснена из публичного пространства. Между тем, проблема ГУЛАГа, независимо от того, хотим мы этого или нет, до сих пор не утратила своего социального и политического звучания: ведь живы не только те, которые «сидели», но и те, которые «сажали», живы их дети, и что особенно важно, живы идеи, которые исповедовали и те, и другие. В общественную жизнь регулярно вступают новые поколения молодых людей, и нетрудно заметить, что многие из них обнаруживают явную склонность к тоталитарным идеологиям. По этой причине нельзя допустить, чтобы ужасы лагерного прошлого были преданы забвению, «лагерный дискурс» должен быть продолжен в тех или иных формах.

Залогом успешного изучения истории ГУЛАГа было и остается наличие репрезентативных и достоверных источников. Тотальная секретность ушла в прошлое. Это позволило автору базировать свое исследование на обширном комплексе архивных и опубликованных материалов как официального, так и личного происхождения.

Среди различных групп источников важное место занимают материалы законодательства. Эта категория документов неоднородна по своему составу и включает наряду с официальными законодательными актами (декретами, законами, конституциями, кодексами, указами), опубликованными в открытой печати в установленном порядке, большое количество нормативных актов, принятых с нарушением установленных норм и правил. По этому поводу в упоминавшемся Указе Президента РФ «О снятии ограничительных грифов с законодательных и иных актов, служивших основанием для массовых репрессий и посягательств на права человека» говорилось: «Существовавшая в годы тоталитарного режима практика принятия без опубликования в печати законов, подзаконных актов и ведомственных директив об установлении различных видов юридической ответственности, организации и деятельности репрессивного аппарата являлась грубейшим нарушением норм государственной жизни и прав человека»134. В настоящее время большинство этих секретных подзаконных актов, служивших нормативной базой массовых репрессий, опубликовано в различных сборниках документов и периодической печати135.

Источниковедческий анализ законодательных материалов советского времени сопряжен с рядом методологических трудностей. Нередко в литературе изложение того или иного нормативного акта подменяет собой анализ реальных жизненных процессов. Примером такого «нормативного» подхода, а он характерен для многих работ юридического профиля, может служить книга В.Н. Андреева «Содержание под стражей в СССР и России (порядок и условия)»136. Автор рассматривает всю историю развития государственного института содержания под стражей исключительно на примерах, взятых из нормативных актов. Цитирование и комментирование инструкций без сопоставления их с реальной жизнью искажает историческую действительность, которая, порою, не имела ничего общего с установленными нормативными предписаниями. При анализе законодательных актов нельзя забывать о двух характерных чертах советского права: о его полной подчиненности идеологии и ярко выраженной декларативности. Государственная идеология использовала правовые нормы с целью продемонстрировать не только советским людям, но и всему миру гуманизм и приверженность демократическим принципам. «Надо иметь в виду, – писал В.Т. Шаламов, – что и в наше время «хороших инструкций», публично расклеенных приказов и т.д. было очень много – это одна из характерных черт сталинского времени»137. На практике многие «хорошие» законы подменялись секретными предписаниями директивных органов, ведомственными инструкциями и разъяснениями, которые грубо нарушали не только нормы и принципы международного права, но и расходились с юридическими нормами советской правовой системы.

Обширную группу источников составляет делопроизводственная документация, представленная в основном архивными документами. В работе используются три вида делопроизводственной документации: 1) документация общего (секретного и несекретного) делопроизводства; 2) бухгалтерско-финансовая документация; 3) судебно-следственная документация. Исследуются преимущественно документы официального делопроизводства следующих государственных органов и учреждений: Народного комиссариата внутренних дел РСФСР, Главного управления местами заключения НКВД РСФСР, Народного комиссариата (Министерства) внутренних дел СССР, Финансово-планового управления и Главной бухгалтерии НКВД-МВД СССР, ГУЛАГа НКВД-МВД СССР, Министерства юстиции СССР, Управления специальных судов МЮ СССР, Судебной коллегии по делам лагерных судов Верховного суда СССР.

Документация общего делопроизводства – это большая группа разнообразных источников. Наибольший интерес для настоящего исследования представляет отчетная документация, которая включает такие виды документов, как отчеты, доклады, докладные записки. Сохранилось множество отчетов всех уровней за длительный хронологический период. Наличие сопоставимых данных позволяет рассматривать многие вопросы в динамике. В отдельных случаях удается проследить «цепочки» докладов, например, о каких-то чрезвычайных лагерных событиях типа массовых беспорядков, поступавших последовательно сначала от начальника лагерного отделения начальнику лагерного управления, далее – начальнику ГУЛАГа, затем – министру внутренних дел и даже иногда – высшему партийному руководству. Эти «цепочки» дают наглядное представление о том, как меняется содержание доклада в ходе бюрократических перемещений. Иногда конечный доклад настолько отличается от первоначального донесения, что возникает сомнение, о том ли событии идет речь.

Доклад, представленный высшему руководству, как правило, краток, сух, лаконичен. Из него исчезают почти все фамилии, за исключением одной-двух, нет практически никаких подробностей случившегося, искажаются количественные данные (если речь идет об убитых и раненых, то их число почему-то всегда преуменьшается), вместо указания подлинных причин, вызвавших «беспорядки», вписываются стандартные фразы типа «ослабление воспитательно-массовой работы», «недосмотр руководства» и реже – «нарушение законности». Эту специфику отчетной документации необходимо учитывать при ее научном использовании.

Существенное значение для анализа имеет и ведомственная принадлежность документа. Например, отчеты сотрудников Министерства юстиции о положении дел в лагерях и колониях (в тот период, когда ГУЛАГ находился в подчинении МЮ СССР) заметно отличаются от аналогичных отчетов сотрудников МВД. В них приводится множество фактов нарушения законности со стороны лагерной администрации, вскрываются серьезные недостатки в работе лагерных подразделений, указывается на необходимость соблюдения прав заключенных и т.п. Такие сюжеты мало характерны для отчетной документации МВД.

Большой интерес для исследования представляют акты приема – сдачи дел ГУЛАГа, которые составлялись при смене руководства ГУЛАГа. В них подробно описывалось состояние дел лагерей и колоний на определенную дату. Не менее информативны, с точки зрения выяснения реального положения дел, материалы проверок лагерно-производственных управлений. При работе с этими документами особенно важно учитывать, кто, с какой целью и по какому поводу осуществлял проверку. Наиболее репрезентативны материалы проверок, осуществлявшихся специальными бригадами высших партийных органов.

К числу наиболее ценных документов официального делопроизводства относится переписка между различными организациями, в том числе между органами государственного управления и ЦК Коммунистической партии. Особую группу среди дел оперативного делопроизводства Секретариата МВД СССР составляют дела, имеющие индексы «ОП», т.е. «Особая папка». В них концентрировались документы, адресованные ведомством представителям высшего руководства страны. С 1944 по 1960 г. в «Особых папках» откладывалась вся переписка НКВД-МВД СССР с И.В. Сталиным, В.М. Молотовым, Н.С. Хрущёвым, Л.П. Берия и другими руководителями партии и правительства. Значительная часть документов этой группы рассекречена и доступна для изучения, в определенных случаях изданные аннотированные каталоги документов этих «Особых папок»138 могут сами служить историческим источником, так как содержат конкретную информацию по теме исследования.

Материалы официального делопроизводства составили основу репрезентативного тематического сборника документов «ГУЛАГ. 1918–1960», вышедшего в серии «Россия. XX век. Документы»139.

Использованная в работе бухгалтерско-финансовая документация представлена архивными документами Финансово-планового управления и Главной бухгалтерии НКВД-МВД СССР. Эта группа документов включает в себя сводные балансы доходов и расходов НКВД-МВД СССР за разные годы; сметы расходов на содержание различных организационных структур наркомата-министерства, в том числе сметы особых лагерей; сводные бухгалтерские отчеты ГУЛАГа и объяснительные записки к ним; сводные годовые отчеты о производственной деятельности главных лагерно-производственных управлений; штатные расписания, тарифные сетки и должностные оклады; руководящие материалы по вопросам труда и заработной платы заключенных; справки, расчеты и нормативы по финансированию ИТЛ и колоний, а также многие другие документы финансовой и производственной деятельности МВД СССР. Бухгалтерско-финансовая документация позволяет решить ряд исследовательских проблем, связанных с изучением лагерной экономики и кадров ГУЛАГа.

Особой разновидностью делопроизводственной документации является судебно-следственная документация. Эта источниковая группа представлена архивными материалами двух учреждений: Управления специальных судов МЮ СССР и Судебной коллегии по делам лагерных судов Верховного суда СССР. Документы названной группы впервые вводятся в научный оборот. Особую ценность представляют годовые и квартальные статистические отчеты специальных лагерных судов ИТЛ и колоний; докладные записки о работе лагерных судов; материалы по обобщению судебной и карательной практики; переписка лагерных судов с администрацией ГУЛАГа и другими вышестоящими инстанциями; материалы ревизий лагерных судебных учреждений; кассационные жалобы, протесты, документы надзорного производства; следственные дела по контрреволюционным и иным преступлениям, совершенным в лагерях и колониях; приговоры лагерных судов; обзоры некоторых конкретных судебных дел и многое другое. Названная группа документов позволяет выявить специфику организации и деятельности специальных лагерных судов, определить их место и роль в системе советского правосудия.

В ходе архивных изысканий, проведенных автором в бывших партийных архивах, удалось обнаружить большой комплекс партийных документов и материалов, составивших ценную группу источников по изучаемой проблеме.

Довольно много документов по теме исследования содержится в фонде № 89 РГАНИ, составленном из ксерокопий документов, рассекреченных Специальной комиссией по архивам при Президенте Российской Федерации, извлеченных из ранее закрытых фондов и архивов по запросам Конституционного суда РФ в связи с рассматривавшимся там

«делом КПСС»140. В эту коллекцию документов попали материалы из архива Политбюро ЦК КПСС (ныне Архив Президента РФ), из архива Секретариата ЦК КПСС (ныне РГАНИ), из Центрального архива ФСБ, а также из ряда других государственных архивохранилищ. Эти материалы, наряду с прочим, выявляют руководящую роль коммунистической партии и высшего партийного руководства в проведении политики массовых репрессий; освещают процедуру выработки и принятия антиконституционного законодательства, служившего нормативной базой политических репрессий; отражают так называемый процесс «восстановления социалистической законности», начавшийся после смерти Сталина; раскрывают характер взаимоотношений высших партийных органов с органами государственной безопасности и внутренних дел.

Наиболее высоким информационным потенциалом обладают материалы Административного отдела ЦК КПСС, образованного 10 июля 1948 г. в соответствии с постановлением Политбюро ЦК. Структура отдела, как и его название, неоднократно менялись, но независимо от этих перемен в компетенцию отдела всегда входили, в частности, вопросы государственной безопасности, внутренних дел, юстиции и прокуратуры. Документы Административного отдела находятся на секретном хранении в РГАНИ, что исключает их прямое цитирование со ссылками на источник информации. Автор данного исследования на основании специального допуска к работе с секретными делами названного отдела имела возможность подробно изучить весь комплекс документов по теме монографии. Это помогло правильнее понять механизм политических репрессий, точнее определить место и роль ГУЛАГа в экономической и политической жизни страны, а также позволило оценить полноту и степень достоверности многих материалов из других групп источников.

В фондах ЦАОПИМ удалось обнаружить исключительно ценный комплекс документов и материалов, раскрывающих деятельность партийных, комсомольских и профсоюзных организаций НКВД-МВД и ГУЛАГа. В работе использованы материалы из фондов парткома НКВД-МВД СССР за период с 1934 по 1957 г.; политотдела исправительно-трудовых лагерей и колоний Управления МВД Московской области; политотдела Ваковского ИТЛ, а также архивные материалы первичных парторганизаций (колоний, лагерных отделений, лагпунктов). В названных фондах наряду с партийными материалами хранятся документы комсомольских отделений и частично профсоюзных организаций (с 1 января 1938 г. профсоюзная организация в НКВД была ликвидирована).

Видовой состав этой группы документов представлен протоколами и стенограммами партийных конференций НКВД-МВД, которые проводились на правах районных партконференций; стенограммами отчетно-выборных собраний ГУЛАГа, протоколами закрытых и общих партийных собраний всех организационных структур наркомата – министерства, в том числе главных лагерно-производственных управлений; стенограммами совещаний партийно-хозяйственного актива МВД; докладными записками, справками, отчетами и другой текущей документацией партийных организаций всех уровней.

Информационная емкость источников названной группы различна. Наряду с такими документами, как, например, «Отчет о работе партийного комитета Главного управления государственной безопасности за май 1937 – май 1938 гг.», насыщенного уникальными сведениями, многие материалы имеют достаточно ограниченное информационное значение. В целом, партийная документация содержит довольно много разнообразной информации по вопросам производственной деятельности НКВД-МВД, по кадровому составу, об условиях труда и быта заключенных и т.д.

Особая ценность партийных документов и материалов заключается в том, что эти источники передают колорит эпохи, они насыщены так называемой «критикой и самокритикой», в них присутствуют «живые люди» с их делами и заботами. Многие протоколы и стенограммы партийных собраний содержат яркие характеристики работников органов внутренних дел и госбезопасности. Определенный интерес, например, вызывают протокольные записи коллективной «проработки» B.C. Абакумова на ранних стадиях его карьеры и другие аналогичные документы.

Высокая репрезентативность партийных документов и материалов как исторических источников объясняется, прежде всего, той главной, определяющей ролью, какую играли партийные организации и политотделы в жизни ГУЛАГа. Основная часть источников этой группы носит полуофициальный характер и в силу этого служит хорошим дополнением к документам официального делопроизводства.

Неотъемлемой частью источниковой базы монографии являются статистические источники. В работе используется, преимущественно, ведомственная статистика двух государственных органов: НКВД-МВД СССР и МЮ СССР. Основным источником установления численности и состава заключенных являются документы Учетно-распределительного отдела ГУЛАГа НКВД-МВД, в которых содержится большой объем статистических сведений за длительный хронологический период. Значительная часть этих сведений к настоящему времени опубликована.

На протяжении десятилетий вопрос о численности и составе заключенных занимал ключевое место в западной, а потом и российской историографии. Кто-то из авторов образно назвал лагерную статистику «полем боя» и был по-своему прав. Сведения о численности репрессированных и осужденных являются едва ли не главным предметом спора между теми, кто пытается, если не оправдать ГУЛАГ, то представить его всего лишь системой исправительных учреждений, где содержались преимущественно уголовные преступники, и их оппонентами, которые видят в ГУЛАГе, прежде всего, систему жесточайшего подавления личности и принудительного труда. До открытия архивов противоречивость оценок и суждений о численности и составе заключенных обусловливалась, в первую очередь, недостаточной репрезентативностью источниковой базы. Идеологические пристрастия авторов не имели существенного значения. Казалось, открытие архивов положит конец спорам, но этого не произошло.

Причина, по которой до настоящего времени не прекращается полемика по поводу лагерной статистики, кроется не только в желании отдельных авторов преуменьшить или преувеличить масштабы сталинского террора. Для продолжения дискуссии имеются более объективные причины, главная из которых – это те противоречия, ошибки и расхождения, которые выявляются при анализе официальных статистических сведений.

Как-то во время работы Правительственной комиссии по сдаче и приему дел Министерства юстиции в 1948 г. председатель комиссии Л.З. Мехлис спросил выступавшего с отчетом начальника Отдела судебной статистики Б.Н. Хлебникова: а честные ли у них цифры? На что статистик с большим стажем ответил: «Иногда не совсем честные... Статистика – это зеркало, но в данном случае, это зеркало весьма мутное и иногда кривое. Объясняется это тем, что статистика может опираться только на хорошо поставленный первичный учет, на культурное состояние делопроизводства, на добросовестное отношение к отчетным документам, на дисциплинированное отношение тех лиц, которые собирают этот материал...»141 Ни одно из вышеназванных условий в ГУЛАГе, как известно, не соблюдалось.

Не будем сейчас говорить о фактах сознательного искажения отчетности, хотя они тоже случались, особенно на местах. Так, В. Берлинских, исследуя лагерную статистику, пришел в процессе изучения Вятлага к выводу, что «не всем этим цифрам можно доверять. Многие лагеря выводили отчетность, ориентируясь на плановые цифры, искусно сводя в бумагах концы с концами»142.

Речь в данном случае пойдет о других проблемах. Часто неверные статистические сведения являлись результатом элементарной неграмотности лагерных кадров. Например, выборочная проверка данных Учетно-распределительного отдела ГУЛАГа об общей численности той или иной группы заключенных, проведенная авторами справочника «Система исправительно-трудовых лагерей в СССР...», показала, что суммирование выполнено с ошибками более чем в половине случаев (!) «Естественно предположить, – заключают авторы, – что исполнители на местах были не более квалифицированными, чем сотрудники центрального аппарата»143.

В процессе подготовки рукописи книги автору приходилось работать с документами, в которых учетчик путал численность работавших заключенных с общим количеством отработанных человеко-дней. О таком невероятном искажении отчетности удалось догадаться, только когда встретилась запись, что «в декабре вне лагеря работало 1312 1/2 мужчин"144.

Встречались деловые бумаги, в которых некорректно смешивались понятия «годовой» и «среднемесячный». Например, в одной из секретных справок за подписью начальника ГУЛАГа Наседкина сообщалось, в частности, что в 1942 г. умерло 352 560 человек, или 2,08%, в 1943 г. – 267 807 человек, или 1,87%. Эти сведения в том виде, как они представлены в архивном документе, позволяют сделать вывод, что в 1942 г. в ГУЛАГе было около 17 млн заключенных, а в 1943 г. – 14,3 млн. Именно к такому выводу приходит А.В. Антонов-Овсеенко, анализируя этот документ145. Причина заблуждений историка здесь кроется в том, что в справке указывается общее количество заключенных, умерших за год, и одновременно приводится число, характеризующее среднемесячный процент смертности. Это вовсе не процент от среднегодовой численности заключенных, как логично было бы предположить.

При использовании официальной лагерной статистики чрезвычайно важно знать методы подсчета, применявшиеся в ГУЛАГе. Так, в вышеназванном документе цифры уровня смертности рассчитаны по новой методике, введенной санитарным отделом ГУЛАГа в 1943 г. До этого (в 1931–1942 гг.) уровень смертности рассчитывался путем деления числа умерших за год на среднегодовую численность заключенных. Начиная с 1943 г. число умерших за год представлялось как сумма умерших за каждый месяц, которая делилась теперь на сумму среднемесячных показателей численности заключенных146.

Что давала новая методика подсчета уровня смертности? Поясним на примере вышеприведенного документа. По старой методике расчет строился следующим образом: число умерших в 1942 г. (352 560 человек) следовало разделить на среднегодовую численность заключенных (1412 500 человек) и умножить на 100, получался уровень смертности в 24,96%.

Новая методика предписывала: сумму умерших за год заключенных (352 560 человек) разделить на сумму среднемесячных показателей численности заключенных в 1942 г. (16 950 000 человек147) и умножить на 100, получался уровень смертности в 2,08% – т.е. ровно в 12 раз меньше, чем при существовавшей ранее методике подсчета.

Хитрая гулаговская статистика требует максимальной объективности, строгого критического анализа и, по возможности, перепроверки официальных статистических сведений путем обращения к другим источникам информации.

Многие годы основной и едва ли не единственной группой источников, доступной исследователям ГУЛАГа, были документы личного происхождения – мемуары, свидетельства и воспоминания очевидцев и участников событий, письма. Открытие архивов не уменьшило ценности источников личного происхождения, но дало объективную основу для их критической оценки. Документы личного и официального происхождения – это два прожектора, которые освещают объект исследования с двух противоположных точек. Применительно к истории ГУЛАГа, про них вряд ли можно сказать, что они дополняют друг друга, скорее наоборот, они опровергают друг друга, находятся в глубокой конфронтации, и в этом заключается одна из главных методологических трудностей их критического анализа. Например, из официальных документов следует, что в ГУЛАГе для заключенных существовала норма питания в 2000 калорий, повышенная в 1939 г. даже до 3000, однако ни в каких воспоминаниях мы не найдем хотя бы косвенного подтверждения этого факта. Напротив, очевидцы свидетельствуют (а высокая смертность и заболеваемость подтверждают их правоту), что калорийность лагерного питания находилась на крайне низком уровне и едва ли составляла даже половину от расчетных норм.

В качестве примера обратного характера, можно сослаться на многочисленные свидетельства мемуаристов, утверждавших, что в ГУЛАГе находилось до 10–12 млн и более заключенных. Между тем официальные документы, в том числе и финансово-бухгалтерского делопроизводства, неопровержимо доказывают, что единовременное число заключенных во всех местах лишения свободы никогда не превышало 3 млн человек, не считая спецпоселенцев.

Интерпретация источников личного происхождения, прежде всего мемуарной литературы, требует учета множества факторов, определяющих историческую ценность тех или иных лагерных воспоминаний. Решающее значение для их анализа имеют следующие факторы: личность автора, время и место написания воспоминаний, а также время и место их первого опубликования. Замечено, например, что в мемуарах иностранцев, бывших узников ГУЛАГа, внутрилагерная жизнь описывается, как правило, без какого-либо анализа, поверхностно, так, как цивилизованный человек описывает дикое непробудное варварство. Воспоминания многих иностранцев пропитаны физическим отвращением к жизни в советских лагерях и полны физиологических подробностей (особое внимание уделяется фактам гомосексуализма и т.п.)148. Такое освещение лагерной жизни нехарактерно для воспоминаний, написанных нашими соотечественниками или иностранцами, оставшимися жить в России. Многие из них, наоборот, пытаются скрасить грубость лагерного быта мягким юмором и проявляют удивительное понимание человеческих характеров. В этом отношении очень характерно автобиографическое повествование австрийца П.З. Деманта149.

До начала 1960-х годов все лагерные мемуары издавались только за границей, они носили, как правило, ярко выраженный антисоветский характер, и преследовали не столько аналитические цели, сколько разоблачительные. Многие описываемые события явно искажались в политических целях. В историографии до настоящего времени отсутствует какой-либо анализ этого мощного пласта мемуарной литературы по истории ГУЛАГа.

В СССР бывшие заключенные взялись за воспоминания в годы хрущевской «оттепели», когда чуть-чуть ослабла политическая цензура, отпустил страх. Большинство авторов были из одной социальной среды – представители интеллигенции или партийной номенклатуры. Их мемуары, успевшие выйти в СССР или изданные потом в самиздате, сливались, по словам историка И. Щербаковой, в один гипертекст, что было обусловлено временем написания и социальной однородностью этих мемуаров150.

Советское руководство, с одобрением относившееся к публикации воспоминаний о революции, о войне и т.п., отнюдь не стремилось к отражению в мемуарах реальной истории, и уж тем более не видело необходимости сохранять память о лагерном прошлом. Никаких официальных запретов на такие публикации, разумеется, не было. Но когда в Западной Германии в эмигрантском журнале «Посев» и в некоторых других зарубежных изданиях началась публикация «Колымских рассказов» В.Т. Шаламова, от 65-летнего писателя, для которого память о лагере была священна и неприкосновенна, потребовали подписать «отказное» письмо.

23 февраля 1972 г. «Литературная газета» опубликовала за подписью Шаламова так называемое письмо в редакцию, в котором клеймились «белогвардейские» «зловонные» издания, «ведущие постыдную антисоветскую деятельность». Кончалось письмо Шаламова самоубийственным заявлением: «Проблематика «Колымских рассказов» давно снята жизнью, и представлять меня миру в роли подпольного антисоветчика, «внутреннего эмигранта» господам из «Посева» и «Нового журнала» и их хозяевам не удастся!»151 Черная рамка письма делала его похожим на некролог.

В конце 1980-х годов развитие исторических событий показало, что проблематика «Колымских рассказов» вовсе не снята жизнью, а наоборот – остро востребована. О своем лагерном прошлом стали вспоминать многие известные люди (Д.С. Лихачев, О.В. Волков, Г.С. Жженов, В.Я. Дворжецкий и др.152), которые никогда раньше на эту тему публично не выступали. Впервые в России был напечатан «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург153, ходивший по всей стране в бесчисленных самиздатовских копиях еще на рубеже 1960-х годов. Стали издаваться тематические сборники воспоминаний, по-

священные отдельным лагерям, женщинам в ГУЛАГе154 и т.д. В течение нескольких лет лагерная тема не сходила со страниц газет и журналов. Активной систематической публикацией мемуаров бывших заключенных занялись московское историко-литературное общество «Возвращение» и общество «Мемориал», до настоящего времени продолжают издаваться воспоминания узников ГУЛАГа во «Всероссийской мемуарной библиотеке» А.И. Солженицына155.

Музей и общественный центр им. Андрея Сахарова в рамках программы «Память о бесправии» подготовил и выпустил в 2003 г. компакт-диск «Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы». На диске размещены электронные версии 690 текстов, изданных с 1921 по 2002 г. на русском языке в России и за рубежом. Каждое мемуарное произведение сопровождается биобиблиографической справкой об авторе воспоминаний и сохранившимися фотографиями.

Первую попытку разбора лагерных мемуаров предпринял писатель М. Кораллов156. Он отмечает, что современные авторы, работающие в этом жанре, все чаще допускают сознательные искажения событий, теперь уже не столько в политических, сколько в личных целях. Попав в лагерь лейтенантом, в мемуарах бывший заключенный уже числит себя майором и т.д. «Зэки врут больше, чем рыболовы и чем охотники, – пишет М. Кораллов, – но относиться к этому надо психологически чутко. Желательно строго научно, поскольку явление социальное». Почему бывшие узники ГУЛАГа не разоблачают легенд, сочиненных своими друзьями по несчастью? Может быть, срабатывает лагерное правило: «не любо – не слушай, а врать не мешай» ? Как бы там ни было, но трудно не согласиться с выводом М. Кораллова о том, что давно наступила пора выверять мемуары зэков данными историко-архивными, а архивные сведения – мемуарами бывших узников, «иначе достоверной картины XX века нам не видать»157.

В числе источников личного происхождения в монографии использованы также лагерные письма. Они делятся на две группы. Первая группа – это так называемые «письма во власть», т.е. письма заключенных в высшие партийные органы, в редакции газет, знаменитым людям Советского Союза и т.д., в которых осужденные добиваются справедливости, как правило, не для себя лично, а справедливости «вообще». Большинство таких источников хранятся в бывших партийных архивах, некоторые опубликованы. Вторую (очень немногочисленную) группу эпистолярного наследия ГУЛАГа составляет частная переписка. По разным причинам эти письма долго не хранились. Некоторые из них опубликованы158.

Особую группу среди источников личного происхождения составляет так называемая «товарищеская» переписка, т.е. переписка высшего руководства страны, сохраняющая наряду с сугубо деловым содержанием элементы частной товарищеской переписки159. Это очень информативный и репрезентативный источник. Публикуемые документы содержат уникальную информацию по многим вопросам внутренней жизни страны, в частности, раскрывают механизм принятия некоторых законодательных актов, освещают процесс выработки карательной политики и т.д.

Оценивая состояние источниковой базы по истории ГУЛАГа, можно выразить уверенность, что она позволяет автору вести научный дискурс по проблеме ГУЛАГа объективно и достоверно.

Глава вторая. Нормативная база политических репрессий

Сущность юридического понятия «политические репрессии» впервые определил Закон Российской Федерации «О реабилитации жертв политических репрессий». Этот уникальный, не имеющий аналогов в истории права закон был принят 18 октября 1991 г. Статья 1 Закона о реабилитации устанавливала: «Политическими репрессиями признаются различные меры принуждения, применяемые государством по политическим мотивам, в виде лишения жизни или свободы, помещения на принудительное лечение в психиатрические лечебные учреждения, выдворения из страны и лишения гражданства, выселения групп населения из мест проживания, направления в ссылку, высылку и на спецпоселение, привлечения к принудительному труду в условиях ограничения свободы, а также иное лишение или ограничение прав и свобод лиц, признававшихся социально опасными для государства или политического строя по классовым, социальным, национальным, религиозным или иным признакам, осуществлявшееся по решениям судов и других органов, наделявшихся судебными функциями, либо в административном порядке органами исполнительной власти и должностными лицами»160.

С первых дней советской власти в недрах государственной системы начал оформляться метафорический список «врагов народа». На основании нормативных актов в него включались как отдельные лица, так и определенные группы населения, представлявшие по той или иной причине опасность для нового строя. Неуклонно расширяющийся список включал: «хищников, мародеров, спекулянтов», «чиновников, саботирующих работу», членов партии кадетов, корниловцев, калединцев, правых социалистов-революционеров, меньшевиков и много других групп и лиц, оппозиционных большевистскому режиму.

Летом 1918 г. репрессии по политическим мотивам стали массовым явлением, превратившись в откровенный террор. Многие современники считали проявление красного терроpa не столько признаком силы, сколько слабости и страха. Отчасти они были правы. Действительно, чем неустойчивее и ненадежнее было положение большевиков, тем беспощаднее они относились к своим врагам. Однако дело заключалось не только в неблагоприятной политической или военной конъюнктуре, революционный террор имел солидную теоретическую базу. «Когда нас упрекают в жестокости, – говорил Ленин, обращаясь к чекистам, – мы недоумеваем, как люди забывают элементарнейший марксизм»161. Большевики воспринимали политический террор как нечто естественное, имманентно присущее каждой революции. «Террор вытекает из природы революции, – писал Л.Д. Троцкий, – цель (социализм) при известных условиях его оправдывает. Кто отказывается принципиально от терроризма, т.е. от мер подавления и устрашения по отношению к ожесточенной и вооруженной контрреволюции, тот должен отказаться от революционной диктатуры... и ставит крест на социализме»162. Все директивы большевистского руководства основаны на их внутреннем убеждении, что «устрашение есть могущественное средство политики». Расправиться с врагом так, «чтобы все на годы запомнили"163, – вот лейтмотив многих ленинских указаний в отношении политических противников.

Официальный нормативный акт о красном терроре был принят 5 сентября 1918 г. Заслушав доклад Дзержинского о деятельности ВЧК, Совнарком пришел к выводу, что «необходимо обеспечить Советскую Республику от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях, что подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам»164. Этот правительственный акт, опубликованный в «Известиях ВЦИК» только 10 сентября 1918 г., когда террор уже принял массовый характер, давал «законное» основание для репрессий против неопределенно широкого круга лиц. В категорию «классовых врагов» мог попасть в силу происхождения, профессии, партийной принадлежности, родственных связей и т.п. практически любой человек.

Террористическая деятельность ВЧК направлялась не только и не столько правительственными постановлениями, сколько секретными директивами собственного ведомства. Приказ ВЧК о красном терроре, принятый 2 сентября 1918 г., т.е. за три дня до официального постановления СНК, предписывал в одних случаях арестовать, а в других расстрелять целый ряд различных категорий граждан, среди которых были и лидеры оппозиционных партий, и заложники, и бывшие исправники, и даже провинившиеся рабочие165.

По данным бюро печати НКВД, только в сентябре 1918 г. (по учтенным приговорам) было расстреляно 2732 человека, из них по политическим мотивам – 2621, в том числе 733 заложника166. Вопрос об общем количестве жертв красного террора до настоящего времени остается открытым. В средствах массовой информации, научной и даже учебной литературе часто называется число 1,7 млн человек. Такое количество жертв (точнее: 1 766 118 человек) выявила в конце 1919 г. комиссия Деникина, созданная с целью определить численность лиц, убитых в 1918–1919 гг. в ходе красного террора. Современные исследователи считают, что названное число жертв красного террора «не имеет никаких научных оснований», что «установить точные цифры погибших в ходе красного или белого террора не представляется возможным»167. Об этом же писал еще в 1923 г. С.П. Мельгунов. Посвятив выяснению вопроса о численности жертв десятки страниц в книге «Красный террор в России: 1918–1923», историк пришел к выводу: «Кровавая статистика, в сущности, пока не поддается учету, да и вряд ли когда-нибудь будет исчислена. Когда публикуется, может быть, лишь одна сотая расстрелянных, когда смертная казнь творится в тайниках казематов, когда гибель человека подчас не оставляет никакого следа – нет возможности и историку в будущем восстановить подлинную картину действительности (...) История будет всегда стоять до некоторой степени перед закрытыми дверями в царство статистики «красного террора». Имена и число его жертв мы не узнаем»168.

Заявления партийных лидеров, в том числе и Ленина, о том, что насилие в форме террора навязано большевикам контрреволюционными силами и является временным методом борьбы, были не более чем партийной пропагандой и не соответствовали действительности. Взгляд на террор, репрессии, принуждение как на максимально эффективные средства решения многих политических и даже экономических задач нашел отражение и в сфере законодательства, в частности, при выработке в 1922 г. первых советских кодексов.

Разработкой нового гражданского и уголовного законодательства занимался Наркомат юстиции. Задачи этого комиссариата в условиях новой экономической политики глава советского правительства определял следующим образом: «Усиление репрессии против политических врагов Соввласти и агентов буржуазии... проведение этой репрессии ревтрибуналами и нарсудами в наиболее быстром и революционно-целесообразном порядке; обязательная постановка ряда образцовых... процессов... воздействие на нарсудей и членов ревтрибуналов через партию в смысле улучшения деятельности судов и усиления репрессии...» Ленин указывал наркому юстиции Д.И. Курскому, что долг НКЮ «перетряхнуть нарсуды и научить их карать беспощадно, вплоть до расстрела, и быстро (...) карать не позорно-глупым, «коммунистически-тупоумным» штрафом в 100–200 миллионов, а расстрелом..."169 Цитируемое здесь когда-то чрезвычайно секретное письмо Ленина, направленное 20 февраля 1922 г. Курскому в связи с подготовкой первого Гражданского кодекса РСФСР, определяло стратегию правового регулирования новых хозяйственных правоотношений. Ставка в этой стратегии, как видим, делалась исключительно на усиление репрессии, причем репрессии политического толка.

Еще большую непримиримость и беспощадность к политическим противникам Ленин проявил при знакомстве с проектом первого российского уголовного кодекса. В записке Курскому от 15 мая 1922 г. он рекомендовал «расширить применение расстрела» за контрреволюционные посягательства на советскую власть и предложил добавить к шести статьям, предусматривавшим применение высшей меры наказания, еще шесть других. В их числе были статьи об агитации и пропаганде, о самовольном возвращении из-за границы, об ответственности за действия против революционного движения при царском строе и др.170

Через день, 17 мая, Ленин направил наркому юстиции набросок дополнительного параграфа уголовного кодекса. Основную мысль своего дополнения председатель Совнаркома сформулировал следующим образом: «Открыто выставить принципиальное и политически правдивое (а не только юридически-узкое) положение, мотивирующее суть и оправдание террора, его необходимость, его пределы»171.

Далее Ленин разъяснял: «Суд должен не устранить террор; обещать это было бы самообманом или обманом, а обосновать и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и без прикрас. Формулировать надо как можно шире, ибо только революционное правосознание и революционная совесть поставят условия применения на деле, более или менее широкого». В предложенном дополнении говорилось, что «пропаганда, или агитация, или участие в организации, или содействие организациям», способные объективно оказать помощь международной буржуазии, должны караться «высшей мерой наказания, с заменой, в случае смягчающих вину обстоятельств, лишением свободы или высылкой за границу»172.

Нетрудно разглядеть в ленинском дополнении основу будущей печально известной статьи 5810 (антисоветская агитация и пропаганда), по которой были осуждены сотни тысяч людей. Активно использовали разработчики статей о контрреволюционных преступлениях и ленинские рекомендации «формулировать как можно шире».

Уголовный кодекс РСФСР вступил в действие 1 июня 1922 г. Это был первый кодифицированный уголовно-правовой акт, содержащий юридические формулировки контрреволюционных преступлений. Глава I «Государственные преступления» открывала Особенную часть УК РСФСР и содержала два раздела: «О контрреволюционных преступлениях» (статьи с 57 по 73) и «О преступлениях против порядка управления» (статьи с 74 по 104). В 57-й статье в пропагандистском духе (автором части формулировки был Ленин) давалось общее определение контрреволюционного преступления, под которым понималось всякое действие, направленное на свержение советской власти. Другие статьи первого раздела описывали признаки 16 конкретных составов контрреволюционных преступлений. Вопреки требованию Ленина, статья об антисоветской пропаганде и агитации (ст. 69) предусматривала расстрел только при чрезвычайных обстоятельствах, в обычных же условиях это преступление каралось лишением свободы на срок не ниже трех лет со строгой изоляцией. Участие в любых контрреволюционных организациях (ст. 60–63), в соответствии с требованием Ленина, каралось расстрелом, а при смягчающих обстоятельствах – лишением свободы.

Новый УК повышал предел наказания лишением свободы до 10 лет. Ранее, по декрету СНК РСФСР от 21 марта 1921 г., максимальный срок лишения свободы не мог превышать 5 лет173.

Высшая мера наказания (расстрел) применялась только по делам, находящимся в производстве революционных трибуналов. По новому Уголовно-процессуальному кодексу (УПК РСФСР), вступившему в силу 1 августа 1922 г., все дела о контрреволюционных преступлениях, а также дела о правонарушениях религиозного характера (по ст. 119 УК РСФСР), подлежали исключительному ведению революционных трибуналов.

Кодификация уголовного права не устранила применения репрессий в административном порядке. 10 августа 1922 г. ВЦИК постановил: «В целях изоляции лиц, причастных к контрреволюционным выступлениям... в тех случаях, когда имеется возможность не прибегать к аресту, установить высылку за границу или в определенные местности РСФСР в административном порядке»174. На основании этого документа была осуществлена насильственная высылка за границу и в северные районы страны многих выдающихся российских ученых и деятелей культуры, чьи взгляды и мировоззрение расходились с большевистской идеологией.

В специальной инструкции НКВД от 3 января 1923 г. указывалось: «Административная высылка применяется к лицам, пребывание коих в данной местности (и в пределах РСФСР) представляется по их деятельности, прошлому, связи с преступной средой, с точки зрения охраны революционного порядка, опасным»175. Речь не шла о лицах, совершивших какое-либо преступление, это было наказание без вины. Самовольное возвращение в РСФСР высланного за границу каралось по суду расстрелом. Инструкция предусматривала три вида административной высылки: из данной местности с воспрещением проживания в других определенных пунктах РСФСР, из данной местности в определенный район РСФСР, высылка за границу. В советской карательной практике наиболее часто применялся второй вид высылки, представлявший, по сути, ссылку. За годы советской власти этому виду наказания по суду и в административном порядке подвергались не только отдельные граждане и социальные группы, но и целые народы. По подсчетам российского ученого П.М. Поляна, насильственному переселению в пределах СССР с 1920 по 1952 г. подверглись 6 015 000 человек176. Историк А.В. Суслов придерживается мнения, что до начала войны число жертв депортаций составляло более 3,5 млн человек, а в 1941–1948 гг. на спецпоселение было отправлено еще около 3,5 млн человек177.

Законодательство о контрреволюционных преступлениях не оставалось неизменным. Вносимые поправки и дополнения использовали, как правило, расплывчатую терминологию, неопределенные формулировки, расширяли круг лиц, подлежащих юридической ответственности, усиливали санкции. Суть этих законодательных трансформаций хорошо видна на примере изменений и дополнений, которые ВЦИК внес 10 июля 1923 г. в ст. 57 УК РСФСР. В первоначальной редакции этой статьи говорилось, что контрреволюционным признается действие, направленное на свержение советской власти. В новой редакции речь шла уже о том, что «контрреволюционным признается всякое действие, направленное к свержению, подрыву или ослаблению» советской власти. Такая формулировка существенно расширяла ответственность, а юридически неопределенные термины "подрыв" и «ослабление» позволяли толковать их совершенно произвольно. Кроме того, ст. 51 была дополнена второй частью: «Контрреволюционным признается также и такое действие, которое, не будучи непосредственно направлено на достижение вышеуказанных целей, тем не менее, заведомо для совершившего деяние, содержит в себе покушение на основные политические или хозяйственные завоевания пролетарской революции»178. Это дополнение позволяло признавать многие хозяйственные и должностные преступления контрреволюционными, хотя совершившие их лица никогда не имели прямых намерений ни свергнуть, ни подорвать, ни ослабить советскую власть.

31 октября 1924 г. ЦИК СССР принял «Основные начала уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик»179, в соответствии с которыми строилось все последующее советское уголовное законодательство вплоть до конца 1958 г. «Основные начала» различали две категории преступлений: «а) направленные против основ советского строя, установленного в Союзе ССР волею рабочих и крестьян, и потому признаваемые наиболее опасными; б) все остальные преступления». За первые преступления в законе определялся предел, ниже которого суд не мог назначить меру наказания, по всем остальным преступлениям в законе определялся лишь высший предел. Вполне понятно, что политические преступления относились к числу первых, в качестве высшей меры наказания за них мог назначаться расстрел.

По поводу целей наказаний в документе говорилось: «Задач возмездия или кары уголовное законодательство Союза ССР и союзных республик себе не ставит. Все меры социальной защиты должны быть целесообразны и не должны иметь целью причинение физического страдания и унижения человеческого достоинства»180. Это положение Закона было не более чем правовой демагогией, но именно на него ссылались в своих жалобах осужденные, когда писали в высшие судебные инстанции о неимоверных физических страданиях и унижениях человеческого достоинства, которым они целенаправленно подвергались в местах лишения свободы.

С 1 января 1927 г. вводился в действие Уголовный кодекс РСФСР в новой редакции 1926 г. Контрреволюционные преступления, определенные в статьях 581–5818, были выделены в отдельную главу. Текст статей претерпел лишь небольшие редакционные изменения. Кроме того, в эту главу перешла из главы «О нарушении правил об отделении церкви от государства» бывшая статья 119 об использовании религиозных предрассудков в целях свержения советской власти, ставшая статьей 5814.

25 февраля 1927 г. ЦИК СССР утвердил для включения в кодексы союзных республик «Положение о преступлениях государственных (контрреволюционных и особо для Союза ССР опасных преступлениях против порядка управления)»181. Первый раздел «О преступлениях контрреволюционных» содержал статьи с 1 по 14. Положение сохраняло с небольшими изменениями общее определение контрреволюционного преступления (ст. 1) и описание его конкретных составов (ст. 2–14). В отдельную статью выделялось оказание помощи международной буржуазии (ст. 4), более широко формулировались статьи о пропаганде и агитации (ст. 10), контрреволюционном саботаже (ст. 14); добавился состав недонесение о контрреволюционном преступлении (ст. 12).

Названное Положение вошло в уголовные кодексы всех союзных республик и действовало с изменениями и дополнениями до конца 1958 г. Этот документ имел основополагающий характер, являлся юридической базой для применения политических репрессий.

В УК РСФСР соответствующие изменения были внесены 6 июня 1927 г. В действие вводилась глава I «Преступления государственные», которая подразделялась на две части: контрреволюционные преступления (ст. 581–5814) и особо для Союза ССР опасные преступления против порядка управления (ст. 591–5913). Четырнадцать пунктов ст. 58 соответствовали статьям Положения о преступлениях государственных. В дальнейшем их число не менялось. В уголовных кодексах союзных республик соответствующие статьи имели другую нумерацию, но их содержание и применение везде было одинаковым.

Политический режим 1920-х годов обусловил появление таких неологизмов, которые вряд ли могли бы появиться в демократическом обществе, например: лишенцы, невозвращенцы и др. Новое слово «лишенцы» стало обозначать людей, лишенных советской властью избирательных прав. Нормативной базой для ограничения политических прав части населения служила сначала Конституция РСФСР 1918 г. (ст. 65), затем Конституция РСФСР 1925 г. (ст. 69). В ноябре 1926 г. ВЦИК утвердил «Инструкцию о выборах городских и сельских Советов и о созыве съездов Советов», которая на основании классовых и социальных признаков существенно расширяла круг лиц, лишенных избирательных прав. В 1927 г. в СССР в сельской местности было 3,6% «лишенцев», в городах – 7,7%, в 1929 г. избирательных прав лишили еще большее число граждан: на селе процент «лишенцев» увеличился до 4,1, в городах – до 8,6182. Лишение избирательных прав влекло за собой (особенно в конце 1920-х годов) значительное ухудшение материального положения «лишенцев». Как правило, как только человек оказывался в списках «лишенцев», его увольняли с работы, исключали из профсоюза, могли выселить его семью, повышали налоги, а в 1930-е годы лишали продуктовых карточек, автоматически поражали в правах членов его семьи, исключали детей из школ и вузов. «Вместе с тем, – считает историк М. Саламатова, – большинство «лишенцев» ни по происхождению, ни по социальному положению не принадлежали к «эксплуататорским классам». В принципе, они не были и политическими противниками большевиков (лишь незначительная часть принадлежала к оппозиционным партиям), и, следовательно, в огромном большинстве не могли считаться «врагами» советской власти»183.

Как правило, не считали себя врагами и те, кто, попав за границу по служебным делам, отказался вернуться в СССР. С проблемой «невозвращенцев» социалистическая Родина столкнулась уже в начале 1920-х годов. 11 мая 1922 г. по учреждениям Народного комиссариата иностранных дел был разослан циркуляр за подписью наркома Г.В. Чичерина. В нем говорилось, что ввиду повторяющихся случаев «самовольного ухода» служащих из заграничных органов НКИД и выхода их без разрешения из российского гражданства, разъяснить им, что эти «нарушения лояльности» по отношению к РСФСР вызовут репрессии по отношению к их семьям и ближайшим родственникам, находящимся на территории РСФСР. Содержание этого циркуляра объявлялось служащим под расписку184.

На протяжении всех лет существования СССР руководство страны так и не смогло примириться с мыслью, что кто-то мог сознательно предпочесть капиталистический строй социалистическому и добровольно покинуть советское государство. «Невозвращенцы» были весьма нежелательным политическим явлением, которое хотя и не носило массового характера, но заметно подрывало репутацию «первого в мире государства рабочих и крестьян». Серьезную озабоченность по этому поводу высказал на XVI съезде ВКП(б) Г.К. Орджоникидзе. Он привел в своем докладе следующие цифры: в 1926 г. торговый аппарат СССР за границей имел 38 невозвращенцев, в 1927 г. – 26, в 1928 г. – 32, в 1929 г. – 65, в течение первого полугодия 1930 г. из-за границы не вернулись 43 человека185. Это позволило Орджоникидзе охарактеризовать торговый заграничный аппарат как «один из худших».

Кроме всего прочего, бегство граждан СССР за границу обесценивало главную меру социальной защиты, предусмотренную Основными началами уголовного законодательства, – «объявление врагом трудящихся с лишением гражданства Союза ССР и изгнанием из пределов Союза ССР навсегда» (расстрел считался лишь временно высшей мерой социальной защиты).

Пресечь политически вредное явление советская власть пыталась, как всегда, с помощью репрессий. 21 ноября 1929 г. Президиум ЦИК СССР принял постановление, которое предписывало рассматривать отказ гражданина СССР вернуться в пределы СССР «как перебежку в лагерь врагов рабочего класса и крестьянства и квалифицировать как измену». Лица, отказавшиеся вернуться в Союз ССР, объявлялись вне закона. Это влекло за собой конфискацию имущества осужденного и расстрел через 24 часа после удостоверения его личности. Имена объявленных вне закона «невозвращенцев» подлежали сообщению всем органам советской власти и органам ГПУ. Закону придавалась обратная сила, т.е. он распространялся и на тех лиц, которые совершили указанное деяние до принятия названного закона186. Так в реестре государственных преступлений появился новый состав контрреволюционного преступления, подсудного Верховному суду СССР.

Чаще всего за границей оставались сотрудники дипломатических служб и торговых представительств, крупные хозяйственные работники, агенты ОГПУ-НКВД, сотрудники аппарата ЦК ВКП(б), реже – ученые. Главной причиной, заставлявшей людей покидать Родину, было нежелание жить в атмосфере постоянной слежки, доносительства, угрозы ареста, день ото дня усиливавшейся сталинской диктатуры. В число «невозвращенцев» едва не попал нарком Г.В. Чичерин, более полутора лет лечившийся на курортах Германии. Чичерин, будучи несогласным с курсом сталинского руководства, всячески затягивал свое возвращение в СССР, решив, по-видимому, остаться в эмиграции. Но жесткий нажим Сталина и угроза репрессий на основании нового Закона заставили больного наркома 6 января 1930 г. вернуться в Москву187.

Политическая травля научно-технической интеллигенции, массовые аресты специалистов («вредителей») в конце 1920-х годов не прибавляли оптимизма русской интеллигенции, добросовестно трудившейся на благо Отечества. В 1930 г. в политической эмиграции остался выдающийся ученый-химик, руководитель ряда советских научно-технических учреждений, лауреат премии им. В.И. Ленина за 1927 г., академик В.Н. Ипатьев. Проанализировав свои перспективы в СССР (он был, кроме всего прочего, генерал-лейтенантом царской армии), Ипатьев решил не искушать судьбу и продолжить свою научную работу в США. Угрозы со стороны советского руководства не возымели должного действия. Ученый не вернулся на Родину, это спасло ему жизнь и позволило впоследствии сделать ряд научных открытий мирового уровня.

В том же, 1930 г., не вернулся из поездки во Францию организатор отечественной химико-фармацевтической промышленности, выдающийся ученый-химик, первый лауреат Ленинской премии (1926 г.) А.Е. Чичибабин, избранный в 1929 г. действительным членом Академии наук СССР. Тогда же политическим эмигрантом стал Н.В. Вольский (Н. Валентинов), многолетний сотрудник ВСНХ, пришедший на работу в главный хозяйственный орган страны по приглашению В.И. Ленина. В числе «невозвращенцев» оказались многие замечательные российские граждане, которые любили свой народ, свою Родину, но не смогли примириться с политическим режимом правящей коммунистической партии.

Законодательная база советской репрессивной политики включала и такие нормативные акты, которые современные юристы склонны относить скорее к общеуголовным актам, нежели к политическим. В наши дни этот вопрос имеет особое значение, так как тесно связан с вопросом о реабилитации. По современному российскому законодательству, в частности, не признаются подвергшимися политическим репрессиям, а значит, не подлежат «автоматической» реабилитации лица, осужденные по закону от 7 августа 1932 г. (их заявления о реабилитации могут быть рассмотрены индивидуально в судебном порядке). Между тем и принятие и исполнение этого нормативного акта диктовались не столько уголовно-правовой ситуацией, сколько политической конъюнктурой. Это была юридическая форма политического насилия, которое по традиции определялось как борьба с «антисоветскими элементами», с «бывшими людьми», с «остатками умирающих классов» и т.д. Большевистское руководство игнорировало тот факт, что большинство населения к концу пятилетки находилось в условиях, близких к тем, которые в юриспруденции именуются «состоянием крайней необходимости». Покушаясь на чужую собственность (своей-то ни у кого не осталось), граждане инстинктивно пытались устранить опасность, угрожающую их существованию, за что и подвергались уголовному преследованию.

Постановление ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 г. «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности»188 было первым в ряду аналогичных актов, которые неоднократно принимались в последующие годы.

Инициатором принятия закона, устанавливавшего за расхищение социалистической собственности «драконовские социалистические меры» ответственности, был лично И.В. Сталин. Он не только идеологически обосновал необходимость издания такого закона, но и досконально разработал его содержание и структуру. Три пункта нового закона устанавливали меры судебной репрессии по делам о хищениях грузов на транспорте, о расхищении колхозного и кооперативного имущества и по делам «об охране колхозов и колхозников от насилий и угроз со стороны кулацких и других противообщественных элементов». Закон предписывал рассматривать людей, покушающихся на общественную собственность, как врагов народа и применять к ним в качестве меры судебной репрессии «расстрел с конфискацией всего имущества и с заменой при смягчающих обстоятельствах лишением свободы на срок не ниже десяти лет с конфискацией всего имущества». Всякое сопротивление насильственному объединению в колхозы приравнивалось к государственным преступлениям и каралось лишением свободы от пяти до десяти лет с заключением в концентрационный лагерь. Суровость репрессивных мер усугублялась запрещением применять амнистию к лицам, осужденным на основании данного закона. Это запрещение было отменено только 8 сентября 1953 г.

Сталин всячески подчеркивал политический характер «закона о расхитителях», прозванного в народе «законом о пяти колосках», называл его «основой революционной законности в настоящий момент». Именно он объявил воровство и хищения общественной собственности «контрреволюционными безобразиями». Подготавливая одну из жесточайших репрессивных акций против своего народа и, прежде всего, крестьянства, Сталин предпочел опереться на официальный законодательный акт, а не действовать привычными методами внесудебной расправы. Свое мнение по этому поводу И.В. Сталин изложил в письме Л.М. Кагановичу от 26 июля 1932 г. «Я думаю, – писал он, – нужно действовать на основании закона («мужик любит законность»), а не на базе лишь практики ОГПУ, при этом, понятно, что роль ОГПУ здесь не только не будет умалена, а – наоборот – будет усилена и «облагорожена» («на законном основании», а не «по произволу» будут орудовать органы ОГПУ)»189. Такое внимание Сталина к формальной стороне вопроса объяснялось достаточно просто: всего месяц назад, 25 июня 1932 г., ЦИК и СНК СССР приняли в связи с десятилетием организации прокуратуры постановление «О революционной законности». Дабы не входить в противоречие с самим собой, потребовалось дать репрессивным органам «легальное прикрытие» в форме закона. В дальнейшем Сталин не раз выступал поборником законности. Эту «причуду» диктатора исследователь советской юстиции П. Соломон объяснял так: «Закон мог не только служить тому, чтобы сделать террор менее заметным, но и служил инструментом политики Сталина. Далеко не каждая проблема должна была разрешаться с помощью грубой силы»190.

Выступая с «законодательными инициативами», Сталин всегда указывал, какие карательные меры следует применять в том или ином случае. Например, он рекомендовал летом 1932 г. своему фактическому заместителю по партии Л.М. Кагановичу и председателю СНК СССР В.М. Молотову «взять под строгое наблюдение деревню и всех активных проповедников против нового колхозного строя, активных проповедников идеи выхода из колхозов – изымать и направлять в концлагерь (индивидуально)». В другом случае Сталин указывал: «Что касается борьбы со спекулянтами и перекупщиками как на базарах и рынках, так и на селе, то здесь нужен специальный закон (и здесь лучше будет орудовать в порядке закона), который, ссылаясь на предыдущий закон о колхозной торговле, где говорится об искоренении перекупщиков и спекулянтов, предпишет органам ОГПУ высылать спекулянтов и перекупщиков в концлагерь сроком на 5–8 лет без права применения амнистии»191.

Юридическая сторона любого законодательного акта мало интересовала Сталина. Его не смущал, например, тот факт, что термин «концлагерь» был давно исключен из советского уголовного права и заменен термином «исправительно-трудовой лагерь». В законе для Сталина был важен, прежде всего, политический смысл, которым (а не буквой закона) и должны были руководствоваться исполнители. В своем письме Кагановичу от 11 августа 1932 г. Сталин писал по поводу закона от 7 августа 1932 г.: «Декрет об охране общественной собственности, конечно, хорош и он скоро возымеет свое действие. Также хорош и своевременен декрет против спекулянтов (он скоро должен быть издан192). Но всего этого мало. Нужно еще дать специально письмо-директиву от ЦК к партийным и судебно-карательным организациям о смысле этих декретов и способах проведения их в жизнь. Это совершенно необходимо»193.

Такое сопровождение всех государственных законодательных актов партийными и ведомственными директивами, инструкциями и разъяснениями было чрезвычайно характерно для советской правовой системы, именно это и отличало «социалистическую законность» от законности как таковой. Обращаясь к XVI съезду ВКП(б) Н.В. Крыленко, в тот период прокурор РСФСР, говорил: «Съезд должен указать, что революционная законность есть тот метод единообразного проведения указанных партией директив, который партия требует обязательно проводить от всех своих организаций по всей периферии снизу доверху»194. Предполагалось, что, реализовав свою волю в законе, партия не будет вмешиваться в судебный процесс и предрешать исход конкретных судебных дел. На практике все складывалось иначе. «Получилось, – сетовал в 1930 г. Крыленко, – что наш судебный аппарат на местах превратился кое-где в придаток административного механизма... Когда я был в Сибири, когда ездил по тюрьмам в порядке исправления перегибов, я спрашивал судей: зачем ты здесь вынес решение, которое не имеет отражения в обстоятельствах дела? Мне отвечали: я имел такое указание, такая была директива»195.

Повсеместное вмешательство партийного руководства всех уровней в судебную практику, определявшееся самим характером советского государства, дополнялось активным вторжением в судебную сферу различных ведомств. Выступавший на заседании правительственной комиссии в 1948 г. председатель Верховного суда СССР И.Т. Голяков отмечал: «Установилась порочная практика сопровождения инструкциями и разъяснениями почти каждого закона, и вместо подчинения закону судья стремится в точности соблюдать ведомственные распоряжения, подменяющие закон. Широкая практика руководства правосудием с помощью подобного администрирования подрывает авторитет и достоинство судей... Это ведет к тому, что судья воспитывается не на уважении к закону, а в спасительном страхе перед приказами»196.

Трудности советской правовой системы были сопряжены с другой важной проблемой – профессиональной и общей неграмотностью судейского корпуса. Возражая И.Т. Полякову, министр Государственного контроля СССР Л.З. Мехлис заметил: «У нас есть люди не маленькие по служебной лестнице, и то они не ответят вам, что же такое закон, что же такое постановление и что такое приказ. Судьи же без образования, тем более их здесь жмут, бьют за эти приказы, они, конечно, и считают, что такой приказ и есть начальство»197.

Советское государство никогда не было правовым государством. С конца 1920-х годов само это понятие стало подвергаться резкой критике и осуждению. Директивную ясность в понимание данного вопроса внес Л.М. Каганович, выступивший 4 ноября 1929 г. с торжественным докладом перед сотрудниками Института советского строительства и права. «Мы отвергаем понятие правового государства, – заявил шеф-куратор Института. – Если человек, претендующий на звание марксиста, говорит всерьез о правовом государстве и тем более применяет понятие «правового государства» к Советскому государству, то это значит, что он идет на поводу у буржуазных юристов, это значит, что он отходит от марксистско-ленинского учения о государстве»198. Советские ученые-правоведы крайне редко участвовали в выработке репрессивного законодательства. Это была «привилегия партии», ее высшего руководства.

К появлению в уголовном законодательстве новых составов государственных преступлений могли привести не только политические изменения в стране, но и смена мировоззренческих ориентиров в партийных верхах. Реанимация таких понятий, как Родина и патриотизм, формирование нового общественного «исторического сознания»199, в котором Россия представала как великая и мощная в военном отношении держава, привело к появлению нового состава преступления – измена Родине. 8 июня 1934 г. ЦИК СССР дополнил Положение о преступлениях государственных статьями об измене Родине200. Под «изменой Родине» понимались действия, совершенные гражданами СССР в ущерб его военной мощи, государственной независимости или неприкосновенности территории, как-то: шпионаж, выдача военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелет за границу. Названная статья предусматривала в качестве меры наказания расстрел с конфискацией всего имущества, а при смягчающих обстоятельствах – 10 лет лишения свободы. Юридически неопределенная частица «как-то» указывала на то, что этот перечень не был исчерпывающим. Последующая репрессивная практика карательных органов дала немало примеров расширительного толкования этой статьи.

В случае побега за границу военнослужащего совершеннолетние члены его семьи, знавшие о готовящейся измене, карались лишением свободы на срок от 5 до 10 лет с конфискацией всего имущества. Остальные совершеннолетние члены семьи перебежчика, ничего не знавшие о готовящейся или совершенной измене, подлежали лишению избирательных прав и ссылке в отдаленные районы Сибири на 5 лет, т.е. уголовной ответственности подвергались лица, не виновные абсолютно ни в каких противоправных действиях. Строго каралось недонесение о готовящейся измене. Дополнительные статьи вошли в УК РСФСР под номерами 58, 58, 58, 58.

В 1934 г. значительные изменения были внесены и в уголовно-процессуальное законодательство. В ближайшие сутки после убийства 1 декабря члена Политбюро ЦК ВКП(б) и Президиума ЦИК СССР, первого секретаря Ленинградской партийной организации СМ. Кирова через Президиум ЦИК СССР путем опроса его членов были проведены два нормативных акта. Первый документ – постановление «О порядке ведения дел о подготовке или совершении террористических актов» – предписывал: следственным властям – вести дела обвиняемых в подготовке или совершении террористических актов ускоренным порядком, судебным органам – не задерживать исполнение приговоров о высшей мере наказания из-за ходатайств о помиловании, так как Президиум ЦИК Союза ССР не считает возможным принимать подобные ходатайства к рассмотрению; органам НКВД – приводить в исполнение приговоры о расстреле немедленно по вынесении судебных приговоров.

Второй документ гласил: «Внести следующие изменения в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик по расследованию и рассмотрению дел о террористических организациях и террористических актах против работников советской власти: 1. Следствие по этим делам заканчивать в срок не более десяти дней. 2. Обвинительное заключение вручать обвиняемым за одни сутки до рассмотрения дела в суде201. 3. Дела слушать без участия сторон. 4. Кассационного обжалования, как и подачи ходатайств о помиловании, не допускать. 5. Приговор к высшей мере наказания приводить в исполнение немедленно по вынесении приговора»202. Автором текста нового закона был лично Г.Г. Ягода, редактором – И.В. Сталин. Этот документ демонстрировал полное попрание самых элементарных принципов советского судопроизводства, уголовный процесс принимал откровенно инквизиционный характер.

8 декабря 1934 г. Прокурор Союза ССР И.А. Акулов и Председатель Верховного суда СССР А.Н. Винокуров подписали директиву, в которой давался перечень должностных лиц, покушение на жизнь и здоровье которых необходимо было квалифицировать как террористический акт (по ст. 588 и 5811 УК РСФСР). Эта директива грубо нарушала основные принципы уголовного законодательства еще и тем, что она придавала обратную силу закону от 1 декабря 1934 г.203

Следует иметь в виду, что под террористическим актом советская юриспруденция понимала не только «покушение на жизнь и здоровье». В соответствии со специальной директивой НКЮ СССР от 15 апреля 1938 г. полагалось квалифицировать как террор и такие дела, в которых содержались «одобрения террористических актов, а также высказывания террористических намерений в отношении руководителей Партии и советского Правительства»204. Эта директива открывала широчайший простор судейскому произволу.

Сходными по своим трагическим последствиям были также изменения, внесенные в республиканские УПК на основании Постановления ЦИК СССР от 14 сентября 1937 г. Новый закон устанавливал: по контрреволюционным делам о вредительстве (ст. 587) и диверсиях (ст. 589) обвинительное заключение вручать обвиняемым за одни сутки до рассмотрения дел в суде, кассационного обжалования по этим делам не допускать, приговоры о расстреле приводить в исполнение немедленно по отклонении ходатайств осужденных о помиловании205. Ввиду того что обвинения во вредительстве и диверсиях относились к числу «ходовых», новые процессуальные нормы активно использовались в годы массовых репрессий.

Противоправные акты от 1 декабря 1934 г. и 14 сентября 1937 г., служившие нормативной базой террора, были отменены Указом Президиума Верховного Совета СССР только 19 апреля 1956 г. Устанавливалось, что органы следствия и суда должны руководствоваться процессуальными нормами УПК союзных республик.

Ужесточение карательной политики выразилось также в резком удлинении сроков лишения свободы. 2 октября 1937 г. ЦИК установил предельный срок лишения свободы в 25 лет206. Такая мера уголовного наказания применялась в отношении лиц, осужденных за шпионаж, вредительство, диверсии. Впоследствии к этим статьям прибавился ряд других. Длительные сроки лишения свободы стали применяться наиболее активно после отмены смертной казни 26 мая 1947 г., когда расстрел был заменен заключением в исправительно-трудовых лагерях сроком на 25 лет. На 1 января 1939 г. в лагерях НКВД содержалось 3663 человека, осужденных на срок более 10 лет, а на 1 января 1953 г. срок 15 лет и выше имели 343 960 заключенных207. Смертная казнь за политические преступления была восстановлена 12 января 1950 г. Президиум Верховного Совета СССР разрешил ее применение в отношении «изменников Родины, шпионов и подрывников-диверсантов»208. За 1950 г. – первую половину 1953 г. по политическим обвинениям казнили (по официальным сведениям) 3894 человека209.

Как известно, за годы советской власти огромное число людей было подвергнуто политическим репрессиям на основании объективного вменения, т.е. к уголовной ответственности привлекались лица без установления их вины. Наиболее широкое распространение объективное вменение получило при репрессировании членов семей лиц, обвинявшихся в измене Родине и других контрреволюционных преступлениях. Начало этой порочной практике положило уже упоминавшееся постановление ЦИК от 8 июня 1934 г. В дальнейшем репрессии в отношении членов семей осуществлялись на основании секретных партийных постановлений, приказов НКВД, ведомственных инструкций и разъяснений.

15 августа 1937 г. Н.И. Ежов, основываясь на постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 июля 1937 г., которое, в свою очередь, было инициировано предложением НКВД, издал оперативный приказ, которым обязывал местные органы НКВД арестовать и осудить через Особое совещание на срок не менее 5–8 лет лишения свободы всех жен «изменников Родины, членов правотроцкистских шпионско-диверсионных организаций», осужденных после 1 августа 1936 г., а также их «социально опасных и способных к антисоветским действиям» детей старше 15 лет210. Аресту подлежали жены, состоявшие как в юридическом, так и фактическом браке с осужденным в момент его ареста, а также разведенные, «знавшие о контрреволюционной деятельности осужденного». Не подлежали аресту лишь жены, разоблачившие своих мужей. Осужденные женщины, как правило, ничего не знавшие о судьбе своих арестованных мужей, стали быстро догадываться: если жена получала 5 лет, значит муж жив, если 8 – расстрелян.

Впоследствии действие этого приказа было распространено на членов семей «харбинцев». Так называли советских граждан, ранее работавших на Китайско-Восточной железной дороге и возвратившихся в СССР после ее продажи. Несколько десятков тысяч человек были подвергнуты репрессиям в соответствии с приказом НКВД от 20 сентября 1937 г., в котором говорилось, что «харбинцы в подавляющем большинстве являются агентурой японской разведки» и подлежат осуждению в срок до 25 декабря 1937 г.211

Репрессии в отношении «жен изменников Родины» несколько ослабли после приказа НКВД от 17 октября 1938 г. Отменялся порядок, по которому жены врагов народа арестовывались независимо ни от чего одновременно с мужьями. Теперь репрессиям подвергались лишь те жены, которые были в курсе деятельности своих мужей и в отношении которых органы НКВД располагали материалами «об их антисоветских настроениях и высказываниях», а также те, кого можно было причислить к «политически сомнительным и социально опасным элементам»212.

Советская власть всегда рассматривала семью как свою заложницу. Такой взгляд на «ячейку общества» получил особенно широкое распространение в годы войны. Секретное постановление ГКО от 24 июня 1942 г. устанавливало порядок, по которому репрессиям подвергались семьи лиц, осужденных к высшей мере наказания по статье 58. Членами семьи считались отец, мать, муж, жена, сыновья, дочери, братья и сестры, если они жили совместно с осужденным или находились на его иждивении. Впоследствии на основании этого постановления был издан ряд директив, значительно расширявших круг лиц, чьи семьи подлежали репрессиям на основании объективного вменения. В послевоенный период объектом политических репрессий стали семьи украинских и прибалтийских националистов, боровшихся в подполье против коммунистического режима. Так, например, только в ходе одной операции, проводившейся войсками МГБ в западных областях Украины, 21–22 октября 1947 г. было выселено 77 806 человек, или 26 644 семьи ранее осужденных и убитых участников национального сопротивления, а также тех, кто находился на нелегальном положении213.

В разгар войны в нашей стране появились официальные каторжане. 19 апреля 1943 г. Президиум Верховного Совета СССР принял Указ «О мерах наказания изменникам Родины и предателям и о введении для этих лиц, как меры наказания, каторжных работ». 31 июля 1943 г. Верховный суд СССР получил право применять в отношении осужденных, приговоренных к смертной казне за измену Родине, ссылку в каторжные работы на срок от 15 до 20 лет. Учитывая военную обстановку, было бы справедливо предположить, что этой мере наказания подвергались действительные преступники, в том числе каратели, участвовавшие в зверствах оккупантов. Но анализ состава заключенных ГУЛАГа показывает, что это не совсем так. В начале 1951 г. среди почти 584 тыс. заключенных, осужденных на основании статей о контрреволюционных преступлениях, около 339 тыс. были осуждены по статьям 581А-1 Б, т.е. за измену Родине. Из этого числа только около 52 тыс. человек попали в лагеря за действительное участие в зверствах оккупантов, а также за все виды службы в карательных органах214. Основная масса «изменников» по-прежнему состояла из участников антисоветских, церковных, профашистских и иных подобных организаций, из националистов, «террористов» и других граждан, впоследствии реабилитированных за отсутствием в их действиях состава преступления.

После войны каторжные работы как мера наказания стали применяться к лицам, осужденным на основании Указа ПВС СССР от 26 ноября 1948 г. «Об уголовной ответственности за побеги из мест обязательного и постоянного поселения лиц, выселенных в отдаленные районы Советского Союза в период Отечественной войны». Без каких-либо преамбул Указ деловито разъяснял: «В целях укрепления режима поселения для выселенных Верховным органом СССР в период Отечественной войны чеченцев, карачаевцев, ингушей, балкарцев, калмыков, немцев, крымских татар и др., а также в связи с тем, что во время их переселения не были определены сроки их высылки, установить, что переселение в отдаленные районы Советского Союза указанных выше лиц проведено навечно, без права возврата их к прежним местам жительства.

За самовольный выезд (побег) из мест обязательного поселения этих выселенцев виновные подлежат привлечению к уголовной ответственности. Определить меру наказания за это преступление в 20 лет каторжных работ»215.

Указ объявлялся выселенцам под расписку. На территории Якутской АССР и Красноярского края было организовано несколько особорежимных поселений для расселения склонных к побегу выселенцев. Побег в данном случае нельзя понимать буквально. Это могла быть простая самовольная, т.е. незарегистрированная, отлучка, например, к родственнику в соседний район, к другу в ближайший поселок и т.п. Всего в этот период на учете в 2123 спецкомендатурах состояло более 2,5 млн человек, из них почти 70% составляли женщины и дети. Подавляющее большинство (82%) репрессированных считались выселенными навечно.

Дела в отношении побегов выселенцев подлежали рассмотрению в Особом совещании при МВД СССР. В течение года по новому указу к каторжным работам приговорили около 10 тыс. человек. В последующие годы его действие было распространено также на некоторые другие категории лиц, направленных в административном порядке в ссылку на поселение. Этот жестокий и бесчеловечный закон сталинской эпохи, изданный почти одновременно с Всеобщей декларацией прав человека (принята Генеральной Ассамблеей ООН 10 декабря 1948 г.), был отменен 13 июля 1954 г. Он не только грубейшим образом нарушал права человека (об их существовании советские граждане в тот период и не подозревали), но и находился в прямом противоречии с существовавшим законодательством: ст. 82 УК РСФСР предусматривала за побег из мест заключения, ссылки и высылки наказание в виде лишения свободы на срок до трех лет.

В прямом противоречии с духом и буквой закона находился и другой нормативный акт – Указ ПВС СССР от 21 февраля 1948 г. «О направлении особо опасных государственных преступников по отбытии наказания в ссылку на поселение в отдаленные местности СССР». К особо опасным государственным преступникам указ относил: «шпионов, диверсантов, террористов, троцкистов, правых, меньшевиков, эсеров, анархистов, националистов, белоэмигрантов и участников других антисоветских организаций и групп и лиц, представляющих опасность по своим связям и вражеской деятельности»216. Названные категории заключенных после отбытия срока наказания в лагерях и тюрьмах направлялись по нарядам органов МГБ в бессрочную ссылку на поселение.

В исполнение этого указа осенью 1948 г. на основании секретной директивы МГБ и Генерального прокурора начались повторные аресты тех, кто успел выйти на волю после окончания войны. Всем «повторникам» обвинение предъявлялось по тем же статьям УК, по которым они уже отбыли наказание. Следствие по этим делам проводилось упрощенно, без проверки прежних доказательств. Основным документом, на основании которого Особое совещание МГБ выносило решение о направлении бывших заключенных в бессрочную ссылку, служили справки по архивно-следственным делам о прошлой антисоветской деятельности этих лиц. Всего в течение 1948–1953 гг. по нарядам органов МГБ и на основании решений Особого совещания МГБ на бессрочное поселение было сослано 58 218 человек217.

Этот указ и практика его реализации грубо нарушали существующее законодательство, противоречили основным принципам уголовного права. Во-первых, повторному наказанию подвергались люди, не совершившие никакого конкретного преступления. Во-вторых, в советском законодательстве все виды уголовного наказания имели определенный срок, т.е. неопределенного наказания в виде бессрочной ссылки или пожизненного заключения быть не могло. Ссылка в качестве дополнительного наказания могла применяться на срок не выше 5 лет. В-третьих, советские законы не допускали повторного наказания за одно и то же преступление. Несмотря на то что обо всех этих нарушениях законности «вспомнили» сразу после смерти Сталина, отменили названный указ только 10 марта 1956 г.

Начавшийся после смерти Сталина процесс «восстановления социалистической законности» сопровождался отменой большинства указов и постановлений 1930–1940 гг., служивших нормативной базой политических репрессий. С мартовской амнистии 1953 г. начался постепенный, затем более интенсивный, хотя и не всегда последовательный процесс освобождения политических заключенных. 17 сентября 1955 г. Президиум ВС СССР издал Указ «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.» Уникальная особенность этого указа заключалась в том, что амнистии (в первый и последний раз за все годы осуществления в СССР политических репрессий) подлежали лица, осужденные по статьям 581, 583, 584, 586, 5810, 5812. Под амнистию попадали, конечно, не все политзаключенные, имевшие эти статьи, а только те, которые «по малодушию или несознательности оказались вовлеченными в сотрудничество с оккупантами»218. Всего по этому указу было освобождено 59 610 человек219.

Впервые за многие годы советское руководство попыталось отказаться от одного из важнейших рычагов управления обществом – от уголовно-правового принуждения. В 1953–1956 гг. были приняты законодательные акты об отмене уголовной ответственности за невыработку колхозниками обязательного минимума трудодней, за уклонение от мобилизации на сельскохозяйственные работы, за самовольный проезд в товарных поездах, за прогул и за самовольный уход с предприятий и из учреждений, а также некоторые другие аналогичного содержания. Смягчалась или заменялась мерами административного и дисциплинарного порядка уголовная ответственность за некоторые должностные, хозяйственные, бытовые и другие преступления.

Однако тенденция к сужению сферы уголовно-правового принуждения не получила должного развития. Пытаясь с помощью уголовного наказания решить назревшие экономические проблемы, советская власть устанавливала уголовную ответственность за невыполнение планов и заданий по поставкам продукции (1958 г.), за приписки и искажения отчетности о выполнении планов (1961 г.), за преступно-небрежное использование или хранение сельскохозяйственной техники (1962 г.) и за многое другое.

Значительные изменения в уголовном законодательстве вообще, и в нормативной базе политических репрессий в частности, произошли 25 декабря 1958 г., когда были утверждены Основы уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик, приняты законы «Об уголовной ответственности за государственные преступления», «Об отмене лишения избирательных прав по суду», «Об уголовной ответственности за воинские преступления».

Новые Основы уголовного законодательства содержали ряд статей и положений, призванных гарантировать страну от массовых нарушений законности, характерных для сталинского периода правления. Устанавливалось, в частности, что «уголовной ответственности и наказанию подлежит только лицо, виновное в совершении преступления» (ст. 3). Тем самым запрещалось применение объективного вменения, исключалась уголовная ответственность по таким основаниям, как «социально-опасный элемент», «социально-опасный по антисоветским связям», «социально-опасный по своей прошлой деятельности» и др. В этой же статье говорилось, что «уголовное наказание применяется только по приговору суда». Этим предусматривалась недопустимость внесудебных репрессий. В ст. 6 оговаривалось действие закона во времени, в частности, указывалось, что «закон, устанавливающий наказуемость деяния или усиливающий наказание, обратной силы не имеет».

В новом законодательстве отсутствовали такие виды наказаний, как объявление врагом трудящихся и изгнание из пределов СССР навсегда, лишение свободы в исправительно-трудовых лагерях в отдаленных местностях СССР, поражение прав и др. Предельный срок лишения свободы устанавливался в 15 лет (только за особо тяжкие преступления, к которым закон относил, в частности, «особо опасные государственные преступления»).

Делая шаг вперед, советские законодательные органы тут же делали два шага назад. В нарушение ст. 6 Основ уголовного законодательства, устанавливавшей, что закон, смягчающий наказание, имеет обратную силу, т.е. распространяется на деяние, совершенное до его издания, Верховный Совет постановил не распространять действие статей, смягчающих уголовное наказание, на лиц, осужденных ранее за особо опасные государственные преступления и ряд других деяний. На практике это означало, что многие политзаключенные, получившие 25 лет лагерей по сталинским указам, продолжали отбывать гигантские сроки заключения и тогда, когда юридически таких сроков лишения свободы уже не существовало, а сами указы были отменены. На 1 января 1960 г. срок более 15 лет имели 68 760 человек (11,8% от общей численности заключенных). За особо опасные государственные преступления в этот же период отбывали наказание 9596 заключенных220.

В законодательстве о политических преступлениях также произошли важные изменения. Исчезло понятие «контрреволюционные преступления», сократилось количество составов государственных преступлений, за некоторые из них смягчалась ответственность. Закон «Об уголовной ответственности за государственные преступления» составил первую главу Особенной части нового Уголовного кодекса РСФСР, введенного в действие с 1 января 1961 г. Произошедшие перемены не означали, что правящий режим отказался от политических репрессий, но преследования по политическим мотивам уже никогда не носили массового характера.

Современное российское законодательство однозначно характеризует политику массовых репрессий как «произвол и беззаконие». Это, конечно, не означает, что репрессивная деятельность карательных органов осуществлялась по личному усмотрению исполнителей и никак не регламентировалась законодательством. Произвол и беззаконие проявлялись, во-первых, в том, что нормативные акты, служившие основанием для политических репрессий, грубо нарушали не только нормы и принципы международного права, но и расходились с юридическими нормами советской правовой системы. Во-вторых, эти противоправные по своей сути нормативные акты систематически и грубо нарушались конкретными исполнителями. Действовавшее в СССР законодательство, сохранявшее в определенной мере видимость законности, недопустимым образом корректировалось в сторону ужесточения репрессий секретными приказами и ведомственными инструкциями, негласными распоряжениями «директивных органов», устными указаниями партийного руководства. Все эти «юридические новеллы», а именно они в первую очередь регулировали деятельность карательных органов, не имели ничего общего с принципами правосудия, попирали элементарные нормы судопроизводства.

Глава третья. Репрессивная политика и ее институциональные основы

Советскую репрессивную политику нельзя рассматривать как некую революционную импровизацию, как спонтанное порождение социалистического эксперимента. Она имела глубокие идеологические корни и солидную теоретическую базу в виде марксистско-ленинского учения о власти и государстве. Согласно этому учению, сутью любого государства, в конечном счете, являлась классовая диктатура. Ленин раскрывал содержание понятия «диктатура класса», в том числе и диктатура пролетариата, через три главных признака: власть, насилие, свобода от любых законодательных ограничений. К числу наиболее известных, в силу своей характерности, относится следующее определение диктатуры, повторенное Лениным дважды (в 1906 и 1920 г.): «Научное понятие диктатуры означает не что иное, как ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную, непосредственно на насилие опирающуюся власть»221. Не менее известна и другая ленинская дефиниция: «Диктатура есть власть, опирающаяся непосредственно на насилие, не связанная никакими законами»222. Такое понимание сущности государственной власти исключало в принципе любые апелляции к праву, закону, превращало произвол в норму государственной жизни, возводило насилие в ранг государственной политики.

Марксистско-ленинские представления о государстве как орудии насилия разделяли и другие идеологи большевизма. Н.И. Бухарин, например, рассматривал пролетарскую диктатуру как «форму власти, наиболее резко выражающую классово-репрессивный характер этой власти»223. Его позицию определяла следующая принципиальная установка: «Государственное принуждение при пролетарской диктатуре есть метод строительства коммунистического общества»224. Широко известное бухаринское суждение о том, что «пролетарское принуждение во всех своих формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, является, как парадоксально это ни звучит, методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи»225, служило, по сути, теоретическим основанием для политики репрессий.

Свое отношение к демократическим принципам, правам и свободам российская социал-демократия высказала задолго до того, как социальная революция в России стала реальностью. При выработке партийной программы в 1903 г. среди делегатов II съезда РСДРП возникли серьезные разногласия по целому ряду вопросов. Один из делегатов съезда, будущий меньшевик, сформулировал основной спорный вопрос следующим образом: «Нужно ли подчинить нашу будущую политику тем или другим основным демократическим принципам, признав за ними абсолютную ценность, или же все демократические принципы должны быть подчинены исключительно выгодам нашей партии?» Как марксист, он решительно высказался за последнее, заявив, что «нет ничего такого среди демократических принципов, чего мы не должны были бы подчинить выгодам нашей партии». После этих слов кто-то прервал выступление делегата восклицанием: «И неприкосновенность личности?» «Да! И неприкосновенность личности!» – не колеблясь, ответил социал-демократ. В этом историческом эпизоде особое значение имел тот факт, что данное выступление безоговорочно поддержал Г.В. Плеханов, первый пропагандист марксизма в России. По его авторитетному мнению, ради успеха революции можно было вполне лишить политических противников не только неприкосновенности личности, но и всеобщего избирательного права, ограничить действие любого демократического принципа. О пригодности тех или иных насильственных мер Плеханов предлагал судить с точки зрения правила: salus revolutionis suprema lex (благо революции – высший закон)226. Так рассуждало тогда громадное большинство социалистов, в том числе и те, кто впоследствии резко осуждал большевистский террор и политические репрессии.

Революционный радикализм и марксистско-ленинская идеология породили свою особую систему представлений и ценностей, которая нашла юридическое воплощение в законодательной базе советской репрессивной политики.

Государственное принуждение по политическим мотивам стало активно применяться с первых дней советской власти. На смену охранительным обвинениям в «неблагонадежности» пришли столь же юридически неопределенные обвинения в «контрреволюционности». Большевистская доктрина не предусматривала создания специального органа для борьбы с контрреволюцией. Но условия классовой борьбы и расстановка политических сил в стране привели к появлению такого органа, названного первоначально Всероссийской Чрезвычайной комиссией при Совете Народных Комиссаров по борьбе с контрреволюцией и саботажем227.

В задачи нового органа, созданного по постановлению СНК 7 декабря 1917 г., первоначально входило: «1) пресекать и ликвидировать все контрреволюционные и саботажнические попытки и действия по всей России, со стороны кого бы они ни исходили; 2) предание суду революционного трибунала всех саботажников и контрреволюционеров и выработка мер борьбы с ними...» В качестве возможных мер борьбы предлагались «конфискация, выдворение, лишение карточек, опубликование списков врагов народа и т.д.»228 Полномочия ВЧК были сформулированы неопределенно, в частности, ничего не говорилось об ответственности за их превышение.

Активные аресты по политическим мотивам, проведенные ВЧК накануне и после Учредительного собрания, стали предметом острых разногласий между Наркоматом юстиции, во главе которого стоял левый эсер И.З. Штейнберг, и ВЧК, которую возглавлял Ф.Э. Дзержинский. Позицию СНК по вопросу о взаимоотношениях ВЧК с другими государственными органами определял В.И. Ленин. Он категорически не признавал ни за Наркоматом юстиции, ни за Наркоматом внутренних дел права вмешиваться в дела «комиссии Дзержинского», которой предписывалось лишь извещать эти наркоматы «об арестах, имеющих выдающееся политическое значение».

Левые эсеры настаивали на введении в состав ВЧК представителей от их партии, которая в тот период состояла в правительственном блоке с большевиками. В январе 1918 г. четыре представителя партии левых эсеров вошли в состав коллегии ВЧК, где оставались до июля 1918 г. Товарищем председателя ВЧК стал левый эсер В.А. Александрович, имевший такие же полномочия, как и Ф.Э. Дзержинский. По мнению большинства исследователей, левые эсеры оказывали сдерживающее влияние на репрессивную деятельность Комиссии, особенно в отношении политических противников. Под их воздействием, например, 18 марта 1918 г. было принято решение о недопустимости пользоваться провокацией, применение секретных сотрудников допускалось только в борьбе со спекуляцией. Впоследствии коммунисты это решение отменили. 15 июня 1918 г. в составе ВЧК (впервые в истории советских репрессивных органов) была создана «тройка» для решения вопросов о применении расстрела, но до тех пор, пока в нее входили левые эсеры В.А. Александрович и его заместитель И.И. Ильин, по политическим мотивам не расстреливали.

Постоянно расширяющийся круг задач и полномочий ВЧК предопределил появление в ее структуре наряду с отделами по борьбе с контрреволюцией и преступлениями по должности целого ряда новых структурных подразделений. В августе 1918 г. для борьбы с враждебными элементами на железнодорожном и водном транспорте был образован транспортный отдел. В декабре 1918 г. для производства обысков, арестов и наружного наблюдения создан оперативный отдел. В январе 1919 г. сформирован особый отдел, на который постановлением ВЦИК от 21 февраля 1919 г. возлагалась борьба с контрреволюцией и шпионажем в армии и флоте. На местах при губернских чрезвычайных комиссиях создавались особые отделы (фронтовые и армейские), подчиненные непосредственно особому отделу ВЧК. В их задачи входила активная борьба с контрреволюцией не только на фронте, но и в тылу. Работу этого отдела курировал, как член ЦК РКП(б), И.В. Сталин, которому начальник особого отдела ВЧК М.С. Кедров делал еженедельные доклады. В сентябре 1919 г. в структуре ВЧК появился экономический отдел, в задачи которого входило ведение борьбы с «экономическим шпионажем, вредительством и диверсиями» в народном хозяйстве. В декабре 1920 г. на базе одного из отделений особого отдела был организован иностранный отдел. Особо следует сказать о секретном отделе ВЧК, названном впоследствии секретно-политическим. Его сформировали в феврале 1919 г. специально для борьбы с «антисоветскими партиями, политическими группами и организациями», а также для слежки за интеллигенцией и духовенством. Все вышеназванные отделы ВЧК явились структурным воплощением основных направлений ее деятельности. В дальнейшем они стали традиционными структурными подразделениями центрального аппарата советских органов госбезопасности, поскольку сфера интересов советской госбезопасности оставалась неизменной со времен существования ВЧК.

Для большевистской партии ВЧК стала в буквальном смысле «щитом и мечом». С помощью этой важнейшей части государственного механизма большевикам удалось не только удержать власть, но и реализовать свою идеологическую доктрину, установив так называемую диктатуру пролетариата.

Репрессивная деятельность ВЧК в качестве «боевого органа диктатуры пролетариата» с первого и до последнего дня направлялась и вдохновлялась большевистским руководством. Политические репрессии в форме «революционного насилия», «красного террора», «классовой расправы» и т.д. вызывали страх, ненависть, возмущение всех слоев населения, в том числе и среди самих коммунистов. Пытаясь застраховаться от нападок оппозиции, жалоб населения и возможных разоблачений, ВЧК 22 сентября 1918 г. объявила, что «будет преследовать всех, кто клевещет на советских работников», «кто осмелится поносить действия Советской власти»229. Однако, несмотря на принимаемые энергичные меры против подателей жалоб и заявлений, которые, по мнению чекистов, «грязью и клеветой желают опорочить имена ответственных руководителей ВЧК», чекистам с трудом удавалось сдерживать критику в свой адрес. Когда ситуация обострилась до того, что даже «члены партии начали выливать помои на головы сотрудников чрезвычайных комиссий», последние выступили с публичным заявлением, в котором, в частности, говорилось: «Здесь лишне спорить о том, правильна или неправильна была наша тактика. Это разберет история. Вместо лишних слов мы еще раз указываем на массу резолюций о необходимости красного террора, еще раз подчеркиваем, что чрезвычайные комиссии проводили в жизнь не свои постановления, не свою тактику, не свою волю, а постановления и волю пролетариата, его органов власти, его авангарда – коммунистической партии»230. В сложной для чекистов обстановке РКП(б) решительно встала на их защиту и призвала коммунистов не забывать, что «ЧК созданы, существуют и работают лишь как прямые органы партии под ее директивами и ее контролем»231.

Впервые ВЧК была наделена внесудебными полномочиями, т.е. правом определять меру наказания без рассмотрения дела в суде, 21 февраля 1918 г. декретом СНК «Социалистическое отечество в опасности!» В марте 1918 г. началось создание местных чрезвычайных комиссий при губернских, областных и уездных Советах. Они наделялись правом производить аресты, обыски, реквизиции, конфискации. На практике полномочия местных ЧК были гораздо шире. Их грозные приказы о расстрелах «всех выступающих письменно и устно против Советской власти»232 издавались по всей России задолго до официального объявления о красном терроре.

В первой половине 1918 г. в стране уже действовали 40 губернских и 365 уездных чрезвычайных комиссий233. В своей деятельности они были абсолютно самостоятельны, подчинялись, соответственно, ВЧК и губернским ЧК; являясь высшим административным органом местного Совета, отчитывались перед его исполкомом. Губернские, фронтовые, армейские и областные ЧК имели право применять высшую меру наказания. Секретная инструкция чрезвычайным комиссиям на местах от 1 декабря 1918 г. устанавливала: «Чр. Комиссии, являясь органом борьбы в острые моменты революции, накладывают в случае необходимости пресечения или прекращения незаконных действий наказания в административном порядке, но не в судебном, штрафы, высылки, расстрелы и т.п.»234

Трудно придумать что-либо более не правовое, чем смертная казнь без суда в административном, т.е. распорядительном, приказном порядке. В дневниковых записях великого русского писателя-демократа В.Г. Короленко, к которому ежедневно, по старой памяти, обращались за помощью родственники людей, пострадавших от бессудных расправ «чрезвычаек», содержится множество заметок на эту тему. Вот один из его рассказов за 1919 г.: «6 апреля настоящего года в Полтаве расстреляно 8 человек по простому постановлению Чрезвычайной комиссии. Об этом даже не было известно ни Совету, ни Исполнительному комитету. Даже Чрезвычайная комиссия была не в полном составе (председатель отсутствовал). Должен прибавить, что обстановка этих казней была ужасна. Между другими политическими казнили политического Девченка. [Он был болен.] Его привезли на кладбище, положили на доску, перекинутую над готовой могилой, и пристрелили лежачего, после чего сбросили в яму. Других сажали на такую же доску. Это вызвало своеобразную просьбу заключенных: они просят, чтобы их хоть казнили по-старому: позволяли бы исповедаться, попрощаться с близкими или хоть написать предсмертные письма. В своих очерках, направленных против смертной казни, напечатанных при царском режиме, я приводил много прощальных писем смертников. Им в этом не отказывали... Страшное зло данной минуты, – писал далее Короленко, – неопределенность права и обязанностей. Никто не знает, кто его может арестовать и за что. Революция чрезвычаек сразу подвинула нас на столетия назад в отношении отправления правосудия»235.

Политические репрессии осуществляли не только чрезвычайные комиссии. В ежемесячных сводках бюро печати НКВД о расстрелах по приговорам органов советской власти рубрика «Кто выносил приговоры» содержала следующие графы: «чрезвычайные комиссии», «президиумы исполкомов», «революционные трибуналы», «военно-полевые трибуналы», «следственные комиссии», «военные комитеты и комиссары», «по единоличному распоряжению агентов власти», «воинские команды», «неизвестно какие учреждения и лица», «штабы армий и реввоенсоветы». В сводках за лето и осень 1918 г. и зиму 1919 г. в каждой графе содержатся определенные сведения о количестве вынесенных смертных приговоров236. Естественно, что никаких нормативных актов, наделявших столь широкий круг представителей советской власти «расстрельными» полномочиями, не существовало. Произвол оправдывался просто: «когда гремит оружие, законы молчат».

Законы действительно молчали. Первый декрет о суде, принятый СНК 22 ноября 1917 г., упразднил существовавшую судебную систему. Вновь созданным местным судам разрешалось на первых порах пользоваться «законами свергнутых правительств», но лишь постольку, «поскольку таковые не отменены революцией и не противоречат революционной совести и революционному правосознанию»237. Из судебной практики исключались как буржуазные и не отвечающие классовым интересам трудящихся все демократические принципы правосудия (независимость судей, отделение суда от администрации, состязательность и гласность судебного процесса, суд присяжных и др.), выработанные реформой 1864 г. Для борьбы против контрреволюционных сил декрет учреждал особые суды – революционные трибуналы. Об их специфике говорилось в одном из приказов ВЧК: «Коренным отличием трибунального суда от суда общего должны быть: необычайная быстрота, во-первых, и необычайная суровость, во-вторых, где подсудимый имеет минимум прав, и где его интересы сознательно приносятся законом в жертву интересам целого»238. Впоследствии для трибуналов была выработана особая инструкция о так называемом «упрощенном порядке рассмотрения» дел, по которой все судопроизводство сводилось «к прочтению обвинительного заключения, допросу обвиняемого и вынесению приговора»239.

Основными источниками права для революционных трибуналов с первых дней их существования стали не законы, а «революционная совесть» и «революционное правосознание». Первоначально репрессивные полномочия трибуналов регулировались ведомственными инструкциями Народного комиссариата юстиции и расширялись по мере расширения масштабов гражданской войны. 16 июня 1918 г. НКЮ постановил: «Революционные трибуналы в выборе мер борьбы с контрреволюцией, саботажем и пр. не связаны никакими ограничениями»240. Это означало, что не применявшийся ранее в качестве меры наказания расстрел становился составной частью судебной практики ревтрибуналов.

4 апреля 1919 г. ВЦИК принял Положение о революционных трибуналах, определявшее компетенцию и правомочия этих чрезвычайных судебных органов. В Положении, в частности, говорилось: «Революционные трибуналы учреждаются со специальной целью рассмотрения дел о контрреволюционных и всяких иных деяниях, идущих против всех завоеваний Октябрьской революции и направленных к ослаблению силы и авторитета Советской власти. В соответствии с этим трибуналам предоставляется ничем не ограниченное право в определении меры репрессии (...) Трибуналы выносят приговоры, руководствуясь исключительно обстоятельствами дела и велениями революционной совести (...) Обжалование приговора в апелляционном порядке не допускается»241.

Регламентируя судебную деятельность ревтрибуналов, советская власть стремилась хоть в какой-то мере ввести политические репрессии в русло закона, ограничить внесудебные полномочия ВЧК. С этой целью трибуналам предоставлялось право проверки следственных действий чрезвычайных комиссий, члены трибунала имели право посещения мест заключения и проверки законности содержания всех арестованных под стражей. Однако на практике судебная репрессивная деятельность революционных трибуналов, состоящих из трех «ответственных политических работников», избранных местным Советом сроком на один месяц, мало чем отличалась от внесудебных расправ чрезвычайных комиссий.

Как известно, под особым контролем большевиков всегда находились армия и транспорт. Для рассмотрения всех политических дел военнослужащих и военнопленных учреждались революционные военные трибуналы, которым предоставлялось ничем не ограниченное право в определении меры репрессии. К «политическим делам» Положение ВЦИК о революционных военных трибуналах от 20 ноября 1919 г. относило дела о таких преступных деяниях, которые «создают опасность для советского социалистического строя республики, укрепления в ней завоеваний революции и для ее обороны»242. Постановление Реввоенсовета Республики от 4 февраля 1919 г. предписывало революционным военным трибуналам в своих решениях и приговорах руководствоваться «интересами социалистической республики, обороны ее от врагов социалистической революции и интересами классовой войны за торжество пролетариата, как это подсказывается им революционным коммунистическим правосознанием и революционной совестью»243.

Разъясняя российскому населению суть и назначение нового правосудия, Л.Д. Троцкий писал в апреле 1919 г.: «Наши трибуналы действуют не по каким-либо письменным уложениям... Приговоры сообразуются с меняющимися обстоятельствами и потребностями революционной борьбы, с классовым происхождением преступника. Революционное правосудие, в том числе и революционное военное правосудие, не рядится в маску равной для всех справедливости... Именно потому, что наше революционное правосудие отбросило прочь все лицемерие старой юстиции, оно получило огромное воспитательное значение... Приговоры должны иметь агитационный характер: устрашать одних, поднимать веру и бодрость в сердцах других»244.

В числе наказаний, налагаемых реввоентрибуналами, могли быть выговор, штраф, конфискация имущества, лишение всех или только политических прав, лишение свободы, сдача в штрафные части (для красноармейцев), расстрел.

Введение военного положения на транспорте привело к учреждению в 1920 г. революционных военных железнодорожных трибуналов и трибуналов водного транспорта. Они наделялись теми же правами, что и революционные военные трибуналы. Военно-транспортные трибуналы были упразднены декретом ЦИК СССР от 23 ноября 1923 г. Однако порочная практика создания специальных судебных учреждений для рассмотрения «в упрощенном порядке» дел о преступлениях, совершенных на транспорте, сохранилась и в последующие годы.

27 ноября 1930 г. были образованы железнодорожные линейные суды, к подсудности которых относились, в частности, «все дела о контрреволюционных преступлениях, связанных с работой железнодорожного транспорта».

7 июня 1934 г. ЦИК и СНК СССР приняли постановление об организации водных транспортных судов. В списке дел, подсудных этим судам, на первом месте стояли дела «о государственных преступлениях (контрреволюционных и особо опасных преступлениях против порядка управления) на водном транспорте». Кроме того, в разные годы на железнодорожном и водном транспорте действовали военные трибуналы. Их назначение так же, как и назначение особых транспортных судов, сводилось (как и в годы гражданской войны) к максимальному ускорению и упрощению процесса судопроизводства и усилению репрессии. Транспортные судебные учреждения, как не отвечающие принципам социалистической законности, были упразднены 12 февраля 1957 г.

Победа большевиков в гражданской войне убедила партийное руководство в правильном выборе оружия. «Бронепоезд» был переведен на «запасной путь», но карательные органы, почищенные и подновленные, продолжали верой и правдой служить так называемой диктатуре пролетариата.

В их репрессивной деятельности в течение десятилетий сохранялось то, что в определенном смысле можно назвать «чекистскими традициями»: игнорирование общегосударственного законодательства и базирование на внутриведомственных актах, отсутствие гласности и общественного контроля, нарушение общепринятых процессуальных норм и юридических гарантий, массовые внесудебные расправы, беспощадное подавление инакомыслия, тотальный контроль над армией и населением – и все это под руководством правящей коммунистической партии.

Новая политическая обстановка внутри страны и изменения во внешней политике заставили советское руководство пойти на реорганизацию карательных органов. В целях «усиления начал революционной законности» ВЦИК 6 февраля 1922 г. принял декрет «Об упразднении ВЧК и о правилах производства обысков, выемок и арестов»245. Этот законодательный акт упразднял ВЧК и ее местные органы и возлагал на Народный комиссариат внутренних дел выполнение ряда новых задач на всей территории РСФСР. В задачи НКВД РСФСР входило: подавление контрреволюционных выступлений, борьба со шпионажем, охрана путей сообщения, политическая охрана границ РСФСР, борьба с контрабандой, а также выполнение специальных поручений Президиума ВЦИК и СНК по охране революционного порядка. Для проведения в жизнь этих задач декрет предписывал образовать при НКВД РСФСР Государственное политическое управление (ГПУ), а на местах – политические отделы. В ведение ГПУ переходили особые и транспортные отделы, входившие ранее в состав ВЧК, а также особые части войск. ГПУ и его местные органы наделялись правом производить в необходимых случаях обыски, выемки, аресты. Никаких внесудебных полномочий ГПУ не имело, закон строго предписывал: «Все дела о преступлениях, направленных против советского строя или представляющих нарушения законов РСФСР, подлежат разрешению исключительно в судебном порядке революционными трибуналами или народными судами по принадлежности»246. Надзор за следственными действиями ГПУ должен был осуществлять Наркомат юстиции.

Однако ГПУ недолго оставалось в рамках «революционной законности». 16 октября 1922 г. ВЦИК наделил его «правом внесудебной расправы, вплоть до расстрела»247, отступив от провозглашенного ранее принципа осуждения только по суду.

После образования СССР «в целях объединения революционных усилий союзных республик по борьбе с политической и экономической контрреволюцией, шпионажем и бандитизмом» на 2-й сессии ЦИК СССР 6 июля 1923 г. было учреждено Объединенное государственное политическое управление (ОГПУ) при СНК СССР, которое руководило работой местных органов ГПУ через своих уполномоченных при советах народных комиссаров союзных республик. Правовой статус этого общесоюзного органа определяло «Положение об Объединенном государственном политическом управлении СССР и его органах», принятое ЦИК СССР 15 ноября 1923 г.248

В 1920-е годы наиболее распространенной формой государственного принуждения по политическим мотивам стали высылка и ссылка, применявшиеся в административном порядке. В.И. Ленин выступил инициатором высылки за границу антисоветски настроенной интеллигенции. 19 мая 1922 г. Ленин писал наркому внутренних дел РСФСР: «т. Дзержинский! К вопросу о высылке за границу писателей и профессоров, помогающих контрреволюции. Надо это подготовить тщательнее. Без подготовки мы наглупим.... Надо поставить Дело так, чтобы этих «военных шпионов» изловить и излавливать постоянно и систематически и высылать за границу»249.

Первоначально, по декрету ВЦИК «Об административной высылке» от 10 августа 1922 г., осуществление этого вида политической репрессии возлагалось на особую Комиссию по высылке при НКВД. Дополнительным постановлением от 16 октября того же года ВЦИК предоставил этой же Комиссии «право высылать и заключать в лагерь принудительных работ на месте высылки» лиц, признаваемых социально опасными, в том числе деятелей антисоветских политических партий250. После образования ОГПУ функции названной Комиссии перешли к органам госбезопасности.

28 марта 1924 г. ЦИК СССР утвердил «Положение о правах ОГПУ в части административных высылок, ссылок и заключения в концентрационный лагерь». Согласно этому нормативному акту, ОГПУ имело право без суда по собственному усмотрению высылать на срок до трех лет лиц, признанных социально-опасными, из местностей, где они проживают, с запрещением дальнейшего проживания в этих, а также в ряде других областей, или ссылать на жительство в определенные районы под гласный надзор местного органа ГПУ. Кроме того, ОГПУ предоставлялось право заключать названных лиц в концентрационный лагерь на срок до трех лет или высылать за пределы государственной границы СССР на тот же срок.

В списке лиц, признаваемых социально опасными, на первом месте традиционно стояли те, кого обвиняли в причастности «к контрреволюционной деятельности, шпионажу и другим видам государственных преступлений». Что касается лиц, обвиняемых в преступлениях против порядка управления и других, то к ним ОГПУ применяло вышеназванные внесудебные репрессии «при отсутствии достаточных оснований для направления дел о них в судебном порядке». Вынесение постановлений о высылке, ссылке и заключении в концентрационный лагерь возлагалось на Особое совещание в составе трех членов Коллегии ОГПУ. По назначению председателя ОГПУ Ф.Э. Дзержинского в состав Особого совещания вошли В.Р. Менжинский, Г.Г. Ягода, Г.И. Бокий. В союзных республиках при ГПУ создавались свои особые совещания под председательством уполномоченных ОГПУ. Их права были несколько сужены по сравнению с правами центрального Особого совещания251.

В последующие годы внесудебные полномочия ОГПУ неуклонно расширялись. Наряду с Особым совещанием активную репрессивную деятельность вела Коллегия ОГПУ. По сведениям, представленным в декабре 1953 г. Первым спецотделом МВД СССР, в период с 1921 по 1929 г. органами ВЧК-ГПУ-ОГПУ было арестовано более 1 млн человек, в том числе за контрреволюционные преступления – почти 600 тыс.252 Счет осужденных внесудебными органами шел на десятки тысяч.

Карательная практика ОГПУ так же, как в свое время действия ВЧК, вызывала у населения ненависть и страх. Это не смущало его руководство. По отзывам современников, Дзержинский, находясь во главе ВЧК-ОГПУ, «хотел, чтобы его боялись, даже от страха ненавидели... Он считал, что такой страх приносит большую пользу как в самом составе ВЧК, так еще больше вне ее – в стране. Страх, по его мнению, играет роль предохранителя от свершения всяческих проступков и преступлений»253. Иного мнения о воздействии страха на советских людей придерживались сторонние наблюдатели. «Страх учит их лжи, лицемерию и неискренности, – писал 26 марта 1926 г. представитель чехословацкой дипломатической миссии в Москве своему МИДу в Праге в донесении, озаглавленном «Страх в СССР». – Страх является причиной всеобщей неуверенности, глушит всякую инициативу. Этот страх есть одна из причин всеобщего экономического бездействия советского государства (...) Чего же боятся все эти граждане новой России? Если бы вы их спросили, большинство из них, оглядываясь по сторонам, осторожно, дабы никто не слышал, ответили бы вам: ГПУ (...) Остается, однако, вопрос, можно ли, чтобы и в будущем пришлось так же жить постоянно; поскольку этот страх препятствует давать хорошие советы при организации народнохозяйственной жизни, укреплять государство и работать в пользу улучшения всеобщего благополучия, а он не может исчезнуть, пока в России у руля остается нынешний режим»254. Иностранный наблюдатель не ошибся в своем прогнозе. Страх, внушаемый населению политическими репрессиями, не исчез ни тогда, ни потом, он растворился в советском обществе, пропитал все клеточки общественного организма, сковал свободомыслие, сделал практически невозможными какие-либо проявления открытого общественного недовольства.

В конце 1920-х годов происходит резкое ужесточение карательной политики. В Политбюро активизируется работа постоянной Комиссии по судебным делам, созданной в 1926 г. для контроля за организацией показательных политических процессов. Претворяя волю высшего партийного руководства, законодательные органы не скупятся на раздачу репрессивных полномочий. 1 февраля 1930 г. ЦИК и СНК СССР приняли постановление «О мероприятиях по укреплению социалистического переустройства сельского хозяйства в районах сплошной коллективизации и по борьбе с кулачеством». «В целях обеспечения наиболее благоприятных условий для социалистического переустройства сельского хозяйства» краевым (областным) исполнительным комитетам и правительствам автономных республик предоставлялось право применять в районах сплошной коллективизации «все необходимые меры борьбы с кулачеством вплоть до полной конфискации имущества кулаков и выселения их из пределов отдельных районов и краев (областей)»255.

На следующий день, во исполнение правительственной директивы, ОГПУ издало строго секретный приказ об организованной ликвидации кулачества, из которого хорошо видно, что дело не ограничивалось конфискациями и выселением. Эти репрессии ожидали вторую и третью категории крестьян, а ведь была еще и первая, так называемый «контрреволюционный кулацкий актив». Острие карательных мероприятий ОГПУ направлялось именно против «первой категории», в отношении которой задача формулировалась предельно четко: «немедленная ликвидация», что означало либо расстрел без суда, либо заключение в концентрационный лагерь. ОГПУ приказывало своим местным полномочным представительствам (ПП ОГПУ) «для рассмотрения дел на лиц, проходящих по этим делам (первая категория), немедленно создать в ПП ОГПУ «тройки» с представителями от крайкома ВКП (б) и прокуратуры. Состав «тройки» выслать на утверждение Коллегии ОГПУ. Для непосредственного руководства операцией по выселению кулаков и их семейств (вторая категория) (...) организовать оперативные «тройки""256. В 1930 г. более 86% приговоров по делам ОГПУ были вынесены «тройками».

Политические репрессии в отношении крестьянства не ограничивались внесудебной деятельностью «троек» ОГПУ. Карательные функции выполняли представители всех «ветвей власти»: партийной, государственной, колхозной. На Украине, например, число осужденных колхозников и единоличников составляло в этот период около 1 млн человек. По отдельным колхозам число крестьян, осужденных на разные сроки наказания, достигало 10–15% и более257. Руководители страны были хорошо осведомлены о местном произволе, но не считали нужным сдерживать «инициативу масс». Только страшный голод, охвативший страну в 1932–1933 гг., заставил высшее партийное руководство отказаться от политики массовых репрессий на селе. В секретной партийно-правительственной инструкции от 8 мая 1933 г., адресованной «всем партийно-советским работникам и всем органам ОГПУ, суда и прокуратуры», говорилось: «ЦК и СНК считают, что в результате наших успехов в деревне наступил момент, когда мы уже не нуждаемся в массовых репрессиях, задевающих, как известно, не только кулаков, но и единоличников и часть колхозников (...) В ЦК и СНК имеются сведения, из которых видно, что массовые беспорядочные аресты в деревне все еще продолжают существовать в практике наших работников. Арестовывают председатели колхозов и члены правлений колхозов. Арестовывают председатели сельсоветов и секретари ячеек. Арестовывают районные и краевые уполномоченные. Арестовывают все, кому не лень, и кто, собственно говоря, не имеет никакого права арестовывать. И неудивительно, что при таком разгуле практики арестов органы ОГПУ, и особенно милиция, теряют чувство меры и зачастую производят аресты без всякого основания, действуя по правилу: «сначала арестовать, а потом разобраться""258.

Сталинская критика «арестов без всякого основания» временно сбила волну безнаказанного насилия, численность осужденных стала заметно снижаться, но процесс этот продолжался недолго. Если в первом полугодии 1933 г. судебными органами РСФСР было осуждено 738 488 человек, то во втором полугодии количество осужденных уменьшилось на 7% и составило 687 016 человек. В первом полугодии 1934 г. число осужденных сократилось до 580 283, но уже во втором полугодии выросло до 615 075. Всего за 1933–1934 гг., по сведениям председателя Верховного суда РСФСР И.Л. Булата, судебными органами РСФСР было осуждено более 2,6 млн человек259.

Следует иметь в виду, что далеко не всех осужденных приговорили к лишению свободы. Весьма распространенными видами наказаний в тот период были исправительно-трудовые работы (ИТР) без содержания под стражей, чаще называемые «принудительными работами» или «принудиловкой», а также условное осуждение. По РСФСР на конец 1934 г. приговоры к ИТР без содержания под стражей имели почти 669 тыс. осужденных, которые находились в ведении различных подразделений Наркомата юстиции РСФСР260. Осуждение на принудительные работы за невыполнение посевных планов, обязательств по хлебозаготовкам, невыполнение плана засыпки семян и другие подобные «правонарушения» наиболее широко практиковалось в период сельскохозяйственных кампаний как средство давления на крестьянство. Однако многими колхозниками приговор к ИТР воспринимался не как наказание, а как возможность заработать реальные деньги.

Интересные наблюдения по этому поводу изложены в письме Г. Краснощекова в редакцию «Крестьянской газеты». Собственный корреспондент этой газеты писал в начале 1934 г.:

«По дороге в Ленинград мне много пришлось беседовать с колхозниками. Меня поразило то, что колхозники не считают зазорным приговор суда на «принудиловку».

В разговоре они без конца перечисляют и упоминают, «что вот, мол, приехал с принудиловки», «послали на принудиловку» и т.д., как будто принудиловка – дом отдыха или курорт.

Я поставил ряд вопросов и выявил, что колхозники не считают «принудиловку» зазорной (...)

Для рабочего, интеллигента и культурного колхозника «принудиловка», конечно, действует, это для них позор, а на массу колхозников не производит впечатления.

В чем же тут дело?

Оказывается, приговоренные на принудительные работы зарабатывают 180–200 и 300 рублей. Один даже хвастал, что он в течение недели заработал 100 рублей. Значит, после вычета в пользу

государства 25%, у него остается вполне хороший, не бьющий по карману и самолюбию заработок»261.

Автор письма, чьи наблюдения подтверждались десятками других аналогичных фактов, предлагал поставить вопрос перед высшими судебными инстанциями об изменении существующей практики применения принудительного труда.

Изменения в карательной политике в сфере применения принудительного труда осужденных произошли очень скоро, и не столько под воздействием писем с мест, сколько по причинам политического и экономического характера. По ряду преступлений количество осужденных к лишению свободы резко возросло уже в 1934–1935 гг. Так, например, если в первой половине 1934 г. число осужденных к лишению свободы за растраты по РСФСР составляло 31,9%, то уже в первой половине 1935 г. приговор к лишению свободы получили 52,7% осужденных за этот вид преступлений. Резко возросла численность заключенных, осужденных за хулиганство. Во второй половине 1933 г. к лишению свободы приговорили только 10,1% лиц, осужденных за хулиганство, во второй половине 1935 г. – уже 41,8%262.

Что же касается дел по так называемым контрреволюционным преступлениям, то здесь наблюдалась совсем иная картина. «В начале этого года, – докладывал в ноябре 1935 г. председатель Верховного суда РСФСР И.Л. Булат высшему партийному и советскому руководству, – мы имели случаи, когда местные судебные органы допускали применение по этого рода делам принудительных работ и условных осуждений. Поэтому 25 февраля Президиум Верхсуда дал указание «категорически запретить применение ИТР и условного осуждения к лицам, осужденным по этого рода делам"". Далее председатель Верховного суда РСФСР убежденно доказывал: «Мы считаем, что карательная политика, проводимая Верхсудом, совершенно правильно была направлена на беспощадное подавление контрреволюционных элементов»263.

10 июля 1934 г. постановлением ЦИК СССР был образован общесоюзный Народный комиссариат внутренних дел264, в состав которого в качестве Главного управления государственной безопасности (ГУГБ) вошло реорганизованное ОГПУ265. На НКВД СССР возлагались следующие задачи: обеспечение революционного порядка и государственной безопасности, охрана общественной (социалистической) собственности, запись актов гражданского состояния, пограничная охрана.

Структура НКВД включала в себя Главное управление исправительно-трудовых лагерей и трудовых поселений (ГУЛАГ), Главное управление рабоче-крестьянской милиции (ГУРКМ), а также ряд других подразделений. В союзных республиках создавались республиканские НКВД, в автономных республиках, краях и областях – управления НКВД, в РСФСР вводилась должность Уполномоченного НКВД СССР. В состав ГУГБ вошли основные оперативные подразделения бывшего ОГПУ. Народными комиссарами внутренних дел СССР в довоенный период были Г.Г. Ягода (10 июля 1934 г. – 26 сентября 1936 г.), Н.И. Ежов (26 сентября 1936 г. – 25 ноября 1938 г.), Л.П. Берия (25 ноября 1938 г. – 29 декабря 1945 г.).

По специальному постановлению ЦИК СССР «О рассмотрении дел о преступлениях, расследуемых Народным комиссариатом внутренних дел Союза ССР и его местными органами» от 10 июля 1934 г. дела о государственных преступлениях (контрреволюционных и против порядка управления) подлежали рассмотрению в Верховном суде СССР, в республиканских верховных судах, а также в краевых и областных судах. В названных судебных учреждениях для рассмотрения этих дел образовывались специальные судебные коллегии266.

В течение 1935 г. специальные коллегии судебных органов РСФСР рассмотрели 8799 дел, по которым было осуждено 24 737 человек, причем, если в первом полугодии было рассмотрено 2995 дел и осуждено 9877 человек, то во втором полугодии в специальные судебные коллегии поступило уже 5804 дела, по которым осудили 14 860 человек. Постоянный прогрессирующий рост количества дел и осужденных по статьям о контрреволюционных преступлениях стал еще более заметен в 1936 г. Подавляющее большинство дел составляли дела о контрреволюционной агитации, удельный вес которых непрерывно возрастал. Так, если в первом полугодии 1935 г. число лиц, привлеченных по обвинению в контрреволюционной агитации, составляло по отношению к общему количеству лиц, осужденных спецколлегиями, 46,8%, то во втором полугодии их доля повысилась до 65,6%, в январе 1936 г. – до 81,3%, а в феврале возросло до 87,2%267.

В отдельных судах количество дел о контрреволюционной агитации превышало 90%, например, по Главсуду Республики Немцев Поволжья такие дела составляли 93%. Характерно, что большинство осужденных по этим делам (63,6%) принадлежали к так называемым трудовым слоям населения, т.е. относились по своему социальному положению к рабочим, служащим и колхозникам.

Опасаясь, как бы самих судебных работников не обвинили в контрреволюционной агитации, ведь им приходилось повторять в приговорах те же самые «крамольные» высказывания, за которые они судили обвиняемых, Президиум Верховного суда РСФСР вынес в 1935 г. специальное постановление: «Запретить судам воспроизводить в приговорах те контрреволюционные выражения и фразы, за которые подсудимые осуждены, указывая лишь в общих выражениях характер контрреволюционных выступлений со ссылкой на лист дела и другие данные подлинного производства»268. Кроме того, дела этого рода рассматривались в закрытых судебных заседаниях и хранились в секретном порядке.

Что понимало советское правосудие под «контрреволюционной агитацией» ? Исчерпывающий ответ на этот вопрос содержится в специальном письме Н.В. Крыленко от 31 марта 1936 г. на имя И.В. Сталина. По собственному признанию наркома юстиции РСФСР, прогрессирующий рост количества дел о контрреволюционной агитации на фоне роста общего благосостояния страны и творческого энтузиазма трудящихся вызывал у него недоумение. Это обстоятельство заставило наркома проанализировать часть дел по данному составу преступления.

Анализ показал следующее269:

46,5% дел оказались делами о лицах, обвинявшихся в контрреволюционной агитации в связи с убийством СМ. Кирова или со смертью В.В, Куйбышева. По этим делам установлено одобрение подсудимыми террористического акта, выявлены также высказывания террористического порядка в отношении руководителей партии и правительства.

16,7% дел о контрреволюционной агитации было возбуждено в связи с антисоветскими высказываниями отдельных лиц против важнейших мероприятий партии и правительства, как-то: по поводу хлебосдачи, отмены карточной системы, госзаймов и т.д.

10,1% представляли собою дела по обвинению в контрреволюционной агитации против колхозов и различных партийных мероприятий, связанных с колхозным строительством.

7% составляли дела о лицах, привлеченных к ответственности за исполнение разного рода контрреволюционных анекдотов, стихов, песен, частушек и пр.

6,9% дел содержали обвинения граждан в контрреволюционных выпадах, связанных с гибелью стратостата, аварией самолета «Максим Горький», строительством Беломорканала, продажей КВЖД, очисткой столиц от чуждых элементов, изданием учебника «История ВКП(б)» и др.

4,6% составляли дела по обвинению лиц в агитации действием в виде уничтожения или издевательства над портретами или изображениями вождей партии и правительства.

4,4% дел содержали агитацию в связи с восхвалением и одобрением личностей и деятельности вождей троцкистско-зиновьевской контрреволюции.

1,9% дел было возбуждено против лиц, обращавшихся за помощью к заграничным фашистским организациям с сообщением клеветнических сведений об СССР.

1,9% дел содержали в себе контрреволюционную агитацию на почве использования религиозных и сектантских предрассудков270.

По мнению Крыленко, многие дела о контрреволюционной агитации были далеко не бесспорны, и если в одних случаях (террористическая агитация, восхваление троцкистско-зиновьевской контрреволюции, исполнение антисоветских песен и частушек, издевательство над портретами вождей, сообщение клеветнических сведений об СССР и других аналогичных) необходимость уголовно-судебного преследования не вызывала сомнений, то в ряде других случаев (они составляли 35,6% всех дел о контрреволюционной агитации) для возбуждения уголовных дел не было достаточных оснований.

«Я считаю, – писал Крыленко Сталину, – что одной из причин чрезвычайного роста дел о контрреволюционной агитации является широкое распространительное толкование судами, прокуратурами и в особенности органами Наркомвнудела, по чьей инициативе и возникают эти дела и которые проводят следствие по этим делам, – статьи 5810, под которую, как правило, подводят сейчас всякое контрреволюционное высказывание отдельных лиц даже тогда, когда агитации, в прямом смысле направленной против партии и правительства, нет или когда имеют место контрреволюционное брюзжание или нецензурная ругань отдельных лиц»271. Напомним, что в ст. 5810 УК РСФСР речь шла о таком составе контрреволюционного преступления, как «пропаганда и агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти».

В своей записке Сталину нарком юстиции РСФСР приводил случаи и цитировал отдельные высказывания советских граждан, которые, по его мнению, не следовало расценивать как контрреволюционную агитацию. Например, спецколлегия казахстанского Главсуда осудила гражданина Мешкова по ст. 5810 УК к трем годам лишения свободы за то, что он, выступив на общем собрании, сказал: «Заем – дело добровольное, на 150 рублей подписаться я не хочу, а подпишусь на 100 рублей».

Саратовский краевой суд на основании ст. 5810 приговорил к полутора годам лишения свободы молодую колхозницу Марию Раткову за то, что она распевала на молодежной вечеринке частушку: «Вставай, Ленин, вставай дедка, нас убила пятилетка».

Значительно строже тот же Саратовский крайсуд обошелся с 25-летним рабочим Яковом Бирюковым, который 27 ноября 1935 г. на собрании молодежи во время чтения речи Сталина заявил: «Стахановское движение – болтовня, небылица. Мой товарищ приехал из Донбасса и рассказывает, что там по 30–40 гробов каждый день вытаскивают. Советская власть ведет не к улучшению быта колхозников, а к гибели. Хлеб сдают колхозники дешево, а покупают по 1 руб. за кило. В 1936 г. колхозники задохнутся». За свой «контрреволюционный» выпад против стахановского движения и колхозов подвыпивший рабочий получил на основании ст. 5810 6 лет лишения свободы272.

Крыленко считал, что изменить сложившуюся практику и остановить непрерывный рост количества дел по ст. 5810 можно только в том случае, если ЦК ВКП (б) даст специальное указание, которое установит должные пределы привлечения к уголовной ответственности лиц, обвиняемых в контрреволюционной агитации. С выводами наркома юстиции в целом был согласен и прокурор СССР А.Я. Вышинский, однако в высших партийных кругах инициатива Крыленко не получила поддержки.

Дела об измене родине, шпионаже, терроре, взрывах, поджогах и иных видах диверсий (т.е. о наиболее «популярных» в тот период видах государственных преступлений) направлялись на рассмотрение Военной коллегии Верховного суда СССР и военных трибуналов округов.

Судебная практика Военной коллегии мало чем отличалась от внесудебных расправ чрезвычайных комиссий, «троек», особых совещаний и т.д. Под председательством В.В. Ульриха, возглавлявшего этот орган советского правосудия с 1926 по 1948 г., «Военная коллегия Верховного суда СССР из высшего судебного органа, призванного стоять на страже советской законности, превратилась в судилище, осуществлявшее расправу с тысячами советских людей». К такому выводу пришла в 1956 г. Комиссия ЦК КПСС, занимавшаяся установлением причин массовых репрессий. В ее докладе Президиуму ЦК КПСС подробно описан механизм судебного произвола:

«В 1937–38 гг. сложилась порочная практика, когда НКВД СССР, заканчивая следствие по делам, подлежащим рассмотрению в Военной коллегии Верховного суда СССР, заранее определял меры наказания обвиняемым. С этой целью в НКВД составлялись списки лиц, дела на которых подлежали рассмотрению в Военной коллегии. В списках указывались фамилии лиц, предаваемых суду, и заранее предлагалась мера наказания. Эти списки Ежовым направлялись лично т. Сталину273 для санкционирования предлагаемых мер наказания. В 1937–38 гг, т. Сталину было направлено 383 таких списка на 44 465 ответственных партийных, советских, комсомольских, военных и хозяйственных работников. В подавляющем большинстве им определялся расстрел.

После утверждения списков т. Сталиным работники НКВД, до направления дел в Военную коллегию, делали в этих делах отметку в соответствии с утвержденной мерой наказания. Если обвиняемый подлежал расстрелу, то на обвинительном заключении ставили «1» (первая категория), если обвиняемого нужно было осудить к лишению свободы, то делалась отметка «2». Этими отметками и руководствовались члены Военной коллегии Верховного суда, вынося приговоры по делам.

Судебного рассмотрения дел в Военной коллегии по существу не было. Военная коллегия, вынося заранее предопределенные меры наказания, механически штамповала материалы предварительного следствия.

Все «судебное заседание» Военной коллегии, включая и время вынесения и оглашения приговора, занимало лишь 15–20 минут (...) Установлены факты, когда Военная коллегия Верховного суда СССР дошла до вынесения приговоров по телеграфу. Бывший член Военной коллегии Верховного суда СССР Никитченко (ныне генерал-майор в отставке), возглавляя выездную сессию на Дальнем Востоке, не видя дел и обвиняемых, вынес по телеграфу 102 приговора»274.

По официальным данным, Военная коллегия осудила с 1934 по 1955 г. 47 459 человек, из них 39 167 человек в 1937–1938 гг.275 Под чьим руководством осуществлялся судебный произвол? Прямой ответ на этот вопрос содержится в письме Ульриха Сталину от 2 апреля 1938 г.: «Являясь формально одной из составных частей Верховного суда СССР, фактически Военная коллегия по всей своей практической судебной деятельности представляет учреждение почти самостоятельное... Судебную практику по делам об измене Родине, о подготовке и совершении террористических актов, о шпионаже и диверсиях Военная коллегия осуществляла и осуществляет под непосредственным руководством высших директивных органов»276.

Под руководством тех же «директивных органов» действовали и внесудебные карательные структуры, порожденные политическим террором 1930-х годов – «тройки» и «двойки». Формальным основанием для их создания и деятельности служили ведомственные нормативные акты, изданные наркомами внутренних дел на основе распоряжений ЦК ВКП(б) и лично Сталина. Приказ Г.Г. Ягоды от 27 мая 1935 г. предписывал образовать при местных управлениях НКВД «тройки» в составе начальника УНКВД, начальника управления милиции и руководителя отдела НКВД, представившего дело на рассмотрение «тройки». Это были так называемые «милицейские тройки», рассматривавшие дела на уголовных преступников. Их внесудебные полномочия ограничивались правом ссылать, высылать и заключать в лагерь на срок до пяти лет лиц, обвиняемых в уголовных преступлениях. В 1935 г. по решениям таких «троек» было осуждено 122 726 человек, в основном в это число вошли воры, хулиганы, рецидивисты и другие так называемые социально-вредные элементы277

Совсем иными правами наделялись «спецтройки». На основании распоряжения Политбюро ЦК ВКП(б) от 2 июля 1937 г., которое предлагало местному партийному руководству и местным органам НКВД «взять на учет всех возвратившихся на родину кулаков и уголовников с тем, чтобы наиболее враждебные из них были немедленно арестованы и были расстреляны в порядке административного проведения их дел через тройки»278, нарком внутренних дел Н.И. Ежов издал 30 июля 1937 г. оперативный приказ № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов»279. Для осуществления этой «боевой» операции территория всех республик, краев и областей делилась на оперативные сектора, в которых формировались оперативные группы под руководством ответственных работников местных органов НКВД. Эти группы укомплектовывались оперативными работниками, войсковыми или милицейскими подразделениями, средствами транспорта и связи. На начальников оперативных групп возлагалось руководство «учетом и выявлением подлежащих репрессированию, руководство следствием, утверждение обвинительных заключений и приведение приговоров троек в исполнение». Они же составляли и подписывали списки кандидатов на арест и на основании этих списков, утвержденных руководителем местного управления НКВД, производили арест. Инструктируя региональных начальников НКВД в июле 1937 г., Ежов заявлял: «Если во время этой операции будет расстреляна лишняя тысяча людей – беды в этом особой нет»280.

Конституционное требование о том, что «никто не может быть подвергнут аресту иначе как по постановлению суда или с санкции прокурора», не имело силы. Операция была столь тщательно спланирована и организована (все распоряжения отдавались шифром по телеграфу), что уже в течение первых 15 дней после издания приказа в 57 областях СССР было арестовано 100 990 человек. Приказ Ежова предписывал проводить следствие «ускоренно и в упрощенном порядке». По окончании следствия дела обвиняемых направлялись на рассмотрение «троек». В приказе содержался список 64 республиканских, краевых и областных «троек», персональный состав которых был утвержден Ежовым. Кстати, многих названных в этом списке председателей и членов «троек» арестовали до того, как они успели приступить к своим репрессивным обязанностям.

В состав «троек» входили руководители местных органов НКВД, первые секретари соответствующих комитетов ВКП(б) и либо местные прокуроры, либо руководители местных исполкомов. Такой состав внесудебных органов обеспечивал на местах круговую поруку высших должностных лиц. «Тройкам» предоставлялось право судить по «первой категории», т.е. приговаривать к расстрелу, и по «второй категории», т.е. заключать в лагерь или тюрьму на срок от 8 до 10 лет.

По воспоминаниям бывшего чекиста М.П. Шрейдера, проработавшего на руководящих должностях в системе НКВД до 1938 г. включительно, порядок работы «тройки» был следующий: составлялась повестка, или так называемый «альбом», на каждой странице которого значились имя, отчество, фамилия, год рождения и совершенное «преступление» арестованного. После чего начальник областного управления НКВД красным карандашом писал на каждой странице большую букву «Р» и расписывался, что означало «расстрел». В тот же вечер или ночью приговор приводился в исполнение. Обычно на следующий день страницы «альбома-повестки» подписывали первый секретарь обкома и председатель областного исполкома281. В чекистской практике 1937–1938 гг. такая процедура внесудебной расправы получила широкое распространение и называлась «осуждение по альбому».

Наряду с «тройками» в течение 1937 и 1938 гг. активно работали так называемые «двойки», т.е. наркомы внутренних дел республик или начальники краевых и областных управлений НКВД совместно с республиканскими, краевыми и областными прокурорами. На общесоюзном уровне работала главная «двойка», официально именуемая Комиссией НКВД, и Прокурора СССР. Создание этих внесудебных структур предусматривалось приказом НКВД от 11 августа 1937 г. «Об операции по репрессированию членов польской военной организации в СССР». Этот приказ устанавливал порядок, по которому местные «двойки» должны были каждые 10 дней составлять списки обвиняемых, предварительно «рассортировав» их по категориям. Затем эти списки с кратким изложением сути обвинения направлялись в НКВД СССР. Завершалось репрессирование, согласно приказу, следующим образом: «После утверждения списков в НКВД СССР и Прокурором СССР приговор немедленно приводится в исполнение, т.е. осужденные по первой категории – расстреливаются; по второй – отправляются в тюрьмы и лагеря согласно нарядов НКВД СССР»282. На основании этого приказа в течение года по национальному признаку было репрессировано 106 666 поляков, из них приговорено к расстрелу 84 471 человек283. Аналогичным образом на основании приказов НКВД осуществлялся массовый террор против немцев, корейцев, латышей и многих других групп и национальностей.

По мнению Комиссии ЦК КПСС, занимавшейся установлением причин массовых репрессий, «двойка» была создана «специально для того, чтобы уничтожать людей, арестованных в порядке проведения массовых операций». В докладе этой Комиссии Президиуму ЦК КПСС от 9 февраля 1956 г. приводились следующие факты, свидетельствующие о размахе репрессий, применяемых московской «двойкой»: «только 29 декабря 1937 года Ежов и Вышинский, рассмотрев списки на 1000 человек, представленные лишь одним УНКВД Ленинградской области на лиц, обвиняемых в шпионской деятельности в пользу Латвии, осудили к расстрелу 992 человека. Однако это не являлось пределом. 10 января 1938 года «двойка» рассмотрела списки на 1667 человек, 14 января – на 1569 человек, 15 января – на 1884 человека, 16 января – на 1286 человек, 21 января – на 2164 человека»284. Об обстановке, в которой подготавливались списки для рассмотрения «двойкой», рассказывал, будучи арестованным, бывший начальник отдела НКВД СССР Н.И. Шапиро: «До марта 1938 г. все следственные справки по массовым операциям рассматривались по поручению Ежова... Цесарским и Минаевым. Просмотренные ими дела... оформлялись в виде протоколов, которые без всякой проверки, даже без читки, автоматически подписывались наркомом, а также механически подписывались прокурором. После ухода Цесарского (а к этому времени скопилось свыше 100 тысяч следственных дел) к рассмотрению дел были привлечены рядовые начальники отделов. Однако положение не изменилось, а только ухудшилось. Начальники отделов считали это излишней нагрузкой и старались за один вечер рассмотреть не менее 200–300 справок. По существу это было штампование справок без критического подхода, а люди осуждались к 10 годам заключения или к расстрелу.

Рассмотрение дел оформлялось протоколами, которые представлялись Ежову или Фриновскому (от наркомата) или Вышинскому и Рогинскому (от прокуратуры), которые подписывали эти решения, не читая и не проверяя их»285.

По данным комиссии ЦК КПСС, в течение шести лет, т.е. с 1935 по 1940 г., в стране было арестовано только по обвинению в антисоветской деятельности 1 980 635 человек, из них расстреляно 688 503. Пик репрессий приходится на 1937–1938 гг. За эти два года по политическим мотивам было арестовано 1 548 366 человек, из них расстреляно 681 692286. Подавляющее число обвинительных приговоров было вынесено внесудебным порядком так называемыми «двойками» и «тройками».

Преступная деятельность этих внесудебных органов продолжалась более года. «Массовые операции» закончились так же организованно, как и начались. 17 ноября 1938 г. СНК СССР и ЦК ВКП(б) приняли секретное постановление «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия», сходное по своему смыслу с секретной инструкцией 1933 г. Отметив заслуги НКВД в разгроме «врагов народа» и «шпионско-диверсионной агентуры иностранных разведок», Сталин и Молотов, подписавшие это постановление, высказали ряд весьма критических замечаний в адрес органов госбезопасности, военной юстиции и прокуратуры. Как на «крупнейший» недостаток в работе названных органов указывалось на упрощенный порядок ведения следствия и суда. Виновными в нарушениях социалистической законности объявлялись враги народа, пробравшиеся в органы НКВД и прокуратуры, которые сознательно извращали советские законы, совершали подлоги, фальсифицировали следственные документы, создавали с провокационной целью «дела» против невинных людей. Постановление запрещало впредь производить какие-либо «массовые операции», связанные с огульными арестами и выселением больших групп людей, требовало от репрессивных органов соблюдения процессуальных норм, предписывало ликвидировать все «тройки»287.

26 ноября 1938 г. новый «хозяин» НКВД Л.П. Берия, выполняя распоряжение высшего партийно-правительственного руководства, подписал приказ об упразднении «двоек» и «троек» и восстановлении нарушенных норм уголовно-процессуального законодательства. Иллюзию восстановления справедливости и законности дополнил Верховный суд СССР, который на своем пленуме в конце декабря 1938 г. начал пересматривать и отменять приговоры, вынесенные ранее по политическим делам.

Такая обстановка спровоцировала ряд критических выступлений со стороны руководителей местных партийных организаций, которые стали обвинять работников НКВД в применении пыток и доказывать, что использование методов физического воздействия на арестованных – это есть нечто преступное. Высшее партийное руководство, как и 20 лет назад, решительно встало на защиту своего «карающего меча». 10 января 1939 г. Сталин направил руководителям региональных партийных комитетов и органов НКВД шифрованную телеграмму, в которой говорилось: «ЦК ВКП разъясняет, что применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 года с разрешения ЦК ВКП (...) ЦК ВКП считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и неразоружающихся врагов народа как совершенно правильный и целесообразный метод»288. Уместно напомнить, что ст. 136 действовавшего УПК РСФСР гласила: «Следователь не имеет права домогаться показания или сознания обвиняемого путем насилия, угроз и других подобных мер», так что с точки зрения закона, физическое воздействие на обвиняемого с целью получения показаний было ничем иным, как преступлением.

Чтобы исключить возможные недоразумения, Сталин, откликаясь на просьбу А.Я. Вышинского, разрешил ознакомить с содержанием этой телеграммы местных прокурорских работников, осуществлявших надзор за следствием в органах НКВД, а заодно и председателей областных, краевых и республиканских судов. Хотелось бы отметить, что именно на разъяснение ЦК ВКП(б) от 10 января 1939 г., а не на разрешение 1937 г., которое, возможно, было дано в устной форме, ссылались впоследствии руководители органов госбезопасности как на законное основание для применения пыток289.

Без участия высшего партийного руководства не решался также ни один судебный вопрос, связанный с применением высшей меры наказания, т.е. расстрела. До середины 1930-х годов в аппаратах верховных судов союзных республик существовал порядок, не предусматривавший засекречивания дел с высшей мерой наказания. Однако в связи с особыми указаниями Комиссии советского контроля при СНК СССР, которая в 1935 г. провела обследование всей судебной системы, в республиканских верховных судах был установлен порядок, по которому все дела с высшей мерой наказания стали проходить в режиме строгой секретности и только через засекреченных работников290.

Официально смертные приговоры, вынесенные военными трибуналами округов и местными судами, вступали в законную силу после утверждения их Верховным судом СССР. На практике решение высшей судебной инстанции зависело от воли ЦК ВКП(б). В одной из записок от 15 ноября 1941 г. Берия докладывал Сталину о существовавшей процедуре утверждения смертных приговоров: «Решения Верховного суда Союза ССР по существу не являются окончательными, так как они рассматриваются комиссией Политбюро ЦК ВКП (б), которая свое заключение также представляет на утверждение ЦК ВКП (б) и только после этого по делу выносится окончательное решение, которое вновь спускается Верховному суду, а этим последним направляется для исполнения НКВД СССР»291. Исключение составляли местности, объявленные на военном положении. Там действовал Указ Президиума Верховного Совета (ПВС) СССР от 27 июня 1941 г., по которому военные советы фронтов имели право утверждать и немедленно приводить в исполнение смертные приговоры.

Существовавший порядок вынесения и утверждения смертных приговоров вызвал скопление в местных органах НКВД большого числа заключенных, приговоренных к высшей мере наказания и ждущих в течение нескольких месяцев утверждения приговора. Например, в тюрьмах Северо-Осетинской АССР в ноябре 1941 г. содержалось 796 смертников, в Хабаровском крае – 467, в Свердловской области – 419 и т.д. Всего в тюрьмах НКВД на 15 ноября 1941 г. ждали утверждения смертного приговора 10 645 человек292. Невзирая на то, что Красная Армия в первые месяцы войны несла огромные потери в живой силе, нарком внутренних дел Л.П. Берия ходатайствовал об ускорении процедуры исполнения смертной казни.

«Исходя из условий военного времени, – докладывал Сталину 15 ноября 1941 г. Берия, находившийся в это время в Уфе, – НКВД считает целесообразным:

1. Разрешить НКВД СССР в отношении всех заключенных, приговоренных к высшей мере наказания, ныне содержащихся в тюрьмах в ожидании утверждения приговоров высшими судебными инстанциями, привести в исполнение приговоры военных трибуналов округов и республиканских, краевых и областных судебных органов.

2. Предоставить Особому совещанию НКВД СССР право с участием прокурора Союза ССР по возникающим в органах НКВД делам о контрреволюционных преступлениях и особо опасных преступлениях против порядка управления СССР (...) выносить соответствующие меры наказания вплоть до расстрела. Решение Особого совещания считать окончательным»293. Как известно, Сталин согласился с мнением наркома и удовлетворил его просьбу.

Прекращение массового террора не означало, что теперь каждый обвиняемый мог рассчитывать на рассмотрение его дела в суде. Старую русскую поговорку «на «нет» и суда нет» советские острословы дополнили фразой «а есть Особое совещание». Постановление ЦИК и СНК СССР «Об Особом совещании при НКВД СССР» было принято 5 ноября 1934 г. Первоначально этот внесудебный орган наделялся правом «применять к лицам, признаваемым общественно опасными», ссылку и высылку под гласный надзор на срок до пяти лет, заключение в исправительно-трудовой лагерь на тот же срок и высылку за пределы СССР иностранных подданных. В дальнейшем внесудебные полномочия Особого совещания были существенно расширены. В ноябре 1941 г. постановлением Государственного Комитета Обороны оно получило право «по возникающим в органах НКВД делах о контрреволюционных преступлениях и особо опасных преступлениях против порядка управления СССР выносить соответствующие меры наказания вплоть до расстрела»294.

На рассмотрение Особого совещания, как и в 1920-е годы, поступали дела на тех граждан, в отношении которых не было достаточных оснований для вынесения обвинительного приговора в судебном порядке. В директиве Прокурора СССР от 23 января 1935 г., например, прямо указывалось: «Дела в отношении одиночек, обвиняемых в террористической пропаганде и террористических высказываниях, а также и дела групповые, по которым нет достаточных документальных данных для рассмотрения в судах, как правило, направлять для рассмотрения Особым совещанием при НКВД СССР...»295 Подавляющее большинство лиц, прошедших через Особое совещание, были осуждены за контрреволюционные преступления.

По официальной версии, жертвами внесудебной деятельности Особого совещания стали 442 531 человек. Из них к высшей мере наказания было приговорено 10 101 человек, к лишению свободы – 360 921, к ссылке и высылке (в пределах страны) – 67 539 и к другим мерам наказания (высылка за границу, принудительное лечение) – 3970 человек296. Названные цифры неоднократно повторялись в различных секретных документах, подготовленных руководством репрессивных ведомств и прокуратуры в 1953–1954 гг. и направленных в Президиум ЦК КПСС и лично Н.С. Хрущёву. В настоящее время эти документы опубликованы и широко введены в научный оборот297.

Достоверны ли указанные в них сведения, можем ли мы им доверять? Имеющиеся в нашем распоряжении архивные документы заставляют утверждать, что приведенные числа существенно занижены. Для обоснования такого вывода приведем следующие факты: в официальных документах значится, например, что в 1940 г. Особое совещание осудило 42 912 человек, в 1951 г. – 9076, в 1952 г. – 958 человек. Эти сведения опровергает другой документ, подготовленный для «внутреннего пользования» 20 марта 1953 г. заместителем начальника Секретариата Особого совещания при МВД СССР подполковником Я.А. Плетневым. В нем сообщается, в частности, что в 1940 г. Особым совещанием было осуждено 77 321 человек, в 1951 г. – 17 711, в 1952 г. – 4650 человек298. Как видим, расхождения довольно значительные. Обращение к другим источникам дает аналогичный результат.

Например, в официальных документах, о которых говорилось выше, указывалось, что в 1944 г. Особое совещание осудило 10 611 человек. Однако при анализе 46 докладных записок, направленных Л.П. Берия в течение 1944 г. И.В. Сталину, с указанием какого числа состоялось Совещание, какое количество следственных дел рассмотрено и сколько всего человек осуждено, нами выявлено, что в 1944 г. Особое совещание осудило не 10 611 человек, а 27 456 человек299. Аналогичная картина наблюдается и по другим годам.

Следует также иметь в виду, что при подсчетах жертв внесудебной деятельности Особого совещания, как правило, не учитывается тот факт, что в течение примерно четырех лет внесудебные репрессии в СССР осуществляли одновременно два Особых совещания – одно при МВД СССР, другое – при МГБ СССР300.

При министре государственной безопасности собственное Особое совещание для вынесения внесудебных решений по следственным делам, ведущимся в МГБ, было образовано 2 ноября 1946 г. В этот же период продолжалась и внесудебная деятельность Особого совещания при МВД СССР, которое упразднили только 21 июля 1950 г., а его Секретариат передали в МГБ. Такая реорганизация объяснялась резко возросшим влиянием B.C. Абакумова и его стремлением переподчинить себе часть аппарата МВД. После объединения министерств новое Особое совещание при министре внутренних дел образовалось 14 марта 1953 г. Период его деятельности был кратким. Указом ПВС СССР от 1 сентября 1953 г. «в целях дальнейшего укрепления социалистической законности и повышения роли советского правосудия» Особое совещание при МВД СССР упразднялось301. В последующие годы внесудебные органы в СССР никогда больше не создавались, хотя внесудебные репрессии практиковались достаточно широко.

О характере внесудебной деятельности Особого совещания официальные лица писали в 1954 г. еще довольно осторожно: «В практике работы Особого совещания имели место случаи недостаточно обоснованного осуждения граждан СССР. Этому способствовало то обстоятельство, что рассмотрение дел на Особом совещании проходило в отсутствие обвиняемых и свидетелей, чем создавались широкие возможности покрывать недостатки предварительного следствия, а иногда грубейшие извращения советских законов»302. В 1956 г. Комиссия ЦК КПСС отозвалась о работе этого внесудебного органа более категорично и жестко: «Что касается деятельности Особого совещания, то можно смело утверждать, что оно дополняло систему внесудебной расправы и отличалось от «троек» и «двойки» лишь тем, что было постоянно действующим органом»303.

Оценивая феномен внесудебных органов, мы вполне можем согласиться с выводом авторов книги «Политическая юстиция в СССР», которые писали, что «хотя формально относительно создания, компетенции и форм деятельности внесудебных органов издавались законы и правительственные постановления, они противоречили элементарным основам права, согласно которым всякий человек имеет право быть выслушанным судом, защищаться против предъявленного ему обвинения и обжаловать вынесенный приговор»304.

Глава четвертая. Становление советской лагерной системы

В начале XX в. Россия занимала одно из последних мест в мире по относительному количеству заключенных – 60 человек на 100 тыс. населения, средний срок наказания в виде лишения свободы составлял два месяца305. В начале 1917 г. в местах лишения свободы отбывали наказание за все виды преступлений 87 492 человека, из них 36 337 – на каторге (политических каторжан насчитывалось около 5 тыс. человек)306.

Значительные изменения в карательную политику Российского государства внесла Февральская революция. В первом приказе от 8 марта 1917 г. новый начальник Главного тюремного управления профессор-правовед А.А. Жижиленко подчеркивал, что главной задачей наказания является перевоспитание человека, «имевшего несчастье впасть в преступление в силу особенностей своего характера или неблагоприятно сложившихся внешних обстоятельств, и что для надлежащего осуществления этой задачи, прежде всего, необходимо проявлять гуманность к заключенным»307.

Курс Временного правительства на либерализацию и гуманизацию пенитенциарной системы нашел отражение в последующих реформах тюремного дела. В марте-апреле 1917 г. была проведена широкая амнистия политических и уголовных заключенных, отменены такие виды наказаний, как ссылка, каторга, ссылка на поселение после отбытия срока каторжных работ. Не имея экономических возможностей организовать труд заключенных и вместе с тем стремясь не допустить праздность в местах лишения свободы, тюремное руководство направило усилия на развитие библиотечного дела, отменив при этом все существовавшие ранее ограничения на чтение книг. Всего на 1 сентября 1917 г. в России функционировало 712 мест заключения, в которых находилось 36 468 человек.

Эволюционный путь преобразования российской карательной системы прервала Октябрьская революция, объявившая о сломе старого государственного аппарата, а, следовательно, и его составной части – системы мест лишения свободы. Большевикам было хорошо известно, что еще реформаторы уголовного права времен Французской революции конца XVIII в. характеризовали тюремное заключение «как образ и излюбленное орудие деспотизма». М. Фуко, изучавший историю тюрьмы во французской уголовно-правовой системе, отмечал, что «тюрьма всегда воспринималась, вообще говоря, как запятнанная злоупотреблениями властью. Многие наказы третьего сословия отвергают тюрьму как несовместимую с нормальным правосудием»308.

Воспринимая вслед за деятелями Великой французской революции тюрьму «как создание государя», большевики в своей карательной политике старались отойти от традиционной практики применения наказания в виде тюремного заключения. Постепенное разрушение исторически сложившегося тюремного аппарата, отчасти стихийное, отчасти сознательное (в 1918 г. в целях экономии было закрыто 115 уездных тюрем) шло параллельно с формированием сети новых карательных учреждений, неизвестных ранее в России, – лагерей принудительного труда, ставших впоследствии основным каналом реализации карательной политики советского государства.

Теоретические и практические основы советской лагерной системы, главную и неотъемлемую часть которой составлял ГУЛАГ, были заложены в первые годы революции. С лета 1918 г. советская власть стала использовать для изоляции своих активных классовых противников концентрационные лагеря, в которых ранее содержались военнопленные Первой мировой войны. Обстановка Гражданской войны потребовала от большевистского руководства принятия срочных неординарных мер. В приказе наркома по военным делам Л.Д. Троцкого от 8 августа 1918 г. сообщалось: «Назначенный мною начальник обороны железнодорожного пути Москва–Казань, тов. Каменщиков, распорядился о создании в Муроме, Арзамасе и Свияжске концентрационных лагерей, куда будут заключаться темные агитаторы, контрреволюционные офицеры, саботажники, паразиты, спекулянты, кроме тех, которые будут расстреливаться на месте преступления или приговариваться Военно-революционным трибуналом к другим карам»309.

Настаивая на быстром и беспощадном подавлении сопротивления, председатель Совнаркома В.И. Ленин потребовал 9 августа 1918 г. от Пензенского губернского исполкома «провести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев, сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города»310.

Строго секретный приказ ВЧК от 2 сентября 1918 г. предписывал: «Арестовать, как заложников, крупных представителей буржуазии, помещиков, фабрикантов, торговцев, контрреволюционных попов, всех враждебных советской власти офицеров и заключить всю эту публику в концентрационные лагеря, установив самый надежный караул, заставляя этих господ под конвоем работать»311. Декрет СНК «О красном терроре» от 5 сентября 1918 г., указавший на необходимость изолирования классовых врагов в концентрационных лагерях, придал новым карательным учреждениям официальный статус.

Главным инициатором использования концлагерей в качестве репрессивной меры был председатель ВЧК Ф.Э. Дзержинский, возглавлявший одновременно (с марта 1919 г.) НКВД РСФСР. Именно он разработал концепцию советской лагерной системы и до конца своей жизни последовательно претворял ее в жизнь.

Важно отметить, что для идеологов большевизма были характерны представления о необходимости государственного принуждения не только по отношению к побежденным эксплуататорским классам, но и к самому победившему пролетариату. По мнению Н.И. Бухарина, «концентрированное насилие» в переходный период «отчасти обращается и вовнутрь, являясь фактором самоорганизации и принудительной самодисциплины трудящихся», принуждение выступает необходимым элементом перевоспитания («общественной переработки») масс. С этим мнением полностью солидаризировался В.И. Ленин312.

Гражданская война вызвала острый недостаток в квалифицированных рабочих и специалистах. В 1919 г. безработица исчезла, в апреле, например, на 100 предложений труда имелось 226 рабочих мест313. Ситуация на рынке труда вынуждала советскую власть прибегать к чрезвычайным мерам для обеспечения экономики страны необходимыми кадрами. Вводилась всеобщая трудовая повинность, проводились трудовые мобилизации рабочих и специалистов. Активный сторонник принудительных методов организации труда Л.Д. Троцкий писал по этому поводу: «Мы делаем первую в мировой истории попытку организации труда в интересах самого трудящегося большинства. Это, однако, не исключает элемента принуждения во всех его видах, и самых мягких и крайне жестоких»314. Характерным примером одного из видов принуждения в области организации труда в годы Гражданской войны может служить следующий документ:

«Сентябрь, 24 дня, 1919 г.

Постановление

19 сентября 1919 г. Отдел Принудительных Работ, рассмотрев составленный комендантом Покровского лагеря протокол допроса гражданина Федора Егоровича Фролова, задержанного 4 сентября заведующим отделом тов. Медведем, нашел, что собственным сознанием Фролов изобличается в том, что в настоящее время никаких определенных занятий не имеет, а потому постановил: Федора Егоровича Фролова за праздношатательство временно заключить в концентрационный лагерь на 3 месяца и дело передать в Президиум М.Ч.К. на утверждение»315.

Проект постановления ВЦИК «О концентрационных лагерях», предложенный Дзержинским, коллегия НКВД приняла за основу 3 апреля 1919 г.316 В ходе доработки проекта родилось новое название «лагеря принудительных работ», придававшее политически нейтральному понятию «концентрационный лагерь», еще не имевшему в тот период зловещего звучания, некоторый классовый карательно-воспитательный оттенок. Организационные работы по созданию системы концлагерей были поручены члену коллегии ВЧК М.С. Кедрову.

11 апреля 1919 г. Президиум ВЦИК утвердил проект постановления «О лагерях принудительных работ», а 12 мая принял «Инструкцию о лагерях принудительных работ». Эти документы, опубликованные в «Известиях ВЦИК» 15 апреля и 17 мая 1919 г. соответственно, положили начало правовому регулированию деятельности концлагерей.

21 мая 1919 г. коллегия НКВД, заслушав доклад М.С. Кедрова о лагерях принудительных работ в Москве, находившихся в ведении Центральной коллегии по делам пленных и беженцев (Центропленбеж), указала на «плохую постановку караула в них и неорганизованность постановки работы заключенных» и приняла решение «подчинить означенные лагери Центропленбежа отделу принудительных работ в смысле административного использования их с применением к ним общей инструкции»317. Подходящее название для подразделения НКВД, осуществлявшего руководство созданием и деятельностью лагерей, удалось найти не сразу. В делопроизводственной документации наркомата в период весны-лета 1919 г. встречаются такие названия, как Центральное управление лагерями принудительных работ, Отдел принудительных работ и, наконец, как прототип будущего ГУЛАГа – Главное управление лагерей принудительных работ318. На тот период предпочтение было отдано названию «Отдел принудительных работ», которое в мае

1920 г. было заменено на Главное управление принудительных работ.

Первоначальная организация и заведование лагерями принудительных работ возлагались на губернские чрезвычайные комиссии. Рекомендовалось устраивать лагеря с учетом местных условий «как в черте города, так и в находящихся вблизи него поместьях, монастырях, усадьбах и т.д.»319 Перед губернскими чрезвычайными комиссиями ставилась задача открыть во всех губернских городах в указанные сроки лагеря, рассчитанные не менее чем на 300 человек каждый. Несмотря на то что общее управление всеми лагерями на территории РСФСР поручалось Отделу принудительных работ НКВД, фактическое руководство концлагерями осуществляли чекисты. Строго карались побеги: за первую попытку срок заключения увеличивался в 10 раз, за вторую, по решению революционного трибунала, можно было получить расстрел. Оба вышеназванных документа как бы легализовали, законодательно оформили деятельность лагерей принудительных работ, рожденных политическим террором, внесудебными репрессиями и Гражданской войной.

Численность лагерей быстро росла: к концу 1919 г. на всей территории РСФСР был 21 лагерь, летом 1920 г. их стало уже 49, к ноябрю – 84, в январе 1921 г. – 107, в ноябре

1921 г. – 122 лагеря320. Если учесть, что в 1921 г. Российская Федерация включала 52 губернии и области, то в среднем на губернию приходилось по два лагеря. Однако в действительности эти скороспелые места заключения распределялись неравномерно. Например, только в Москве насчитывалось семь концлагерей. На 12 ноября 1919 г. в них содержалось 3063 человека, в том числе в Ивановском лагере – 564 человека, в Кожуховском – 600, Андроньевском – 418, Владыкинском – 191, Новоспасском – 251, Ново-Песковском – 165, Покровском – 874. Кроме того, многие заключенные имели разрешение на проживание и работу вне территории лагеря. В так называемых «постоянных командировках» в этот период находились в Покровском лагере 820 человек, в Ново-Песковском – 120, в Кожуховском – 2385321.

В конце 1919 г. часть вышеназванных лагерей была передана в ведение Московского совета рабочих и красноармейских депутатов, в структуре которого был создан Отдел управления концентрационными лагерями322.

В «постоянные командировки» заключенные чаще всего отправлялись с разрешения трибуналов или чрезвычайных комиссий по ходатайству заинтересованных ведомств. Как правило, речь шла о специалистах, в знаниях и опыте которых остро нуждалась новая власть. Одним из таких «откомандированных» заключенных оказался выдающийся русский экономист Н.Д. Кондратьев. В своем обращении в Президиум ВЦИК члены коллегии Наркомзема РСФСР экономист-аграрник А.В. Чаянов и старый большевик И.А. Теодорович писали:

«В августе 1920 г. приговором Верховного Трибунала по обвинению в принадлежности к Союзу Возрождения России был осужден к заключению в концентрационные лагеря до окончания гражданской войны Николай Дмитриевич Кондратьев. Однако ввиду его незаменимости по ходатайству Главпрофобра в лице О.Ю. Шмидта Н.Д. Кондратьев, как занимающий кафедру в Петровской Академии, как член Президиума факультета Академии и как участник ответственных работ Главпрофобра, уже через месяц после приговора был откомандирован Трибуналом из лагеря для выполнения упомянутых учено-учебных работ с обязательством ежедневной явки в лагерь для ночевки.

Значительное количество ответственной работы, дальность расстояний и отсутствие элементарно удобных условий для занятий в лагере очень скоро привели Н.Д. Кондратьева к сильному моральному и физическому утомлению.

Ввиду этого, а также ввиду того, что знания и опыт Кондратьева оказались весьма необходимыми для Центрального Статистического Управления, Управляющий Ц.Ст.У П.И. Попов, совместно с Главпрофобром возбудили ходатайство перед Трибуналом об освобождении Н.Д. Кондратьева от ежедневной явки на ночь в лагерь.

Это ходатайство Трибуналом было уважено, и Н.Д. Кондратьев был обязан являться на еженедельную регистрацию в Управление лагерями с правом жительства дома. Одновременно по амнистии в честь 25 октября срок его заключения был определен Трибуналом вместо до конца гражданской войны в 2 года.

С тех пор прошло еще полгода. За это время Н.Д. Кондратьев проявил себя не только как вполне лояльный гражданин, но и как совершенно необходимый и незаменимый работник. За последнее время наряду с упомянутыми многочисленными обязанностями он оказал чрезвычайно большую услугу Республике своим участием в обосновании и определении продналога, а также своими работами в Экономическом Совещании при плановой комиссии Наркомзема.

Принимая во внимание изложенное, а также то, что на судебном процессе обвинитель т. Крыленко нашел необходимым отказаться от обвинения Н.Д. Кондратьева; что, по существу, гражданская война уже окончена и Республика перешла к мирному социально-экономическому строительству, ввиду чего определение срока заключения Кондратьева до окончания гражданской войны явилось удлинением срока, определенного на процессе (...) что в настоящее время как раз участие Н.Д. Кондратьева в самых неотложных и ответственных работах Наркомзема представляется совершенно необходимым, однако при данном положении Кондратьева неосуществимым.

Наркомзем ходатайствует перед Президиумом ВЦИК о полном освобождении Н.Д. Кондратьева, числящегося за Верховным Трибуналом в числе заключенных Покровского лагеря»323.

Данное ходатайство было «уважено». Однако далеко не ко всем осужденным, среди которых были представители всех слоев населения, большевики проявляли подобную снисходительность. Большевистский режим целенаправленно уничтожал своих реальных и потенциальных противников, отбросив в сторону все общепринятые процессуальные нормы и юридические гарантии.

Наиболее часто для организации лагерей использовались монастыри. Например, Смоленский концентрационный лагерь принудительных работ размещался в Авраамиевском монастыре, основанном при сыне Владимира Мономаха Мстиславе Смоленском в 1128 г. Михаило-Архангельский мужской монастырь (XIII в.) приспособили под Северодвинский лагерь. Екатеринбургский концлагерь № 2 (Нижний Тагил) располагался на подворье женского Крестовоздвиженского монастыря. Митрофановский концентрационный лагерь (Воронежская губерния) заимствовал имя первого Воронежского епископа Митрофана, которого особенно любил и почитал Петр Великий. Один из первых концентрационных лагерей обосновался на территории знаменитого московского Андроникова монастыря, основанного в середине XIV в., на кладбище которого были похоронены участники Куликовской битвы, Северной войны 1700–1721 гг., Отечественной войны 1812 г. Новоспасский мужской монастырь в Москве с усыпальницей бояр Романовых был превращен в концентрационный лагерь уже в сентябре 1918 г.

В ходе подобных «превращений», которые десятками совершались по всей стране, православные монастыри в кратчайшие сроки доводились, по свидетельству современников, «до высшей степени запустения», все имущество их разворовывалось, помещения приходили в полную негодность. В одном из отчетных докладов за 1919 г. комендант Андроньевского концентрационного лагеря И. Богомолов писал: «При вступлении моем в обязанность коменданта лагеря, 20 августа 1919 г., лагерь представлял из себя действительно разоренный монастырь, кроме голых стен и нар ничего более не было, отхожие места были разрушены и загрязнены, не было ни водопровода, ни освещения, ни канализации, ни инструментов»324. Между тем в лагере содержалось около 400 человек.

Состав лагеря характеризовался комендантом следующим образом: «Большинство интеллигенции, как-то: инженеры, врачи, сестры, техники всевозможные, офицеры, крупные и мелкие торгаши и др., а также кадетско-черносотенные профессора и буржуазия»325. Среди заключенных было много иностранных подданных, содержавшихся в качестве заложников, которых разрешалось с их письменного согласия привлекать к работам за вознаграждение326.

В Новоспасском лагере принудительных работ состав заключенных был несколько иным: наряду с артистками и балеринами в лагере находилось немало лиц рабочих профессий. В сентябре 1919 г. в нем содержалось 269 человек, в основном женщины, почти треть из них числилась за Особым отделом ВЧК. Возраст заключенных колебался в пределах от 3-х до 72-х лет. В списках заключенных в графе «за что осужден» значилось: «за контрреволюцию», «за агитацию против советской власти», «за варку браги», «за проституцию», «за праздношатательство», «подозрение в контрреволюции», «заложницы», «неизвестно»327. Сроки наказания были самые разные: от 1–3-х месяцев до пожизненного заключения, встречались и такие формулировки: «до исправления», «до окончания гражданской войны», «без указания срока».

Частым явлением были побеги. С сентября 1918 по май 1919 г. из Новоспасского лагеря бежало 382 человека. Анализируя причины побегов, комендант лагеря докладывал руководству: «Нельзя обвинить прямо конвоиров в побеге, хотя должен отметить, что есть большая халатность конвоиров к своим обязанностям, о чем прошу подтянуть конвоиров к революционной дисциплине»328. Для тех заключенных, которые имели деньги и связи, не было большой проблемой подкупить охрану, а то и администрацию лагеря, чтобы получить свободу.

Революционная дисциплина «хромала» не только в Новоспасском лагере. В ночь на 24 октября 1919 г. по приговору МЧК была расстреляна группа лиц численностью в 21 человек, в том числе комендант Покровского лагеря принудительных работ Б.Г. Семенов и его заместитель А.В. Антонов, оба коммунисты, уличенные «во взяточничестве, вымогательстве, незаконном освобождении заключенных, пьянстве и разврате». В специальном сообщении МЧК по этому поводу говорилось: «В Покровском лагере принудительных работ засела теплая компания. Комендант, его помощник, писарь и выборные от заключенных брали взятки, вымогали от заключенных деньги, освобождали из лагеря за особую плату бывших фабрикантов, купцов, спекулянтов и даже убийц, а те жили у себя дома и спекулировали на Сухаревке. Эта компания, кроме того, организовала из заключенных шайку, которую отправляла ежедневно работать на Поварскую улицу в обмундировочные склады Главхозупра, откуда похищалось в большом количестве казенное имущество и распродавалось по спекулятивным ценам, доход делился между шайкой и администрацией и обращался на пьянство и разврат»329. Кроме приговоренных к расстрелу, еще 20 человек, причастные к этому делу, были осуждены к различным срокам лишения свободы.

Возможно, что Покровский лагерь, в который, между прочим, приезжали из других лагерей перенимать опыт, привлек внимание чекистов тем, что ежедневно из него сбегали десятки заключенных. Вот как выглядела, например, справка о наличии и движении заключенных на 21–22 октября 1919г.: «На 6 часов утра состояло: мужчин – 881, женщин – 26, всего 907. Прибыло за сутки 121 (муж.). Убыло – 77 муж., в т.ч. освобождено – 1, умерло – 0, бежало 72, переведено в больницу – 4. Состоят к 6 часам утра 22 окт. 19 г. мужчин – 925, женщин – 26, всего – 951»330. Поскольку сведения по такой форме подавались ежедневно, заметить, что из лагеря бежали десятки заключенных, было несложно.

Советская власть пыталась демонстрировать, если не на деле, то хотя бы на словах, справедливое и даже гуманное отношение к обитателям концентрационных лагерей. Слухи о бедственном положении заключенных, особенно заложников, не прибавляли авторитета новой власти. Зная, как глубоко верит русский человек в печатное слово и как сильно подвержен его влиянию, большевики опубликовали в «Известиях» осенью 1919 г. своеобразный отчет о проверке нескольких московских концлагерей, написанный в духе святочного рассказа. Представим себя на месте читателя той нелегкой поры и последуем за анонимным автором.

Новоспасский концентрационный лагерь:

«Бывший монастырь. Безукоризненно чистые, светлые кельи. На полу в большинстве комнат линолеум. Каждый заключенный имеет свою постель, посуду. Лагерь предназначен для женщин. Прежде здесь находились в значительном числе проститутки. Сейчас, главным образом, мелкие спекулянтки, воришки, незначительное количество (всего около 30 из 365) заложниц и «каэров» («контрреволюционеров»), тоже мелких.

Хожу по лагерю, беседую с заключенными, расспрашиваю об их житье-бытье и вот что узнаю. Пищу все получают аккуратнейшим образом, работой не обременены, обращение администрации прекрасное; еженедельно – баня, стирка белья. Заключенные имеют своего выборного старосту, который является посредником между ними и администрацией и следит на кухне за отпуском продуктов, изготовлением и раздачей пищи (...) Дали мне попробовать лагерный суп. И что же? Не только в советских столовых, где кормится столько трудового люда, но ни в одном учреждении я не едал такого жирного, густого и вкусного супа.

Имеется в лагере библиотека, которой пользуются заключенные. Не запрещается им получать книги и газеты извне. Есть швейная мастерская и огороды. Вне лагерных стен работает незначительное количество, причем за 8-часовой рабочий день получают плату по ставкам чернорабочих с удержанием 3-х четвертей на содержание лагеря.

Захожу к «каэркам». Здесь фельдшерица и курсистка, буржуйка и жена кулака, балерина и саботажница и т.д. Конечно, все они «невиновны ни в чем, не знают, за что сидят» и т.д. и т.п. Пищей довольны, обращением и подавно. На работу их вне лагеря вовсе не посылают, а в лагере ее немного: поубрать в комнатах, во дворе, постирать белье, да летом на огороде, вот и вся работа. Допускает ся передача заключенным провизии, вещей и проч. Раз в неделю – свидания с родственниками.

Единственное зло этого лагеря – венерические болезни: процентов 85 заключенных больны сифилисом, и хотя здоровые отделены от больных, и случаев заражения не было, однако самый факт действует, конечно, неприятно».

Покровский лагерь:

«Это мужской лагерь. Помещается он в бывшем особняке Морозова. Здесь, главным образом, мелкие уголовные преступники, спекулянты и хитровцы. Есть также военнопленные англичане с архангельского фронта (20 чел.) и около 150 политических: студенты, артисты, фармацевты, инженеры, белое и черное духовенство, купцы-спекулянты, кулаки и проч. Все они в большинстве случаев заложники.

Все заключенные, за исключением неспособных к труду, отправляются на работы. Рабочий день 8 часов. Если требуется сверхурочная работа, выдается дополнительный хлебный паек. На пищу абсолютно никто не жалуется. На обращение администрации – тоже. Следует отметить, что в этом лагере хлебный паек равен уже 1 1/2 фунта в день, т.е. в четыре раза больше, чем получает рабочий по карточкам, и равен красноармейскому».

Ивановский лагерь:

«Ну что же – думает, вероятно, недоверчивый обыватель – возможно, конечно, что с воришками и мелкими спекулянтами Советская власть обращается по-человечески. А вот в отношении к крупным буржуа и контрреволюционерам картина наверняка изменяется. Посмотрим, так ли это?

Прихожу в Ивановский лагерь. Здесь уж действительно сливки контрреволюции. Если в вышеупомянутых лагерях была контрреволюционная «шпанка», то здесь мы имеем дело с крупными карасями. Тут и князья, и графы, и высшее офицерство, бывшие царские чиновники и духовенство, буржуазия настоящая и примазавшиеся к ней интеллигенты, студенты, артисты и проч. Обошел палаты, поговорил с заключенными, причем старался опросить представителей всех групп лагерного населения, и увидел, что положение их не только не хуже, но и, пожалуй, лучше, чем где бы то ни было. Заключенные сами заявляют, что абсолютно не чувствуют себя как в тюрьме, а скорее как в закрытом каком-то пансионе. Пища и количественно достаточна, и во вкусовом отношении хороша (говорил князь!). Обращение администрации не оставляет желать лучшего.

Конечно, публика здесь изнеженная, требовательная, и потому мы можем слышать, например, жалобы на большое количество мух, нужду во врачах-специалистах и т.п. Но что особенно интересно, так это тоска заключенных... по работе. Вот уж месяц, как их не пускают на работу вне стен лагеря, и они скучают по ней: то было развлечение (!) и заработок, а теперь лишились этого. Единственное отличие здешнего режима в сравнении с режимом других лагерей – это запрещение свиданий с родными и отпусков в город. Но и это усиление режима имеет место всего три недели и было проведено после белогвардейского покушения в Леонтьевском пер. Понятно, что с этим связано большинство жалоб заключенных.

Зато в этом лагере есть нечто и такое, чего нет в других: культурно-просветительный кружок, зарегистрированный... при Наркомпросе.

Это действительно пансион, а не тюрьма, особенно если принять во внимание, что многие из заключенных получают 3 раза в неделю «передачи», в которых и мясо, и масло, и шоколад, и пирожные, все такие деликатесы, которые, как говорит лагерная администрация, она сама редко когда едала».

Из всего вышесказанного автор делает следующий вывод:

«Мы с гордостью можем пригласить «интеллигентные и либеральные, демократические» государства Западной Европы поучиться у нас, «темной, некультурной России», истинной гуманности»331.

Легко представить, какие эмоции должна была вызвать эта идиллическая картина московских концлагерей у голодного рабочего, да и просто у обывателя, затравленного мобилизациями и реквизициями. Естественно, она не вызывала ни сочувствия к обитателям лагерей, ни возмущения карательной политикой органов власти, скорее, наоборот, заставляла думать, что советское правительство слишком либеральничает со своими врагами. Подобные публикации закрепляли на уровне подсознания мысль, что главные трудности и лишения приходятся на долю тех, кто на воле, а в заключении люди живут на всем готовом, не испытывая никаких тягот. Именно такой образ мышления демонстрировали многие советские граждане, когда в последующие годы, особенно после Великой Отечественной войны, писали об узниках ГУЛАГа: «Мы здесь воевали, а они там отсиживались». Постулат вековой давности: «осужденный должен испытывать более значительные физические страдания, чем другие люди» – никогда не отвергался советским обществом.

К концу 1919 г. в Наркомат внутренних дел и в Моссовет стали поступать отчеты и сообщения от районных рабочих инспекций, проводивших обследования концентрационных лагерей. Руководствуясь высказыванием В.И. Ленина, что «сила рабочей организации, рабочей революции заключается в том, чтобы, не закрывая глаз на правду, давать себе самый точный отчет в положении дел»332, инспектора труда, как правило, описывали реальные условия содержания заключенных в московских лагерях.

В опубликованном отчете рабочей инспекции Городского района Москвы о результатах обследования Покровского лагеря, в частности, сообщалось: «Пища подвозится крайне небрежно, и кухня в санитарном отношении не выдерживает никакой критики. Вообще санитарные условия произвели на рабочую инспекцию удручающее впечатление. В камерах, где помещаются заключенные, ужасно грязно, смрадно и скученно. На нарах, где спят заключенные, за отсутствием постельных принадлежностей ничего не постлано. Процент заболевающих сыпным тифом колеблется между 6–8%. Культурно-просветительная работа в лагере совсем не налажена, заключенные не снабжаются не только книгами, но и газетами»333.

Более благоприятное впечатление произвел на рабочих инспекторов Ивановский концентрационный лагерь, расположенный в бывшем Ивановском женском монастыре. В этом лагере была и библиотека с двумя тысячами наименований книг и журналов, и театр, в котором силами заключенных было поставлено семь спектаклей. Санитарное состояние лагеря инспектора оценили как «посредственное», отметив, что «в помещениях для заключенных не особо чисто и скученно. В небольших комнатах, служивших ранее

кельями для монахинь, находится по 3–4 койки»334. Случаев заболевания сыпным тифом в этом лагере было немного.

Отчеты и докладные записки, поступавшие от рабочих инспекций непосредственно в НКВД и не подлежавшие опубликованию, свидетельствовали о крайне пренебрежительном отношении советских властей к чести, достоинству, здоровью и даже жизни заключенных. Эти документы наглядно демонстрируют, что представляли собой концентрационные лагеря периода Гражданской войны.

В акте обследования Андроньевского концентрационного лагеря от 14 ноября 1919 г., проведенного инспектором труда Рогожско-Симоновского района Москвы X. Аристарховым, читаем: «Санитарные условия всех корпусов находятся в самом антисанитарном состоянии, везде грязь, сырость, окна во многих местах выбиты, полы в корпусах не моются, на полу на вершок грязи. Во всех камерах теснота, из 394-х человек имеют отдельные койки (сдвинутые) 100 человек; остальные – общие нары без соломенных подстилок, четверо спят на полу без всего... Полное отсутствие канализации; все загажено до предела»335.

Особое внимание инспектор обратил на камеру англичан, «тесную и грязную», в которой содержалось 42 человека. Не только камера, но и сами англичане были «грязные, рваные, многие без сапог», все просили теплую одежду, жаловались, что нет умывальников (умываться приходилось на улице), нет метлы и тряпок для уборки.

По поводу культурно-просветительной работы инспектор кратко заметил, что ее в лагере нет. В качестве положительного момента он указал на тот факт, что отзывы заключенных об администрации – самые лестные. Инспектор связывал это с тем, что многие из осужденных были переведены из Киева, где с ними «не нянчились».

Недопустимые, с медицинской точки зрения, условия содержания заключенных в Андроньевском концлагере стали причиной специального обращения лагерного врача Слоним в НКВД к инспектору санитарной части концентрационных лагерей. В записке от 20 ноября 1919 г. врач, в частности, докладывал: «13-я камера, вмещающая в настоящий момент 56 человек, находится в подвальном этаже, значительно ниже уровня земли, и настолько сырая, что стены покрыты влагою, по углам плесень; вещи заключенных влажные и покрыты плесенью. При самой камере нет ни умывальников, ни отхожих мест.... Считаю эту камеру абсолютно непригодной для жилья заключенных»336. В докладной записке также отмечалось, что пища для заключенных готовится в походных условиях, из-за этого в зимних условиях еда не проваривается.

Заведующий Отделом принудительных работ НКВД Ф.Д. Медведь потребовал от И. Богомолова, коменданта Андроньевского концлагеря, письменных объяснений. Доказывая свою невиновность, Богомолов не ставил под сомнение правомерность насильственного удержания под стражей заложников и других граждан, не совершивших никаких противоправных действий. Уверенный в справедливости репрессивных мер, комендант писал: «В камере № 13 помещалось 56 человек в момент наивысшего напряжения борьбы с вредным элементом Советской власти, и переполнена была не только 13-я камера, но и весь лагерь, когда исключительные обстоятельства времени требуют принятия исключительных мер».

В чем-то оправдания начальника лагеря звучали наивно и даже по-детски. «Что англичане грязные, – писал Богомолов, – так кто ж виноват, что они скоро пачкаются, а баня давалась каждую неделю, и менялось белье. Что грязный пол, то само собою понятно, что лагерь рассчитан по кубатуре на 250 человек, а в день обследования было 400 человек, и доходило до 580, но уже не на вершок же грязи, тут инспектор труда сосчитал волосок за вершок».

Снимая с себя обвинения в непринятии мер по улучшению условий содержания заключенных, комендант подробно перечислял как много он сделал для ликвидации лагерной разрухи, которую застал при вступлении в должность. Свои отношения с заключенными он прокомментировал следующим образом: «Так как заключенные вели себя прилично, выполняли наряды добросовестно и быстро, то не было надобности бегать по лагерю и размахивать револьвером и держать людей в застенках, что с первых же дней мною было отменено». А по поводу отсутствия культурно-просветительной работы Богомолов вполне резонно заметил: «Среди кадетско-черносотенных профессоров культивировать бесполезно, а для театра нет помещения, да и сил»337.

В провинции концлагеря имели те же изъяны, что и в столице. Из Митрофановского концентрационного лагеря (Воронежская губерния), где содержалось более 170 заключенных, в начале 1920 г. сообщали: «Арестованные были заключены в подвалах по 20–25 человек в камере... Камеры собой представляли пустую комнату без нар, стола, стульев и т.п. В санитарном отношении не было оказываемо никакой медицинской помощи, арестованные содержались в антигигиенических условиях... Питание арестованные получали самое скверное, т.е. 1/4 фунта хлеба и один раз в день жиденький суп. Объяснялось это тем, что своей кухни при лагере не имелось, а довольствовались у Губчека наравне с арестованными подследственными, не занимающимися физическим трудом, не имелось возможности получать даже холодной воды за отсутствием посуды»338.

Пороки новых карательных учреждений в значительной мере объяснялись трудностями военного времени и перипетиями классовой борьбы. В тот период концлагеря еще не рассматривались советской властью как долговременные учреждения, поэтому и средств на их обустройство выделялось минимальное количество.

Инструкция ВЦИК 1919 г. предусматривала, что содержание лагерей будет окупаться трудом заключенных, поэтому в лагеря должны были направляться только лица, годные к физическому труду. Однако на практике все обстояло иначе. Из Иваново-Вознесенского лагеря докладывали: «Заключенные зачастую привлекаются не все на работу, иногда за отсутствием таковой в советских учреждениях, а главное, более за отсутствием у заключенных теплой одежды, снабдить коей их не представляется возможным за неимением наличности»339. Из Архангельского губернского лагеря сообщали: «Считаясь со свирепствующими морозами севера, работа заключенных протекать планомерно не может» по причине того, что «заключенные находятся в полураздетом виде»340. Кроме того, определенные ограничения на использование труда заключенных устанавливали сами репрессивные ведомства. Так, например, в приказе Президиума ВЧК от 3 марта 1920 г., подписанном Ф.Э. Дзержинским, строжайше указывалось, что «лица, приговоренные до конца гражданской войны и пожизненно, не могут и не должны назначаться на работы вне мест заключения»341.

В числе заключенных концлагерей было много военнопленных Гражданской войны, в основном крестьян. Об ужасных условиях их содержания говорилось в одной из докладных записок, поступивших весной 1920 г. в Президиум ВЧК.

«Наблюдая непосредственно за содержащимися в лагере, – делился своими соображениями комендант Андроньевского концлагеря, – я пришел к мысли, почему эту темную массу более всего и почти исключительно крестьянскую, никуда не используя, содержат в лагерях, где она ничего не делает, поедает голодный паек, от недоедания болеет и мрет. Люди содержатся полураздетые и полуразугые (...) Я полагаю, что содержать далее этих людей в лагерях не только нецелесообразно, но и преступно. Я обращаю внимание особенно на Кожуховский лагерь, где исключительно содержатся военнопленные и перебежчики, долгое время и большое количество, где благодаря темноте и невежеству этой массы так много заболеваний и смертности от антисанитарного состояния лагеря, где не ведется ни культурной, ни политической работы, несмотря на наличность политотделов в самом центре, а что делается

в провинциальных лагерях?.. Сидя в лагерях, публика без дела почти отупела, а темная масса, в частности, буквально омертвела от недоедания, отсутствия жиров, сырости, холода, не имея одежды и обуви, появляются отеки ног, лица, открываются раны...»

Автор докладной записки предлагал немедленно освободить крестьян, «ибо, – с возмущение замечал он, – далее держать их в таком положении было бы преступлением перед Революцией»342.

Аналогичные донесения поступали отовсюду. Поверить в то, что лагеря могут служить не только местом изоляции классовых врагов, но и приносить материальную выгоду, было чрезвычайно трудно. Для этого нужно было иметь особую прозорливость, к тому же, быть энтузиастом лагерного дела. Один из таких энтузиастов, комендант Северо-Двинского губернского лагеря принудительных работ, писал в своем отчете в январе 1920 г.: «Могу в данный момент смело сказать, что Лагерь в будущем принесет для Государства большую услугу и пользу, а в особенности при полном его количестве людей, снабжении последних питанием и обмундированием»343. Вопрос о правомерности содержания в заключении безвинных людей его не интересовал.

Официально в РСФСР к началу 1921 г. существовало пять типов лагерей принудительных работ: лагеря особого назначения, концентрационные лагеря общего типа, производственные лагеря, лагеря для военнопленных и лагеря-распределители. Это разделение на типы мало влияло на характер и условия содержания заключенных и во многом было формальным. В официальном делопроизводстве наряду с названиями «лагерь принудительных работ» и «концентрационный лагерь» встречались и такие термины, как «концентрационный лагерь принудительных работ», «концентрационный трудовой лагерь» и др. Иногда разные названия отражали фактическое различие. Например, в одних случаях принудительные работы были обязательны, в других – заключенные (преимущественно заложники) направлялись на работы по желанию. Однако чаще разные термины использовались просто как синонимы. Кроме того, при необходимости (например, во время подавления Тамбовского крестьянского восстания) организовывались временные полевые лагеря344.

В годы Гражданской войны все места заключения были рассредоточены по трем ведомствам: НКВД, ВЧК и НКЮ. В сентябре 1921 г. в 117 лагерях НКВД насчитывалось 60 457 заключенных. Из них были осуждены: органами ЧК – 44,1%, другими административными органами – 7,9, реввоентрибуналами – 11,6, ревтрибуналами – 8,7, народными судами – 24,5, прочими судами (полковыми, товарищескими) – 3,2%. По официальной статистике самих репрессивных органов, за контрреволюционные преступления отбывали наказание около 17% заключенных. Наибольшую группу (30,3%) составляли заключенные со сроком до пяти лет, остальные имели срок от трех месяцев до трех лет345.

В местах заключения, подведомственных ВЧК, содержалось на конец 1921 г. около 50 тыс. человек. В местах лишения свободы НКЮ находилось более 73 тыс. человек, из них примерно 40–50% составляли подследственные346. Таким образом, общая численность заключенных увеличилась за четыре года советской власти в пять раз.

В 1922 г. карательную политику в советском государстве осуществляли три ведомства: 1) Народный комиссариат юстиции в лице его Центрального исправительно-трудового отдела (ЦИТО); 2) ГПУ, располагавшее собственными лагерями и тюрьмами; 3) Наркомат внутренних дел, где этой сферой деятельности ведали Главное управление принудительных работ (ГУПР) и Главмилиция, в ведении которой находились арестные дома. Важно отметить, что названные государственные структуры рассматривали карательную политику не как часть общегосударственной политики, а как одну из функций собственного ведомства. Например, в «Положении об общих местах заключения РСФСР» от 15 ноября 1920 г., разработанном в Наркомате юстиции, прямо указывалось, что к ведению местных карательных отделов относится «проведение в жизнь начал, положенных в основу карательной политики Народного комиссариата юстиции»347.

В систему мест заключения НКЮ входили тюрьмы (к концу 1920 г. их насчитывалось 251), сельскохозяйственные колонии и фермы, число которых быстро увеличивалось (в 1922 г. было 32 колонии и 28 ферм), а также исправительные учреждения для несовершеннолетних и больных. Свою главную задачу НКЮ видел в том, чтобы перевоспитывать, исправлять преступников, а не превращать места заключения в доходные заведения. Вполне понятно, что НКЮ стремился сохранить за собой право проводить «собственную» карательную политику и считал необходимым сконцентрировать все пенитенциарные учреждения в своем ведомстве. К лагерям Наркомюст относился весьма сдержанно. В одном из проектов постановления СНК, подготовленном комиссариатом юстиции, значилось: «Заключение в лагерь принудительных работ как мера наказания отменяется. Все осужденные судебными учреждениями к лишению свободы содержатся в общих и специальных местах заключения, подведомственных НКЮ»348. В другом документе, выработанном в начале 1922 г. особой комиссией при ВЦИКе по пересмотру учреждений РСФСР, говорилось: «Сосредоточить все концентрационные лагери в ведении Народного комиссариата юстиции. Обязать Народный комиссариат внутренних дел немедленно приступить к передаче всех его концентрационных лагерей органам Народного комиссариата юстиции... Предложить Народному комиссариату юстиции ввести лагеря в общую систему мест заключения, назначая их для более легко осужденных»349.

Однако лагерям в нашей стране была суждена долгая жизнь. За их сохранение и упрочение высказался 5-й Всероссийский съезд заведующих отделами управлений губернских исполкомов (1922 г.). При обсуждении перспектив карательной политики съезд отметил, что «постановка пенитенциарного дела в лагерях принудительных работ находится на правильном пути и что НКВД имеет более мощную административную систему, чем ведомство НКЮ».

Представители НКВД высказывали по этому поводу следующие соображения: «НКЮ за четыре года не сумел не только усовершенствовать полученный им в довольно приличном состоянии тюремный аппарат, но во многом допустил его разрушение и, в частности, почти совсем растерял уездные тюрьмы. В то же время Главное управление принудительных работ буквально из ничего менее чем за три года создало довольно мощную организацию лагерей, давшую возможность снять их даже с государственного обеспечения»350. Съезд принял во внимание аргументы представителей НКВД и вынес специальную резолюцию по карательной политике о необходимости сосредоточения всех мест лишения свободы в Наркомате внутренних дел.

Однако спор на этом не закончился. Заместитель наркома внутренних дел А.Г. Белобородов обратился 30 июня 1922 г. с письмом в Президиум ВЦИК, в котором приводил следующие доводы в пользу «своего» ведомства: «НКЮ призван обслуживать сферу судебно-правовых отношений, в которые входят охранение законности и отправление правосудия, а, следовательно, и «уголовная» политика. В противоположность этому, к задачам НКВД относится область внутреннего управления, которая обнимает, между прочим, и «карательную политику», с ее пенитенциарными заведениями, предназначенными содержать указанных судом преступников для ограждения, с одной стороны, общества от посягательств такого элемента, а, с другой стороны, для его исправления и возвращения на путь последующей честной жизни»351.

Это были, так сказать, теоретические соображения. К ним добавлялись более веские, с точки зрения НКВД, аргументы практического характера. «Оставление лагерей принудработ в системе НКВД, – говорилось в письме Белобородова, – вызывается не только необходимостью сохранить аппарат, обслуживающий также органы ГПУ и другие административные учреждения, но и оберечь государственные интересы экономического свойства, удержав от распада хозяйственную единицу, основанную на разумном использовании труда заключенных и подающую основательные надежды на ее прогрессивное развитие. В случае успеха в дальнейшем проведении опыта самоокупания мест лишения свободы, откроются широкие перспективы для освобождения государственной казны от расходов на карательную политику, и получит осуществление мысль, положенная в основу постановления ВЦИК от 17 мая 1919г.»352

Демагогические аргументы ГУПРа имели очевидный успех. Межведомственная борьба за руководство местами заключения закончилась полной победой НКВД. 25 июля 1922 г. Совнарком принял постановление о сосредоточении всех мест заключения в одном ведомстве – НКВД. 12 октября того же года НКВД и НКЮ выработали совместное соглашение о реорганизации и разграничении полномочий. Главное управление принудительных работ НКВД и Центральный исправительно-трудовой отдел НКЮ упразднялись, а их функции и подведомственные учреждения передавались вновь созданному Главному управлению местами заключения (ГУМЗ) при НКВД. За органами НКЮ сохранялись права прокурорского надзора353. Дальнейшая реорганизация карательных учреждений предполагала усиление экономических начал в их деятельности. По этой причине из ведения ГУМЗа изымались места лишения свободы, отведенные для нужд ГПУ, и милицейские арестные помещения354.

Свои преимущества Наркомат внутренних дел видел не только в успешном «хозяйственном эксперименте», начатом в условиях нэпа. Залогом его успехов, по мнению самих сотрудников аппарата НКВД, всегда были его кадры. Об этом весьма откровенно говорилось в одной из докладных записок, поступивших руководству НКВД в ноябре 1922 г.: «При разрешении вопроса о сосредоточении всех мест заключения в ведомстве НКВД был принят во внимание целый ряд соображений, в числе которых имелись весьма серьезные доводы практического характера, а именно, указывалось на более сильный аппарат НКВД, особенно на местах, и на большее количество ответственных партийных работников, способных лучше ориентироваться в современных формах трудового воспитания заключенных с использованием их рабочей силы на хозяйственных началах, чем старый тюремный персонал НКЮ, застывший в мертвящих приемах прежней практики»355.

Крайне тяжелое экономическое положение страны и голод делали жизнь в лагерях невыносимой. В течение короткого времени физически здоровые люди становились нетрудоспособными, многие умирали. Средств, отпускаемых на содержание концлагерей, катастрофически не хватало. Во многих губерниях встал вопрос о закрытии лагерей из-за невозможности их обеспечения. Столь критическое положение мест заключения объяснялось отчасти тем, что с августа 1922 г. все расходы на их содержание относились на счет местного бюджета. Правительство оставило на государственном снабжении лишь 15 мест заключения, имевших общегосударственное значение. В это число попали наиболее крупные изоляционные тюрьмы, труддома для несовершеннолетних и тюрьмы для политических преступников. Местные органы, не желая обременять свой и без того скудный бюджет, отклоняли все материальные запросы мест заключения. Начальник Пермского исправительного дома отмечал в своем донесении: «Дело со снабжением заключенных страдало и страдает недостаточностью кредита и несвоевременного отпуска такового». Начальник Камышловского исправдома (Екатеринбургская губерния) сообщал в октябре 1924 г. о бедственном положении осужденных: «... пища заключенным выдается следующим порядком: в 6 часов утра хлеб, после хлеба кипяток. В 12 часов суп, в 5 часов кипяток... Вещевого довольствия за отсутствием такового заключенные вообще не получают... спят они совершенно на голых нарах, поскольку средств на приобретение вещевого довольствия нет...»356 Бывали случаи, когда исполкомы по финансовым соображениям принимали постановления о закрытии губернии для приема заключенных извне357.

Не имея возможности справиться с критической ситуацией самостоятельно, НКВД обратился за помощью в Совнарком. «Вся сеть мест заключения, – говорилось в докладной записке наркома внутренних дел А.Г. Белобородова от 19 февраля 1925 г., – рассчитанная за округлением на 73 000 штатных мест, содержит в настоящее время 100 924 человека. Таким образом, эти 30 000 заключенных, не вошедшие в план снабжения, должны питаться за счет остальных... В результате – голодание тысяч заключенных, создание антисанитарной обстановки с угрозой эпидемических заболеваний, побеги из мест заключения, которые не могут предупредить по причине недостаточного служебного персонала.

Считая положение угрожающим, Народный комиссариат внутренних дел РСФСР по Главному управлению местами заключения полагает, что со стороны Центральной власти необходима срочная помощь местному бюджету на нужды мест заключения...»358

Именно общим тяжелым материальным положением можно объяснить, на наш взгляд, некоторые всплески «гуманности» со стороны советской власти, наблюдавшиеся в первой половине 1920-х годов, когда из тюрем и лагерей выпускались тысячи заключенных по случаю различных амнистий или путем досрочного освобождения. Однако эта политика «проветривания камер», как ее называли тюремные служащие, была малоэффективна, так как очень скоро тюрьмы наполнялись новым составом заключенных.

Деятельность мест заключения, подведомственных НКВД, регламентировалась Исправительно-трудовым кодексом РСФСР, принятым 16 октября 1924 г. Важно отметить, что среди учреждений, предусмотренных Кодексом «для применения мер социальной защиты исправительного характера», лагеря не назывались359. Если верить отчету Главного управления местами заключения XI съезду Советов, то концентрационные лагеря были повсеместно ликвидированы или преобразованы в места заключения общего типа еще в 1923 г.360 Однако это не совсем так. Дело в том, что в стране по-прежнему продолжали существовать две карательные системы, только теперь не в ведомствах НКЮ и НКВД, а в составе НКВД и ГПУ-ОГПУ.

Объединенное государственное политическое управление при СНК СССР располагало собственными воинскими формированиями и обособленной репрессивной системой, в которую входили внутренние тюрьмы, изоляторы и концентрационные лагеря особого назначения.

13 октября 1923 г. СНК СССР принял постановление об организации Соловецкого лагеря принудительных работ особого назначения. Организация и управление лагерем, основу которого составили два пересыльно-распределительных пункта в Архангельске и Кеми, возлагались на ОГПУ. Постановление СНК СССР предписывало: «...3. Все угодья, здания, живой и мертвый инвентарь, ранее принадлежавшие бывшему Соловецкому монастырю, а равно Пертоминскому лагерю и Архангельскому пересыльно-распределительному пункту передать безвозмездно ОГПУ. 4. Одновременно – передать в пользование ОГПУ находящуюся на Соловецких островах радиостанцию. 5. Обязать ОГПУ немедленно приступить к организации труда заключенных для использования сельскохозяйственных, рыбных, лесных и пр. промыслов и предприятий, освободив таковые от уплаты государственных и местных налогов и сборов»361. Так закладывались основы будущих лагерно-производственных комплексов, на откуп которым отдавались огромные территории и немалые экономические ресурсы. О человеческих ресурсах в постановлении речь не шла: уже тогда было очевидно, что в них недостатка не будет.

Характерной особенностью репрессивной системы ОГПУ было то, что вся ее деятельность базировалась на внутриведомственных актах, не подчинялась общегосударственному законодательству, была исключена из поля зрения общественности. Главлит издал ряд секретных циркуляров «О Соловецких концлагерях», «О сведениях по работе и структуре ОГПУ» и других, которые запрещали публиковать информацию о деятельности Политуправления362. Сотрудники отделов ОГПУ давали обязательство «хранить в строжайшем секрете все сведения и данные о работе ОГПУ и его органов, ни под каким видом их не разглашать и не делиться ими даже со своими друзьями»363. Отсутствие гласности позволяло ОГПУ бесконтрольно и безнаказанно распоряжаться человеческими судьбами.

Энтузиазм и энергию чекистов в деле создания и укрепления концентрационных лагерей, типа Соловецкого лагеря особого назначения, последовательно поддерживал

Ф.Э. Дзержинский, выступавший за сохранение и расширение системы лагерей принудительного труда. Намечая круг первоочередных задач ОГПУ, Дзержинский писал в 1923 г. своему заместителю И.С. Уншлихту: «Необходимо будет далее заняться действительно организацией принудительного труда (каторжных работ) – лагеря с колонизацией незаселенных мест и с железной дисциплиной. Мест и пространства у нас достаточно»364. Разрабатывая в 1924 г. принципы советской карательной политики, Дзержинский доказывал: «Наказание не имеет в виду воспитание преступника (...) Республика не может быть жалостлива к преступникам и не может на них тратить больших средств, – они должны покрывать своим трудом расходы на них, ими должны заселяться пустынные, бездорожные местности – на Печоре, в Обдорске365 и пр."366

Существовавшая в ведении ОГПУ система лагерей особого назначения предназначалась, в первую очередь, для содержания классовых и политических противников правящей партии. В первые годы советской власти статус «политических заключенных» еще сохранялся за репрессированными анархистами, эсерами и социал-демократами, т.е. за теми группами профессиональных революционеров, которые вместе с большевиками боролись против царизма. Однако с первых же дней своего господства большевики категорически отказались признать «политическими» всех тех, кто был арестован и осужден за выступления против установившегося политического режима – участников оппозиционных рабочих движений и организаций; крестьян, участвовавших в антибольшевистских восстаниях; рабочих-стачечников; верующих, защищавших устои православия, и многих других. Эти группы заключенных находились в тюрьмах и концентрационных лагерях вместе с ворами и бандитами на общеуголовном режиме. Их положение было несравненно тяжелее, чем положение политзаключенных, а возможности для сопротивления ничтожно малы.

В начале 1920-х годов местом концентрации политических противников большевистского режима стал Европейский Север России. Сначала анархистов и социалистов содержали в Пертоминском монастыре и в Холмогорах, но мест не хватало, кроме того, там свирепствовала малярия. Удовлетворяя требование политзаключенных закрыть эти гибельные для здоровья места заключения, советская власть летом 1923 г. начала свозить репрессированных «политиков», как их тогда называли, на Соловецкие острова. Здесь, как писал бывший сотрудник ВЧК-ОГПУ А. Рощин, «политические заключенные пользовались абсолютной свободой», под свободой он понимал то, что «они находились в изолированном, околоченном колючей проволокой лагере, в 2-х этажном доме. У них было самоуправление. Мы не вмешивались к ним. Только наружное наблюдение было с постов. Они постовых на вышках часто обижали, подходили к этим вышкам и ругали их»367. Да, по сравнению с тем, в каких условиях находились другие заключенные, измученные принудительным трудом и отданные во власть уголовников, это была действительно свобода, и когда власти попытались ее ограничить, политзаключенные без колебаний начали сопротивление.

Пришедшее из Москвы распоряжение предписывало сократить время пребывания заключенных на улице в вечерние часы. Поскольку никаких оснований для такого ограничения не было, социалисты решили его игнорировать. Столкновение с администрацией, не видевшей смысла в сохранении особого статуса политзаключенных и давно искавшей повода расправиться с ними, было неизбежно. В то время начальником Соловецкого лагеря был А.П. Ногтев, который пользовался вполне заслуженной репутацией «палача, способного на самые жестокие и кровавые действия». Именно такие действия и предприняла администрация 19 декабря 1923 г. Бывшие чекисты, попавшие на Соловки за уголовные преступления, охотно выступили в роли убийц и хладнокровно расстреляли сплоченные группы мужчин и женщин, отказавшихся зайти в помещение и продолжавших гулять по дорожкам парка при свете электрических фонарей.

Двое суток долбили политзаключенные могилы для своих убитых товарищей, которых начальство милостиво разрешило похоронить вне колючей проволоки, но «без речей». Смерть шести социалистов временно сняла вопрос об ограничении политзаключенных в праве на вечерние прогулки. Однако тюремщики не оставили попыток уравнять в правах уголовных и политических заключенных, в частности, они стали требовать, чтобы принудительный труд был обязателен и для «политиков». И снова противостояние. Политзаключенные потребовали либо перевести их на материк, либо сохранить существующий режим. Московское начальство ответило отказом. Тогда три фракции (левые эсеры, правые эсеры и анархисты) объявили голодовку. На 13-й день, когда многие ослабели, группа эсеров пришла к старосте с заявлением: «Голодовку не прекращать ни в коем случае, но, считая невозможным ставить под удар слабейших товарищей, в подтверждение требований заключенных, начиная с 15-го дня голодовки, один из группы вскрывает вены и кончает с собой. Остальные продолжают голодать»368. На 15-й день староста социал-демократов заявил заместителю начальника лагеря Ф.И. Эйхмансу, что после первой жертвы их фракция в полном составе также присоединится к голодовке. Только тогда администрация согласилась на переговоры, в ходе которых было выработано соглашение, предусматривавшее сохранение льготного режима.

Что заставляло большевиков проявлять снисхождение к своим поверженным политическим противникам? По мнению самих заключенных, большевики боялись, «как бы не было шума за границей среди иностранной социал-демократии». А «шум» действительно был. Слухи о Соловецком расстреле и последующих событиях дошли до мировой общественности и вызвали массовые протесты со стороны рабочих организаций ряда стран. Большевистская власть не особенно дорожила мнением мировой общественности, но на этот раз решила уступить. 10 июня 1925 г. Совнарком СССР постановил: «Прекратить впредь содержание в Соловецком концентрационном лагере особого назначения осужденных за политические преступления членов антисоветских партий (правых с.-р., левых с.-р., меньшевиков и анархистов)»369. Политзаключенных перевели в подведомственные ОГПУ места лишения свободы на материке – в Тобольскую и Верхне-Уральскую каторжные тюрьмы. По сути, это было новое, гораздо более суровое наказание. Соловецкий быт с его отвоеванными льготами показался социалистам чуть ли не раем, по сравнению с тем, что им уготовило ОГПУ на материке, где они очень скоро лишились статуса «политических», превратившись в рядовых «врагов народа».

Сила духа политзаключенных, не сразу сломленная большевистскими репрессиями, восхищала многих современников. С. Мальсагов, участник группового побега из Соловецкого лагеря в 1925 г., так характеризовал этих первых участников движения сопротивления: «Я не могу не воздать должное настойчивости и бесстрашию, которое они проявляют; если необходимо, они не останавливаются ни перед какими жертвами в отстаивании своих требований; они выдвигают эти требования как сплоченная единая организация...»370 Большевики хорошо знали, как велико значение организации, поэтому все их усилия по подавлению сопротивления были направлены на то, чтобы распылить, разъединить своих политических противников, а затем постепенно ликвидировать.

Террор большевиков против политических противников имел целью уничтожить всякую возможность политической оппозиции, пресечь любые попытки инакомыслия. Лидеры коммунистической партии, и, в частности, руководитель советских профсоюзов М.П. Томский, не раз повторяли: «В обстановке диктатуры пролетариата может быть и две, и три, и четыре партии, но только при одном условии: одна партия будет у власти, а все остальные – в тюрьме»371.

«Тюремный мотив» отчетливо звучал и на XV съезде ВКП(б). Глава правительства А.И. Рыков заявил буквально следующее: «Я думаю, что нельзя ручаться за то, что население тюрем не придется в ближайшее время несколько увеличить»372. В чей же адрес посылались угрозы? Меньшевики и эсеры к тому времени были уже пройденным этапом, на власть большевиков никто не посягал, за счет кого же предполагалось увеличить население тюрем? Объектом политических репрессий стали свои однопартийцы, вчерашние соратники по революционной борьбе и внесудебным расправам. Мнимые и реальные оппозиции громились с энтузиазмом и беспощадностью, свойственной большевистским натурам. Арест, тюрьма, ссылка и концлагерь стали главными аргументами в политических спорах.

Осенью 1927 г. оппозиционеры разослали рядовым членам партии листовку, которая заканчивалась словами: «Долой расстрелы, долой ГПУ, да здравствует рабочая демократия, да здравствует свобода слова, печати и собраний!»373 Но было уже поздно. Порочная практика репрессий и доносов прочно вошла в плоть и кровь не только партии, но и всей страны.

Многие коммунисты воспринимали репрессии как совершенно справедливую революционную расправу, которая совершалась во имя светлого будущего. Мечты об этом «светлом будущем» стали для большинства населения Советской России тем допингом, который помогал пережить настоящее. Однако во все времена находились среди россиян люди, которые хотели жить сегодня, не откладывая это на будущее. «Нам масло надо, а не социализм», – единодушно заявили 6 сентября 1927 г. путиловские рабочие, собравшиеся на кооперативную конференцию. По сообщению ленинградского отдела ОГПУ, рабочие выявили такое озлобление по поводу плохого снабжения, что конференция по резкости выступлений, по самовольности и количеству хулиганских выпадов «должна быть признана исключительным явлением»374.

Материальное положение населения ухудшалось день ото дня. С мрачным юмором рабочие шутили: «Говорят, отменили букву «М» – мяса нет, масла нет, мануфактуры нет, мыла нет, а ради одной фамилии – Микоян375 – букву «М» оставлять ни к чему». Где злым шепотком, а где и в открытую рабочие каламбурили по поводу того, кому что дала революция: «Рабочему дала ДОКЛАД, главкам дала ОКЛАД, а женам их дала КЛАД, а крестьянству дала АД». Эта невинная игра слов сохранила свою актуальность и в последующие годы, особенно злободневно стала звучать последняя фраза – «крестьянству революция дала АД».

Вот записи из дневника современника – активного профсоюзного деятеля Б.Г. Козелева, относящиеся к лету 1928 г. «Положение в стране напряженное. Создалась в ряде районов паника; запасаются хлебом, другими продуктами, даже мылом, сахаром. В деревнях проявление недовольства, даже волнений. Красноармейцы шлют в деревню хлеб. Отпускники-рабочие, возвратившись из деревни, возбуждены и негодуют на административный произвол. В Николаеве на завод Марти пришли ходоки от крестьян. Были арестованы. В числе арестованных – ни одного кулака. Политика «военного коммунизма» в наше время к добру не приведет...

В Кабарде было крестьянское восстание. Шли к исполкому. В них стреляли, они отвечали. В результате – 6 убитых крестьян. В Ростове обезоружили и арестовали много отдельных командиров красноармейских частей (главным образом, крестьяне).

Крестьяне из деревни пишут в города красноармейцам письма, в которых жалуются на конфискации, притеснения. «Бери, сынок, винтовку и иди защищать отца и мать». 50% таких писем задерживаются»376.

Оценивая ситуацию с «хлебной проблемой», Сталин утверждал в июле 1928 г., что проводимую партией политику «никак нельзя считать политикой разжигания классовой борьбы. Почему? Потому, что разжигание классовой борьбы ведет к гражданской войне (...) Мы не заинтересованы в том, чтобы классовая борьба принимала формы гражданской войны»377. Несмотря на предрекаемое обострение, классовая борьба не выходила за рамки стихийного сопротивления и всюду носила оборонительный характер. Гражданской войной, по сути, стала затяжная, необъявленная война партии и государства против мирного населения своей страны. Убитых на этой войне хоронили тайно, не позволяя оплакивать, пленных свозили в ГУЛАГ.

26 марта 1928 г. ВЦИК и СНК РСФСР приняли постановление «О карательной политике и состоянии мест заключения». В документе отмечался ряд отрицательных явлений и крупных недочетов в деятельности судов и в постановке карательной системы. В частности, указывалось на «недостаточно обоснованное допущение в ряде случаев льгот для классово-чуждых и социально-опасных элементов». В связи с этим правительство республики требовало «признать необходимым применять суровые меры репрессии исключительно в отношении классовых врагов и деклассированных преступников-профессионалов...» В отношении исправительно-трудовой политики рекомендовалось: «Предложить Народному комиссариату юстиции и Народному комиссариату внутренних дел в целях действительного использования принудительных работ, как средства уголовной репрессии, разработать проект изменения законодательства о принудительных работах на началах: а) бесплатности, б) хозяйственной выгодности, в) такой их организации, чтобы они представляли собой реальную меру репрессии по сравнению с общественными работами, организуемыми для безработных органами Народного комиссариата труда»378. Названный нормативный акт ограничивал применение льгот «для классово чуждых и социально опасных элементов», значительно ухудшал условия содержания «врагов народа», а главное, что имело далеко идущие отрицательные последствия, практически неограниченно расширял полномочия лагерно-тюремной администрации по поддержанию соответствующего режима в местах лишения свободы.

Оценивая десятилетний этап становления советской репрессивной системы, вполне можно согласиться с мнением авторов книги «Век лагерей...», которые справедливо заметили, что «ГУЛАГ, как и революция, с точки зрения правоверных ленинцев, развивается непрерывно, и элементы каждого предыдущего этапа органично переходят в следующий: заключенных превращают в пыль, приравнивая их (как политических, так и не политических) к вредным насекомым и создавая повсеместно концентрационные лагеря, – при Сталине этот процесс примет чудовищные формы, но начинался он при Ленине»379.

Глава пятая. ГУЛАГ – карательная система нового типа

В 1920-е годы экономические и политические проблемы (массовая безработица и отсутствие крупных промышленных проектов, острая внутрипартийная борьба и перманентные дискуссии о путях построения социализма) не позволяли руководству страны организовать труд заключенных в общегосударственном масштабе, ограничивали сферу применения репрессий. Очередной хозяйственный кризис последней трети 1920-х годов привел к резкому обострению социально-экономической ситуации. В поисках выхода из кризиса коммунистическая партия начала активно формировать в общественном сознании многоликий образ врага – «вредителя», «кулака», «саботажника». С теоретическим обоснованием неизбежности усиления репрессий выступил лично Сталин, заявивший на Пленуме ЦК ВКП(б) в июле 1928 г., что «по мере нашего продвижения вперед, сопротивление капиталистических элементов будет возрастать, классовая борьба будет обостряться, а Советская власть, силы которой будут возрастать все больше и больше, будет проводить политику изоляции этих элементов, политику разложения врагов рабочего класса, наконец, политику подавления сопротивления эксплуататоров...»380 В качестве логического завершения своей мысли Сталин мог бы привести хорошо известное ему высказывание Троцкого: «Чем ожесточеннее и опаснее сопротивление поверженного классового врага, тем неизбежнее система репрессий сгущается в систему террора»381. Однако Сталин не стал озвучивать цитату из революционного наследия своего политического противника, он просто использовал ее в качестве руководства к действию.

За «освящением» своей новой идеи Сталин, как это часто бывало, обратился к Ленину. Изучавший литературные и научные пристрастия И.В. Сталина, историк B.C. Илизаров заметил: «Совершенно достоверно – Ленин был для него главным теоретическим источником, и не только потому, что он использовал Ленина, его партийную публицистику в качестве основного идеологического оружия в борьбе с различными оппозициями (...) В целом ленинское наследие было для него источником, из которого он черпал для своих вечно меняющихся политически конъюнктурных доктрин»382. Эту мысль историка полностью подтверждает факт публикации в начале 1929 г. двух ленинских работ, предварявших, по сути, все последующие события года «великого перелома».

20 января 1929 г. газета «Правда» впервые опубликовала статью В.И. Ленина «Как организовать соревнование?», написанную им в конце декабря 1917 г. во время пребывания на отдыхе в санатории «Халила». Невостребованная до той поры работа Ленина обладала мощным теоретическим потенциалом двойной направленности. С одной стороны, она дала толчок началу кампании по развертыванию массового социалистического соревнования, которое провозглашалось одним из непременных условий выполнения пятилетнего задания. С другой стороны, стала руководством к действию для карательных органов всех уровней.

Ленинские рекомендации по осуществлению репрессий, необходимых для верного и быстрого успеха социализма, в печати освещались не слишком широко, но зато были основательно усвоены теми, кто воплощал в жизнь сталинский курс на обострение классовой борьбы. Об этом прямо говорилось в сборнике «От тюрем к воспитательным учреждениям», вышедшем в 1934 г. под общей редакцией А.Я. Вышинского. Характеризуя советскую исправительно-трудовую политику как часть уголовной политики, авторы неоднократно повторяли, что «общий подход советской власти к вопросам применения репрессии с величайшей ясностью и яркостью вырисовывается из следующих ленинских строк...»383 Далее шли цитаты из статьи Ленина «Как организовать соревнование?»

«Тысячи форм и способов практического учета и контроля за богатыми, жуликами и тунеядцами должны быть выработаны и испытаны на практике самими коммунами, мелкими ячейками в деревне и в городе. Разнообразие здесь есть ручательство жизненности, порука успеха в достижении общей единой цели: очистки земли российской от всяких вредных насекомых, от блох – жуликов, от клопов – богатых и прочее и прочее. В одном месте посадят в тюрьму десяток богачей, дюжину жуликов, полдюжины рабочих, отлынивающих от работы (так же хулигански, как отлынивают от работы многие наборщики в Питере, особенно в партийных типографиях). В другом – поставят их чистить сортиры. В третьем – снабдят их, по отбытии карцера, желтыми билетами, чтобы весь народ, до их исправления, надзирал за ними, как за вредными людьми. В четвертом – расстреляют на месте одного из десяти, виновных в тунеядстве. В пятом – придумают комбинации разных средств и путем, например, условного освобождения добьются быстрого исправления исправимых элементов из богачей, буржуазных интеллигентов, жуликов и хулиганов. Чем разнообразнее, тем лучше, тем богаче будет общий опыт, тем вернее и быстрее будет успех социализма, тем легче практика выработает – ибо только практика может выработать – наилучшие приемы и средства борьбы»384, – так излагал свои взгляды на репрессии В.И. Ленин.

Сталинские исполнители ленинских рекомендаций чутко уловили выдвинутую Лениным главную задачу репрессивной политики – задачу подавления. Необычайно злободневно, по мнению Сталина, готовившего страну к «великому перелому», звучали другие строки из той же ленинской статьи: «Никакой пощады этим врагам народа, врагам социализма, врагам трудящихся. Война не на жизнь, а на смерть богатым и их прихлебателям, буржуазным интеллигентам, война жуликам, тунеядцам и хулиганам»385.

Мощной теоретической поддержкой сталинскому тезису об обострении классовой борьбы и основой для дискредитации идеи о возможности сотрудничества различных классов, как это было в условиях нэпа, служила другая ленинская статья, также извлеченная из партийного архива. 22 января 1929 г. «Правда» впервые напечатала статью В.И. Ленина «Запуганные крахом старого и борющиеся за новое», написанную там же и тогда же, как и предыдущая статья. Ставшая вдруг актуальной через 11с лишним лет после написания, работа Ленина напоминала читателям, что «сопротивление действительно должно быть сломано, что оно будет сломано, что такая ломка и называется, на научном языке, диктатурой пролетариата, что целый исторический период характеризуется подавлением сопротивления капиталистов, характеризуется, следовательно, систематическим насилием над целым классом (буржуазией), над его пособниками»386.

Активная реализация ленинско-сталинских теоретических установок привела к тому, что существовавший в годы нэпа относительно либеральный политический режим быстро трансформировался в тоталитаризм, важнейшим атрибутом которого на протяжении всех лет его существования были концентрационные лагеря,

13 апреля 1929 г. в СНК РСФСР поступила докладная записка наркоматов юстиции, внутренних дел и ОГПУ. В документе отмечалось, что существующая система мер социальной защиты в виде изоляции социально опасных элементов в местах лишения свободы «оказалась весьма дорогостоящей государству, повела к переполнению тюремного населения сверх всякой нормы и сделала приговор суда совершенно нереальным». Опираясь на директивные указания правительства о максимальном сокращении практики применения краткосрочного заключения, авторы записки обосновывали необходимость перехода «от системы ныне существующих мест заключения к системе концлагерей, организованных по типу лагерей ОГПУ, как гарантирующей реально проведение карательной политики и несомненное значительное снижение расходов по содержанию заключенных». В документе отмечалось, что в связи с постановлениями, принятыми правительством в феврале 1929 г. о переводе из обычных мест лишения свободы в концлагеря ОГПУ около 8 тыс. человек, остро встал вопрос о необходимости «срочной организации нового концлагеря емкостью примерно в 10 000 человек».

Авторы записки вносили в правительство РСФСР следующие предложения:

«1. Всех лиц, осужденных на срок от 3-х лет и выше, использовать для колонизации наших северных окраин и разработки имеющихся там природных богатств.

2. Для этой цели поручить ОГПУ организовать концлагеря по типу Соловецкого, избрав для них район Олонца, Ухты.

3. Емкость лагерей определить в 30 000 человек».

По мнению вышеназванных ведомств, реализация их предложений давала возможность не только устранить существующие недостатки, но и значительно снизить расходы на содержание заключенных с 250 руб. в год на человека до 100 руб.387 В конце записки авторы обращали внимание СНК РСФСР на то, «что в организации таких лагерей несомненно будут заинтересованы союзные республики»388.

Весной – летом 1929 г. вопросами организации концлагерей и принудительного использования труда заключенных вплотную занялось Политбюро ЦК ВКП(б). 13 мая оно приняло постановление «Об использовании труда уголовных арестантов», которое предписывало: «Перейти на систему массового использования за плату труда уголовных арестантов, имеющих приговор не менее трех лет, в районе Ухты, Индиго и т.д.» Специальной комиссии под председательством Н.М. Янсона в составе Г.Г Ягоды, Н.В. Крыленко, В.Н. Толмачева, Н.А. Угланова поручалось «подробно рассмотреть вопрос и определить конкретные условия использования арестантского труда на базе существующих законов и существующей практики»389.

Комиссия Политбюро далеко не сразу пришла к единому мнению. Руководители различных ведомств по-разному оценивали возможности и перспективы создания системы концлагерей. Нарком юстиции РСФСР Н.М. Янсон, указывая на «широчайшие возможности рационального использования труда заключенных» (на лесных разработках на Севере), делал вывод «о целесообразности постепенной замены существующих ныне мест лишения свободы (трудисправдомов) концентрационными лагерями». По его мнению, следовало изъять из ведения НКВД РСФСР существующие места лишения свободы для осужденных к длительным срокам заключения и передать все дело лагерного строительства органам ОГПУ, как уже имеющим соответствующий опыт.

Сугубо прагматически подходил к делу заместитель председателя ОГПУ Г.Г. Ягода. «Совершенно очевидно, – заявил он, – что политика советской власти и строительство новых тюрем несовместимы. На новые тюрьмы никто денег не даст. Другое дело постройка больших лагерей с рационально поставленным использованием труда в них. Мы имеем огромные затруднения в деле посылки рабочих на север. Сосредоточение там многих тысяч заключенных поможет нам продвинуть дело хозяйственной эксплуатации природных богатств Севера».

Нарком внутренних дел РСФСР В.Н. Толмачев и нарком труда СССР Н.А. Угланов относились к обсуждаемым предложениям весьма скептически и указывали на серьезные реальные трудности, прежде всего, экономического порядка в деле организации системы концлагерей. Кроме того, Угланов считал, что концентрационные лагеря могут использоваться только для изоляции неисправимых рецидивистов, и возражал против посылки в них лиц, осужденных без строгой изоляции или впервые.

Толмачев воспринял предложения о передаче функций исполнения наказания в органы ОГПУ весьма неодобрительно и, можно даже сказать, ревниво. Свое негативное отношение к перспективным планам развертывания строительства концентрационных лагерей он пытался обосновать тем, что ОГПУ может не справиться с хозяйственными задачами, и что организационная работа потребует вложений довольно больших материальных средств (достаточно сказать, что только в 1929 г. на первоначальные расходы по организации одного нового лагеря ОГПУ было ассигновано 1 200 000 руб.). Толмачев указал также на необходимость контроля над этой работой «не только прокурора, но еще более широких государственных организаций и общественности». «Кроме того, – прозорливо заметил нарком внутренних дел, – создание лагерей нам невыгодно и политически: пойдут среди белой эмиграции и в буржуазных государствах разговоры о том, что мы вместо хваленой пенитенциарной системы с исправительно-трудовым воздействием создали чекистский застенок»390.

Не отвергая в целом идею организации концентрационных лагерей как принципиально новых мест лишения свободы с принудительным использованием труда заключенных, Толмачев доказывал, что существующие законы и сложившаяся практика не дают оснований пересматривать карательную политику и передавать исполнение приговоров к лишению свободы из органов НКВД в ОГПУ. Настойчивые попытки наркома внутренних дел РСФСР отстоять интересы своего ведомства были решительно пресечены другими членами комиссии. «Постановка вопросов НКВД – несерьезна, – безапелляционно заявил Ягода. – В Политбюро ни у кого и мысли не было, что лагеря могут быть организованы не ОГПУ»391.

Не помогла Толмачеву и ссылка на действующее законодательство. Не имевший юридического образования нарком юстиции РСФСР Янсон, всегда считавший, что юридический уклон «не совсем полезен для дела советской юстиции», назидательно заметил по этому поводу: «Гибкость наших законов, то что мы исправляем и изменяем, когда они становятся тормозами развития, – достоинство, а не недостаток. Поэтому, исполняя партийную директиву, Комиссия не связана с уже существующими законами, ибо она и призвана, в случае целесообразности и требования о том жизни, разработать проект изменения устаревших и негодных законов по вопросу об организации мест заключения и отбывания в них лишения свободы». Янсон предложил «четко высказаться за то, что Комиссия считает необходимым разграничение: концлагеря передать ОГПУ, колонии с лишенными свободы до 3-х лет – за НКВД». Однако удовлетворить все возрастающие аппетиты ОГПУ было не так-то просто. Ягода, вопреки партийным директивам, потребовал, «чтобы в лагеря посылались все лишенные свободы до 3-х лет, а не после 3-х лет, так как иначе контингент для концентрационных лагерей будет недостаточен»392.

В пылу межведомственных разногласий ни одна из спорящих сторон даже не вспомнила о том, что советское законодательство вообще не предусматривало такой меры наказания, как заключение в концлагерь, да и среди мест лишения свободы, названных в законах, концлагеря не значились. Однако для высшего партийного руководства, как откровенно заявлял Янсон, отсутствие какого-либо закона (или, наоборот, его наличие) никогда не было помехой или препятствием для реализации намеченных целей. Эту же мысль высказал в 1930 г. на XVI съезде ВКП(б) Н.В. Крыленко: «Наши законы – это формы, в которые партия облекает свою волю. Эти законы есть не что иное, как указания партии»393.

Наделяя партию законодательными функциями, Крыленко не слишком грешил против истины. Хорошо известно, что ни один законопроект не мог стать законом без одобрения высшего партийного руководства. Это в полной мере относилось и к вопросу о лагерях. Приняв во внимание вполне обоснованные доводы В.Н. Толмачева о возможном негативном политическом резонансе со стороны международной общественности, Политбюро ЦК ВКП(б) 27 июня 1929 г. постановило «именовать в дальнейшем концентрационные лагеря исправительно-трудовыми лагерями394"395.

6 ноября 1929 г. ЦИК и СНК СССР внесли соответствующие изменения в «Основные начала уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик», принятые в 1924 г. Статья 13 этого документа, в частности, гласила: «Мерами социальной защиты судебно-исправительного характера являются (...) б) лишение свободы в исправительно-трудовых лагерях в отдаленных местностях Союза ССР; в) лишение свободы в общих местах заключения...», а статья 18 добавляла: «Лишение свободы в исправительно-трудовых лагерях в отдаленных местностях Союза ССР устанавливается на срок от трех до десяти лет. Лишение свободы в общих местах заключения устанавливается на срок до трех лет. Лица, приговоренные к лишению свободы в общих местах заключения, отбывают эту меру по общему правилу, в исправительно-трудовых колониях»396. Так впервые в советском законодательстве появились официальные термины «исправительно-трудовой лагерь» (ИТЛ) и «исправительно-трудовая колония» (ИТК). Лица, осужденные по политическим мотивам, редко попадали в колонии (только в каких-то исключительных случаях), так как их мера наказания всегда превышала трехлетний срок.

ОГПУ приступило к организации новых лагерей в начале лета 1929 г. на основании решений Политбюро ЦК ВКП(б), оформленных «в советском порядке» 11 июля 1929 г. специальным постановлением СНК СССР397. В делопроизводственной документации государственных и партийных органов стали появляться немыслимые аббревиатуры и сокращения, обозначающие новые лагерно-производственные структуры. До лета 1929 г. в системе ОГПУ функционировало лишь одно Управление Соловецкого лагеря особого назначения (УСЛОН). В июне 1929 г. создается Управление Северных лагерей особого назначения (УСЕВЛОН) с центром в Усть-Сысольске, переименованном 26 марта 1930 г. в Сыктывкар. В июле 1929 г. организуется Управление Вишерских лагерей особого назначения (УВЛОН) с центром в г. Красновишерск Уральской области (ныне Пермская область). Осенью 1929 г. приказами местных органов ОГПУ создаются Дальневосточный лагерь (ДАЛЬУЛОН) с центром в Хабаровске, Сибирский лагерь (СИБУЛОН) с центром в Новосибирске, Среднеазиатский (УСАЗЛОН) с дислокацией управления в Ташкенте и Казахстанский (КАЗУЛОН), центр – Алма-Ата. Общее число заключенных на 1 июня 1930 г. составляло в этих семи лагерях 168 163 человека398.

Как видим, «великий перелом» совершился и в сфере карательной политики. Можно вполне согласиться с мнением историка С.А. Красильникова, который отмечал: «Форсированный рост лагерей с конца 1929 г. при прямой санкции Политбюро свидетельствовал о том, что сталинский режим изменил акценты в карательной политике, сделав ставку на создание глобальной системы принудительного труда, сердцевиной которой стал ГУЛАГ, а движущей силой – ОПТУ»399.

Каждый, кому довелось побывать в Карелии, восхищался дивной красотой озерного края. Суровая и скупая северная природа, по словам художника В.М. Юстицкого, «замечательно хороша своими серыми тонами, такими тонкими и изумительно мягкими». Когда-то этот художник мечтал приехать в Карелию, чтобы написать Северную сюиту. Но судьба распорядилась иначе: на Север прибыл не свободный художник, а «уголовный арестант». Бывший профессор Саратовского художественного института заключенный Юстицкий писал одной из своих учениц: «Ты спрашиваешь о том, как я живу? Коротко. Лес, опять лес и опять лес. Тяжелая, непосильная работа, нормы... Вообще, о моей жизни ты не можешь иметь представления, так как никакая фантазия тебе этого не дополнит. Ты пишешь, как художник, о красоте природы, но я ее не замечаю (...) Дни похожи один на другой, текут с поразительной однообразностью – это полужизнь, где кажется, что частично похоронен и предметы теряют свою ощутимость (...) Все время на общих работах, тяжелых, не по силам, ежедневная непроходимая усталость. Ни о каких рисунках и прочем и не думаю, да и смешно об этом говорить в моем положении... Моя специальность и вообще мои знания и опыт в условиях лагеря ничего не значат. Здесь не место искусству, изящной литературе, философии....»400

Между тем именно здесь, в концлагерях на Европейском Севере России, в начале 1930-х годов оказался едва ли не весь цвет русской интеллигенции. В конце 1920-х годов по стране прошла мощная волна арестов, жертвами которых стали ученые-гуманитарии, инженеры, экономисты, члены бывших политических партий, давно отошедшие от всякой политики, представители духовенства, творческая молодежь. Религиозно-философские искания русской интеллигенции советская власть объявила контрреволюционным заговором, а на попытки студентов выйти за рамки марксистско-ленинской теории власти отвечали репрессиями и погромами.

Работавший в свинцовых шахтах на о. Вайгач (Вайгачская экспедиция ОГПУ) сортировщиком, а потом буровым мастером молодой заключенный Вацлав Дворжецкий, будущий народный артист России, был арестован в 1929 г. по делу молодежной организации (студенческий кружок из пяти человек в возрасте 18–19 лет), называвшей себя «Группой освобождения личности» (ГОЛ). Чем занимался ГОЛ? «Собирались изредка вечерами у кого-нибудь на квартире или в общежитии, читали Гегеля, Шопенгауэра, Спенсера, вслух читали. Разбирали, спорили. Говорили о свободе мнений, о свободе совести, о праве на убеждения, ратовали за открытые дискуссии, за свободу слова и печати, за свободу разных партий, за демократию, против диктатуры. Было много наивного, даже малограмотного, но много было честного, чистого в спорах, мыслях»401, – так вспоминал то время В.Я. Дворжецкий.

За свое стремление оставаться личностью он был приговорен 20 августа 1930 г. по ст. 58» УК РСФСР и 5412 УК УССР к 10 годам ИТЛ с отбыванием срока в северных лагерях.

Поставив себе цель «выжить», Дворжецкий старался не унывать и, во что бы то ни стало, сохранять чувство внутренней свободы. О своем пребывании на о. Вайгач он писал: «Честно говоря, жили там хорошо. В бараках нары «вагонкой», столовая, питание хорошее, обмундирование хорошее, охраны нет, зоны никакой нет...» Далее воспоминания наполнены романтическим описанием вечной мерзлоты, заполярной тундры, северного сияния, которое «временами охватывало все небо от горизонта до горизонта». Читаешь эти, чуть ли не лирические, строки и вдруг словно спотыкаешься о вопрос: а работа? Здесь же ответ: «Работа страшная! За бухтой Вернека402, в десяти километрах от лагеря – шахты: свинцовые, цинковые рудники. Летом на карбасах отправлялись туда, зимой пешком шли по льду. Столбы, веревки, тропа. По веревке шли. Рудники жуткие! Людей в ствол спускают «бадьей», вручную, коловоротом, как в колодец. Штреки – на разной глубине. Вагонетки, груженные рудой, выкатывают тоже вручную. Руду сортируют под открытым небом и под навесами. В забоях орудие шахтера – отбойный молоток (компрессор снаружи), освещение – лампочка на каске. Крепление слабое – вечная мерзлота, «жила» узкая – в забое работаешь лежа с киркой. Всю зиму – работа в шахтах, в светлое время года – сортировка. А в августе – отгрузка руды на пароходы. Вот такой «рабочий цикл»!»403 В 1932 г. на о. Вайгач работали 1100 заключенных, кстати, денег им, вопреки первоначальным намерениям правительства, не платили.

Вацлав Дворжецкий был в числе тех первых тысяч «уголовных арестантов», которым пришлось претворять в жизнь колонизационные планы высшего партийного руководства по продвижению «дела хозяйственной эксплуатации природных богатств Севера» путем «рационального использования» труда заключенных. Дворжецкий выжил, более того, тяжелый принудительный труд не убил в юноше творческую личность, что в тех условиях случалось со многими. Его спасением стала сцена. В зависимости от экономических возможностей того или иного лагеря и запросов лагерного начальства Дворжецкому приходилось и «живгазету» читать, и стихи декламировать, и серьезные роли исполнять. То был знаменитый «крепостной театр эпохи принудительного труда». В этом театре были свои трудности, и немалые. «Но у актеров «норма» – полнормы. И работали только три, а то и два дня в неделю (вот радость-то!)»404 Партнерами Дворжецкого по сцене были такие же подневольные артисты, часто весьма известные и талантливые.

Выдающийся философ, университетский профессор А.Ф. Лосев был объявлен Л.М. Кагановичем на XVI съезде ВКП(б) «реакционером и черносотенцем». В качестве доказательства своей правоты Каганович привел ряд вырванных из контекста цитат из якобы «контрреволюционного и мракобесовского произведения» Лосева «Диалектика мифа». Вниманию делегатов съезда были предложены среди прочих и такие высказывания автора: «Диалектический материализм есть вопиющая нелепость»... «Говорили: идите к нам, у нас полный реализм, живая жизнь вместо ваших фантазий и мечтаний. Оказывается, полный обман и подлог. Нет, дяденька, не обманешь. Ты, дяденька, с меня шкуру хотел спустить, а не реалистом меня сделать. Ты, дяденька, вор и разбойник»... «Коммунистам нельзя любить искусство. Раз искусство, значит – гений. Раз гений, значит – неравенство. Раз неравенство, значит – эксплуатация»405.

А.Ф. Лосев был осужден в 1931 г. вместе с епископом Федором Поздневским и почетным членом АН СССР, президентом Московского математического общества Д.Ф. Егоровым по делу так называемого «религиозно-политического центра». В Беломоро-Балтийском лагере Лосев потерял здоровье, почти ослеп, испытал невероятные моральные унижения. «Как только начну подыскивать образ, который бы наиболее точно выразил мое существование, – делился лагерными переживаниями ученый, – всегда возникает образ «дрожащей твари», какой-нибудь избитой и голодной собачонки, которую выгнали в ночную тьму на мороз». Всю жизнь уединявшийся и избиравший самое изысканное общество, московский профессор вдруг оказался среди преступного мира, «в бараках и палатках, где люди набиты, как сельди». О своем житье Лосев писал жене осенью 1933 г.: «...холод, тьма, тоска неопределенности и кошмарический дождь (...) я все еще никак не привыкну к собачьему режиму, хотя уже и не сравнить меня с тем, что я был четыре года назад! «"406

В отличие от художника В.М. Юстицкого, который считал свои знания и специальность в условиях лагеря «никому не нужным балластом», Лосев оставался ученым даже за колючей проволокой. Бывший заключенный историк-краевед Н.П. Анциферов писал в своих мемуарах: «Помню лекцию А.Ф. Лосева в клубе для сотрудников ГПУ, на которую были допущены все желающие. Зал был полон. Многие стояли. Лекция была о принципе относительности Эйнштейна с философской точки зрения.... Лектору устроили овацию»407. Кроме того, Лосев читал в лагере курс лекций по истории материализма, участвовал в работе кружка «друзей книги» и все это в дополнение к изнурительному ежедневному принудительному труду. Пребывание в лагере калечило не только физически, но и нравственно. Жена Лосева, отбывавшая заключение по «делу» мужа, с грустью отмечала: «Как изменился, «перековался» Алексей Федорович, судя по его последним трудам!.. «408

Вместе с А.Ф. Лосевым отбывал наказание А.А. Достоевский, секретарь Русского географического общества, сотрудник Пушкинского Дома, внук знаменитого писателя Ф.М. Достоевского. Десятки выдающихся ученых, осужденных по ложному «делу Академии наук», целью которого было окончательно сломить политическое и идеологическое сопротивление научной интеллигенции, работали на строительстве Беломорско-Балтийского канала инженерами, техниками, а то и простыми рабочими.

Будущий академик Д.С. Лихачев попал в карельский концлагерь за участие в студенческом кружке с удивительным названием «Космическая Академия наук». Начинающему филологу чрезвычайно повезло: он не только сумел выжить сам, приспособившись к античеловеческим условиям лагерной жизни, но и спас от верной смерти несколько сотен подростков, которых взял под свое покровительство. Как признавался позднее ученый, именно там, в северных карельских концлагерях, он «сумел выработать в себе жизненную наблюдательность и даже смог незаметно вести научную работу»409.

Жертвами советского тоталитарного режима, который не нуждался ни в космической философии, ни в религиозной нравственности, стали сотни тысяч представителей научной и творческой интеллигенции со всех уголков России. В декабре 1937 г. в Беломоро-Балтийском лагере по приговору «спецтройки» НКВД, внесудебного антиконституционного органа, был казнен православный богослов, философ, математик П.А. Флоренский. Профессор находился под постоянным наблюдением секретных сотрудников лагеря. В одном из доносов тайный осведомитель передал рассказ Флоренского о том, как тот сидел в Лубянской тюрьме и как его допрашивали. «Флоренский говорит, – пересказывал доносчик, – что меня следователь допрашивал все о том, чтобы я назвал целый ряд фамилий, с которыми я, якобы, вел несуществующие в действительности контрреволюционные разговоры. Но после моего упорного отрицания мне следователь сказал, что де мол нам известно, что Вы не состоите ни в каких организациях и не ведете никакой антисоветской агитации, но на Вас, в случае чего, могут ориентироваться враждебные сов. власти люди, что Вы не устоите, если Вам будет предложено выступить против сов. власти. Вот почему, говорит далее Флоренский, дают такие большие срока заключения, т.е. ведется политика профилактического характера, заранее. Предотвращают преступления, которые и не могут даже быть»410. В доносах отмечалось также, что Флоренский находил много сходного в политике Гитлера и Сталина, которую характеризовал как «очень грубую, но довольно меткую». Русский философ-богослов не искал путей сближения с новой властью, справедливо полагая, что «смерть со благочестием лучше, чем жизнь с растлением».

Коммунистическая идеология и пропаганда растлевали души и умы многих советских людей. В одной из записных книжек ВТ. Шаламова есть примечательная запись по этому поводу: «Вот главная тема времени – растление, которое Сталин внес в души людей»411. Особенно пагубно сталинская пропаганда повлияла на советских литераторов. Восхваление принудительного труда – одна из самых позорных страниц в истории советской литературы, которая в течение многих лет не только замалчивала, но и отрицала наличие в СССР концлагерей и политзаключенных.

Летом 1933 г. по инициативе A.M. Горького 120 писателей из Москвы, Ленинграда, Украины, Белоруссии и Средней Азии совершили экскурсионную прогулку по только что построенному Беломорско-Балтийскому каналу им. Сталина. Не покидая палубы теплохода, они знакомились с гидротехническими сооружениями, а заодно и с их строителями – заключенными, с которыми на глазах у местного начальства завязывали «доверительные» беседы, перегнувшись при этом через борт судна. Нет ничего удивительного в том, что «нанятые» писатели не услышали стонов и проклятий умирающих, не увидели искалеченных и больных. Состраданию нет места в сердце советского литератора. Гораздо важнее – почувствовать «пафос созидания», суметь разглядеть в рабском труде «геройство и энтузиазм». Пресса с восторгом освещала поездку писателей. Газета «Литературный Ленинград» писала: «Весь этот маршрут таит в себе неисчерпаемый арсенал поэм, романов, повестей и пьес – о несгибаемой воле большевистской партии, о чекистах, умеющих не только карать, но и воспитывать, о людях, которые были искалечены капиталистической мясорубкой и которые переделывались большевиками, преображая сумрачную страну лесов и озер»412.

На долю известных советских писателей – М. Горького, В. Катаева, А. Толстого, В. Шкловского, Н. Погодина и многих других выпала сложная задача – дать убедительное, авторитетное идеологическое обоснование карательной политики социалистического государства. Это ответственное задание коммунистической партии писатели выполнили добросовестно. Написанную ими книгу «Канал имени Сталина» с полной уверенностью можно отнести к числу самых лживых и лицемерных произведений литературы. Особенно унизительной во всей этой истории была роль Горького. От него требовалось не просто оправдать применение принудительного труда, но как бы благословить само существование лагерной системы, что он и сделал. Классовая идеология не позволила пролетарскому писателю сказать правду о жизни советских заключенных. В очерке «Правда социализма» Горький с нескрываемой симпатией писал о ворах и бандитах, которых советская власть почитала героями лагерного строительства. Совсем иным было его отношение к интеллигенции. «Полуграмотные люди видели, – замечал писатель, – что рядом с ними работают ученые старики и пожилые инженеры, враги рабочего класса, и видели, как эти умные, образованные люди – враги – превращаются в энергичнейших сотрудников рабочих»413. Читая эти строки, невольно задаешься вопросами: где писательский дар предвидения? Почему художник слова не ужаснулся перед раскрывшейся бездной репрессий? Для чего нарядил в тогу «врагов» цвет русской интеллигенции? Трудно однозначно ответить на эти вопросы.

ОГПУ откровенно эксплуатировало авторитет Горького. После похвал, высказанных писателем в адрес строителей Беломорско-Балтийского канала, от него потребовали таких же славословий в адрес строителей канала Москва – Волга. 13 сентября 1934 г. A.M. Горький обратился с особым письмом к начальнику Дмитровского лагеря С.Г. Фирину. В своем обращении к заключенным писатель льстил подневольным строителям, осыпая похвалами их принудительный труд: «Мы начинаем понимать труд как избавителя от всех несчастий, глупостей, подлостей жизни, и мы стремимся сделать его легким, праздничным. Вы, создающие дело такой огромной важности, каков будет канал Москва – Волга, можете гордиться успехами вашей прекрасной работы, а я, верный товарищ всех людей честного труда, который изменяет мир, я горжусь и радуюсь, видя, как этот труд на счастье родины перевоспитывает вас»414.

Не только в работах советских авторов, но и в отдельных произведениях наших современников можно встретить попытки, иногда завуалированные, а подчас и явные, восхваления лагерного труда, признания его полезности и общественной целесообразности. Против любых поползновений героизации принудительного труда, в том числе и в лагерных мемуарах, категорически возражал замечательный русский писатель ВТ. Шаламов. Он считал вопрос об отношении к принудительному труду главным вопросом, который должен быть «делом чести и совести» для всякого пишущего о ГУЛАГе. «Можно ли славить физический труд из-под палки – палки вполне реальной, палки отнюдь не в переносном смысле как некий род тонкого духовного принуждения. Можно ли говорить о прелестях принудительного труда? И не есть ли восхваление такого труда худшее унижение человека, худший вид духовного растления? Лагерь может воспитать только отвращение к труду. Так и происходит в действительности. Никогда и нигде лагерь труду не учил. В лагерях нет ничего хуже, оскорбительнее смертельно-тяжелой физической подневольной работы. Нет ничего циничнее надписи, которая висит на фронтонах всех лагерных зон: «Труд есть дело чести, дело славы, дело доблести и геройства""415, – таково мнение писателя, прошедшего все круги лагерного ада.

Формально исправительно-трудовые лагеря осуществляли свою деятельность на основании «Положения об исправительно-трудовых лагерях», принятого СНК СССР 7 апреля 1930 г.416 Этот документ представлял собой одну из самых трагических страниц в истории пенитенциарной политики Российского государства. Согласно положению, в ИТЛ направлялись лица, приговоренные судом к лишению свободы на срок не ниже трех лет, а также лица, осужденные во внесудебном порядке постановлениями Коллегии или Особого совещания ОГПУ. Лагеря находились в ведении ОГПУ, которое руководило их деятельностью на основе внутриведомственных нормативных актов, утверждало организационную структуру и штатный состав работников каждого лагеря. Этот политический орган наделялся неограниченной властью над судьбами заключенных, которые, попав в сферу его полномочий, фактически выпадали из юрисдикции действующего законодательства.

«Положение об ИТЛ» классифицировало всех заключенных по трем категориям в зависимости от их социального положения и характера совершенного преступления. К первой категории относились заключенные из трудящихся (рабочие, крестьяне и служащие), пользовавшиеся до вынесения приговора избирательными правами, осужденные впервые на сроки не выше 5 лет и не за контрреволюционные преступления. Ко второй категории относились те же заключенные, но осужденные на сроки выше 5 лет. К третьей – все нетрудовые элементы и лица, осужденные за контрреволюционные преступления.

Документ устанавливал для заключенных три вида режима: первоначальный (наиболее жесткий), облегченный и льготный. Заключенные, переведенные после отбытия части срока наказания (для первой категории – полгода, для второй – год и для третьей – два года) на облегченный и льготный режим, имели право работать в учреждениях, проживать в общежитиях, выходить за пределы лагеря и даже занимать административно-хозяйственные должности в управлении лагерем и на производстве. Однако наряду с вводимыми правилами, Положение строго предписывало: «Нетрудовые элементы и лица, осужденные за контрреволюционные преступления, не могут занимать административно-хозяйственных должностей»417.

Из всех установленных в лагерях правил и запретов названное предписание нарушалось, пожалуй, чаще всего. Хронический недостаток кадров всех специальностей вынуждал лагерное начальство использовать на административно-технических и хозяйственных должностях, в том числе и в аппарате лагерных управлений, специалистов, осужденных, как правило, по контрреволюционным статьям Уголовного кодекса.

В марте 1931 г. специальная комиссия обследовала работу культурно-воспитательной части (КВЧ) одного из отделений Соловецкого лагеря ОГПУ. Среди общих выводов комиссии был и такой: «Главнейшая задача КВЧ на ближайшее время – вымести из своего аппарата всех каэров418, поставив на должности КВЧ заключенных из рабочих и батрацко-бедняцких слоев крестьянства, в первую очередь, отдавая предпочтение бывшим членам партии, осужденным за бытовые и должностные преступления... Всю работу, проводимую КВЧ, необходимо более пропитать классовым характером, исходя из единой установки – все внимание в работе – классово близкой нам прослойке заключенных, выходцам из рабоче-крестьянской, бедняцко-середняцкой среды и деклассированного элемента»419.

В отчете Соловецкого парткома за 1931 г. также были строки, посвященные кадрам из заключенных. «Необходимо также как отрицательный момент отметить такое положение, – писал секретарь парткома Контиевский, – что большинство начальников частей лагеря – заключенные; в частности, такие основные части, как сельхозчасть, часть подсобных предприятий, рыбпромчасть, часть снабжения, санчасть, учетно-распределительная часть, финансовая часть, возглавляются заключенными, осужденными за контрреволюционные преступления»420.

Чрезвычайно большое значение новый начальник УСЛАГа Бухбанд придавал проблеме взаимоотношений вольнонаемных кадров и заключенных. На одном из совещаний партактива УСЛАГа ОГПУ в июле 1933 г. Бухбанд свою позицию изложил так:

«Все вы знаете, каков контингент нашего лагеря, знаете, что это за люди сидят в наших аппаратах. Это обычно контрреволюционеры, сегодня сладенькие, «почти святые люди». Это должно было быть вечным предостережением чекистскому составу о необходимости суровой бдительности, о необходимости быть готовым в любую минуту осадить, одернуть, а если нужно, и разоблачить зарвавшегося работника из заключенных, забывшего, где он находится. Между тем войдите в любой отдел, и вашему вниманию предстанет всюду одна картина – грань между отдельными кадровыми и вольнонаемными работниками и заключенными контрреволюционерами, сидящими в аппарате, стерлась. Оба они друг друга называют товарищем, Иван Степанович, Иван Михайлович и т.д., когда видишь это, готов думать, что это люди, безусловно, имеющие общие заслуги, имеющие одну мысль, одну линию в работе, что эти люди – монолитное единство. Наш кадровый работник и заключенный стараются по мере сил не напоминать об их различии в правах и в положении. Это, товарищи, никуда не годится. Плохой конец у таких отношений. Чужды нам, коммунистам, такие отношения. Не стирать различия между чекистом и контрреволюционером, а, наоборот, показать и сохранить его так, как оно есть, и так, как оно должно быть, ибо при таких теплых взаимоотношениях неизбежно срастание вольнонаемного состава с заключенными, неизбежна потеря классовой линии и чутья кадровым составом, а этого мы допустить не можем. И коммунисты первые этому должны положить конец»421.

В истории рабовладения бывали периоды, когда грань между рабом и господином почти стиралась, и отношения строились на деловой, вполне дружеской основе. Такие периоды принято называть «патриархальным рабством». Нечто подобное наблюдалось и в истории ГУЛАГа. Традиция сотрудничества чекистов с заключенными-специалистами сложилась в период строительства Беломорско-Балтийского канала. Потом этот опыт многие лагерные руководители перенесли на другие лагерные объекты. Одно время даже в центральном аппарате ГУЛАГа работали заключенные – бывшие и настоящие. В Москве на Кузнецком мосту находилось специальное помещение, где они размещались. Заключенные имели выходные дни, в обеденный перерыв вместе с вольнонаемными сотрудниками ходили в столовую и т.д.422

Во многих лагерях примерно в течение года-двух после окончания строительства ББК заключенные-специалисты, осужденные по 58-й статье, даже не жили в зоне, а располагались на частных квартирах или вообще у себя дома. Побывавший с проверкой в середине 1930-х годов в Средне-Азиатских лагерях помощник начальника ГУЛАГа И.И. Плинер был крайне возмущен положением двух заключенных – Га-лона, начальника планового отдела, осужденного за шпионаж на 10 лет, и Никольского, начальника сельскохозяйственного отдела САЗЛАГа, также осужденного по 58-й статье. Он поразился, увидев, как эти заключенные с портфелями утром приезжали на трамвае из дома в управление. Оказалось, что их судили в Ташкенте и наказание они отбывали здесь же. «И это положение считалось со стороны начальника лагеря и начальника 3-го отдела нормальным», – негодовал Плинер. По его требованию обоих заключенных поместили в лагерную зону423.

Либеральное отношение к заключенным-специалистам стало считаться преступлением со второй половины 1930-х годов. «За связь с заключенными» могли исключить из партии, уволить с работы, отдать под суд. По мере ужесточения репрессивной политики и укрепления ГУЛАГа отношения между вольнонаемными кадрами и заключенными становились сдержанно-официальными и часто зависели от того, в каком именно учреждении использовался труд подневольного специалиста. Если заключенный работал на государственном предприятии, которое получало рабочую силу из лагеря, то он вполне мог рассчитывать на доброжелательность своих «покупателей». По воспоминаниям Ф.Ф. Кудрявцева, потомственного военного, прошедшего три войны и после пяти ранений попавшего в сталинские лагеря, вольнонаемные сотрудники госпредприятий «ценили специалистов, часто имевших куда более высокую квалификацию, опыт и знания. Очень многие хоть и не говорили этого вслух, но втайне отлично понимали, что немало в лагерях честных людей, не совершивших никакого преступления. И старались им помогать, чем могли: заступались, добивались для них различных льгот, облегчений, передавали письма с воли и на волю, приносили книги, покупали продукты. И все это с огромным риском попасть под суд «за связь с заключенными""424.

Совсем иным было отношение к специалистам, работавшим во внутрилагерной системе. Здесь они оставались рабами, и все их благополучие зависело от характера и нрава рабовладельца. На физически легкую работу политические заключенные попадали только в силу того, что лагеря испытывали потребность в грамотных, образованных кадрах.

До 1934 г. в стране наряду с лагерями ОГПУ продолжала функционировать и карательная система традиционного типа, куда входили так называемые «общие места заключения» – тюрьмы, изоляторы, исправительно-трудовые колонии, пересыльные пункты и т.п. После ликвидации 15 декабря 1930 г. народных комиссариатов внутренних дел союзных республик эти места заключения были переданы в ведение народных комиссариатов юстиции союзных республик. На Наркомат юстиции РСФСР возлагалось «общее руководство исправительно-трудовой политикой и проведение в жизнь исправительно-трудового законодательства»425. Как это ни покажется странным, но в понятие «исправительно-трудовое законодательство» не входил ни один нормативный акт, регулировавший деятельность системы лагерей ОГПУ.

Лагеря существовали как бы для «внутреннего употребления». Они никак не вязались с провозглашенными принципами законности и гуманизма. Для демонстрации этих принципов существовал другой документ – Исправительно-трудовой кодекс 1924 г. Но и он нуждался в коррекции. Курс на обострение классовой борьбы нашел отражение в новом Исправительно-трудовом кодексе РСФСР, утвержденном 1 августа 1933 г. В качестве основной задачи уголовной политики пролетариата на переходный период от капитализма к коммунизму Кодекс определял «защиту диктатуры пролетариата и осуществляемого им социалистического строительства от посягательств со стороны классово-враждебных элементов и нарушений как деклассированных элементов, так и неустойчивых элементов из среды трудящихся»426. В этом законодательном акте не упоминались ни лагеря, ни 10-летние сроки заключения, ни особые полномочия ОГПУ. Речь шла преимущественно о трудовых колониях и сроках заключения до трех лет.

После образования 10 июля 1934 г. НКВД СССР под его руководство были переданы все исправительно-трудовые лагеря ОГПУ, а 27 октября того же года на основании постановления ЦИК и СНК СССР в ведение НКВД СССР перешли также все исправительно-трудовые учреждения, существовавшие до этого в системе НКЮ (дома заключения, изоляторы, исправительно-трудовые колонии и бюро принудительных работ). Для руководства ими был образован Отдел мест заключения, который вошел в Главное управление исправительно-трудовых лагерей, трудовых поселений и мест заключения НКВД СССР.

История этого главка началась 25 апреля 1930 г., когда внутриведомственным приказом было образовано Управление лагерями (УЛАГ) ОГПУ под руководством Ф.И. Эйхманса, которого 17 июня 1930 г. сменил Л.И. Коган. Статус тогда еще небольшого Управления с аппаратом из 80 человек был уже осенью того же года повышен до статуса Главного управления. Знакомая аббревиатура «ГУЛАГ» появилась в официальном делопроизводстве 9 ноября 1930 г., когда очередной приказ объявил о вводимом с 1 октября, т.е. задним числом, новом штатном расписании Главного управления лагерями ОГПУ. С тех пор это подразделение ОГПУ-НКВД СССР, несмотря на свои неоднократные переименования, всегда сохраняло свою первоначальную аббревиатуру – ГУЛАГ. Эти пять букв стали зловещим символом жизни на грани смерти, символом беззакония, каторжного труда и человеческого бесправия.

Опасения заместителя председателя ОГПУ Г.Г. Ягоды, высказанные в 1929 г., о том, что «контингент для концентрационных лагерей будет недостаточен», оказались совершенно напрасными. Число заключенных, содержавшихся в лагерях ОГПУ, росло быстро и беспрерывно. На 1 января 1933 г., по официальным данным, в лагерях содержалось уже 334 300 человек427. «Индустриальный бум», охвативший страну в начале 1930-х годов, стимулировал экономическую экспансию ГУЛАГа. Для удовлетворения непрестанно растущих потребностей в рабочей силе, ОГПУ, вопреки установленным правилам, добилось от Политбюро принятия специального решения, которое было оформлено 23 августа 1933 г. как постановление ЦИК и СНК СССР о немедленном переводе в исправительно-трудовые лагеря ОГПУ всех лиц, приговоренных к лишению свободы на два года428.

Добиваясь перевода в лагеря осужденных, содержавшихся в колониях и работавших на хозяйственных объектах тех краев и областей, на территории которых эти колонии располагались, ОГПУ пыталось хотя бы частично компенсировать те огромные потери, которые ГУЛАГ понес в 1933 г. В условиях массового голода, охватившего страну, недостатки в организации лагерного строительства и снабжения привели к резкому повышению смертности в лагерях ОГПУ. По сведениям статистических отчетов санитарного отделения ГУЛАГа, динамика лагерной смертности выглядела следующим образом: если в 1931 г. в лагерях умерли 2,9% среднегодовой численности заключенных, то в 1932 г. средний показатель лагерной смертности за год составил 4,8%, причем в отдельных лагерях зафиксирована смертность на уровне 26,3%. В 1933 г. умерло уже более 15% среднегодового списочного состава, т.е. 67 297 заключенных. В отдельных лагерях процент смертности был значительно выше среднего по ГУЛАГу. Например, в Вишерском ИТЛ в 1933 г. умерло 5888 заключенных из общей среднегодовой численности 17 081 человек, т.е. около 34,5%. Кроме того, за 1933 г. из лагерей бежало 45 755 заключенных, из которых было задержано 28 370 человек429. Следует также иметь в виду, что статистика смертности санитарных отделов ГУЛАГа никогда не учитывала число расстрелянных заключенных, а также умерших в пересыльных тюрьмах и во время этапов.

Сложность и масштабность хозяйственных задач, стоявших перед ОГПУ, вынуждала его руководство не только усиливать эксплуатацию заключенных, но и пытаться действительно организовать рациональное использование их труда. 25 октября 1933 г. ОГПУ издало циркуляр следующего содержания: «В целях планомерного распределения и лучшего использования вновь осуждаемых специалистов ПП ОГПУ должны сообщать в ГУЛАГ ОГПУ о всех высококвалифицированных специалистах как осужденных Тройками ПП к лишению свободы, так и осужденных органами НКЮ, находящихся на территории данного ПП ОГПУ (...) Сведения высылаются на всех инженеров, техников, профессоров, научных работников, врачей, агрономов, плановиков-экономистов и крупных адмхозработников (директоров, членов правлений объединений и трестов). По получении от ПП ОГПУ сведений, ГУЛАГ ОГПУ будет выдавать индивидуальные наряды на отправление осужденных специалистов в лагеря»430.

Другое предписание касалось тех заключенных, у кого, казалось, уже не осталось сил не только работать, но и жить. Приказ ОГПУ от 3 января 1934 г. гласил:

«1. Приказ ОГПУ№ 361/164 от 23.10.30 «О разгрузке ИТЛ ОГПУ от стариков, совершенных инвалидов и тяжело больных» – отменить.

2. Прекратить всякое актирование инвалидов и их досрочное освобождение.

3. Широко объявить всему лагерному населению, что всякое актирование на предмет освобождения прекращается и что право на досрочное освобождение каждый лагерник может заслужить только упорным трудом и участием в культурной и общественной жизни лагеря.

4. Всех инвалидов, не могущих быть использованными на основных работах, изъять не только из общих бараков, но даже из производственных лагпунктов, сосредоточив их в отдельном инвалидном лагпункте.

Этих инвалидов занять легким трудом, организовав для них соответствующие кустарные производства.

5. Немедленно пересмотреть всех работников, занятых в хозлагобслуге, заменив всю полноценную рабсилу неполноценной и слабосильными.

6. Использовать всех слабосильных на легких работах с пониженной нормой выработки...»431

По-видимому, попытка ОГПУ выжать последние жизненные силы из нетрудоспособных заключенных была не слишком успешной, потому что уже в ноябре того же года НКВД СССР отдал приказ «О порядке применения условно досрочного освобождения к больным, старикам и инвалидам». Согласно этому приказу, Особому совещанию при НКВД предоставлялось право утверждать решения специальной комиссии об освобождении вышеперечисленных категорий заключенных. Весьма характерным для внутрилагерной политики было содержание пункта, в котором говорилось: «О проведении подготовительной работы приказом по лагерю не объявлять и не производить массовых медицинских осмотров заключенных, максимально используя уже имеющиеся материалы актирования»432.

Следует отметить, что наличие большого числа нетрудоспособных заключенных всегда было серьезной проблемой для лагерного начальства. Например, в конце 1934 г. удельный вес категории «неработающие» составлял 16,5%, при этом доля слабосильных и больных находилась на уровне 10% от списочного состава лагерного населения. В разные периоды руководство ГУЛАГа по-разному пыталось решить проблему стариков, больных, инвалидов, но ни один из способов не приводил, да и не мог привести к решению проблемы. Главным препятствием было то, что осужденные по контрреволюционным статьям не подлежали досрочному освобождению ни при каких условиях.

Большевикам, несмотря на наличие «соловецкого опыта», далеко не сразу удалось наладить рациональное и планомерное использование принудительного труда огромных масс осужденных. Строго говоря, речь шла не просто о трудовом использовании, а об откровенной, варварской эксплуатации принудительного труда заключенных, в этом была одна из характерных особенностей ГУЛАГа как карательной системы нового типа. Вопреки предписаниям Исправительно-трудового кодекса РСФСР о том, что «условия труда лишенных свободы регулируются общими правилами Кодекса законов о труде РСФСР о рабочем времени, отдыхе, труде женщин и несовершеннолетних и об охране труда»433, НКВД СССР устанавливал собственное «трудовое законодательство», не имевшее ничего сходного с общесоюзным.

29 августа 1934 г. ГУЛАГ НКВД издал директиву:

«Вследствие указания Наркома в письме от 22.06.34 за № 50902 об установлении, как правило, десятичасового рабочего дня и о введении для сельскохозяйственных и других сезонных работ 12-ти часового рабочего дня, ГУЛАГ предлагает руководствоваться следующим:

1. Нормы для десятичасового рабочего дня устанавливаются, исходя из норм, принятых для 8-ми часового рабочего дня с поправочным коэффициентом в 20%.

2. Нормы для 12-ти часового рабочего дня устанавливаются, исходя из норм, принятых для 10-ти часового рабочего дня, с поправочным коэффициентом в 10%.

Пример: если для 8 часового рабочего дня норма по земляным работам установлена в 3 кбм на ч/д, то для 10-часового рабочего дня она будет соответственно – 3,60 кбм и для 12-часового рабочего дня – 3,96 кбм.

3. Порядок исчисления норм питания остается прежний, причем, при 10 час. рабочем дне за 100% принимается норма выработки, установленная для 10 час. раб. дня, а при 12 час. раб. дне принимается норма выработки, установленная для 12 час. раб. дня.

4. При начислении премиальных во всех случаях за 100% принимается норма выработки, установленная для 10 час. раб. дня.

Таким образом, при 13 час. раб. дне будет иметь место несколько большая премиальная ставка (...)

Выдача дополнительного платного премблюда должна сыграть в этом отношении значительную роль и явиться фактором, стимулирующим производительность труда»434.

Уместно для сравнения заметить, что продолжительность рабочего дня в каторжных тюрьмах царской России тоже составляла 10–12 часов (в зависимости от времени года и разряда, в котором находился каторжник), однако в эти часы входило также и время, необходимое для принятия пищи, и время, отведенное для занятий в школе.

Организаторы лагерного производства рассчитывали, что желание заключенного получить дополнительное премиальное блюдо, состоявшее, как правило, из пирожка, коржика, подливки или маленького кусочка рыбы, будет хорошим стимулом для его трудовой активности. Своим союзником они считали голод – это вечное, непреходящее чувство, раздирающее душу и тело практически всех заключенных. Однако лагерная мудрость, сформулированная так называемыми блатными, учила: «губит не маленькая пайка, а большая». Это означало, что в лагере скорее и вернее погибнет тот, кто будет пытаться заработать тяжелым трудом дополнительное питание, чем тот, кто будет вырабатывать лишь «маленькую пайку», т.е. довольствоваться гарантированной нормой питания. Всем занятым на тяжелых общих работах было хорошо известно, что дополнительный хлебный паек и премблюда никогда не компенсировали физических усилий, затраченных на дополнительную работу.

Гораздо более эффективным стимулом к повышению производительности труда, нежели дополнительное питание, оказались так называемые «зачеты рабочих дней». 1 августа 1935 г. НКВД издал приказ «О зачете рабочих дней заключенным лагерей и мест заключения НКВД», в котором сообщалось, что «зачет рабочих дней является одной из основных форм досрочного освобождения заключенных из лагерей, тюрем и колоний НКВД и высшей формой поощрения для заключенных»435. За ударную работу и образцовое поведение к заключенным могла быть применена следующая схема зачетов рабочих дней: в колониях – за 3 дня работы – 4 дня срока; в лагерях – за 2 дня работы – 3 дня срока. «В лагерях, особо отдаленных, находящихся в тяжелых природных и климатических условиях, ведущих строительство государственного значения (Бамлаг, Севвостлаг, Вайгач, отдельные подразделения Дальлага и Ухты)» предусматривался сверх ударный зачет: за 1 день работы – 2 дня срока, что теоретически позволяло сократить срок наказания наполовину. По свидетельству бывших узников ГУЛАГа, зачеты действительно служили хорошим стимулом для повышения трудовой активности заключенных, многие из которых специально стремились попасть в особо отдаленные лагеря, надеясь с помощью зачетов выжить и скорее выйти на свободу.

Продолжавшийся рост численности лагерных заключенных (на 1 января 1934 г. 510 307 человек, на 1 января 1935 г. – 725 438) требовал выработки единой системы учета трудовых ресурсов ГУЛАГа. С этой целью начальник ГУЛАГа М.Д. Берман издал 11 марта 1935 г. следующую директиву:

«В целях установления единообразного учета трудового использования рабочей силы в лагерях НКВД и отражения действительного использования лагерных контингентов (...) вводятся следующие обязательные для всех лагерей НКВД четыре группы трудоиспользования:

группа «А» – фактически занятые на производстве;

группа «Б» – занятые в управл. аппарате, в обслуге и ВОХРе;

группа «В» – неработающие больные и нетрудоспособные;

группа «Г» – неработающие по другим причинам.

Группа «В» включает следующие элементы:

1) неработающие инвалиды

2) больные в стационарах

3) временно освобожденные от работы по болезни на срок не более 3 дней

4) неработающие слабосильные и выздоравливающие Группа «Г» – проводятся все остальные неработающие, а именно:

1) мед карантин

2) прибывающие и убывающие

3) внутрилагерные переброски

4) простои с указанием причин

5) следственные без вывода на работу

6) состоящие в бегах и не списанные со списочного состава»436.

Принятая система учета лагерной рабочей силы использовалась в дальнейшем во всех отчетах и справках ГУЛАГа, она позволяла увидеть если не совсем реальную (из-за возможных приписок и фальсификаций), то хотя бы относительно правдивую картину трудового использования заключенных. Изменение сложившихся пропорций в соотношении тех или иных групп, например, резкое увеличение группы «Б» и соответственно уменьшение группы «А» в каком-то лагере могло служить сигналом о неблагополучном положении в этом подразделении ГУЛАГа.

Во второй половине 1930-х годов в связи с непрекращающимся ростом числа заключенных и строительством новых гигантских лагерных комплексов, в центральном и местных аппаратах Главного управления лагерей заметно обострилась кадровая ситуация. Положение осложнялось не столько общей нехваткой кадров, сколько их абсолютной профессиональной непригодностью. Чтобы наглядно представить сложившуюся ситуацию, познакомимся с мнением заместителя начальника ГУЛАГа И.И. Плинера. Вот выдержки из его выступления 8 апреля 1937 г. на отчетно-выборном партийном собрании ГУЛАГа: «За последние 4–5 лет мы добивались того, чтобы получить людей, и нам людей все-таки не давали. Нам давали отсев от других отделов, нам давали по принципу – «на тебе боже, что нам не гоже...» И в лучшем случае нам давали таких, которые спились, – раз человек спился, дают его в ГУЛАГ. Когда я говорил, кого вы нам даете, мне отвечали: «Бросьте, вы перековываете преступников, а этот человек не совсем пропащий». По этому признаку нам давали людей, по этому признаку у нас укомплектованы большинство аппаратов в лагерях. С точки зрения аппарата НКВД, самое большое наказание, если кто-то провинится, – это посылка его в лагерь на работу»437.

Еще более резко звучало выступление Плинера, ставшего в августе 1937 г. начальником ГУЛАГа, на собрании в августе 1938 г. «До прихода нового руководства НКВД, – подобострастно отмечал руководитель ГУЛАГа, – до прихода Николая Ивановича Ежова, к комплектованию кадров нашей системы подходили враги по-вражески; давали нам всякую сволочь, иногда фиксировали: из органов уволить, направить на работу в систему ГУЛАГа, иногда и без этой оговорки»438. Следует заметить, что подобная практика комплектования руководящих кадров ГУЛАГа, столь эмоционально обрисованная Плинером, существовала не только «до прихода нового руководства», но и в течение всех предыдущих и последующих периодов деятельности карательного ведомства.

В свое время «исправительное воздействие» ГУЛАГа испытал на себе молодой проштрафившийся оперативник Виктор Абакумов. Будущий шеф МГБ пришел в органы госбезопасности в 1932 г. в возрасте 24 лет с репутацией «хорошего парня» и чуть ли не приемного сына Николая Подвойского, одного из руководителей Октябрьского восстания. Не сразу сработавшись с начальством, Абакумов после нескольких кадровых перестановок оказался в одном из отделений Экономического управления ОГПУ по Московской области, где ему поручили «разрабатывать» керамическую и силикатную промышленность. Новый сотрудник, по характеристике начальства, «звезд с неба не хватал» и имел одну слабость, благодаря которой получил кличку «фокстротчик». Абакумов любил общаться с хорошенькими женщинами и охотно занимался этим в рабочее время. Вступив в должность, новоиспеченный оперативник развил бурную деятельность: доклады о разоблачении вредителей следовали один за другим. Однако при первой же внеплановой проверке выяснилось, что все завербованные им агенты – это смазливые девицы из канцелярских отделов «подшефных» промышленных предприятий. Абакумов встречался с каждой из них в интимной обстановке на конспиративной квартире, они весело проводили время, а девушки потом бездумно подписывали те бумаги, которые давал им таинственный кавалер. Естественно, тексты доносов составлял сам Виктор Семенович, так как «агенты» ничего не смыслили в технологии производства и знать не знали, о каких инженерах идет речь в подписанных ими документах. Об этом эпизоде из жизни «выдающегося чекиста» вспоминал позднее М.П. Шрейдер, непосредственный начальник Абакумова439. По его требованию бесталанного оперативника уволили из Экономического управления ОГПУ как разложившегося и непригодного к оперативной работе, да и вообще к работе в органах.

На этом карьера Абакумова вполне могла бы закончиться, если бы не «спасительный» ГУЛАГ. Влиятельные покровители поддержали неудачливого «липача», и он был назначен инспектором в Главное управление лагерей. Сотрудники ГУЛАГа не особенно жаловали Абакумова. Немало упреков и критики пришлось выслушать будущему министру от своих коллег на партийных собраниях. Вот лишь некоторые запротоколированные высказывания коммунистов, относящиеся к первой четверти 1937 г.: «Абакумову надо как следует взяться за работу, а то он слишком переоценивает себя», «Абакумов у нас не очень активен и дисциплинирован», «Мы в нашей группе с Абакумовым много возились для того, чтобы заставить его учиться...» и т.д. и т.п. Оправдываясь, критикуемый ссылался на разрешение начальства заниматься самообразованием, на занятость внештатной работой в МГК ВКП(б) и т.д.440

Казалось, никаких оснований для успешной, а тем более быстрой, карьеры у Абакумова не было. Но все случилось иначе. Крепкие кулаки и садистские наклонности опытного фальсификатора оказались хорошим подспорьем для продвижения по служебной лестнице в системе НКВД. Ходили слухи, что Абакумов приложил руку к следствию по делу военачальников Тухачевского, Корка, Якира и других. В официальной биографии об этом периоде его чекистской деятельности говорилось: «Ведет беспощадную борьбу со шпионами и вредителями, с агентами фашизма – троцкистско-зиновьевско-бухаринскими бандитами...»441 В мае 1938 г. Абакумов был награжден знаком «Почетный работник ВЧК-ГПУ (XV)».

Вскоре он возглавил Ростовское областное Управление НКВД, где продолжил, но уже с учетом соответствующих директивных требований нового руководителя НКВД – Л.П. Берия, кровавый разгром советских и партийных руководящих кадров области. В начале 1941 г. Абакумов стал заместителем наркома внутренних дел СССР, а чуть позднее возглавил Управление Особого отдела НКВД СССР, на базе которого во время войны был создан знаменитый «СМЕРШ». Возглавлял его также Абакумов. Затем в послужном списке «фокстротчика» появились должности заместителя министра госбезопасности, заместителя министра обороны и, наконец, в мае 1946 г. министра государственной безопасности СССР. Коррупция, разврат, беспринципность, рабская преданность покровителям (и, прежде всего, Л.П. Берия), служебный подлог, обман и фальсификация – вот слова, характеризующие профессиональную деятельность B.C. Абакумова.

Конечно, ГУЛАГ пополнялся не только кадрами, уволенными из органов госбезопасности. Приходили люди и со стороны, но мало кто по собственному желанию. Одним из основных источников комплектования лагерных кадров в предвоенный период стали партийные мобилизации. В начале 1938 г. на руководящие должности в лагеря было направлено свыше 3 тыс. коммунистов и более 1200 специалистов, только что окончивших вузы. Сотни коммунистов из аппаратов ЦК и МГК ВКП(б), из Плановой Академии пришли на работу в центральный аппарат ГУЛАГа. По выражению заместителя наркома внутренних дел В.В. Чернышева, ЦК превратился в те годы «буквально в биржу труда», снабжая кадрами через районные комитеты партии всю лагерную периферию. В конце апреля 1939 г. кадровая проблема ГУЛАГа обсуждалась на заседании у Г.М. Маленкова, который курировал это ведомство. Секретарь ЦК осудил иждивенческую позицию гулаговского руководства и потребовал «кончать вопрос относительно огульного получения кадров из ЦК»442.

Количество управленческих кадров ГУЛАГа росло пропорционально численности заключенных и соответствовало крупномасштабной хозяйственной деятельности лагерного ведомства. Интересно проследить динамику роста численности сотрудников центрального аппарата Главного управления лагерей ОГПУ-НКВД за 1930-е годы: в 1930 г. – 87 человек, в ноябре 1932 г. – 253, сентябре 1934 г. – 366, августе 1935 г. – 527, апреле 1937 г. – 633, ноябре 1937 г. – 936, мае 1939 г. – 1562 человека443. Как видим, за неполное десятилетие число кадров в центральном аппарате ГУЛАГа увеличилось в 18 раз. После выделения из ГУЛАГа в конце 1940 – начале 1941 г. ряда отделов и лагерно-производственных управлений произошло резкое сокращение штатов во всех подразделениях главка, поэтому накануне войны в центральном аппарате ГУЛАГа насчитывалось около 600 сотрудников – примерно столько же, сколько в обычном отраслевом наркомате.

Руководство ГУЛАГа хорошо понимало, что потребность в квалифицированных сотрудниках лагерных управлений, как в центре, так и на местах не может быть удовлетворена без улучшения их материального положениям и повышения социального статуса, который традиционно был значительно ниже статуса сотрудников ГУГБ. Направляемые на работу в НКВД коммунисты и комсомольцы с гораздо большей охотой шли в органы госбезопасности, нежели в Главное управление лагерей. О причинах такого выбора мы можем судить по выступлениям самих сотрудников ГУЛАГа, которые при каждом удобном случае поднимали вопрос о неудовлетворительных условиях труда и низкой заработной плате. Приведем в качестве примера наиболее типичные высказывания по этому поводу, звучавшие на партийных конференциях и собраниях на протяжении нескольких лет.

1937 год. «Все получили прибавку 1 февраля, а гулаговские чекисты и 1-го мая ничего не имели. В честь 1-го мая выдали по месячному окладу. Каждое улучшение материального положения нужно брать с кровью, с нервами».

«Начальник тюрьмы у нас получает 350 руб. и 50% выслуги, а начальник дивизиона, который командует целой дивизией, получает 435 руб.»

«На ГУЛАГ смотрят как на управление, от которого все можно требовать и ничего не давать... Эта линия чрезмерной скромности, что мы хуже всех, неправильна, и отсюда происходят непорядки в зарплате, с квартирным вопросом и т.д.»444

1938 год. «250 человек до сих пор не получают в ГУЛАГе твердых ставок, а получают уже в продолжение 9 месяцев авансы. Работают много, без отдыха, люди выматываются, ибо совершенно ненормально работать ежедневно с 10 утра до 2 часов ночи. Продуктивности в работе после 8–9 часов вечера уже не так много. Больше высиживают, чем работают».

«Нужно сказать о неправильном распределении рабочего дня. Люди работают много, но некоторые ухитряются уходить с работы в 4 часа 30 минут, а затем являются в 11 часов ночи и сидят до 4 часов утра – это начальству нравится».

«Сидим в сарае по 14–16 часов, вентиляции нет, духота, сидеть столько часов в такой обстановке – бесчеловечно».

«Сотрудники загружены, сидят по 12–16 часов, а зачем это нужно? Люди выматываются».

«В ГУЛАГе существует вредительская система зарплаты. Так как платят мало, то остаются работать одни заключенные, а вольнонаемные специалисты уезжают»445.

1939 год. «В области зарплаты явное вредительство: командир отряда ВОХР, в подчинении которого 150 бойцов получает 380 руб., а кучер начальника лагеря – 400 рублей».

«Вольнонаемных работников найти невозможно, так как низкая зарплата. Техник-нормировщик получает 350 рублей, мастер – 300, экономист-плановик – 350–400. Заключенные руководят сами собой. Место работы – авгиевы конюшни, рабочий день – ненормированный, «сколько влезет», а это значит часов до 11–12 ночи ежедневно, т.е. рабочий день по 12–13 часов»446 и далее в том же духе.

Пожаловаться на аналогичные условия труда в те годы могли бы, наверное, во многих государственных учреждениях. Практика «ночного высиживания» получила в тот период чрезвычайно широкое распространение. Это действительно нравилось начальству, поскольку в свою очередь нравилось еще более высокому начальству и так до самого верха.

Что же касается зарплаты, то она была не ниже, а, может быть, даже чуть выше, чем среднемесячная зарплата рабочих на производстве. Но у работников ГУЛАГа были другие ориентиры. Они, например, знали, что в любом лагере оперуполномоченный получает более 1000 рублей в месяц, имеет служебную машину и отдельное помещение, и поэтому тоже не хотели быть обделенными.

Сотрудники центрального аппарата ГУЛАГа получали значительно больше, чем на местах. Их месячная зарплата составляла 700–1000 руб., были и персональные ставки по 1400 руб. В целом же зарплата сотрудников ГУЛАГа была примерно вдвое ниже, чем в аппарате ГУГБ, что и вызывало естественное недовольство гулаговцев. Привилегированное положение оперативных кадров в системе НКВД существовало вплоть до разделения наркоматов. Только после окончательного выделения органов госбезопасности в самостоятельный наркомат, ГУЛАГ получил статус «наибольшего благоприятствования», чему способствовала также его широкомасштабная экономическая деятельность.

Основная тяжесть лагерной службы ложилась, естественно, на местные кадры. Побывавший в командировке на Беломорско-Балтийском комбинате сотрудник ГУЛАГа был поражен бедственным положением своих коллег. «Возьмите центральный вопрос с кадрами, – делился впечатлениями гулаговский чиновник. – С кадрами у нас из рук вон плохо обстоит дело. Я был недавно в ББК. Я думал, что там кадров очень много. Там один начальник лагпункта имеет девятьсот заключенных и один выполняет программу. Если посмотрим, в каком положении он находится, то приходится удивляться, как человек работает. Там из вольнонаемных один прораб. Этот старший прораб среди заключенных находится один, он прямо универсальный. Он отвечает и за механизацию, и за то, чтобы не было туфты. Человек получает пятьсот рублей и работает чуть ли не круглые сутки»447.

Приезжавшее в Москву из лагерей и колоний местное начальство не уставало жаловаться на свое тяжкое бремя. «У нас основная фигура – начальник лагеря, и он находится исключительно в тяжелом положении, – убеждал сослуживцев один из представителей лагерной администрации. – Он не имеет буквально возможности взять к себе семью, нет помещения, и в условиях лагеря его семье может грозить опасность. Начальники лагпунктов живут вместе с заключенными, и эти люди получают по 450–500 руб. Эта ставка не обеспечивает его, а у него заключенных по нескольку тысяч человек»448.

У нас нет оснований сомневаться в искренности выступавших. Но не будем спешить с выводами. Давайте обратимся к другому источнику и посмотрим на положение лагерного начальства глазами тех, ради кого они терпели свое «бедственное положение», т.е. заключенных. «Мало бывало среди тех, кого называли хозяевами, порядочных людей, лишь добросовестно выполнявших жесткие лагерные законы и правила, – писал бывший узник ГУЛАГа Ф.Ф. Кудрявцев. – Чаще ими были развращенные безграничной властью над людьми и безнаказанностью отбросы ведомства Берии – пьяницы и развратники, не брезговавшие обворовывать заключенных: присваивать отобранные вещи, приходить на службу с пустыми кошелками, а уносить их туго набитыми, унося все лучшее из продуктов, отпускавшихся на полуголодное питание заключенных. Многие из них пользовались бесплатным трудом, чтобы разводить для себя сады, огороды, строить дачи, обзаводиться мебелью. Молодые и красивые тоже были их добычей»449.

Наблюдения бывшего заключенного находят полное подтверждение в статистике персональных дел лагерных коммунистов. Более 50% тех, кого исключили из партии или кто получил партийное взыскание, были наказаны за «злоупотребления служебным положением в корыстных целях», «растраты, подлоги и хищения», «морально-бытовое разложение» и другие подобные дела. Практика «самообеспечения» была распространена среди лагерного начальства повсеместно и редко привлекала внимание партийных или административных контрольных органов. Персональные дела возникали, как правило, только в двух случаях: если начальник кому-то не угодил, и его нужно было убрать, или же нарушение было столь значительным, что вызывало интерес у вышестоящих оперативных органов.

Лагерная администрация обворовывала не только заключенных. «По имеющимся данным можно сделать вывод о наличии значительных преступлений и хищений народного добра, особенно в лагерях, на стройках и в колониях НКВД», – заявил в апреле 1941 г. на третьей партконференции НКВД начальник отдела кадров С.Н. Круглов. По результатам плановых ревизий в 1940 г. в ГУЛАГе за растраты и хищения уволили 1515 работников, наложили дисциплинарные взыскания на 3547 человек, передали дела к следствию на 2424 сотрудника, осуждены по суду 196 человек450. Нет сомнений, что уволенные и наказанные лагерные служащие составляли лишь очень небольшой процент от числа тех, кто, имея смутные представления о чести и совести, использовал всеобщую бесхозяйственность и безграмотность в корыстных целях.

Наиболее многочисленную группу лагерных служащих составляли стрелки военизированной охраны лагерей (ВОХР). По существовавшему положению, штаты ВОХР до 1939 г. исчислялись из расчета 5% к лагерному населению, позднее эта норма была повышена до 7%, а после войны – до 9% и более. Следует сразу оговориться, что практически никогда штаты ВОХР не были укомплектованы полностью. В охрану не хотели идти, прежде всего, из-за объективно тяжелых условий службы и ее крайне низкой престижности. Вместе с тем бывали случаи, когда человек отказывался служить конвоиром по чисто моральным соображениям, – не хотел быть сторожевым псом.

Личный состав ВОХР на 95% комплектовался из бывших красноармейцев. Младшие командиры Красной Армии считались в ГУЛАГе «золотым фондом», а саму армию кадровики называли не иначе, как «университетом для всех организаций». В период формирования и укрепления лагерной системы условия службы военизированной охраны в ГУЛАГе были значительно хуже, чем в Красной Армии. Из-за нехватки кадров рядовым охранникам приходилось нести вахту по 13–15 часов в сутки, часто без выходных дней. В случае побега заключенных их могли отдать под суд. Не хватало винтовок, обмундирования, жилья, не говоря уже о книгах, радио или кино. В рапортах политработников того времени нередко можно встретить такие выражения: «охрана одета, как Красная Гвардия в 1918 г.»; «у солдат обмундирования нет, ходят голые и босые». Начальники охраны жаловались: «Мы пополняемся вчерашними красноармейцами, а в наших лагерях их садят на чечевицу, садят в землянки, люди начинают пьянствовать, иметь связь с заключенными и пр. Мы имеем чрезвычайно много самоубийств»451. Докладывая о дисциплине и политико-моральном состоянии кадров, начальник политотдела М.Е. Горбачев отмечал: «Среди стрелков процветают антиморальные проявления, пьянство, самоубийство. Количество стрелков, имеющих дисциплинарные взыскания, колеблется от 24% до 70% от всего состава военизированной охраны»452. К числу наиболее частых нарушений служебной дисциплины относились пьянство и сон на посту.

Пытаясь исправить пороки лагерной охраны, политотделы разворачивали так называемую организационно-массовую работу, которая сводилась к пропагандистской муштре и изучению на политзанятиях биографии И. Сталина. Среди стрелков всеми способами культивировалась ненависть к заключенным, внушалась мысль, что перед ними жесточайшие враги советского народа, особо опасные государственные преступники, поощрялось жестокое обращение с осужденными, строго карались всякие намеки на гуманность. В результате солдатом (конвоиром или охранником) владели только два чувства – звериные страх и ненависть, что тяжелейшим образом сказывалось на жизни лагерников.

Жалобы заключенных на действия лагерной администрации и охранников, среди которых нередко встречались уголовники, и которые для большинства малограмотных лагерников были просто «начальством», редко достигали адресатов и еще реже удовлетворялись. Но все же случалось, что письма заключенных попадали в высшие органы власти. Одно из таких жалоб-заявлений весной 1937 г. получил М.И. Калинин, он даже рекомендовал Ежову проверить, насколько правильно письмо заключенного Дальневосточного лагеря Виктора Максюты освещает положение в лагере. В заявлении лагерного просителя, адресованном председателю ВЦИК, говорилось:

«Просим вашего распоряжения рассмотреть нашу заяву, так как мы работаем на руднике Райчиха при станции Бурея. Работает нас, заключенных, 7 тыс. человек, но из этих 7 тысяч половина мертвых – доживают последние минуты, так что многим не придется видеть своих детей из-за того, что администрация очень издевается над заключенными, хуже, чем в старое время, – избивают заключенных крестьян начальство и заключенные.

А поэтому просим высший орган власти – если мы не надо на этом свете, то не мучьте нас, а лучше расстреляйте нас, чем такое издевательство над нами.

Мы думаем, что наш высший орган не знает, что десятками заключенных заворачивают в землю, удобряют заключенными землю, каждый день по 10 человек убивают, режут сами себя из-за «хорошей» жизни.

А поэтому просим высший орган пожалеть наших молодых лет, выслать контролеров к нам на рудники и проверить, как над нами издеваются. Просим не отказать в нашей просьбе»453.

В материалах ВЦИКа не сообщается, удовлетворил ли «высший орган» просьбу заключенных. Однако у нас нет ни малейших сомнений в том, что под этой «заявой» могли бы подписаться не только «проситель» В. Максюта, но и многие тысячи других заключенных из десятков других лагерей, ибо произвол лагерных служащих не знал границ. Беззаконие за колючей проволокой стало нормой с первых дней существования ГУЛАГа. Как отмечали авторы другого аналогичного послания, «заключенный человек вне закона у нас».

В мемуарной литературе и архивных документах можно встретить тысячи примеров изощренного самодурства охранников, их бесчеловечно-жестокого отношения к заключенным, тупого служебного рвения и моральной деградации. Ни один бывший заключенный не вспоминал добрым словом ни одного конвоира, и не потому, что это был конвоир, а потому, что это был, как правило, озлобленный воспитанием и убогими условиями существования, безграмотный, не видевший ничего хорошего в жизни, спившийся дегенерат. Краткую, но очень емкую характеристику в 1939 г. дал лагерным охранникам один из чиновников ГУЛАГа. По его мнению, «в охрану набирались люди не то что второго сорта, а последнего, четвертого сорта»454.

Многие бывшие заключенные высказывали суждение, что «лагерь – это слепок мира». В лагере «нет ничего, чего не было бы на воле, в его устройстве, социальном и духовном, – писал ВТ. Шаламов. – Лагерные идеи только повторяют переданные по приказу начальства идеи воли. Ни одно общественное движение, кампания, малейший поворот на воле не остаются без немедленного отражения, следа в лагере»455. Это наблюдение писателя нашло ярчайшее подтверждение в тех катаклизмах, которые пережила советская лагерная система в годы массового террора 1937–1938 гг.

«Места заключения теперь зовутся кладбищем живых456, – так написали В.М. Молотову анонимные авторы в 1938 г. – Страданиям людей нет и не видно конца (...) Из арестованных почти никого не выпускают, если даже совершенно ничего за человеком нет, – ему приписывают ст. 5810 и высылают на 10 лет в концлагеря (...) Жизнь в дальних лагерях ужасна: там люди пухнут с голоду, а цинга и вши доканчивают и без того уже ослабшие организмы (...) Все придумано для того только, чтобы люли гнили заживо и умирали медленной, но ужасной смертью»457.

Исследователи ГУЛАГа отмечали, что темпы роста численности заключенных, характерные для 1933–1934 гг., стали замедляться в 1935–1936 гг., а в первой половине 1937 г. наблюдался даже некоторый спад. На 1 июля 1937 г. в лагерях находилось 788 584 человека, в местах заключения территориальных органов ГУЛАГа – 451 463 человека, т.е. в общей сложности наказание в виде лишения свободы отбывали более 1240 тыс. человек (сведения об общей численности заключенных, как правило, не содержали данных о тех, кто находился «в пути»).

С середины 1937 г. в лагеря, колонии и тюрьмы ГУЛАГа хлынул небывалый поток осужденных. За 9 месяцев (с 1 июля 1937 по 1 апреля 1938 г.) число заключенных в ГУЛАГе увеличилось более чем на 800 тыс. человек, превысив в общей сложности 2 млн. На 1 апреля 1938 г. в лагерях находилось 1 149 779 заключенных, в местах лишения свободы территориальных органов ГУЛАГа – 899 635 человек458.

Оценивая ситуацию и те изменения, которые произошли в ГУЛАГе в годы массового террора, мы вполне разделяем мнение авторов статьи «Система мест заключения в СССР. 1929–1960», которые писали: «Во второй половине 1937 г. и в 1938 г. для руководства страны важнейшей стала карательная функция мест заключения, куда теперь «сбрасывали» избежавших расстрела. Для самого же ГУЛАГа главными проблемами стали прием, размещение, организация охраны и создание хотя бы видимости трудового использования этого гигантского потока людей»459.

Превращая миллионы людей в «лагерную пыль», сталинская репрессивная машина одновременно создавала новую социально-экономическую и политическую структуру – лагерно-промышленный комплекс. Важность стоявших перед этой структурой задач, прежде всего оборонно-промышленного характера, обязывала высшее руководство страны держать лагерную ситуацию под контролем. Дабы не допустить нарастания кризисных явлений в экономике ГУЛАГа и одновременно усилить карательную составляющую в режиме содержания заключенных, Прокуратура СССР провела обследование нескольких, наиболее важных в экономическом отношении, лагерей. О результатах проверки А.Я. Вышинский доложил 19 февраля 1938 г. лично И.В. Сталину и В.М. Молотову.

В донесении под грифом «Совершенно секретно» сообщалось:

«Произведенной Прокуратурой Союза ССР проверкой условий содержания заключенных в лагерях установлено, что в крупнейших из них – Байкало-Амурском, Дальне-Восточном, Уссурийском, Ухтопечерском – условия содержания заключенных являются неудовлетворительными, а в отдельных случаях совершенно нетерпимыми. Укажу на ряд случаев, из которых явствует, что в отношении положения заключенных требуется принятие срочных мер в целях предотвращения распространения эпидемических заболеваний, а также других нежелательных явлений. Так, например: в 52-й колонне 17 отделения Байкало-Амурского лагеря (в районе станции Бекин, в 8 км от манчжурской границы) содержится 500 заключенных; они размещены в холодных, грязных бараках, с грязными нарами; в силу отсутствия правильной классификации при размещении заключенных по баракам, наиболее разложившиеся элементы создали для себя лучшие условия, отнимают пайки и одежду у работающих заключенных; 222 человека совершенно не выходят на работу и раздеты; среди этой группы заключенных имеются до такой степени обносившиеся и обовшивевшие, что они представляют определенную опасность в санитарном отношении.

Прокурор Бамлага т. Димаков о положении заключенных в Бамлаге в своем последнем донесении от 26 января с.г. сообщает, что в лазарете спят голые на сплошных нарах, в баню не ходят неделями за отсутствием белья, в общей палате на нарах больные рожей – лежат с больными желудочниками, туберкулезники – с хирургическими больными, из приходящих этапов снимают мертвых, замерзших (московский этап).

В Бамлаге нет в запас ни белья, ни сапог, ни одежды. Мыла нет. Многим не в чем выйти в уборную. Идут на новую трассу разутые и раздетые этапы. Жилья нет, строить жилье нечем, нет инструмента, пил, топоров.

Как сообщает т. Димаков, положение с питанием катастрофическое. Сейчас в глубину тайги, до распутицы будет заброшено 60–70 тысяч заключенных, а питание обеспечено на один месяц.

Условия содержания заключенных в Ухтпечорском лагере также явно неудовлетворительны. Жильем обеспечены только 60%заключенных, остальная часть в зимнее время размещена в палатках, плохо приспособленных для жилья зимой. Теплой одеждой и обувью заключенные не обеспечены и на 50%. Из-за неудовлетворительных санитарных условий содержания и этапирования среди заключенных начались заболевания сыпным тифом».

Прокурор СССР сообщал высшему руководству страны о 162 случаях заболеваний сыпным и брюшным тифом в отдаленных лагерях Северо-восточного и Дальневосточного регионов.

Далее в донесении Вышинского говорилось:

«По последним сообщениям, полученным мною из Свободного, в прибывшем 27 января 1938 года Калининском этапе снято по дороге 26 умерших заключенных, при разгрузке этапа в Улан-Уде оказалось еще 6 умерших и, кроме этого, 21 больной сыпным тифом.

Ввиду того что дорога указанных этапов проходит по большей части территории Союза, такого рода случаи сыпно-тифозных заболеваний представляются особенно угрожающими.

Следует также отметить, что до настоящего времени в ряде мест наблюдаются случаи недопустимого нарушения лагерного режима (...)

Независимо от того, что об изложенном выше мною сообщено тов. Ежову, прошу Ваших указаний НКВД о срочном устранении имеющихся в лагерях непорядков»460.

В донесении Вышинского не содержится даже намека на выяснение причин сложившейся ситуации. Опытный бюрократ заранее знал, что в данный политический момент виной всему были «враги», а лагерные «непорядки» были следствием их «вредительской деятельности». В акте приема-сдачи дел НКВД от Ежова к Берии есть краткая, но довольно характерная запись: «На протяжении ряда лет ГУЛАГ возглавлялся людьми, оказавшимися врагами». Эта фраза служила, с точки зрения высшего руководства, исчерпывающим объяснением всех лагерных неурядиц. Такой вывод не замедлил сказаться на положении руководящей верхушки ГУЛАГа. В ходе чистки кадрового состава НКВД были репрессированы более 30 руководящих сотрудников тюремно-лагерной сферы461.

В 1938–1939 гг. Военной коллегией Верховного суда СССР были осуждены к высшей мере наказания четыре бывших начальника ГУЛАГа, возглавлявшие его в разные годы, – Ф.И. Эйхманс, Л.И. Коган, М.Д. Берман, И.И. Плинер.

Мы не беремся судить, насколько преступной с общечеловеческой точки зрения была профессиональная деятельность этих людей, какова их степень вины перед сотнями тысяч погибших заключенных, да и перед всем советским народом. С точки же зрения тоталитарного режима, их оперативно-лагерная служба была вполне правомерной, целесообразной и заслуживала полного одобрения. Однако советская репрессивная система существовала и развивалась по своим собственным канонам. Используя диалектический закон отрицания, она уничтожала собственные кадры, несмотря на их преданность и служебное рвение. С позиции же сегодняшнего дня, вряд ли следует признать справедливым и заслуживающим одобрения тот факт, что расстрелянные «строители» ГУЛАГа были в 1956–1957 гг. полностью реабилитированы.

В феврале 1939 г. руководство лагерной системой перешло к заместителю наркома внутренних дел В.В. Чернышеву462, возглавлявшему до этого Главное управление милиции. По воспоминаниям современников, он не стремился вникать в политическую суть репрессий, обходил стороной разговоры о применявшихся в НКВД пытках, убеждал сомневавшихся сослуживцев, что невиновных людей никто не арестовывает463. Свою основную задачу Чернышов видел в том, чтобы «ликвидировать последствия вредительства в ГУЛАГе».

Под руководством нового начальника была проведена структурная реорганизация ГУЛАГа, заметно усилился режим содержания заключенных, резко сократилось количество побегов, улучшились производственные показатели. Хорошо понимая необычайно возросшее хозяйственное значение ГУЛАГа, Чернышов требовал от подчиненных «научиться полноценно использовать рабочую силу заключенных». Он пытался поднять социальный статус лагерных служащих, ставил вопрос о введении специальных званий для работников ГУЛАГа, добивался увеличения размеров финансирования, особенно фонда заработной платы, предлагал ввести дополнительные льготы и знаки отличия. При этом аргументация начальника ГУЛАГа звучала примерно так: «Мы все же аппарат, который занимается вопросом содержания полутора миллионов заключенных, врагов народа (...) Наши лагерные работники находятся наравне с охраняющими рубежи нашей границы, и это является не менее почетной и ответственной задачей и перед партией, и перед страной»464. Другими словами, охрана всякая нужна, охрана всякая важна.

Одной из особенностей ГУЛАГа как карательной системы нового типа было отсутствие в лагерном сообществе «политических заключенных», т.е. заключенных, официально находящихся в политической оппозиции к правящему режиму и ведущих с ним борьбу всеми доступными способами. Исключением, отчасти, можно считать лишь троцкистов, большинство из которых в течение короткого времени были физически уничтожены. Те, кого мы сегодня называем политическими заключенными, в массе своей таковыми никогда не были. Многочисленные жертвы политического и правового произвола правящей верхушки, осужденные по так называемым контрреволюционным статьям, крайне редко идентифицировали себя в качестве противников большевистского режима или советской власти. Они никогда не задавались целью свергнуть существующий строй, и соответственно, не ставили перед собой задач борьбы с государственной карательной системой.

Иное дело – политические заключенные в царской России, которые путем долгой и упорной борьбы с режимом добились от властей признания за ними особого статуса «политических заключенных». Они научились создавать в условиях тюрьмы, каторги и ссылки собственные организации и отстаивали свои права, не останавливаясь ни перед чем. Диапазон способов выражения недовольства и протеста у политических заключенных был чрезвычайно широк – от убийства до самоубийства. Не жалея ни здоровья (весьма распространенной формой протеста были голодовки), ни собственной жизни, они отстаивали свое человеческое достоинство, боролись за свои убеждения и права. Результаты их противостояния режиму не были ничтожны. Успех определялся, прежде всего, целеустремленностью и организованностью политзаключенных, в их тюремной среде не было ни предателей, ни доносчиков, а в психологии – ни рабской покорности, ни волчьей ненависти, ни сакраментального «умри ты сегодня, а я завтра», зато были чувства собственного достоинства и единения с товарищами.

Коммунистический режим не видел никакого смысла в сохранении особого статуса политических заключенных, поскольку все его противники с первых дней советской власти были объявлены «врагами народа» и подлежали уничтожению, если не физическому, то политическому. Создатели новой карательной системы – ГУЛАГа – признавали за осужденными гражданами только одно правовое положение – статус «уголовного арестанта». «Монолит из лагерной пыли» не мог иметь «трещин» в виде какого-то особого «политрежима» или статуса политических заключенных.

Правовой произвол, ставший нормой на воле, имел свое продолжение и в лагерной зоне. 20 мая 1936 г. опросом членов Политбюро было принято постановление, подписанное лично Сталиным, в котором, в частности, указывалось: «Ввиду непрекращающейся контрреволюционной активности троцкистов предложить НКВД СССР направить в отдаленные концлагеря на срок от 3 до 5 лет троцкистов, находившихся в ссылке и режимных пунктах, и троцкистов, исключенных из ВКП(б), проявляющих враждебную активность и проживающих в Москве, Ленинграде, Киеве и других городах Советского Союза»465. Оказавшиеся таким образом в лагерях Колымы и Заполярья, троцкисты, осознавая себя действительно политическими заключенными, которые попали в застенки лишь потому, что сталинский режим посчитал их опасными для своей власти, начали активную борьбу с представителями этой власти на местах, т.е. с лагерной администрацией, при этом они предприняли решительную попытку добиться от советского руководства установления для них особого статуса политических заключенных.

О чрезвычайных трудностях, способах и последствиях этой борьбы в условиях сталинского режима, о ментальности «политзаключенных коммунистов», об их требованиях и целях протеста, а также об отношении к ним окружающих подробно рассказано в письме, поступившем весной 1937 г. в ЦИК и Совнарком СССР. Авторы письма, политзаключенные Ш. Гочолашквили, П. Свиридов, Н. Махи, заявляли:

«Ознакомившись с приговором отделения краевого суда ДВК в Магадане по делу политзаключенных коммунистов товарищей Кроль, Барановского, Майденберга, Бесицкого и Болотникова, приговоренных к смертной казни, и других 12 человек – к 10 годам заключения, мы, политзаключенные коммунисты, не можем не протестовать против этой расправы над коммунистами, обвинения против которых поражают своей абсурдностью и совершенной недоказанностью (подготовка захвата власти на Колыме, вредительство и отравление рабочих и т.п.).

Ни один здравомыслящий человек не может поверить во все эти нелепые клеветнические обвинения, которые судьи приписали осужденным. Мы вынуждены искать другие мотивы, которыми суд руководствовался, вынося свой приговор; нам известно, что осужденные товарищи участвовали в длительных голодовках, не выходили на работу, протестуя против суровых лагерных условий, в которые их с самого начала ставило командование Севвостлага. Товарищи Кроль, Барановский, Майденберг и другие провинились лишь в том, что они противились стремлениям НКВД увековечить для политзаключенных коммунистов режим лагерного рабства, режим их физического и морального уничтожения; они добивались предоставления политрежима, т.е. условий заключения, которых добивались поколения революционеров в царских тюрьмах и которыми политзаключенные уже пользовались в советских тюрьмах и лагерях. Они скорее погибли бы на смерть от длительной голодовки, как умерли их товарищи Г. Тер-Оганесов, М. Корхина, М. Куриц, Е. Солнцев, чем пойти на утрату своего политического достоинства и превратиться в рабов. Органы НКВД пошли на самые дикие меры подавления голодовок, но все же вынуждены были частично удовлетворить требования голодавших заключенных. Этого не могли простить им тюремщики и ждали только момент, чтобы учинить над ними мстительную расправу.

Мы протестуем против беззаконной судебной процедуры, примененной к несгибаемым пролетарским революционерам, которых сталинский суд впервые осмелился открыто судить. Начатое 8/II 37 г. судебное разбирательство при открытых дверях вскоре было прекращено, очевидно, ввиду полной несостоятельности обвинения. Через месяц суд возобновили при закрытых дверях, что и дало судьям возможность скрыть несостоятельность обвинения от общественного мнения и вынести свой мстительный приговор.

Обращаем внимание высших органов власти, что в связи с процессом над политзаключенными в Магадане, развернулась систематическая погромная агитация и травля политзаключенных на Колыме при прямом участии многих должностных лиц, вследствие чего участились физические расправы уголовных преступников с политзаключенными. Примером этого является нападение бандитов на барак политзаключенных у нас на «Пятилетке» в ночь на 27/III 1937 г., закончившееся избиением 3 человек и тяжелым ранением финским ножом смотрителя, пришедшего на помощь политзаключенным. Бандиты шли на погром под лозунгом «За десять убитых троцкистов дадут один год».

Мы возлагаем на правительство всю ответственность за погибших граждан-коммунистов и за предстоящие жертвы произвола репрессивных органов и бандитских погромов.

Мы требуем прекращения погромной травли и создания нормальных условий для существования политзаключенных. Первым шагом в этом направлении должна быть отмена приговора Магаданского суда по делу товарищей Кроля, Майденберга, Барановского и других»466.

Чтобы увидеть и почувствовать всю безнадежность борьбы бывших коммунистов за признание за ними статуса политических заключенных, достаточно ознакомиться с позицией лагерного руководства по этому вопросу. Но если Ворошилов писал Сталину в июле 1936 г. по поводу сторонников Троцкого, Зиновьева и Каменева, что «это конченный народ, им не место в нашей стране, не место среди миллионов готовых жизнь отдать за свою родину. Эту мразь, ядовитую и мерзкую, нужно уничтожить начисто»467, то какого отношения к оппозиционерам следовало ожидать от лагерного начальства, всегда служившего надежной опорой сталинскому режиму?

В одном из донесений местного подразделения Управления Северо-Восточных лагерей от 17 июня 1937 г. сообщалось: «Троцкисты не выполняют лагерного распорядка, режим лагеря им чужд и ненавистен. Все категорически отказались от дактилоскопирования, мотивируя, что это должны делать только уголовные преступники, считая себя важными политическими преступниками (...) На работу они всегда выходят с опозданием и к работе относятся пассивно. На поверку в лагере, устраиваемую в порядке приказа УСВИТЛ, не выходят. За нарушения лагерной дисциплины на них налагались дисциплинарные взыскания, которые, однако, для них оказались мало влиятельными»468.

О сопротивлении оппозиционеров лагерному режиму один из бывших следователей вспоминал: «В 1936 г. содержащиеся в Магадане и на периферии осужденные к разным срокам изоляции троцкисты, зиновьевцы и бухаринцы (так их именовали) как по дирижерской палочке организовали в местах их содержания волынки, открытые антисоветские выступления, составляли и распространяли самые погромные (по тем временам) листовки-прокламации, требуя присылки из Москвы прокурора и предоставления им свободы передвижения, изменения рациона питания и т.д. и т.п. (....} А когда по указанию НКВД СССР оперативные работники начали изъятие из массы троцкистов зачинщиков, инициаторов, руководителей выступлений, они ответили устройством в бараках баррикад и объявлением массовых голодовок»469.

Сопротивление политических заключенных на Колыме было окончательно сломлено после того, как начальником Управления Северо-Восточных лагерей в декабре 1937 г. стал полковник С.Н. Гаранин. В ходе печально известных «гаранинских расстрелов» были уничтожены практически все оппозиционеры. Самого Гаранина арестовали 27 сентября 1938 г., в следующем году палач был расстрелян.

Не менее масштабным и заметным было выступление троцкистов в Заполярье, в Ухто-Печорском лагере. В одном из заявлений в НКВД СССР репрессированные коммунисты описали условия своего существования в Ухтпечлаге так: «Суровый климат, голодный паек, переполненный барак, в котором чинит порядок над всеми специфическая власть в лице уголовного главаря, ставшего председателем коллектива, неистребимые вши и клопы, непосильная каторжная работа, грубое обращение бесчисленного количества разного начальства, атмосфера травли и угроз расправой – таков режим Воркуты, рассчитанный на физическое уничтожение»470.

Среди заключенных было немало таких, которые подвергались репрессиям за «контрреволюционную троцкистскую деятельность» еще с середины 1920-х годов, поэтому они хорошо знали «вчерашний день» советского лагеря. То, с чем им пришлось столкнуться на Воркуте, не шло ни в какое сравнение с пережитым ранее. «Террор прошлых лет, – констатировали осужденные на 3–5 лет троцкисты, – несмотря на его чудовищность, меркнет перед нынешним свирепым курсом на физическое истребление в самом прямом и буквальном смысле этого слова»471. Тогда еще ни они, ни кто другой не предполагали, что через пару лет и этот «свирепый курс» померкнет перед очередной кровавой вакханалией.

Не желая мириться с засильем уголовников, грубостью охраны, голодом и антисанитарией, троцкисты решили прибегнуть к испытанному многими поколениями политических заключенных средству – массовой голодовке. Перед началом этой акции они обратились с коллективным заявлением к руководству НКВД и начальнику лагеря. Троцкисты доводили до сведения тюремщиков, сколь трудно их положение в лагере, и выдвигали ряд требований, направленных на улучшение условий их содержания путем перевода с уголовного режима на «политический». Данное заявление имело весьма характерные для того времени приметы: его податели не усматривали связи между лагерным режимом и общегосударственным; виновников своих физических и моральных страданий они искали не в высших эшелонах власти, а в лагерном руководстве. Требования троцкистов сводились к следующему: «политпаек» вне зависимости от характера работ, работа по специальности или по выбору, условия труда по КЗОТу, нормальные жилищно-бытовые условия, снабжение обмундированием, беспрепятственное получение центральных периодических изданий, совместное проживание семейных, обеспечение медицинской помощью. Никакие вопросы политического характера в этом заявлении не поднимались. Под обращением подписались 73 человека. Положение заключенных, готовых отстаивать свои требования путем голодовки, было чрезвычайно сложным, ведь многим из них уже пришлось услышать из уст тюремщиков: «Государство в вашей жизни не заинтересовано». На что рассчитывали «политкоммунисты», объявляя голодовку? Надеялись, что их коллективная воля победит волю репрессивной машины? Вполне возможно, что и так. «Безумству храбрых поем мы песню».

Акция протеста началась 18 октября 1936 г. В голодовку вступали группами, последовательно, согласно составленному графику. К концу октября число голодающих достигло 231 человека, среди них были и женщины, и старики, и больные. Голодовка, в ходе которой, несмотря на искусственное кормление, умерли двое заключенных, а вес многих снизился до 40 кг, продолжалась до 13 февраля 1937 г. Человек, знакомый с историей сталинских репрессий, легко поймет, что в то время выиграть голодовку было уже невозможно, но троцкисты, если судить по внешним признакам, все же ее выиграли. Высшее руководство НКВД СССР согласилось принять требования заключенных. Однако очень скоро участники сопротивления поняли, что их просто обманули, так как ни одно из требований голодающих не было выполнено.

Последовали новые коллективные заявления с аналогичными претензиями. Однако реакция на них была уже принципиально иной. Всякий организованный протест стал рассматриваться как контрреволюционная деятельность со всеми вытекающими отсюда последствиями. Вдохновителей и организаторов сопротивления ждало обвинение в контрреволюционной агитации. В условиях массового доносительства, когда доносчиками становились не только из страха, но и по политическим соображениям, выявить лидеров противостояния не составляло никакого труда. Впрочем, часто участники сопротивления и сами не скрывали своих имен.

Организаторов массовой голодовки в Ухтпечлаге арестовали в сентябре 1937 г. Всем было предъявлено обвинение в контрреволюционной агитации среди заключенных. Никто виновным себя не признал, некоторые от дачи показаний отказались. 25 декабря 1937 г. «тройка» УНКВД по Архангельской области приговорила активистов голодовки к расстрелу. Это были М.Л. Шапиро, Н.П. Горлов, С.А. Геворкьян, Д.С. Куреневский, Г.Н. Хотинский, Г.М. Вульфович, В.А. Донадзе, И.С. Краскин, Г.Я. Яковин. Их расстреляли в феврале-марте 1938 г. вместе с несколькими тысячами других политзаключенных472.

В то время на Воркуте и Печоре зверствовал Е.И. Кашкетин (Скоморовский). Он прибыл из Москвы в Коми АССР в качестве руководителя оперативной группы, чтобы расправиться с троцкистами. В НКВД знали, что этот опытный сотрудник ГУЛАГа в 1936 г. был отстранен от службы в органах внутренних дел в связи с врачебным диагнозом «шизоидный психоневроз», но именно его руками решили очистить северные лагеря от всех участников сопротивления. По воспоминаниям современников, Кашкетин открыто заявлял: «Я выполнял волю ЦК ВКП (б), переданную мне лично через Ежова перед отъездом в лагеря для проведения данной операции»473. В 1938 г. в «операции», вошедшей в историю под названием «кашкетинские расстрелы», погибло более 6 тыс. политических заключенных. Самого палача приговорили к смертной казни 8 марта 1940 г.

Поражение «политкоммунистов», как называли себя троцкисты, отмежевываясь тем самым от «политических» первого набора, т.е. от репрессированных анархистов, эсеров и социал-демократов, а также от тех, кого советская власть клеймила «контрреволюционерами», было неизбежно. Они не имели поддержки у других групп заключенных, в которых видели не столько союзников, сколько противников (политических или, еще хуже, классовых). Внутреннее единение их было непрочным и быстро распалось под натиском режима. Со стороны общества по отношению к политзаключенным и, прежде всего, к троцкистам также не было ни сочувствия, ни поддержки.

Активные политические акции протеста были довольно редким явлением в ГУЛАГе, зато так называемые «беспорядки» возникали в лагерях довольно часто. Обычно их организаторами были уголовники. В критических ситуациях, угрожавших их жизненным интересам, они устраивали дебоши, громили помещения, избивали конвой, в ход шли ножи, кулаки, камни. Всегда трудным испытанием для любого лагерника был этап, но каждый заключенный реагировал на трудности по-разному. В воспоминаниях В.Я. Дворжецкого есть интересные наблюдения на эту тему. В его рассказе речь идет о многодневном пребывании группы заключенных численностью более 200 человек в трюме парохода «Глеб Бокий».

«Прибыли, Архангельск. Еще сутки держат. Ор, грохот, шум: 'Жрать давай! Воды!» Это, конечно, урки орут. Интеллигенты – те молчат, терпят. Если б вызвали: «Клади голову на плаху!» – интеллигенты осведомились бы робко: «В шапке или без шапки?» И очередь бы строго выдерживали...

Арест, лагерь, этап – это потрясение! Шок! От которого ни в жизнь не отойти, не избавиться, не вылечиться. И чем интеллигентнее человек и чем старше – тем глубже и сильнее это состояние. Для уголовников-рецидивистов тюрьма – дом родной, а лагерь – почти свобода. Они быстро приспосабливаются к любой обстановке. Интеллигенция в ужасе присматривается и ждет... Были, конечно, и смелые, и протестующие, и в обиду себя не дающие. Им очень трудно... Были такие, но мало»474.

Попытки отдельных заключенных защитить свои простые человеческие права, сохранить личное достоинство, добиться справедливости в значительной мере затруднялись тем, что действующее законодательство как бы исключало ГУЛАГ из сферы своего влияния. Это была еще одна характерная черта, отличавшая ГУЛАГ от традиционных пенитенциарных заведений. Как уже отмечалось, все было отдано на откуп НКВД СССР.

Например, совершенно секретный приказ наркома внутренних дел Л.П. Берия от 11 мая 1939 г. «О выдаче справок о местонахождении арестованных и осужденных» строго предписывал: «Справки выдавать только устные». Об осужденных разрешалось сообщать: когда, кем, по какой статье осужден, на какой срок, куда направлен для отбытия наказания, указывали почтовый адрес тюрьмы или лагеря.

Представьте себя на месте родителей, разыскивающих своего арестованного сына. Вы уже обращались к депутатам Верховного Совета, в прокуратуру, написали письма в центральные и правительственные учреждения, но нигде никто не дал вам вразумительного ответа. Теперь же, после «упорядочения справочной работы» в органах НКВД, пройдя ряд бюрократических процедур, вы сможете, наконец, получить долгожданную справку, но только устную. Вам скороговоркой (ведь за дверью очередь) сообщат не все интересующие вас сведения, а только те, которые вам разрешено знать. И не важно, что вы при этом что-то не расслышали, не запомнили, не так поняли, у вас не было карандаша, чтобы после выхода из кабинета начальника записать на клочке бумаги почтовый адрес лагеря. Невольно хочется задать вопрос, каким тайным смыслом, какой логикой руководствовался Берия, устанавливая изуверскую практику выдачи устных справок? Может быть, в конечном итоге все сводилось к простой идее: чем скорее об осужденном забудут в семье и обществе, чем меньше о нем будут знать, тем лучше? Этот же приказ разрешал в случае обращения жен арестованных с просьбой о разводе, «учинять акты развода беспрепятственно, не требуя от заявителя никаких справок»475.

В соответствии с другим приказом НКВД от 11 июня 1939 г. «О порядке регистрации смерти заключенных» смерть граждан, умерших в заключении, регистрировалась не там, где находились лагерь или тюрьма, а там, где умерший проживал до ареста. Это означало: умер, например, человек на Колыме, а запись о его смерти появилась в Рязанском бюро ЗАГС. Сотрудникам бюро ЗАГС категорически запрещалось при этом делать в актовых книгах какие-либо ссылки на извещения и справки из мест заключения. Отчетность о смерти заключенных должна была проходить по общей отчетности городских и районных бюро ЗАГС. Родственники умерших заключенных могли получить только устную информацию об их смерти, обратившись в местные органы НКВД476.

Появление приказа «О порядке регистрации смерти заключенных» было обусловлено, в первую очередь, необычайно высокой смертностью заключенных в 1938 г., что объяснялось резким ухудшением условий содержания и ужесточением репрессий. Сводная статистика НКВД СССР, учитывавшая смертность по всем лагерям, в том числе и по тем, которые были переданы из ГУЛАГа в непосредственное подчинение наркомату, рисует следующую картину смертности заключенных во второй половине 1930-х годов477:


Год Всего умерло (человек) В лагерях В колониях и тюрьмах
1935 32 659 28 328 4331
1936 26 479 20 595 5884
1937 33 499 25 376 8123
1938 126 585 90 546 36 039
1939 65 301 50 502 14 799
1940 56 703 46 665 10 038
Всего 341 226 262 012 79 214

Как видим, смертность в 1938 г. была значительно выше, чем в другие годы.

В конце 1930-х годов наиболее высокий уровень смертности наблюдался в Северо-Восточном лагере, где администрация «умело» экономила на содержании заключенных. В 1938 г. здесь умерло 17 796 человек, в 1939 г. – 13 475478 По подсчетам магаданского историка С.А. Шулубиной, в 1939 г. месячная норма снабжения одного заключенного по продовольствию в Северо-Восточном лагере составляла 49,6 кг продуктов стоимостью 139 руб. 96 коп. В 1940 г. среднерасчетная норма снабжения заключенных продовольствием была уменьшена до 44 кг в месяц, в денежном выражении – 106 руб. 30 коп. В этот же период вольнонаемный сотрудник колымских лагерей тратил на продукты в среднем 1 тыс. руб. в месяц479.

Нет, вовсе не случайно В. Шаламов утверждал, что «Колыма была сталинским лагерем уничтожения»480.

Значительные изменения в лагерную жизнь заключенных внес секретный Указ Президиума Верховного Совета СССР «О лагерях НКВД СССР» от 15 июня 1939 г. Не будь этот указ секретным, он мог бы вызвать в ГУЛАГе настоящую бурю протеста, поскольку касался таких жизненно важных для большинства заключенных вещей, как условно-досрочное освобождение и зачеты рабочих дней. Новый законодательный акт предписывал:

« 1. Отказаться от системы условно-досрочного освобождения лагерных контингентов.

Осужденный, отбывающий наказание в лагерях НКВД СССР, должен отбыть установленный судом срок наказания полностью.

Поручить органам суда и Прокуратуры прекратить рассмотрение дел по условно-досрочному освобождению из лагерей, а Наркомвнуделу прекратить практику зачетов одного рабочего дня за два дня срока отбытия наказания.

2. Основным стимулом для повышения производительности труда в лагерях установить: улучшенное снабжение и питание хороших производственников, дающих высокие показатели производительности труда, денежное премирование этой категории заключенных и облегченный лагерный режим с общим улучшением их бытового положения.

По отношению к отдельным заключенным, отличникам производства, дающим за длительное время пребывания в лагерях высокие показатели труда, допускать их условно-досрочное освобождение решением Коллегии НКВД СССР или ОСОБОГО СОВЕЩАНИЯ НКВД СССР по особому ходатайству начальника лагеря и начальника Политотдела лагеря.

3. По отношению к прогульщикам, отказчикам от работы и дезорганизаторам производства применять суровые меры принуждения: усиленный лагерный режим, карцер, худшие материально-бытовые условия и другие меры дисциплинарного воздействия.

К наиболее злостным дезорганизаторам лагерной жизни и производства применять более суровые меры наказания, в отдельных случаях, до высшей меры наказания включительно.

О всех случаях применения этих мер воздействия широко оповещать лагерников.

4. Лагерную рабочую силу снабжать продовольствием и производственной одеждой с таким расчетом, чтобы физические возможности лагерной рабочей силы можно было использовать максимально на любом производстве.

Совнаркому Союза ССР пересмотреть и утвердить нормы снабжения продовольствием и одеждой лагерной рабочей силы НКВД СССР.

5. Предложить Президиумам Верховных Советов Союзных республик привести республиканское законодательство в соответствие с настоящим указом»481.

20 июня 1939 г. соответствующим, и опять же секретным, Указом Президиума ВС СССР отменялось условно-досрочное освобождение также и для осужденных, отбывавших наказание в исправительно-трудовых колониях и тюрьмах482.

Идейным вдохновителем и родоначальником этих указов был лично Сталин. 25 августа 1938 г. на заседании Президиума Верховного Совета СССР при обсуждении вопроса о досрочном освобождении заключенных, отличившихся на строительстве железнодорожных путей, Сталин, не видевший никакого резона в том, чтобы рабочие покидали строительство, как бы в раздумье заявил: «...нельзя ли придумать какую-нибудь другую форму оценки их работы – награды и т.д.? Мы плохо делаем, мы нарушаем работу лагерей. Освобождение этим людям, конечно, нужно, но с точки зрения государственного хозяйства это плохо (...) Будут освобождаться лучшие люди, а оставаться худшие». Сталин высказал также лицемерное опасение, что освобожденные досрочно заключенные могут снова оказаться на преступной стезе: «вернутся они к себе, снюхаются опять с уголовниками и пойдут по старой дорожке. В лагере атмосфера другая, там трудно испортиться». В этой связи Сталин предложил поручить Наркомвнуделу «придумать другие средства, которые заставили бы людей остаться на месте»483.

НКВД не торопился отменять зачеты рабочих дней, понимая их важность для лагерной экономики, но пришлось. Названные нормативные акты резко ужесточали режим содержания заключенных и имели отрицательные последствия в сфере организации производства, поскольку лишали «долгосрочников» главного стимула к производительному труду.

Правовым актом, регулировавшим все стороны лагерной жизни, являлась «Временная инструкция о режиме содержания заключенных в ИТЛ НКВД СССР», введенная 2 августа 1939 г. В разделе «Общие положения» указывалось, что устанавливаемый инструкцией лагерный режим должен обеспечить, с одной стороны, надежную изоляцию преступников, с другой, – способствовать наиболее эффективному использованию труда заключенных. Здесь же отмечалось, что осужденные за контрреволюционные преступления направляются, как правило, в лагеря, находящиеся в отдаленных местностях, к ним применяется усиленный режим. Инструкция категорически запрещала всем без исключения заключенным проживать за зоной в деревнях, на частных квартирах; не допускалось посещение женских общежитий заключенными мужчинами, и наоборот. Запрещалось использование заключенных в качестве домашних работниц (домашних работников), отдельные исключения допускались только с разрешения начальника ГУЛАГа.

Кроме вводных «Общих положений», инструкция включала также разделы: подъем, вывод на работу, уборка помещений, раздача пищи, вечерняя поверка и отбой, обязанности и права заключенных, порядок передвижения заключенных, свидания, передачи (посылки), переписка, порядок допуска заключенных на административно-технические должности, меры взыскания и поощрения, штрафной режим, порядок передачи и направления жалоб и заявлений заключенных, порядок извещения о смерти заключенных и выдаче вещей умерших родственникам484. Аналогичная инструкция 1940 г. регламентировала режим содержания заключенных в колониях НКВД.

Для любого лагерного начальника приказ наркома внутренних дел обладал высшей юридической силой. Убедительным свидетельством о реальном соотношении полномочий различных властных структур может служить приказ НКВД СССР от 23 апреля 1940 г., в котором сообщалось, что осужденные судами и военными трибуналами в случае пересмотра их дел освобождаются начальниками соответствующих мест заключения только по получении распоряжения 1-го спецотдела НКВД. Это означало, что даже постановление пленума Верховного суда СССР недействительно, если нет соответствующего распоряжения 1-го спецотдела. В лагерной практике этот приказ соблюдался неукоснительно и был отменен только в 1949 г., когда его признали «неправильным».

В конце 1930-х годов в партийно-административной структуре ГУЛАГа появились политические органы, не имевшие аналогов в мировой пенитенциарной практике. 26 сентября 1937 г. ЦК ВКП (б) принял специальное постановление, в котором предписывал в целях усиления руководства парторганизациями лагерей НКВД, управлений строительств и улучшения политической работы среди начальствующего и рядового состава лагерей, военизированной охраны и вольнонаемных работников строительств организовать в составе Главного управления лагерей НКВД СССР политический отдел, возложив на него руководство партийными организациями лагерей НКВД и строительств485. 15 сентября 1939 г. Оргбюро ЦК ВКП (б) утвердило типовое «Положение о политотделе главного управления (отдела) НКВД СССР». В декабре была утверждена «Инструкция о работе политотдела ГУЛАГа НКВД СССР». Согласно этой инструкции, политотдел ГУЛАГа руководил «всей политико-воспитательной работой среди личного состава лагерей, строительств, работой библиотек, клубов, ленинских комнат, общеобразовательной подготовкой, всеми видами самодеятельности, работой среди членов семей сотрудников, добровольных обществ и заботился об улучшении культурно-бытового обслуживания вольнонаемного состава»486.

В начале 1940 г. политический контроль за работой управлений и отделов Наркомата внутренних дел осуществляли 11 политотделов, в которых насчитывалось 370 штатных сотрудников487. Роль политаппарата в системе НКВД, и особенно в ГУЛАГе, была весьма значительной. Об этом свидетельствуют не только официальные документы – отчеты, рапорты, доклады, распоряжения политотделов, но и непосредственные наблюдения людей, познавших репрессивную систему «изнутри». Бывший узник, а позднее исследователь ГУЛАГа А.В. Антонов-Овсеенко, характеризуя структуру Северо-Печорского лагерно-производственного управления, писал об этом новоявленном сопернике особого отдела: «Политический отдел числился под № 1. Он и был первым в управлении. Возглавлял его долгое время полковник Кузнецов. Он имел обыкновение вызывать в свой огромный – по чину! – кабинет начальников других отделов, и они, стоя навытяжку, с трепетным вниманием выслушивали его указания. В кабинете Кузнецова висели портреты Дзержинского и Берии. Политотдел вмешивался во все дела культурно-воспитательного отдела, подменял его полностью. Да и другие отделы, начиная от технического, кончая охраной, постоянно ощущали на себе сковывающую руку политотдела»488

Могущество политотдела ГУЛАГа и высокое положение его начальника (а эта должность была номенклатурой ЦК ВКП (б)) определялись возросшей ролью партийных организаций в системе НКВД и свидетельствовали о тесном сращивании высшего партийного руководства с начальствующим составом НКВД СССР.

В обстановке нарастания угрозы войны высшее руководство страны предприняло ряд мер административного и репрессивного характера, целью которых было укрепление трудовой дисциплины, улучшение качества выпускаемой продукции, снижение преступности среди несовершеннолетних, повышение уголовной ответственности за мелкие кражи на производстве и за хулиганство, борьба с запрещенными абортами и др. В 1940 г. советская законодательная база пополнилась почти десятком новых нормативных актов, устанавливавших уголовную ответственность за различные правонарушения.

Неудивительно, что именно 1940 году принадлежит рекорд по количеству осужденных судебными и внесудебными органами. В том году по всем уголовным делам было осуждено 3 480 331 человек, из них 3 330 515 человек осуждены гражданскими и специальными судами, 71 188 – военными трибуналами и линейными судами транспорта, 77 321 – Особым совещанием НКВД СССР и 1307 – Военной коллегией Верховного суда СССР489. К этому рекорду по числу осужденных близок только 1942 г.

Разумеется, далеко не все осужденные попали в ГУЛАГ. Из общего числа осужденных приговор «к лишению свободы» получили 1 048 709 человек (30%). К смертной казни приговорили 3666 человек (525 приговоров вынесли гражданские суды и 3141 – военные трибуналы)490. Все остальные осужденные были приговорены к исправительно-трудовым работам без содержания под стражей, штрафам, ссылке, высылке или получили наказание условно.

Основную массу осужденных (2 091 438 человек) составили те, кого судили по Указу Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1940 г.491 за самовольный уход с предприятий и учреждений и за прогул. Указ не предусматривал в качестве меры наказания направления в ИТЛ, но на практике такие случаи бывали довольно часто. В начале 1941 г. из Онежского лесного лагеря поступили сигналы, что «несмотря на указания и приказы комиссара о порядке содержания в лагерях заключенных, осужденных по Указу от 26 июня 1940 г., руководители лагеря Мирошниченко и другие грубо нарушили эти приказы – заключенных указников содержали в худших условиях, чем остальных заключенных, не выдавали им обмундирования, плохо кормили. В результате среди указников повысилась заболеваемость и даже смертность»492 Руководство ГУЛАГа отреагировало на сигнал довольно быстро и показательно. 24 марта 1941 г. начальник Онежского лагеря капитан госбезопасности А.Г. Мирошниченко был снят с занимаемой должности и привлечен к уголовной ответственности493.

«Жертвы ГУЛАГа», «мученики ГУЛАГа»... Эти выражения, справедливые по своей сути, могут вызвать у читателя неверное представление о том, что в лагеря попадали преимущественно самые честные, добросовестные и порядочные люди, преследуемые коммунистическим режимом по политическим мотивам. По этому поводу очень метко высказался ВТ. Шаламов: «Сталинская коса косила всех подряд, в лагеря была набита отнюдь не лучшая часть человечества, не худшая, но и не лучшая»494. Даже среди тех, кого судили по 58-й статье, было немало уголовников-рецидивистов. Например, отказ осужденного уголовника от работы в лагере судьи могли квалифицировать как «контрреволюционный саботаж», т.е. преступление, предусмотренное ст. 5814, и вследствие этого осудить «отказчика» (вора, бандита, убийцу) по «контрреволюционной» статье.

Рассмотрим подробнее численность и состав лиц, осужденных гражданскими и специальными судами СССР в 1940 г. (без данных по военным трибуналам и линейным судам), а также примененные к ним меры наказания и виды преступлений, за которые осужденные были приговорены к лишению свободы (см. табл. 1–5).

В настоящих таблицах нашли отражение сведения о самой большой группе осужденных граждан, дела которых рассматривались гражданскими и специальными судами. Этот материал дает наглядное, хотя и неполное представление о «сталинском покосе». Не следует забывать, что в 1940 г. 149 816 человек были осуждены военными трибуналами, линейными судами транспорта, Особым совещанием при НКВД СССР, Военной коллегией Верховного суда СССР. Именно эти судебные и внесудебные органы чаще всего рассматривали дела по обвинению в контрреволюционных преступлениях, применяя к осужденным наиболее суровые меры наказания, вплоть до высшей меры. Например, Особое совещание при НКВД СССР, осудившее в 1940 г. 77 321 человека, приговорило к заключению на длительные сроки в лагеря и тюрьмы 74 443 человека (96,3%), к ссылке и высылке – 2 878 (3,7%)495.

Таблица 1. Осужденные гражданскими и специальными судами СССР в 1940 г.496


Осуждены по всем уголовным делам, в том числе за к-р преступления Число осужденных человек % к общему числу осужденных
К смертной казни 525
К лишению свободы 930 637 28,0
К ИТР без содержания под стражей 2 161 793 64,9
Условно 86 859 2,6
К другим наказаниям (штраф, ссылка, 150 701 4,5
высылка, общественное порицание)
Всего 3 330 515 100

Таблица 2. Сроки заключения в местах лишения свободы, к которым приговорили осужденных в 1940 г.497


Осуждены к лишению свободы на срок Число осужденных человек %к числу лишенных свободы
До 1 года 456 793 49,1
из них по делам о самовольном уходе с предприятии и учреждении 321 648 34,6
От 1 года до 3 лет 387 120 41,6
От 3 до 5 60 214 6,5
От 5 до 8 18 971 2,0
От 8 до 10 7515 0,8
От 10 до 25 24
Всего 930 637 100

Таблица 3. Применение наказания в виде лишения свободы гражданскими и специальными судами СССР в 1940 г. по видам преступлений498


Распределение осужденных по всем видам преступлений Осужденные к лишению свободы % к общему числу осужденных к лишению свободы
Контрреволюционные преступления 13 344 1,4
Хищения государственного и общественного имущества 153 407 16,5
Кража личной собственности 78 422 8,4
Разбой, бандитизм 3 558 0,4
Хулиганство 164414 17,7
Злоупотребление служебным положением, халатное отношение к служебным обязанностям 30 205 3,3
Спекуляция 17 686 1,9
Умышленное убийство 6 962 0,7
Запрещенный аборт 1979 0,2
Нанесение телесных повреждений 10 106 1,1
Изнасилование 3 022 0,3
Злостное уклонение от платежа алиментов 7 409 0,8
Нарушение паспортных правил 36 544 3,9
Незаконное хранение оружия 4 523 0,5
Самовольный уход с предприятий и учреждений 321 648 34,6
Прочие 77 408 8,3
Всего осуждено к лишению свободы 930 637 100

В 1940 г, ГУЛАГ объединял 53 лагеря с тысячами лагерных отделений и пунктов, 425 колоний, в том числе 170 промышленных, 83 сельскохозяйственных и 172 так называемых «контрагентских», т.е. работающих на стройках и в хозяйствах других ведомств, 50 колоний для несовершеннолетних. Для детей заключенных матерей в лагерях и колониях в системе ГУЛАГа были организованы 90 «домов младенца», в которых содержалось 4595 детей. В системе ГУЛАГа также действовали 162 приемника-распределителя для беспризорных и безнадзорных детей499.

Таблица 4. Состав осужденных к различным мерам наказания гражданскими и специальными судами СССР в 1940 г. (по уголовным делам, исключая дела о самовольном уходе с предприятий и учреждений и о прогулах)500


Осуждено к различным мерам наказания Всего В том числе
женщин мужчин кандидатов и членов ВКП(б) членов ВЛКСМ детей 12–16 лет
Человек 1 239 077 213 278 1 025 899 30 537 52 246 24 467
% 100 17,2 82,8 2,5 4,2 2

Таблица 5. Социальный состав осужденных к различным мерам наказания гражданскими и специальными судами СССР в 1940 г. (по уголовным делам, исключая дела о самовольном уходе с предприятий и учреждений и о прогулах)501


Осуждено к различным мерам наказания Всего В том числе
рабочих служащих колхозников крестьян-единоличников кустареи социальное положение не выяснено
Человек 1239 077 434 135 239 837 330 048 66 768 39 668 128 621
% 100 35,0 19,4 26,6 5,4 3,2 10,4

Кроме лагерей и колоний, к 1940 г. в системе ГУЛАГа были организованы трудпоселения и спецпоселки. В трудпоселках, в основном, находились лица, высланные в административном порядке из мест постоянного жительства (так называемая «кулацкая ссылка»), а в спецпоселках проживали польские осадники502 и беженцы. В ноябре 1940 г. общая численность трудпоселенцев и спецпоселенцев составляла 1 173 170 человек503. Обе группы поселенцев находились на режиме принудительного трудового использования.


Осуждено к различным мерам наказания Всего В том числе
женщин мужчин кандидатов и членов ВКП(б) членов ВЛКСМ детей 12–16 лет
Человек 1 239 077 213 278 1 025 899 30 537 52 246 24 467
% 100 17,2 82,8 2,5 4,2 2

На 1 января 1941 г. в исправительно-трудовых лагерях и колониях содержалось 1 876 834 заключенных, из них 555 589 (29,6%) отбывали наказание за так называемые контрреволюционные преступления, 1 321 245 человек (70,4%) находились в местах лишения свободы за совершение уголовных, должностных, воинских и других преступлений. Среди общего числа заключенных ГУЛАГа насчитывалось 1 701 467 мужчин (90,7%) и 175 367 женщин (9,3%)504. В тюрьмах НКВД СССР на 1 января 1941 г. содержалось 470 693 человека505. К началу Великой Отечественной войны численность заключенных в лагерях и колониях составляла (по официальным данным) 2,35 млн человек.

Ежегодно из ГУЛАГа освобождалось свыше 300 тыс. бывших заключенных. По официальным данным, в 1939 г. было освобождено более 372 400 человек, из них 223 622 – из лагерей и более 103 800 – из колоний506. В 1940 г. только из лагерей вышли на волю 316 825 человек507. Предвоенная обстановка заставила высшее руководство страны усомниться в целесообразности возвращения освобожденных из заключения граждан в родные места, где они могли стать источником распространения отнюдь не патриотических настроений. Решение этой проблемы виделось, как всегда, в ужесточении репрессий.

30 апреля 1941 г. на рассмотрение ЦК ВКП (б) и СНК СССР, т.е. И.В. Сталину и В.М. Молотову, поступили проекты двух законодательных актов: проект постановления ЦК ВКП (б) и СНК СССР «О введении дополнительной меры наказания, выносимой Особым совещанием при НКВД и судебными органами, – ссылки на поселение на 20 лет», и проект Указа Президиума Верховного Совета СССР «О дополнительной мере наказания – ссылке на поселение на 20 лет».

Постановление ЦК ВКП (б) и СНК СССР намечало:

«1. Предоставить Особому совещанию при НКВД СССР право:

а) в отношении всех лиц, осужденных Особым совещанием к заключению в исправительно-трудовые лагеря или тюрьмы на срок от 5 до 8 лет, применять дополнительную меру наказания – ссылку на поселение в отдаленных местностях Союза ССР на 20 лет после отбытия наказания в лагерях или тюрьмах;

в) применять указанную в настоящем пункте ссылку на поселение на 20 лет как самостоятельную меру наказания в отношении социально-опасных элементов.

2. Распространить действие п. 1 а настоящего постановления на

всех лиц, ранее осужденных коллегией ОГПУ, Особым совещанием или тройками НКВД к заключению в лагеря и тюрьмы на 5–10 лет, установленный срок наказания которым истекает после 15 июня 1941 г.»508

В соответствии с проектом, обязательной ссылке на поселение на 20 лет подлежали также все граждане, осужденные обычными судебными органами. В первую очередь это касалось тех, кто отбывал наказание за контрреволюционные преступления и хищение социалистической собственности. Проект Указа Президиума Верховного Совета СССР формально узаконивал ссылку и регламентировал условия ее отбывания.

Война помешала осуществлению противоправных замыслов руководства НКВД, точнее сделала ненужным введение дополнительной меры наказания, поскольку буквально с первого дня войны всех заключенных, осужденных по политическим мотивам, прекратили освобождать, даже в тех случаях, если они полностью отбыли положенные сроки наказания. Однако высшее руководство страны не отказалось от своих преступных намерений лишить бывших узников ГУЛАГа возможности вернуться в общество к прежней, нормальной жизни; ведь человек, побывавший в ГУЛАГе, навсегда оставался невольным хранителем важной государственной тайны, тайны ГУЛАГа. В 1948 г., уже в условиях «холодной войны», Указ о направлении особо опасных государственных преступников после отбытия наказания в бессрочную ссылку на поселение был принят и действовал до марта 1956 г.

За годы существования ГУЛАГа в его орбиту прямо или косвенно были втянуты десятки миллионов граждан, и, тем не менее, можно утверждать, что советское общество имело смутное представление об истинных масштабах и назначении гулаговской репрессивной системы. Советский человек привык считать достоверным фактом и правдой только то, что напечатано типографским способом или объявлено по радио. О ГУЛАГе, как известно, не писали и не говорили. Простые люди инстинктивно обходили лагерную тему стороной – «от греха подальше» – и не обсуждали ее даже в застольных беседах. Что же касается правящей верхушки любого уровня, то для нее поддержание секретности считалось едва ли не главной должностной обязанностью. Тоталитарный режим скрывал не лагеря, колонии, тюрьмы как таковые – пенитенциарная система в том или ином виде существует в каждой стране, да и принудительный труд (по опыту начала 1930-х годов) не обязательно было прятать. Сталинский режим скрывал один из важнейших инструментов своего господства. ГУЛАГ позволял верховной власти бесконтрольно насаждать в обществе любые чрезвычайные меры, держать народ в слепом повиновении и рабской покорности, уничтожать в зародыше редкие ростки инакомыслия и вольнодумства. ГУЛАГ значительно облегчал проведение имперской политики по принципу «разделяй и властвуй», помогал регулировать общественное потребление и снимать социальную напряженность. Наконец, ГУЛАГ служил удобным орудием мести, позволявшим сводить счеты, как с отдельными людьми, так и целыми народами.

Глава шестая. От «Школ труда» к лагерно-промышленному комплексу

Историки права давно установили взаимосвязь различных систем наказания с системами производства, в рамках которых они действуют509. Отмечено, что принудительный труд и тюремные предприятия возникают вместе с рыночной экономикой. Однако интенсивно развивающееся промышленное производство требует, прежде всего, свободного рынка рабочей силы, именно поэтому в большинстве европейских стран в XIX в. доля принудительного труда в механизмах исполнения наказаний сокращается и он уступает место заключению в исправительных целях.

В России проблема организации труда заключенных особенно остро встала в конце XIX – начале XX в., при этом в силу ряда причин наибольшие трудности царское правительство испытывало при устройстве сибирской каторги. «В расположенных на далеких окраинах Сибири каторжных тюрьмах, – читаем в отчете Главного тюремного управления за 1908 г., – при ограниченных потребностях местного населения и отсутствии всякого сбыта изделий, которые могли бы вырабатываться в тюремных мастерских, представляется чрезвычайно затруднительным организовать для арестантов какие бы то ни было работы. Весьма многие из арестантов, содержащихся в каторжных тюрьмах Сибири, по необходимости, остаются в совершенной праздности и в лучшем случае заняты такими хозяйственными работами, как, например, носка воды, колка дров и проч. Этому отчасти способствуют также суровые климатические условия Сибири, вредно отражающиеся на здоровье, а, следовательно, и на трудоспособности тех из ссыльно-каторжных, которые до осуждения проживали в более мягком климате»510.

Казалось бы, при такой ситуации не было никакой необходимости настаивать, как это делало правительство, на сохранении сибирской каторги. Чем же руководствовались царские чиновники, не желавшие, несмотря на экономические трудности и соображения гуманности, отказываться от использования каторжного труда в Сибири? В законопроекте о преобразовании каторги, одобренном в конце 1909 г. Советом Министров, приводилось в числе прочих и такое соображение: «возможность широкого развития в Сибири в недалеком будущем внешних работ, которые там уже производятся, и затем возможность использования труда каторжных при постройке амурской железной дороги и второй колеи сибирской»511. Похоже, что это соображение было одним из решающих. Однако реализовать замыслы царского правительства в полной мере удалось только большевистскому руководству и то лишь тогда, когда в результате кардинальных преобразований в производственной сфере был ликвидирован свободный рынок рабочей силы, и доля принудительного труда в механизме исполнения наказаний стала, соответственно, максимальной.

По свидетельству М. Фуко, выражение «принудительный труд» впервые ввел в политико-правовой лексикон Рабо Сент-Этьен, политический деятель Французской революции, депутат от третьего сословия в Генеральных штатах, который рассматривал его как противоположность «свободному труду», подобающему исключительно свободным людям512. Французская революция конца XVIII в. изменила отношение общества к осужденному. «При старом режиме тело осужденного становилось собственностью короля, монарх ставил на нем свое клеймо и обрушивал на него всю мощь своей власти. Теперь осужденный должен быть скорее общественной собственностью, предметом коллективного и полезного присвоения. Вот почему реформаторы почти всегда предлагали общественные работы как одно из лучших наказаний»513, – писал М. Фуко. Однако уже в тот период далеко не все политические деятели были согласны с такой постановкой проблемы. Председатель французского Учредительного собрания в 1790 г. Ле Пелетье возражал против применения принудительного труда как средства наказания, считая, что такой труд предполагает насилие. Адвокат и первый председатель парижского парламента Дюпорт считал, что наказание работой – это «профанация священного характера труда». Однако предложения реформаторов использовать общественные работы в качестве наказания находили активную поддержку в наказах третьего сословия: «Пусть приговоренные к наказанию (за исключением смертного) осуждаются на общественные работы ради блага страны и на срок, пропорциональный совершенному преступлению»514.

Хорошо известно, какое огромное влияние оказала Французская революция на мировоззрение и идеологию большевизма. Историк B.C. Илизаров, изучавший круг чтения Сталина, справедливо отметил: «Для новых поколений русских революционеров Французская революция была если не образцом, то уж во всяком случае «учебным пособием». Для Сталина тоже»515. В этой связи становится понятным, почему большевики с первых дней Октябрьской революции избрали в качестве «одного из лучших наказаний» именно подневольный труд, создав впоследствии широкую сеть лагерей принудительных работ.

В первые годы советской власти принудительный труд рассматривался, главным образом, как категория карательная, и в меньшей степени – как экономическая. Ленинские декреты предписывали наказывать взяточников, спекулянтов и прочих врагов народа «наиболее тяжкими, неприятными», «тягчайшими» принудительными работами516.

Первый нормативный акт, регламентировавший труд заключенных в местах лишения свободы, появился 24 января 1918 г. По постановлению Наркомата юстиции «О тюремных рабочих командах» при тюрьмах образовывались «рабочие команды для производства необходимых государству работ, не превышающих по тяжести работы чернорабочего»517.

Временная инструкция «О лишении свободы, как о мере наказания, и о порядке отбывания такового» от 23 июля 1918 г. впервые установила обязательность труда в местах лишения свободы. Последующие циркуляры центрального карательного отдела НКЮ предусматривали создание специальных мастерских для заключенных, а также организацию работ вне тюрьмы.

Необходимость использования труда заключенных теоретически обосновал Ф.Э. Дзержинский. На одном из заседаний ВЦИК 17 февраля 1919 г. он изложил свой взгляд на проблему следующим образом: «Кроме приговоров по суду, необходимо оставить административные приговоры, а именно, концентрационный лагерь. Уже и сейчас далеко не используется труд арестованных на общественных работах, и вот я предлагаю оставить эти концентрационные лагеря для использования труда арестованных, для господ, проживающих без занятий, для тех, кто не может работать без известного принуждения или, если мы возьмем советские учреждения, то здесь должна быть применена мера такого наказания за недобросовестное отношение к делу, за нерадение, за опоздание и т.д. Этой мерой мы сможем подтянуть даже наших собственных работников. Таким образом, предлагается создать школу труда...»518 Как видим, перспективы намечались бескомпромиссные и суровые: за нерадение и опоздание – на учебу в концлагерь.

Лагерная экономика как особая система хозяйства, основанная преимущественно на использовании различных видов принудительного труда, прежде всего труда заключенных, сложилась не сразу. Учитывая классовый, а позднее и экономический характер проблемы, советская власть уделяла значительное внимание вопросам организации принудительного труда. Межведомственное совещание представителей НКВД, НКЮ, ВСНХ, Наркомата труда и Главного комитета по всеобщей трудовой повинности, состоявшееся 18 декабря 1920 г., обязало Отдел принудительных работ НКВД, в ведении которого находились лагеря принудительных работ, «перейти к организации не только внутренних мастерских, но, главным образом, к организации производственных районов»519. Для этой цели ВСНХ поручалось выделить ряд соответствующих предприятий, а мастерские лагерей включить в хозяйственный план губернских совнархозов.

К середине 1921 г. в лагерях НКВД насчитывалось 352 производственные мастерские и 18 совхозов520. Кроме того, Главное управление принудительных работ НКВД для организации труда заключенных брало в аренду предприятия, а также формировало из заключенных артели, которые работали по подряду. Интересно отметить, что заказы разрешалось принимать только от советских учреждений. Среди крупных предприятий, на которых широко использовался труд осужденных, были подмосковные кирпичные заводы на станциях Крюково, Лианозово, Бескудниково; керамический завод в Красноярске, две ватные фабрики в Туле, типография в Москве, а также Брянский, Вологодский, Екатеринбургский и Владимирский кирпичные заводы. В марте 1922 г. при ГУПР НКВД было создано центральное хозяйственное управление, руководившее лагерными производственными предприятиями. Следует заметить, что, несмотря на относительно активную хозяйственную деятельность НКВД, ни о какой самоокупаемости системы концлагерей, как предписывали декреты, не было и речи; лишь некоторым лагерям с большим трудом удавалось покрывать расходы на собственное содержание.

Было бы неверно утверждать, что принудительный труд заключенных играл сколько-нибудь существенную роль в экономике страны в годы Гражданской войны или в период нэпа. Однако именно в те годы закладывались основы будущей лагерной экономики, ставшей впоследствии существенной частью хозяйственной системы Советского Союза.

Вопросы внутренней колонизации страны, которую планировалось осуществлять с помощью принудительного труда заключенных, разрабатывались уже в годы нэпа. Об этом мы можем судить по документу, оказавшему, на наш взгляд, значительное влияние на последующее становление и развитие лагерно-промышленного комплекса. Речь идет о секретной, строго конфиденциальной докладной записке заместителя председателя ВСНХ Г.Л. Пятакова председателю ВСНХ Ф.Э. Дзержинскому об организации поселений заключенных в перспективных экономических районах, датированной 10 ноября 1925 г.521

«При выяснении некоторых промышленных географических вопросов, – сообщал Г.Л. Пятаков, – я пришел к заключению о необходимости организации в некоторых местах принудительных поселений в целях создания мало-мальски элементарных культурных условий работы. Вероятно, с точки зрения разгрузки мест заключения, эти вопросы точно также имеют некоторый интерес. Я просил бы поручить ГПУ заняться этими вопросами...» Какие же экономические районы Г.Л. Пятаков считал перспективными?

Во-первых, это район устья Енисея между Полярным кругом и 70-й параллелью северной широты, где расположено Курейское месторождение графита. «Графит в этом месте прекрасного качества. Несмотря на тяжелые условия транспорта (заметим – не добычи, а только транспорта. – Г.И.), графит из этого месторождения обходится в Москве в два раза дешевле заграничного», – докладывал Пятаков. При надлежащем развитии работ, считал он, возможен даже экспорт графита. Там же месторождение каменного угля, и чуть севернее (верст 250) «знаменитое норильское месторождение полиметаллических руд», которое «имеет, по-видимому, громадный промышленный интерес (...) Руды содержат громадное количество кобальта, никеля, платины, осмия, иридия и других металлов». По мнению Пятакова, «выплавка из этих руд всех остальных металлов, кроме платины и ее спутников, окупает все работы по добыче и транспортировке руд, и таким образом, платину и ее спутники мы как бы получаем даром...» Заместитель председателя ВСНХ убежден, что если промышленный характер этого месторождения подтвердится, то здесь нужно будет создавать соответствующие предприятия. Кроме того, расположение района к северу от Туруханска, по мнению Г. Пятакова, «несомненно, представляет из себя большой интерес и с точки зрения ГПУ в отношении создания там соответствующего поселения».

Вторым экономически перспективным районом Пятаков считал о. Сахалин. Он весьма убедительно доказывал, сколько хозяйственной выгоды можно получить в результате активной эксплуатации силами заключенных природных богатств острова.

Третий район – Киргизская степь (территория современного Казахстана). Здесь и медные и полиметаллические руды, и большое количество каменного угля. Кроме того, «географические условия в этом районе весьма благоприятны не только для горнопромышленной деятельности, но и для всякого рода деятельности сельскохозяйственной».

Четвертый район – Нерчинский округ, знаменитые серебросвинцовые каторжные рудники, прекратившие свое существование в 1907 г., несмотря на наличие богатых запасов сырья. Поддерживая мнение ВСНХ о необходимости возрождения свинцово-цинковых предприятий Нерчинского округа, Пятаков отмечал, что «использование этого района в целях разгрузки мест заключения и производительного использования рабочей силы заключенных могло бы содействовать возобновлению промышленной деятельности в этом районе».

Ограничившись перечислением четырех вышеназванных районов, Пятаков подчеркнул, что кроме них есть и другие «интересные с этой точки зрения районы». Председатель ОГПУ и по совместительству председатель ВСНХ СССР Ф.Э. Дзержинский, принимавший непосредственное участие в разработке экономической политики Советского государства, не нашел ничего предосудительного в предложении Пятакова сделать поселения заключенных (по сути, те же концентрационные лагеря) культурными и промышленными центрами громадных неосвоенных территорий. Дзержинский поручил сотрудникам ОГПУ Г.И. Благонравову и М.Ф. Фельдману подготовить по этому вопросу совместное заключение, а также «формально обосновать такое нововведение (каторжные поселения)»522.

Сегодня мы хорошо знаем основные места расположения лагерно-промышленных комплексов. Известно, что крупнейшие из них находились именно в районах, указанных Г.Л. Пятаковым. Вряд ли догадывался бывший революционер, какое глубокое воплощение и широкое распространение получит в недалеком будущем его кабинетная идея.

С начала 1930-х годов труд заключенных стал одним из важных факторов развития советской экономики. Как уже отмечалось, 11 июля 1929 г. на основе решений Политбюро ЦК ВКП (б) Совнарком СССР принял специальное постановление, не подлежавшее опубликованию, об использовании труда заключенных. Правительство поручало ОГПУ расширить существующие лагеря и организовать новые в Сибири, на Севере, на Дальнем Востоке, в Средней Азии и в других трудно доступных районах Советского Союза «в целях колонизации этих районов и эксплуатации их природных богатств путем применения труда лишенных свободы»523. По мнению руководства ОГПУ, «новые лагеря под руководством чекистов так же, как и Соловецкие, должны сыграть преобразовательную роль в хозяйстве и культуре далеких окраин»524. Нарком юстиции РСФСР Н.М. Янсон считал, что «с точки зрения хозяйственной, лагеря должны стать пионерами заселения новых районов путем применения дешевого труда заключенных. Поэтому вопросы технического оборудования – второстепенны; задача лагерей – прочистить путь к малонаселенным районам путем устройства дорог, изучения местностей, приступа к эксплуатации природных богатств. Если эти места окажутся в смысле эксплуатации интересными, они будут переданы органам промышленности, а лагеря надо будет передвигать на новые места с теми же целями пионерства»525.

В 1929–1931 гг. на территории СССР сформировалась сеть концентрационных лагерей, официально переименованных к тому времени в исправительно-трудовые, многие из которых уже в момент организации имели четко выраженную отраслевую направленность – лесозаготовительные, сельскохозяйственные, нефте– и угледобывающие, горно-металлургические, строительные и т.д. К началу 1932 г. ГУЛАГ ОГПУ объединял 15 лагерных комплексов, официально именуемых управлениями ИТЛ. В их числе наиболее известными были Соловецкое, Беломорско-Балтийское, Ухто-Печорское, Свирское, Темниковское, Вишерское, Кунгурское, Среднеазиатское, Сибирское, Дальневосточное и другие лагерные управления.

Следует оговориться, что официальное гулаговское делопроизводство содержит документы, в которых один и тот же лагерный комплекс называется то лагерем, то управлением и имеет к тому же несколько, не всегда схожих, названий, что вызывает определенные трудности при изучении структуры ГУЛАГа. «Дело в том, – отмечают авторы справочника «Система исправительно-трудовых лагерей в СССР», – что в источниках терминология строго не формализована, и это в отдельных случаях допускает возможность неоднозначного истолкования. Так, даже в приказах НКВД-МВД (наиболее терминологически формализованных документах) понятие «лагерь» используется и как синоним «ИТЛ», «управления ИТЛ», и как синоним словосочетаний «отдельный лагерный пункт», «лагерный пункт», «лагерное отделение» (т.е. служит для обозначения места, где непосредственно содержали заключенных)»526.

Как любое советское учреждение, ГУЛАГ неоднократно реорганизовывался, переименовывался; лагерные управления разрастались, делились, иногда объединялись; меняли структуру, названия и даже производственный профиль, но их антигуманный характер и эксплуататорская сущность оставались неизменными.

Сегодня трудно сказать, знал ли кто-нибудь в Советском Союзе, что 28 июня 1930 г. в Женеве Международная организация труда приняла конвенцию относительно принудительного и обязательного труда. Капиталистическое окружение брало на себя обязательство «упразднить применение принудительного или обязательного труда во всех его формах в возможно кратчайший срок»527, а родина социализма тем временем без широковещательных заявлений и тоже в кратчайший срок создавала невиданную в мире систему эксплуатации подневольного труда.

Несколькими годами раньше, а именно 25 сентября 1926 г., Лига Наций приняла в Женеве Международную конвенцию по рабству, которая вступила в силу 9 марта 1927 г. Статья 5 этой Конвенции гласила: «Высокие договаривающиеся стороны признают, что обращение к принудительному или обязательному труду может иметь тяжкие последствия, и обязуются каждая в отношении территорий, подчиненных ее суверенитету, юрисдикции, покровительству, сюзеренитету или опеке, принять нужные меры для избежания того, чтобы принудительный или обязательный труд не создал положения, аналогичного рабству»528. Именно эта статья до середины 1950-х годов оставалась для Советского Союза главным камнем преткновения в вопросах сотрудничества с международными организациями по проблеме рабства.

По вполне понятным причинам, СССР не присоединился ни к той, ни к другой конвенции. В соответствии с официальными заявлениями советского руководства, ни проблема принудительного труда, ни проблема рабства, как их понимали в буржуазных странах, не имели никакого отношения к Советскому Союзу529.

Иным было мнение мировой общественности. Кстати, Международную конвенцию по рабству уже к началу 1930-х годов ратифицировали 26 стран, а всего к ней присоединились около 40 стран530. Просочившиеся на Запад сведения о широком использовании труда заключенных, и в частности, на лесозаготовках, вызвали в ряде стран шумные кампании против применения принудительного труда в СССР, появились воззвания, протесты, петиции. Дело дошло до того, что некоторые страны, в том числе Франция, Швеция, Англия и ряд других, отказались покупать советский лес, который был в тот период для СССР главным предметом экспорта. Лига Наций настаивала на проверке на месте всех известных ей фактов применения принудительного труда в СССР.

Все это потребовало от Советского правительства принятия срочных, неординарных решений. На уровне высшего руководства с опровержениями выступил В.М. Молотов. В речи 8 марта 1931 г. на VI съезде Советов СССР он заявил: «Буржуазная пресса особенно изворачивается во лжи насчет условий труда в наших северных районах, на лесозаготовках. Нагорожена куча выдумок и клеветы о «принудительном труде» в этих районах. При участии многих видных деятелей буржуазии в Англии, Франции и Америке идет кампания против ввоза советского леса и др. на том основании, что якобы это – продукты «принудительного труда», и будто именно продукты труда заключенных. Все это, конечно, прикрывается соображениями «высокой» морали».

Молотов признавал, что труд заключенных действительно используется на строительстве дорог в Карелии и в Северном крае («нельзя не признать, что это нужные для страны работы»), подтвердил, что силами заключенных начато строительство Беломорско-Балтийского канала, и, уверенный в своей большевистской правоте, с вызовом заявил: «Какой бы вой ни поднимала буржуазная пресса за границей, мы не откажемся от этих работ и от применения труда заключенных в этом строительстве. Пусть и труд заключенных идет на пользу народов СССР». Однако он категорически отрицал причастность заключенных к производству экспортной продукции. В качестве доказательства Молотов предложил представителям зарубежных государств и иностранным журналистам, проживающим в Москве и пользующимся свободой передвижения, «при поездках на места... убедиться в том, что работа по экспортным товарам, хотя бы по тому же экспортному лесу, не имеет никакого отношения к труду заключенных и, следовательно, вообще не имеет отношения к какому-либо принудительному труду»531. Руководствуясь, по-видимому, соображениями «высокой» морали, председатель Совнаркома грубо лгал во спасение своей социалистической Родины.

На долю Главного управления лагерей ОГПУ выпала задача представить ложь правдой. Разделкой и погрузкой экспортного леса занимались Северные лагеря ОГПУ особого назначения (УСЕВЛОН), в которых на 1 января 1931 г. содержалось 49 716 заключенных532. Когда пришло сообщение, что проверочная комиссия направляется в г. Котлас (Архангельская область), место дислокации лагерного управления, ГУЛАГ отдал приказ о срочной ликвидации расположенного там Котласского пересыльного пункта. Невольным свидетелем того, как этот приказ был исполнен на практике, оказался заключенный Вацлав Дворжецкий, посвятивший впоследствии описанию этих событий пару страниц своих воспоминаний. Заглянем в эти страницы:

«И вдруг – аврал! Эвакуация лагеря! Ликвидация!

Сразу отменили развод. Прибили на воротах большую вывеску: «Общежитие рабочих Северолеса. Котласское отделение». Лозунги поснимали. Людей стали выводить по спискам, группами, с вещами. Хлеба выдавали на пять дней. Погружали в товарные вагоны, подписывали мелом: «пропс», «баланс», «шпала», пломбировали вагоны и загоняли в тупики. Делалось все быстро, организованно, по заранее намеченному плану.

В зоне шла полная перестройка. Появились разные вывески и плакаты. Например, «Клуб рабочих Северолеса». В бараках убрали нары, привезли и поставили койки с постелью, тумбочки и прочее. Сплошная маскировка (...)

И вот товарный вагон, без нар и без печки... дыра зарешеченная в середине. Солома на полу. Пятьдесят человек, заключенных на разные сроки, по разным статьям, разного возраста... Выжить! Еще сутки! Еще день! На третий день без воды выли всеми тупиками, всеми вагонами!

Это надо слышать, видеть! Выли, орали, стучали те, кто еще был жив! Далеко был слышен звериный, страшный ор! Некоторые, более дружные, раскачивали и переворачивали вагоны, ломали их. Стрельба, шум, крики.

Привезли, наконец, кипяток, перегрузили всех в этапный эшелон. Опять перекличка.

Мертвые остались, живых повезли ... Поехали! Куда?»533

Пути заключенных неисповедимы. Держать осужденного в полном неведении относительно его ближайшего будущего и дальнейшей судьбы – эту устоявшуюся традицию лагерная администрация соблюдала свято. Спустя много лет, уже в середине 1950-х годов, заместитель начальника политотдела ГУЛАГа А.В. Снегов, только недавно вышедший из заключения и реабилитированный в 1954 г., с горечью признавался: «У нас до сего времени все обставлено секретами. Мы заключенному врем, если этап отправляется на север, мы ему говорим, – на юг», и делал соответствующий вывод: «Основная причина заключается в том, что мы обращаемся к заключенному не как к человеку, а как к бесправной рабочей силе»534.

География лагерно-промышленных комплексов ширилась день ото дня. 11 ноября 1931 г. ЦК ВКП (б) принял специальное постановление о Колыме, в котором говорилось: «Для форсирования разработки золотодобычи в верховьях Колымы образовать специальный трест с непосредственным подчинением ЦК ВКП (б) (...) Установить ориентировочно следующую программу добычи золота: к концу 1931 г. – 2 тонны; 1932 г. – 10 тонн и в 1933 г. – 25 тонн»535. Наблюдение и контроль за деятельностью треста возлагались на заместителя председателя ОГПУ Г.Г. Ягоду. Директором нового треста, получившего сокращенное название «Дальстрой», был назначен чекист Э.П. Берзин, до этого возглавлявший Вишерский лагерь.

Для обслуживания производственных подразделений Дальстроя требовалась рабочая сила. С этой целью секретным приказом ОГПУ от 1 апреля 1932 г. был организован Северо-Восточный лагерь ОГПУ. В приказе, в частности, говорилось: «В 1932 г. в сроки и в количествах определяемых «Дальстроем», сообщаемых ГУЛАГу заранее (не менее чем за 1 мес), выделить для вновь формируемого Севвостлага 16 000 вполне здоровых заключенных с соответствующим количеством административно-хозяйственного лагерного персонала охраны из заключенных»536. Все расходы по организации и снабжению лагеря, по перевозке и оплате труда заключенных относились на счет Дальстроя.

Первоначально этот трест, официально именуемый Государственный трест по дорожному и промышленному строительству в районе Верхней Колымы, подчинялся непосредственно Совету труда и обороны СССР, а после упразднения последнего – СНК СССР. В октябре 1932 г. район деятельности Дальстроя решением ЦК ВКП (б) был выделен в самостоятельную территорию, входившую в Дальневосточный край. В ведение НКВД СССР трест перешел в соответствии с постановлением СНК СССР от 4 марта 1938 г., тогда же он был переименован в Главное управление строительства Дальнего Севера (ГУСДС), однако сокращенное название «Дальстрой» осталось без изменений. Район деятельности Дальстроя постоянно увеличивался, в начале 1951 г. по представлению МВД СССР Президиум Верховного Совета СССР расширил территорию Дальстроя до 3 млн кв. км. На 1 января 1951 г. за Дальстроем числилось 181 958 заключен-ных537.

Говоря о развитии лагерной экономики, следует отметить, что, несмотря на интенсивный рост числа лагерей, главным объектом эксплуатации со стороны государства в начале 1930-х годов были не заключенные, а спецпереселенцы (в основном крестьяне), численность которых в тот период в несколько раз превышала количество лагерников. По официальным данным отдела спецпереселений ГУЛАГа ОГПУ, только за 1930–1931 гг. в ссылку на спецпоселение было отправлено 1 803 392 человека538. Число заключенных, содержавшихся в лагерях ОГПУ, составляло на 1 января 1932 г. (по официальным данным) 268 700 человек539.

Принудительный труд спецпоселенцев активно использовался в лагерной экономике на протяжении всех лет существования ГУЛАГа. Что касается условий труда и его оплаты, то формально ссыльные различных категорий имели равные права с вольнонаемными работниками. Однако в реальной жизни «хозяйственное использование» спецпереселенцев, лишенных права передвижения и свободного выбора местожительства, приобретало характер откровенной эксплуатации.

Правовое положение всех ссыльных граждан было таково, что их в любой момент «по производственным соображениям» могли насильно переселить из одного района в другой, при этом никого не интересовало, что людям приходилось бросать с трудом нажитое имущество, дом, подсобные строения. Мало кто из советских руководителей заботился и о создании нормальных жилищно-бытовых условий для спецпереселенцев, хотя на этот счет существовали специальные инструкции ОГПУ и приказы НКВД. Труд спецпереселенцев использовался в разных отраслях народного хозяйства, но чаще всего там, где были тяжелые, низкоквалифицированные и малооплачиваемые работы. Широкое применение подневольного труда тормозило развитие производительных сил, отрицательно сказывалось на совершенствовании техники и технологий производства.

В целом, в лагерной экономике доля труда спецпоселенцев была хотя и значительной, но не определяющей. Основу гулаговского хозяйства составляли лагеря с их огромным резервуаром мобильной и практически бесплатной рабочей силы. За годы первых пятилеток в Советском Союзе были построены не только тысячи промышленных предприятий, но и сотни лагерных комплексов и колоний, которые органично вписались в систему экстенсивного советского хозяйства, основанного на директивности, внеэкономических методах принуждения и уравнительности. Отсутствие развитых средств производства и экономических стимулов делали труд как на воле, так и за колючей проволокой одинаково малоэффективным и низкопроизводительным. Однако рабочим, поступавшим на стройки и предприятия по вольному найму, хотя и мало, но все же платили, тогда как труд заключенного был, по сути, дармовым. Бесплатность принудительного труда, создававшая иллюзию его дешевизны, была очень привлекательна для директивной экономики, обладавшей высокими мобилизационными способностями, но отнюдь не материальными стимулами.

Первенцем лагерной экономики по праву считается Беломорско-Балтийский канал, строительство которого велось силами заключенных двух лагерей ОГПУ-УСЛАГа и Белбалтлага с 1931 по 1933 г. Не будем подробно останавливаться на истории строительства, т.к. она достаточно полно освещена в литературе540, отметим лишь некоторые характерные особенности.

Эта лагерная стройка, как и все последующие, началась без технического проекта, когда еще не были завершены топографические и геологические работы, развернулась в осенний период в условиях полного отсутствия жилья, дорог, механизмов, автотранспорта, ну и, естественно, всего остального, в том числе и достаточного количества продовольствия. В ходе строительства власти делали попытки улучшить материальное снабжение отдельных групп заключенных, особенно на завершающем этапе работ, чтобы стимулировать производительность, но все равно условия труда оставались крайне тяжелыми, что приводило к массовой гибели людей от болезней и истощения.

Страшную память оставила о себе эта смертоносная стройка. В автобиографической повести «Полжизни» бывшего заключенного Белбалтлага Д.П. Витковского есть немало страниц, посвященных строительству канала, на одной из них читаем:

«Пришла зима, суровая, вьюжная, морозная. Земля, лишенная толстого мохового покрова, сразу промерзла и превратилась в схватившуюся, как бетон, смесь супеси, гальки и валунов. Хоть бей ломом, хоть грызи зубами, больше сотки в день не выгрызешь. А норма – 2 кубометра в день. И к тому же дует пронизывающий морозный ветер, а обутки прохудились, и ноги кажут наружу пальцы. И бушлатики жидковаты. И в ослабевающих мускулах совсем нет никакого греющего запаса... А там на трассе холод и пронизывающий ветер сразу уносят остаток сил. И все равно ничего не сделаешь, незачем зря рыпаться. Так хорошо сесть в глубине котлована, в затишке, прислонившись к забою, или лучше спиной друг к другу, или полуспрятавшись под опрокинутой тачкой.

А ночью, во тьме, когда все уже уйдут, и не останется больше живых на трассе, приедут широкие сани, запряженные лошадьми, и увезут навалом всех, кто не смог уйти...

Сколько их было на всем канале? Десять тысяч? Двадцать? Сорок? Кто-нибудь знает»541.

Документы свидетельствуют, что многие лагерники умерли, проработав на канале всего два–три месяца542. Подобная «организация производства» стала в лагерной экономике традицией, не меняясь в течение десятилетий.

Первым прошел Беломорско-Балтийский водный путь пароход «Чекист», это было 25 июня 1933 г. Таким образом, все строительство продолжалось 1 год и 9 месяцев. Срочность (чаще всего ничем не обусловленная, искусственно поддерживаемая пропагандой) – еще одна характерная черта лагерного производства.

Правительственная пусковая комиссия констатировала, что «сооружение Балтийско-Беломорского водного пути, выполненное в исключительно трудных и разнообразных геологических и гидрологических условиях в рекордно короткий срок, является крупной победой Союза Советских Социалистических Республик на фронте индустриализации и усиления обороноспособности страны»543. В качестве непременного комментария к этим строкам во всех публикациях добавлялось, что Панамский канал строился 28 лет, а Суэцкий – 10.

18 июля 1933 г. осмотр «этого величайшего в мире гидротехнического сооружения» осуществили И.В. Сталин, К.Е. Ворошилов, СМ. Киров, под чьим непосредственным наблюдением велось строительство, а также другие официальные лица. Очевидцы этого события вспоминали: «Иосиф Виссарионович был, должно быть, очень доволен: он подошел к Сергею Мироновичу, крепко пожал ему руку и при всех обнял и поцеловал его»544. Анализируя историю строительства легендарного канала, трудно однозначно ответить на вопрос, что для Сталина было важнее и главнее в этом деле – пропагандистский эффект или экономический? Похоже, пропагандистский эффект был важнее.

Отличительной особенностью первой лагерной стройки была ее реальная финансовая дешевизна. В денежном измерении канал обошелся, по официальным данным, в 95,3 млн руб. вместо 400 млн руб., предусмотренных эскизным планом. В основном такая экономия объяснялась двумя причинами: минимальными расходами на орудия труда и рабочую силу, а также небольшими затратами на содержание аппарата ОГПУ – на Беломорстрое работали всего 37 кадровых чекистов на 140 тыс. заключенных545.

Столь малая численность представителей ОГПУ на строительстве канала объяснялась, на наш взгляд, исключительно тем, что стройка не была засекреченной, ее не окутывал покров государственной тайны, как большинство последующих строек ГУЛАГа, а, следовательно, не было необходимости держать многотысячный штат профессиональных охранников, конвоиров, оперчекистов, политработников и прочих сотрудников лагерной администрации, призванных эту тайну охранять. На постройке канала абсолютно все виды работ, начиная от составления технического плана и кончая охраной заключенных, выполнялись самими заключенными.

Начальником работ на Беломорстрое был Н.А. Френкель, амнистированный со снятием судимости в 1932 г. Этому человеку незаурядных организаторских способностей, необычайной изворотливости и легендарной работоспособности молва приписывала создание концепции лагерной экономики546. О Френкеле рассказывали, что еще в 1920-е годы, будучи с 1924 по 1927 г. узником Соловецкого концлагеря, он разработал проект перевода лагеря на полную самоокупаемость и двинул этот проект вверх по инстанциям. Предложения Френкеля коренным образом изменяли всю систему работы концлагерей, предоставляя государству возможность получать максимальную выгоду от использования рабочей силы заключенных. Вскоре Френкель возглавил производственный отдел УСЛОН ОГПУ, а затем стал помощником начальника Беломорстроя. Позднее в его незаурядной биографии был БАМ и другие стройки ГУЛАГа. Лагерное начальство высоко ценило инициативного работника. В 1936 г. с разрешения заместителя наркома М.Д. Бермана ему выдали 43 тыс. руб. на ремонт и меблировку квартиры. Колоссальная по тем временам сумма (напомним, что среднемесячная заработная плата рабочих в тот период по стране не превышала 250 руб.) вызвала раздражение у многих рядовых сотрудников НКВД, и на партийных собраниях ГУЛАГа этот факт был расценен как «излишества в расходах»547. В январе 1940 г. Н.А. Френкель возглавил вновь созданное Главное управление лагерей железнодорожного строительства и в течение семи лет оставался его бессменным руководителем, был награжден тремя орденами Ленина. Умер Френкель в 1960 г. в возрасте 77 лет в звании генерал-лейтенанта инженерно-технической службы548.

Гидротехнические сооружения составляли особую привилегию лагерной экономики. Как истинно восточный деспот Сталин любил строить каналы. После Беломорско-Балтийского были канал Москва–Волга, Волго-Донской, Главный Туркменский, Самотечный канал Волга–Урал и др. И все это наполовину вручную, часто без особой хозяйственной надобности, не задумываясь о потерях и последствиях, ради демонстрации советского могущества, довольствуясь сиюминутным триумфом и сомнительной выгодой.

В годы первых пятилеток партийная пропаганда всеми доступными средствами насаждала в лагерной среде «пафос созидания». Девизом лагерных газет стал лицемерный постулат «Труд в СССР есть дело чести, дело доблести и геройства». Жизнь заключенного, оторванного от семьи, нормальной работы, дома, заполняли лозунги такого содержания: «Лагерники! На 150 процентов завершим земляные работы!»; «Каналоармеец! От жаркой работы растает твой срок!»; «Каждый лагерник может и должен быть перекован!»; «За новую перекованную женщину!»; «Ударникам – лучшее питание»; «Лагкор не только разоблачитель, но и организатор лагерников на выполнение программ»; «Стахановская работа – дорога к льготам». Позднее к этой лозунговой вакханалии прибавилось лагерное радио. Мощный динамик-громкоговоритель, приделанный на высоком столбе, чтобы не повредили заключенные, не умолкал с утра до конца рабочего дня, пропитывая сознание лагерника идеологическими штампами, приучая мыслить в заданном направлении.

Пропагандистский прессинг сочетался с «исправительно-трудовым». Для заключенных придумывались всевозможные «почины», «трудовые вахты», «салюты», насаждалось ударничество, стахановское движение и трудовое соревнование, которое, если верить отчетам лагерного начальства, охватывало чуть ли не 95% заключенных.

О «головокружительных успехах» хозяйственной деятельности ОГПУ-НКВД регулярно докладывали Сталину. Основным докладчиком по этим вопросам в первой половине 1930-х годов был заместитель председателя ОГПУ, а с июля 1934 г. нарком внутренних дел Г.Г. Ягода, под руководством которого осуществлялось строительство ряда крупных промышленных объектов. Современники отмечали незаурядные организаторские способности Ягоды, но основой достижений в области строительства было, несомненно, то обстоятельство, что с начала 1930-х годов ОГПУ располагало самыми, пожалуй, сильными кадрами инженерно-технических работников (из числа заключенных, разумеется). Бывший сотрудник экономического управления ОГПУ М.П. Шрейдер вспоминал по этому поводу: «В среде чекистов из уст в уста передавался такой эпизод. Как-то на заседании ЦК Сталин упрекнул Орджоникидзе в том, что у него плохо идут дела на некоторых важных стройках, поставив в пример положение на стройках, осуществлявшихся силами заключенных. «Пусть Ягода отдаст мне тех замечательных инженеров, которые руководят строительством объектов, подведомственных ОГПУ, – сказал якобы Серго, – тогда мои стройки будут не хуже, а лучше, чем у него""549.

Важное место в идеологической обработке подневольных тружеников отводилось лагерной прессе. Газета «Перековка», например, выходившая с 1932 г. на строительстве канала Москва–Волга, видела свою главную задачу в том, чтобы «поднять массу лагерников на борьбу за скорейшее выполнение плана строительства канала». В одном из номеров «Перековки» начальник лагерной стройки Л.И. Коган объяснял строителям-арестантам: «Тот, кто выставлял обязательным условием сотни экскаваторов, паровозов и т.д., – тот строить канал не хочет... Ориентируйтесь на лопату, тачку, грабарку и ручное бурение... Хорошо и нужно знать математику, но мертва она для строителя, если он не знает поправочных коэффициентов на большевистскую волю, на социалистические методы организации труда»550.

Лагерная экономика росла и крепла из года в год. Силами заключенных строились не только каналы, дороги и плотины, но и целые города – Норильск, Магадан, Братск, Джезказган, Салехард, Комсомольск, Находка, Воркута и десятки других, многие из которых так и не появились на картах, оставаясь засекреченными городами-призраками.

С чего начинался гулаговский город? «Коренной» воркутянин Павел Негретов описал рождение одного из центров ГУЛАГа так: «Оседлая жизнь на реке Воркуте началась в 1931 г. Угольная шахта, заложенная на ее правом берегу, дала название поселку Рудник, теперь микрорайону города. В 1937 на левом берегу была заложена шахта Капитальная. Там, где теперь улицы Московская и Шахтная, был лагерь, потом его перенесли на другую сторону шахты, западную, а на месте зоны стал строиться вольный поселок, который в ноябре 1943 года был преобразован в город Воркуту. Было тогда в новом городе мало вольных и много заключенных.

Лагерь и зона вызывают представление о колючей проволоке, но доставлять ее на Воркуту было сложно, и в первые годы Рудник окружен был где проволокой, где дощатым забором, а где и вовсе ничего не было, – стояли только метровой вышины колья, а на них дощечки с надписью черной краской: «Запретная зона""551.

В 1930-е годы ГУЛАГ развивался не только вширь. Совершенствовались его организационно-управленческие структуры, приспосабливаясь к решению крупномасштабных экономических задач, ужесточалась карательная политика. В лагерях стали повсеместно оборудоваться штрафные изоляторы (ШИЗО), деятельность которых, условия и порядок содержания в них заключенных регламентировались Временной инструкцией 1939 г. о режиме содержания заключенных в штрафных изоляторах ИТЛ и ИТК НКВД СССР. В штрафных изоляторах, ставших в руках лагерной администрации оптимальным средством расправы с непокорными и неугодными личностями, заключенные помещались в одиночные камеры, на работу их не выводили, постелей не давали, горячую пищу в виде баланды штрафники получали один раз в 3 дня. Максимальный срок содержания в штрафном изоляторе устанавливался в 20 суток, выдержать который удавалось далеко не всем осужденным.

Говоря о внутрилагерной системе наказаний, нелишне отметить, что руководство ГУЛАГа весьма неодобрительно относилось к тем комендантам лагерей, у которых число штрафников выходило за рамки разумного. Таких ретивых тюремщиков не раз прорабатывали на закрытых партийных собраниях, предлагая найти иные подходящие средства для наказания нарушителей. Причина такой «гуманности» предельно ясна – на каждом штрафнике лагерь терял рабочие человеко-дни, а следовательно, наносил ущерб государству.

Постепенно менялся и «общественный статус» заключенного. Вплоть до осени 1937 г. в пропагандистской литературе, служебной переписке и даже в официальных документах наблюдалось стремление избегать слова «заключенный». Узников ГУЛАГа чаще называли «лесорубами», «ударниками», «стахановцами» и т.п. Термин «стахановец» вообще очень активно использовался в официальной лагерной лексике середины 1930-х годов. Для хорошо работавших заключенных в лагерях оборудовались «стахановские бараки», на кухнях создавались «стахановские котлы» и т.п.

Еще в 1936 г. на железнодорожных станциях можно было нередко наблюдать такую картину: идет эшелон с заключенными, на вагонах – знамена, лозунги о стахановском движении, портреты вождей – Сталина, Кагановича, плакат с надписью «Мы, стахановцы, едем на ударную стройку», и здесь же часовые с винтовками и решетки на окнах, через которые эти самые «стахановцы» на вольных поглядывают. Только после того, как однажды в Петрозаводске кто-то из высокого лагерного начальства обратил внимание на подобную ситуацию и понял ее абсурдность, положение изменилось. В сентябре 1937 г. культурно-воспитательный отдел (КВО) ГУЛАГа дал развернутые указания – заключенных стахановцами не называть, поскольку это явная политическая ошибка552.

Вскоре из гулаговской терминологии исчезли не только «лагерники-ударники», «герои каналов и строек», но и просто «лагерники». На смену естественным выражениям «лагерное население», «лагерная общественность» и т.п. пришли административно-бюрократические термины «контингент», «спецконтингент», «рабочий фонд». Самым распространенным названием заключенного с конца 1930-х годов стало официально принятое сокращение «з/к», во множественном числе «з/к з/к», в устной речи употреблялось слово «зэка», не имевшее, по свидетельству В. Шаламова, формы множественного числа553.

В соответствии с директивой политотдела ГУЛАГа от 23 сентября 1940 г. об употреблении званий для заключенных, показывающих высокие результаты труда, всем лагерным сотрудникам предписывалось «не именовать впредь заключенных в устной и письменной форме во всех документах «передовиками производства», «лучшими людьми» и т.п., а именовать только «з/к, работающие по-ударному», и, как самое высшее, – «з/к, работающие методами стахановского труда""554.

Во второй половине 1930-х годов происходит всестороннее засекречивание деятельности ГУЛАГа. Страна покрывается сетью «почтовых ящиков», «спецобъектов», «подразделений», «хозяйств», «леспромхозов», и нигде ни звука о лагерях и их обитателях. В практику работы лагерно-производственных комплексов широко входят так называемые «подписки о неразглашении». Так, например, в 1936 г. вольнонаемные сотрудники Мосволгостроя при поступлении на работу давали подписку следующего содержания: «Даю настоящую подписку управлению строительства Москва–Волгострой в том, что нигде, никому и ни при каких обстоятельствах не буду сообщать какие бы то ни было сведения, касающиеся жизни, работ, порядков и размещения лагерей НКВД, а также и в том, что не буду вступать с заключенными ни в какие частные, личные отношения и не буду выполнять никаких их частных поручений. Мне объявлено, что за нарушение этой подписки я подлежу ответственности в уголовном порядке как за оглашение секретных сведений. Родственников и знакомых, содержащихся в Дмитлаге НКВД СССР как заключенных, я не имею (если имеет, то указать, кого именно)»555. На подписке ставились число, подпись, указывались место работы и должность поступающего на работу сотрудника. Подписка имела гриф «совершенно секретно».

Об интенсивном процессе засекречивания жизни советских людей свидетельствовал тот факт, что в 1936 г. перечень сведений, составлявших государственную тайну, включал 372 циркуляра, а через год к ним прибавилось еще 300556.

Тотальная цензура свирепствовала не только на воле, но и за колючей проволокой. На всех номерах лагерных газет стоял один из грифов следующего содержания: «Распространение газеты вне лагеря воспрещается»; «За пределы лагеря не выносить»; «Не подлежит распространению за пределы лагеря». Сотни цензоров бдительно следили, чтобы в гулаговскую прессу не просочились случайные, пусть даже косвенные сведения о географии лагеря, об адресе редакции, о характере работ, выполняемых заключенными.

Тема секретности стала особенно актуальной в 1938–1939 гг. в период борьбы «с последствиями вредительства в системе НКВД». «Документы, с которыми мы имеем дело, все секретные, есть менее секретные, и более секретные, но секретные абсолютно все документы», – подчеркивал в своем выступлении на партийном собрании ГУЛАГа в августе 1938 г. начальник ГУЛАГа И.И. Плинер557.

Такая всеобщая секретность требовала больших материальных затрат, ведь вся секретная корреспонденция доставлялась специальными курьерами. Только за 1940 г. фельдсвязью НКВД СССР было перевезено 25 млн секретных пакетов. При этом центральный аппарат фельдсвязи доставил 675 тыс. секретных пакетов и перевез 537 т грузовой секретной корреспонденции, за что 274 курьера НКВД получили правительственные награды558. Кроме того, сотрудники наркомата, имевшие доступ к особо секретным документам, получали специальную надбавку к зарплате, что являлось хорошим стимулом для упрочения режима секретности.

В ГУЛАГе под категорию «особо секретно» подходили, прежде всего, сведения о работе 3-го отдела (оперативного) и 2-го (учетно-распределительного), об агентурной работе, отдельные вопросы санитарного отдела, работа отдела топливной промышленности, а также все сведения о вторых железнодорожных путях, строившихся силами заключенных преимущественно на Дальнем Востоке.

Хозяйственная деятельность НКВД СССР заметно активизируется с 1938 г. С конца 1930-х годов лагерная экономика обретает планомерный, крупномасштабный и четко выраженный военно-промышленный характер. В этот период резко возрастает численность заключенных и заметно удлиняются сроки наказания. Если в 1936 г. в СССР было 13 крупных лагерно-промышленных комплексов с объемом строительных работ на сумму 1,2 млрд руб., то весной 1938 г. их становится уже 33, а объем капитального строительства возрастает до 2,6 млрд руб. Только за зиму 1937/38 г. НКВД организовал 13 новых лагерей, преимущественно лесного профиля, в которых разместил более 600 тыс. вновь поступивших заключенных559. ГУЛАГ превращался, по выражению его сотрудников, в «огромный комбинат», который строил, добывал, производил, выращивал, конструировал и т.д.

Расширение сферы экономической деятельности НКВД СССР в значительной мере было связано с тем, что в его ведение переходили стройки и предприятия, подчинявшиеся ранее другим, преимущественно гражданским, ведомствам. Наряду с такими гигантами, как Дальстрой, в ведение НКВД в 1938–1940 гг. были переданы многие относительно небольшие хозяйственные объекты. Так, например, строительство Соликамского сульфитцеллюлозного завода («Соликамбумстрой») с 1936 по 1938 г. осуществлял Нарком-лес СССР. Постановлением СНК СССР от 17 мая 1938 г. строительство комбината было поручено НКВД. На этом промышленном объекте работало 8434 человека, из них вольнонаемных – 1121, заключенных – 7313.

Строительство Архангельского целлюлозно-бумажного комбината с 1935 по 1938 г. также вел Наркомлес СССР, в июне 1938 г. выполнение строительных работ было поручено НКВД. Здесь из 8 тыс. работающих было вольнонаемных 1184 человека, заключенных – 6816.

Важнейшая засекреченная стройка оборонного значения – Архангельский судостроительный завод (Стройка № 203) – трижды меняла своих хозяев. Строительство, начатое летом 1936 г. по решению ЦК ВКП (б) и постановлению СТО, до сентября 1937 г. вел Наркомат тяжелой промышленности, затем работы продолжил Наркомат оборонной промышленности, а с середины 1938 г. строительство этого военно-промышленного объекта было поручено Наркомату внутренних дел СССР. На строительстве завода, полная сметная стоимость которого составляла 1 591 млн руб., работали 42 964 человека, из них 9720 – вольнонаемные и 33 244 – заключенные560.

Из Наркомата цветной металлургии в ведение НКВД в 1940 г. было передано строительство и эксплуатация горнометаллургического комбината «Североникель», расположенного на Кольском полуострове. Одновременно с комбинатом там же строился город на 30 тыс. жителей. В работах по строительству и эксплуатации были заняты 13 654 вольнонаемных сотрудника, 21 111 человек – заключенные строители.

С 1938 г. крупнейшее Джезказганское месторождение меди в Карагандинской области, где выявленные запасы меди составляли 24% всех запасов СССР, осваивал Наркомат цветной металлургии. Однако в начале 1940 г. на основании постановления ЦК ВКП (б) и СНК СССР этим месторождением занялся НКВД, приступивший к строительству Джезказганского медеплавильного комбината, ориентировочная стоимость которого оценивалась в 680 млн руб. Строительство на начальном этапе осуществляли 1858 вольнонаемных работников и 10 869 заключенных561.

Здесь приведены лишь несколько примеров из сложившейся практики, показывающих один из путей формирования лагерно-промышленного комплекса. Следует обратить внимание на то, что на всех объектах НКВД наряду с осужденными работали также и вольнонаемные граждане, однако их, как правило, было в 4–5 раз меньше, чем заключенных. На некоторых объектах, как, например, на строительстве Сегежского целлюлозно-бумажного и лесохимического комбината («Сегежстрой») практически все работы выполнялись заключенными, их было в 9 раз больше, чем вольнонаемных сотрудников (7358 заключенных и 813 вольнонаемных)562.

Валовой объем промышленной продукции, выпускаемой ГУЛАГом, увеличивался довольно быстрыми темпами: в 1938 г. было выпущено продукции на 1,5 млрд руб., в 1939 г. – на 2,5 млрд, в 1940 г. – на 3,7 млрд, план 1941 г. составил 4,7 млрд руб. При этом доля так называемого «ширпотреба» в общем объеме промышленной продукции ГУЛАГа была относительно невелика и составляла в планах на 1941 г. 1,1 млрд руб563. Накануне войны удельный вес некоторых видов продукции, выпускаемой промышленными предприятиями НКВД, в общем объеме народного хозяйства страны составлял: никеля – 46,5%, олова – 76, кобальта – 40, хромитовои руды – 40,5, золота – 60, лесоматериалов – 25,3%. Объем лагерного производства цветных металлов достиг 40% от объема продукции, выпускаемой предприятиями Наркомцветмета. В 1940 г. в систему НКВД наряду с «Североникелем» был передан и ряд других металлургических предприятий564.

Лесозаготовительные работы ГУЛАГа составляли 50% от аналогичного производства Наркомлеспрома. ГУЛАГ поставил народному хозяйству страны в 1938 г. 31 млн куб. м древесины, в 1939 г. – 44 млн (при плане 51 млн куб. м). Кроме того, лагерные управления заготавливали лес и для собственных нужд.

Угольные бассейны НКВД дали стране в 1940 г. 4,3 млн т угля, на 1941 г. план составил 5,3 млн т. Добыча угля производилась четырьмя предприятиями Управления лагерей топливной промышленности: Райчихлагом (Амурская область), Букачачлагом (Читинская область), на Воркуте (Коми АССР) и на Гусином Озере (Бурятская АССР). Райчихинское месторождение за предвоенные годы дало 85% всей угледобычи Хабаровского края (3,5 млн т), это было самое крупное в Советском Союзе месторождение, где добыча угля велась открытым способом. В конце 1938 г. здесь работали более 8 тыс. заключенных565.

Проблема развития топливной базы относилась к числу наиболее острых проблем советской экономики. По решению партии и правительства в конце 1930-х годов началось интенсивное освоение Ухто-Печорского бассейна, где силами заключенных велась добыча угля, нефти, газа и других энергоресурсов. В 1938 г. огромный лагерный комплекс Ухтпечлаг (на 1 января 1938 г. в нем содержалось 54 792 заключенных), расположенный в районе Полярного круга на обширной территории европейской части Северо-Востока России, был разделен на четыре самостоятельных лагеря: Ухто-Ижемский, Воркутинский, Северный железнодорожный и Устьвымский. Партийное руководство страны возлагало большие надежды на этот район и вкладывало в его развитие значительные средства. Предполагалось, что созданный здесь Ухтинский комбинат НКВД СССР, кроме всего прочего, станет основным поставщиком топлива для Северного морского флота. Попутно можно заметить, что с целью «быстрейшего развития производительных сил в Северо-Восточной части СССР» СНК СССР и ЦК ВКП (б) постановлением от 9 мая 1940 г. разрешили НКВД СССР «направлять в исправительно-трудовые лагеря и строительства НКВД из тюрем и колоний заключенных независимо от срока их осуждения»566.

Вызывают интерес темпы, какими советское правительство предполагало вести добычу топлива в Ухтинском районе. Например, добычу угля планировалось увеличить с 280 тыс. т в 1940 г. до 12,5 млн т в 1945 г., а добычу нефти с 70 тыс. т в 1940 г. до 1 млн т в 1944 г.567 Исполинским планам не суждено было сбыться, в противном случае за Полярный круг пришлось бы дополнительно этапировать не менее 1 млн заключенных.

В состав Ухтинского комбината НКВД входило также предприятие по производству радия – единственное в Советском Союзе. В 1939 г. здесь было добыто 13,8 г радиоактивного продукта, война помешала выполнению намеченного плана (18 г), тем не менее в 1944 г. добыча радия составила 16,75 г568.

Традиционными для лагерной экономики оставались кирпичные заводы, которых в системе НКВД насчитывалось 83. Заключенные изготавливали ежегодно 206 млн кирпичей, а могли бы, по мнению гулаговского начальства, при хорошей работе выпускать 322 млн.

В колониях ГУЛАГа в больших количествах изготавливали так называемые товары широкого потребления («ширпотреб»): обувь, трикотаж, алюминиевую посуду, скобяные изделия, конскую сбрую, мебель и др. Здесь так же, как и в тяжелой промышленности, заметно выросли производственные задания. Например, план по выпуску мебели в 1938 г. увеличился с 30 млн до 150 млн руб. ГУЛАГ являлся основным и практически единственным в стране поставщиком кожтехнических изделий для оборонной промышленности и армии. С начала 1941 г. в колониях началось производство спецукупорки, ставшей в годы войны одним из главных видов выпускаемой продукции.

Кроме промышленной продукции, заключенные производили и сельскохозяйственную. В 1940 г. в хозяйствах ГУЛАГа насчитывалось более 60 тыс. коров, 290 тыс. овец и свиней. Крупнейшим мясозаготовительным предприятием страны считался лагерь-совхоз Карагандинский, где содержалось более 150 тыс. овец и около 30 тыс. коров. Обслуживали это хозяйство 1225 вольнонаемных сотрудников, в том числе 382 агронома и инженерно-технических работника, 34 247 заключенных569. Основанное на принудительном труде хозяйство Карлага приносило значительные убытки – по 20–30 млн руб. ежегодно, падеж скота исчислялся десятками тысяч голов. В 1939 г. страдающие от голода и непосильного труда заключенные ГУЛАГа сдали государству 143 тыс. ц мяса (план – 160 тыс. ц) и 406 тыс. ц рыбы (план – 500 тыс. ц)570.

Перечислить все, что добывал и производил ГУЛАГ практически невозможно. К 1940 г. лагерная экономика охватывала 20 отраслей народного хозяйства, среди которых ведущими были цветная металлургия (на ее долю приходилось 32,1% всей товарной продукции ГУЛАГа), лесоэксплуатация (16,3%) и топливная промышленность (4,5%)571.

Наряду с промышленным производством важнейшим элементом лагерной экономики было капитальное строительство. В 1940 г. на долю НКВД приходилось 11% всех капитальных вложений Советского Союза. В 1941 г. наркомат осуществлял строительство ряда крупных военно-промышленных объектов, общая стоимость которых ориентировочно оценивалась в 45 млрд руб. Из этой суммы на долю НКВД приходилось более 11 млрд, в том числе 3,6 млрд руб. – капитальные работы по строительству спецобъектов.

Объемы капитального строительства НКВД ежегодно возрастали: в 1938 г. они составили 3,1 млрд руб., в 1939 г. – 3,6 млрд, в 1940 г. – 4,4 млрд руб. На 1941 г. правительство запланировало наркомату выполнение капитальных работ на сумму 7,4 млрд руб., что составляло 167% от фактического объема работ, выполненных в 1940 г.572

В 1938 г. в рекордно короткие сроки – за 8 месяцев – ГУЛАГ построил пять целлюлозно-бумажных заводов, имевших большое военное и промышленное значение, в их числе крупнейшие Сегежский, Соликамский и Архангельский целлюлозно-бумажные комбинаты. За выполнение в срок партийно-правительственного задания начальник Целлюлозно-бумажного отдела ГУЛАГа Г.М. Орлов, ставший впоследствии министром лесной промышленности, получил свой первый орден Ленина.

Для использования отходов целлюлозно-бумажных предприятий и расширения ассортимента выпускаемой продукции НКВД приступил на основании партийно-правительственного постановления от 9 июля 1939 г. к строительству трех предприятий по выпуску этилового спирта: Архангельскому и Соликамскому сульфитно-спиртовым заводам и Сегежскому гидролизному заводу. Но поскольку эти предприятия не удовлетворяли потребности страны в этиловом спирте, СНК СССР и ЦК ВКП (б) постановлением от 25 октября 1940 г. поручили НКВД построить силами заключенных и сдать в 1942 г. в эксплуатацию Главлесоспирту еще 11 аналогичных заводов, ориентировочной стоимостью 260 млн руб.573

Однако война внесла коррективы в намеченные планы. Согласно приказу НКВД СССР от 28 июня 1941 г. «О прекращении работ по строительству НКВД в связи с началом войны», с 1 июля 1941 г. приостанавливались работы по строительству 41 предприятия. В перечень строек, подлежащих консервации, попали пять сульфитно-спиртовых и гидролизных заводов, расположенных, преимущественно, на территории Карело-Финской ССР, зато другие шесть заводов были объявлены специальным приказом НКВД от 11 июля 1941 г. «ударными сверхлимитными стройками на 1941 г.»574

В список «ударных сверхлимитных строек НКВД» попал в 1941 г. и Норильскстрой. Один из важнейших объектов лагерной экономики – Норильский никелевый комбинат – испытывал при строительстве большие трудности. «Для успешного освоения Норильского никелевого и угольного месторождения и строительства комбината проектной мощностью 10 000 т никеля в год с пуском его в 1938 г.» СНК СССР 23 июня 1935 г. постановил: «Строительство Норильского никелевого комбината признать ударным и возложить его на Главное управление лагерями Наркомвнудела, обязав его организовать для этой цели специальный лагерь (...) Обязать НКВД СССР открыть эксплуатационные работы Норильского месторождения с 1.1.1936 г.»575 Так воплощались в жизнь кабинетные прожекты десятилетней давности Г.Л. Пятакова. Однако на практике все было гораздо сложнее.

План строительства систематически не выполнялся, потери только от неквалифицированных проектов составили в 1939 г. более 4 млн руб. Прибывший на строительство в апреле 1938 г. новый директор комбината А.П. Завенягин сообщал в Москву о причинах хронического отставания: «Крайняя неорганизованность стройки – нет главного строителя и элементарного аппарата. Никто не занимается организацией производства, нормами и зарплатой, проектом. Не организованы работы на объектах. Этим объясняется безобразно низкая производительность труда»576.

Не лучше обстояли дела и на других крупнейших лагерных стройках: в Казахстане, на строительстве Актюбинского металлургического комбината, на Волгострое, на строительстве Куйбышевского и Соликамского гидроузлов, на стройке № 203 (Архангельский судостроительный завод) и др. Кстати, почти все они попали в 1941 г. в список «ударных».

«Номерное» строительство в системе ГУЛАГа осуществлял Главпромстрой (бывший Промспецстрой). Его капиталовложения составляли в 1941 г, 3,5% от общего объема капитальных затрат по Союзу, при этом вся сумма вложений приходилась на строительство сугубо военно-промышленных предприятий. В 1940 г. начались работы по сооружению трех авиационных заводов в районе Куйбышева. За год в это строительство вложили 850 млн руб., такого никогда не было ранее (в былые годы не вкладывали более 400 млн руб.).

Большие объемы работ приходились на долю железнодорожного и шоссейного строительства. В 1940 г. лагерные управления сдали в постоянную и временную эксплуатацию 1731 км железнодорожных путей и 1480 км шоссейных дорог. План железнодорожного строительства на 1941 г. был почти на 100% выше плана 1940 г.

Резко повышая плановые задания на 1941 г., правительство рассчитывало не только на увеличение числа заключенных и усиление их эксплуатации, но и на значительный рост производительности труда, который был обусловлен, по мнению совнаркомовских экономистов, мощным развитием материально-технической базы лагерной экономики. Еще в апреле 1938 г. лагерное начальство жаловалось на партсобраниях, что «лагеря совершенно не снабжены механизмами», а уже в апреле 1941 г. на 3-й партконференции НКВД начальник отдела кадров С.Н. Круглов с удовлетворением отмечал: «За последние два года правительство СССР выделило для строек НКВД большое количество оборудования, транспортных средств. Стройки имеют в наличии 636 экскаваторов, 20 811 грузовых автомашин, 658 бетономешалок, 997 камнедробилок, большое количество растворомешалок, компрессоров, скреперов, асфальтосмесителей и т.д.»577

Несмотря на столь интенсивное техническое оснащение гулаговских строек и предприятий, большинство из них государственных заданий не выполняло, и дело было не только в том, что практически все строительство велось без смет и проектов. В 1939 г. план капитального строительства ГУЛАГ выполнил только на 88%, а производительность труда заключенных составила 88–89% от плановой. В 1940 г. план ввода новых предприятий в целом по НКВД был выполнен на 82,3%, а по Управлению лесной промышленности ГУЛАГа – на 37,7%, по Управлению лагерей промышленного строительства ГУЛАГа – на 60,6%, по Управлению топливной промышленности ГУЛАГа – на 85% и т.д. Справились с плановыми заданиями по отдельным видам производства только Главное управление железнодорожного строительства и Дальстрой578. План дневной выработки на одного заключенного составлял в 1940 г. в Промспецстрое 46 руб. 27 копеек, фактически же в среднем заключенные вырабатывали 41 руб. 80 копеек. Плановое задание в железнодорожном строительстве составляло 35 руб. 60 коп., фактически выработка заключенных железнодорожников была на уровне 30 руб. 70 коп.579

Почему же не сбывались мечты чиновников Госплана о значительном росте производительности труда в системе НКВД? Конечно, прежде всего потому, что никто не учитывал ни принудительного характера труда, ни хищнического, расточительного характера лагерной экономики. Подневольный труд заключенных был значительно менее эффективен по сравнению с аналогичным трудом вольнонаемных рабочих. По сведениям начальника ГУЛАГа В.Г. Наседкина, выработка в день на строительно-монтажных работах в январе 1941 г. по ГУЛАГу составляла 23 руб. 50 коп., а по союзным наркоматам – 44 руб. 98 коп., в феврале соответственно – 24 руб. 80 коп. и 49 руб. 67 коп. Уровень производительности труда на стройках НКВД был ниже, чем на стройках союзных наркоматов в среднем на 50%. Выработка на один человеко-день в лагерях и гражданских наркоматах существенно различалась: в ГУЛЖДС она была ниже, чем в НКПС на 64%; в Главпромстрое ниже, чем в Наркомстрое на 55%; в Главгидрострое НКВД ниже, чем в Главгидроспецстрое Наркомата строительства на 39%580. Аналогичная картина наблюдалась во всех отраслях лагерной экономики.

Не справлялся ГУЛАГ и с плановыми заданиями по снижению себестоимости. Часто фактическая себестоимость лагерного производства в несколько раз превышала плановую. Например, по сметам 1 куб. м земли на строительстве северного тракта Чибью-Крутая должен был стоить 1 руб. 6 коп., а фактически его стоимость, по подсчетам лагерных экономистов, составляла, как минимум, 6 руб. В 1940 г. только из-за повышения себестоимости лагерной продукции ГУЛАГ имел перерасход средств на сумму 22 млн руб.

Лагерная экономика хищнически относилась не только к людям, но и к механизмам. Например, в Восточно-Сибирском тресте ГУШОСДОРа за три года были полностью разрушены 94 автомашины. Имевшаяся в распоряжении лагерных предприятий и строек техника использовалась в незначительных размерах. Причин тому множество, но главная одна – лагерная экономика и квалифицированный производительный добросовестный труд оказались понятиями несовместимыми.

В предвоенный период в СССР сформировался ряд лагерно-промышленных комплексов, на откуп которым были отданы огромные территории малоосвоенных районов. На Колыме и Чукотке хозяйничал Дальстрой, на Печоре и Ухте – Ухтинский комбинат НКВД, в Карелии – Беломорско-Балтийский комбинат НКВД и т.д.

В постановлении СНК СССР от 17 августа 1933 г. об образовании ББК говорилось: «Белбалткомбинату предоставляется монопольное право эксплуатации канала и естественных богатств прилегающих к нему районов», далее следовал обширный перечень задач и полномочий комбината. В ведение ББК передавались все находившиеся на территории районов освоения предприятия, все операции комбината до 1 января 1936 г. освобождались от каких бы то ни было налогов и сборов. В постановлении строго оговаривалось, что «никакие учреждения и лица без особого разрешения СНК СССР не имеют права вмешиваться в административно-хозяйственную и оперативную деятельность комбината»581. Здесь нелишне заметить, что Беломорско-Балтийский комбинат НКВД осуществлял свою деятельность на территории автономной республики, которая имела свой Совнарком и свои областные партийные органы.

Как свидетельствуют документы, ББК представлял собой настоящее «государство в государстве», которое располагало обширной территорией с неограниченными ресурсами рабочей силы, воинскими подразделениями, промышленностью, сельским хозяйством, транспортом, школами, театром и т.д. Возглавлял это «государство» в предвоенный период старший майор госбезопасности М.М. Тимофеев, будущий начальник Главного управления лагерей лесной промышленности.

Основой существования комбината был Беломоро-Балтийский ИТЛ ОГПУ-НКВД, образованный в 1931 г. на базе Соловецкого ИТЛ ОГПУ. На 1 января 1939 г. в Белбалтлаге содержалось 86 567 заключенных, из них 32% были осуждены за контрреволюционные преступления, а еще 24% попали в лагерь по решению внесудебных органов как «социально-опасный элемент» (СОЭ). Кроме заключенных, в составе лагеря числилось 27 856 спецпоселенцев (8505 семей), выселенных сюда в период раскулачивания, которые размещались в 21 населенном пункте582. Это и был тот самый «рабочий фонд», благодаря которому ББК участвовал в достижениях социалистического строительства. Успехи лагерной экономики в этом регионе были значительными. Заключенные построили не только известные Беломорско-Балтийский канал и Сегежский целлюлозно-бумажный комбинат, но и железнодорожную линию Сорокская–Обозерская, Пиндушскую судоверфь, Сорокский порт, Повенецкий судоремонтный завод и др.

Писать о развитии лагерной экономики и ее «достижениях» можно очень много, но картина все равно будет неполной, если мы не посмотрим на нее глазами гулаговских кадров, тех самых, которые организовывали производство, руководили, проверяли, охраняли, конвоировали и т.д. В нашем распоряжении есть уникальный источник, позволяющий дополнить официальные производственные показатели сведениями иного характера. Речь идет о материалах (протоколах, стенограммах и т.п.) общих и закрытых партийных собраний ГУЛАГа, на которых рядовые и руководящие сотрудники центрального аппарата ГУЛАГа, в порядке критики и самокритики, как говорится, «душой болея за дело», высказывали в довольно свободной форме собственное мнение о хозяйственной деятельности своего ведомства.

Не будем называть фамилии ораторов – это в данном случае неважно, а также воздержимся от комментариев, поскольку смысл выступлений и без того достаточно ясен: обозначим только даты собраний, на которых прозвучали цитируемые выступления.

Апрель 1937 г.

«Мы знаем, что подчас у нас в лагерях заключенные работали совершенно без выходных, сплошную тридцатидневку...»

«Кто нам дает такие права, чтобы издеваться над людьми? Основная наша задача заключается в том, чтобы использовать людей, их физическую силу, но задача наша не только в этом, а и в том, чтобы перевоспитывать этих людей»583.

Апрель 1938 г.

«Корень зла в том, что лесные лагеря организовывались, а деньги правительством не были отпущены... Не хватает лошадей, механизация поставлена плохо».

«В Ухтинском отделении – хаос и безобразие... Норильск спроектирован неправильно, много денег затрачено впустую...»

«Вредительство в Каргопольлаге: прислали трактора, а масло не прислали; но наш начальник лагеря такой хитрый, который так делает, что без масла трактора работают».

«Успехами ГУЛАГ не может хвалиться, особенно по лесу. При тех затратах, которые мы сделали, мы могли бы иметь больше... Наши лагеря организовывались без системы, некоторые капитальные здания построены на болоте, их теперь переносят».

«У нас не штурмовщина, а большевистские темпы... Мы не имеем возможности постепенно, тщательно подготовить организацию наших лагерей».

«Мы должны изготавливать мебель хорошего качества. Механический цех Дмитровского завода должен выпустить мебели на 4 млн руб. При проверке оказалось, что мебель по чертежам ГУЛАГа выпускается негодная».

«С Норильском дело обстоит очень плохо. Матвеев не выполнил задания».

«На Волгострое по монтажу проводилось вредительство. По Норильску, благодаря неорганизованности и несвоевременности строительства жилых помещений, люди жили продолжительное время в тяжелых условиях. По Сегеже – пригласили на должность начальника работ, который оказался шпионом с 1916 г. и вредил, будучи на Сегеже»584.

Июнь 1938 г.

«Вредительство вскрыто по линии БАМа, там вскрыта шпионская деятельность. В Сиблаге вредительство в железнодорожном строительстве, где ползут насыпи, выемки. На Ухте проводится и проводилось вредительство в планировании и строительстве. В Норильлаге вредительски проведено строительство железной дороги. В Карлаге также раскрыто вредительство троцкистов, которые задерживали развитие сельского хозяйства и животноводства».

«Деньги у нас есть. Партия и правительство оказали нам большую помощь специалистами. Направлены свыше 1200 человек в лагеря».

«Оргструктура ГУЛАГа не выдерживает никакой критики, она типично функциональная... В результате функционалки в аппарате ГУЛАГа мы имеем налицо: обезличку, безответственность, ослабление производственной дисциплины и страшную запущенность и запутанность буквально во всех вопросах».

«Наши гулаговские организации страдают колоссальным перерасходом средств. Отдельные наши лагеря имеют до 40 миллионов рублей перерасхода».

«За 1937 год в результате хозяйственной деятельности Ухтпечлаг имел 40 миллионов рублей убытков, плюс за первые 6 месяцев 1938 г. еще 18 миллионов убытка... План задается заведомо с убытком. Получается, что даже при 100% выполнении плана все равно будет 5 миллионов рублей убытка».

«Мы строим гиганты, но как мы строим? В 1937 г. мы имели 240 млн убытка только по строительству».

«ГУЛАГ – это «богатый дядюшка», балует деньгами стройки и лагеря»585.

Август 1938 г.

«Объекты нашей работы, несомненно, представляют интерес для иностранных разведок».

«Мы работаем с заключенными, может быть за редким исключением, враждебными Советской власти, в составе этих заключенных мы имеем до 70% осужденных за контрреволюционные преступления... Мы имеем в нашей системе, как основную базу рабочей силы, отбросы социалистического общества».

«Факты вредительства: ненужные перевозки заключенных с места на место, неорганизованность санитарной работы; враги вносили инфекцию, портили рабочую силу, растрачивали лагерные деньги».

«Наблюдается значительное затоваривание материальных ценностей в системе лагерей. Преувеличенные заявки – дело вредителей. В Куйбышеве сейчас такое положение с оборудованием, что хоть организуй еще 2–3 новых стройки».

«Враги на Дальнем Востоке во главе с Дерибасом в 1936 г. втирали нам очки, что движение по железной дороге Волочаевка–Комсомольск в основном уже открыто, на самом деле ничего подобного не было».

«На Ухте сообщают: «Ура! Новый фонтан нефти открыли», на самом деле никаких фонтанов нефти нет».

«С Ухтой мы пришли просто к краху...»

«Кто давал санкцию Матвееву строить железную дорогу на снегу? Никто такой санкции ему не давал. В то же время денег на эту дорогу ухлопали уйму, и ни одного готового километра пути не дали».

«Факты вредительства Мороза: в самих лагерных пунктах была невозможная антисанитария, вшивость, людей голодом морили, перебрасывали без всякого основания; на это летели миллионы рублей советских денег».

«Получил Райчихлаг 5 экскаваторов «Ковровец» из Дмитровского завода. Экскаваторы пришли без тросов и других необходимых частей. Три кое-как удалось через 2–3 месяца пустить, а 2 – так и лежат без запасных частей и цепей»586.

Январь 1939 г.

«Весьма низкое использование механизмов на стройках. Экскаваторы на Волгострое – 53%, трактора, автомашины – 45–50%, бетономешалки – 35%».

Апрель 1939 г.

«Отдел мобресурсов в течение 1939 г. должен распределить в системе ГУЛАГа оборудование и материалов на 45 млн руб.»

«На Дмитровском заводе стоит заграничный трансформатор на 320 киловатт, в течение 2-х лет не используется потому, что на него нет паспорта, и в течение 2-х лет не могут определить, что это за машина».

«Усольлагу по существу план утвердили, а жилье не произведено... Полторы тысячи человек жили на пересыльном пункте. Тайшетлаг рассчитан на 8 тысяч человек, а прислали 16 тысяч. В прошлом году план завоза продовольствия в лагеря не был выполнен. Локчимлагу осталось незавезенного продовольствия 345 тонн, вещцовольствия – 341 тонна, а всего осталось незавезенных 4080 тонн. В этих лагерях большая смертность».

«По ГУЛАГу около 60 миллионов рублей неликвидов. Сейчас мы имеем совершенно свободные, открытые двери к несгораемому шкафу, к государственным деньгам».

«Вы знаете, что работа северных лагерей была и остается по сегодняшний день буквально парализована в результате срыва завоза прошлого года. С продовольствием у нас в этих лагерях исключительно тяжелое положение. Это привело к тому, что огромный процент слабосилки там имеется, огромный процент категории неработающих, большой процент смертности, болезней и т.д.»587

Март 1940 г.

«Рабочую силу, которая нам дается, мы используем на нашем строительстве и на производстве неполноценно, мы не сумели взять от этой рабсилы при всех наших колоссальных к тому возможностях всего того, что нужно было взять и можно было взять»588,

Апрель 1941 г.

«Начальники лагерей, начальники ОИТК не придают значения крайне низкому проценту использования лагерной рабочей силы, а ориентируются лишь на большую численность контингентов, требуя все время дополнительного завоза рабочей силы»589.

Май 1941 г.

«Вопросы питания, имеющие существенное значение в жизни лагеря, надо организовать таким образом, чтобы и питание являлось стимулом для лучшей производительности труда заключенных».

«Ни одно управление в апреле 1941 года плана не выполнило».

«На практике мы имеем факты, когда заключенный имеет для отдыха всего 4–5 часов в сутки, что значительно снижает его работоспособность».

Август 1941 г.

«Основная задача ГУЛАГа – выполнить оборонное задание, которое возложено на него партией и правительством».

Декабрь 1941 г.

«В Сиблаге, Карлаге и ряде других хозяйств имеется масса отказчиков из состава заключенных, а должных мер в отношении них не принимается... Миллионы рублей тратятся на содержание отказчиков; в условиях военного времени – это преступление».

«Рост слабосилки, который сейчас имеется, является угрожающим, по отдельным лагерям становится просто опасным»590.

Столь обширное цитирование первоисточника – не прихоть автора. Оно обусловлено рядом обстоятельств: во-первых, названный комплекс документов (протоколы, материалы, стенографические отчеты партийных организаций НКВД и ГУЛАГа) мало доступен исследователям по причине его засекреченности. Во-вторых, эти документы позволяют представить реальное положение дел в лагерной экономике, передают колорит эпохи, а, кроме того, в своей совокупности раскрывают менталитет кадров ГУЛАГа. В-третьих, цитированные выше высказывания лагерных служащих типичны и характерны. Аналогичные выступления звучали на протяжении более десяти лет; и в конце 1940-х, и в начале 1950-х на партийных собраниях ГУЛАГа говорили об одном и том же: об убытках и производственных потерях, о хроническом невыполнении планов, о фактах очковтирательства и массовых приписок, о плохом использовании «рабсилы» и необходимости бороться за сохранность «рабочего фонда».

Приведенные выше документы в силу своего полуофициального и непарадного характера служат, на наш взгляд, хорошим дополнением к тем официальным отчетам, докладам и рапортам гулаговского начальства, которые посылались в вышестоящие инстанции591. К числу таких «парадных» донесений относится, например, «Доклад о работе Главного управления исправительно-трудовых лагерей и колоний НКВД СССР за годы Отечественной войны», представленный 17 августа 1944 г. наркому Л.П. Берия начальником ГУЛАГа комиссаром госбезопасности 3-го ранга В.Г. Наседкиным592.

Этот документ, который в определенном смысле можно считать гимном ГУЛАГу, ни в коей мере не отражает реального состояния лагерей и колоний в годы Великой Отечественной войны, не дает полного представления об уровне эксплуатации и условиях труда заключенных, о производственных и людских потерях, травматизме, усилении репрессий и т.д. Например, в отчете сказано: «Уже в первый год войны произошло значительное изменение физического профиля заключенных в сторону снижения их трудоспособности». А в реальной лагерной жизни это выглядело так: «В первый же день войны в зоне сняли все репродукторы, была полностью запрещена переписка, запрещены газеты, отменены посылки. Рабочий день был установлен в десять, а у некоторых энтузиастов и в двенадцать часов. Были отменены все выходные дни. И конечно, немедленно наведена жесточайшая экономия в питании зека (...) В течение двух-трех месяцев зоны лагеря оказались набиты живыми скелетами. Равнодушные, утратившие волю и желание жить, эти обтянутые сухой серой кожей скелеты сидели на нарах и спокойно ждали смерти. Возы, а затем сани по утрам отвозили почти невесомые трупы на кладбище. К весне 42-го лагерь перестал работать. С трудом находили людей, способных заготовить дрова и хоронить мертвых»593. Это написал Лев Разгон, чудом переживший войну в зоне. Спасло оставшихся в живых обитателей лагеря то, что нашлись среди верховного начальства люди, догадавшиеся, что без леса нельзя воевать. Он необходим не только для строительства самолетов и изготовления лыж, но без леса, а точнее, его продукта – целлюлозы, невозможно изготовить порох. Только тогда заключенных лесорубов стали кормить по нормам вольных рабочих, им разрешили получать продуктовые посылки, вернули репродукторы, восстановили переписку. Аналогичная картина наблюдалась и в других лагерях.

Пик лагерной смертности пришелся на 1942 г., когда ежемесячно в ГУЛАГе умирали в среднем более 30 тыс. человек. В отдельных лагерях уровень смертности был значительно выше, чем в среднем по ГУЛАГу. В Севураллаге, например (в самом отстающем лагере, по оценкам начальства), только за январь 1942 г. умерло 1615 заключенных594. Смертность была настолько велика, что руководство ГУЛАГа официально разрешило хоронить погибших заключенных в общих могилах без гробов и белья.

Пытаясь уменьшить показатели смертности осужденных, лагерное начальство шло на различные ухищрения. Как пишет исследователь Вятского лагеря В. Берлинских, «уже в 1942 году, снижая процент смертности зэков, начальники лагпунктов принялись массово актировать (освобождать на бумаге) доходяг, которым жить оставалось день-два. Умирали они вольными, хотя и не знали этого»595.

Тем же целям (хотя и в завуалированной форме) служила директива НКВД СССР и Прокурора СССР № 185 от 29 апреля 1942 г., согласно которой при лагерях были оставлены «для работы по вольному найму отбывшие срок наказания заключенные, ранее судимые за измену Родине, террор, шпионаж, диверсию и активную деятельность в контрреволюционных партиях». Это было отступление от ранее принятой директивы № 221 тех же органов от 22 июня 1941 г., которая запрещала «освобождение из лагерей, тюрем и колоний контрреволюционеров, рецидивистов и других опасных преступников»596.

В 1942 г. руководство НКВД сочло возможным предоставить право начальникам лагерей «освобождать отдельных заключенных», осужденных по контрреволюционным

статьям. Освобождаемые переводились на положение крепостных. Они получили особый статус – «директивников», так их называли в ГУЛАГе. Паспортов и военных билетов им не выдавали, они не имели права отлучаться из района проживания и работы, за ними велось административное наблюдение. При наличии нарушений «директивники» могли быть временно водворены обратно в лагерь. Питались они наравне с заключенными, но за наличный расчет. Зарплата им полагалась такая же, как и у вольнонаемных граждан. В случае смерти составлялся специальный акт, который, естественно, не влиял на показатели лагерной смертности. Погребение «директивников» осуществлялось в ночное время597.

В разгар войны, после выхода апрельского указа 1943 г., вводившего в качестве меры наказания каторжные работы, НКВД приступил к организации каторжных лагерных отделений. Первые такие отделения были созданы в Воркутинском и Северо-Восточном лагерях. К концу 1944 г. в состав ГУЛАГа входили уже 5 каторжных лагерей, в которых содержалось около 6 тыс. каторжан.

Об опыте работы каторжан на Воркуте подробно рассказано в докладной записке от 20 мая 1945 г. заместителя наркома внутренних дел СССР В.В. Чернышова наркому Л.П. Берия. Причиной появления этого документа послужило письмо секретаря ЦК КП(б)У Н.С. Хрущёва и проект Указа Президиума Верховного Совета СССР «О применении каторжных работ в качестве меры наказания», поступившие в НКВД СССР на заключение. Хрущёв предлагал ввести в Уголовный кодекс по тем статьям, которые предусматривали в виде предельной санкции высшую меру наказания, дополнительно осуждение к каторжным работам на срок от 15 до 20 лет. Свое предложение Хрущёв мотивировал также желанием сохранить физически здоровых людей для использования на работах в отдаленных и особо тяжелых местностях СССР.

Соображения В.В. Чернышова сводились к следующему:

«1. Каторжные работы, как специальная мера наказания, введены Указом Президиума Верховного Совета Союза ССР от 19 апреля 1943 года за преступления, совершенные в военное время, применяются к лицам – пособникам врагу в расправах и насилиях над гражданским населением и пленными красноармейцами.

За все время применения данного Указа осуждено к каторжным работам немного больше 29 000 человек.

Широкое распространение новой тяжелой санкции наказания – в виде каторжных работ к концу победоносной войны вряд ли явится целесообразным. Тем более, что фактическое применение высшей меры наказания за последние годы было очень незначительным и в случаях действительно крайней нужды.

2. Опыт присуждения к каторжным работам, проводившийся до настоящего времени, показывает, что большое количество осужденных каторжников являются нетрудоспособными (из 29 000 человек почти 10 000 нетрудоспособных) и не могут быть привлечены ни к каким работам, а тем более к каторжным. В целях реальности наказания пришлось бы в законе «О введении каторжных работ» делать оговорку о применении этой санкции только к физически здоровым людям, что осложнило бы на практике работу судов, а закон сделало бы менее устойчивым.

3. Применение труда каторжников в условиях лагерей НКВД СССР является сложным, так как из одних каторжников, как правило, укомплектовать производственный лагерь невозможно и приходится добавлять специалистов из вольнонаемных или осужденных к другим мерам наказания.

Опыт работы с каторжниками в Воркутинском угольном лагере показывает, что осужденные к каторжным работам на 15–20 лет, в условиях специального режима для каторжников, теряют перспективу выдержать до конца срока – 15–20 лет – режим и условия каторжных работ. Отсюда моральная подавленность и полное отсутствие стимула для труда, а в результате труд каторжников значительно менее эффективен, чем труд обычных лагерников, при этом потеря трудоспособности через 5–6 лет почти обязательна.

Исходя из вышеизложенного, считал бы целесообразным предложение тов. Хрущёва не принимать»598.

Новый закон принят не был, но каторжные отделения продолжали создаваться. На 1 сентября 1945 г. в ГУЛАГе уже содержалось 38 568 осужденных к каторжным работам, из них в Воркутинском ИТЛ – 14 162, Тайшетском – 9001, Северо-Восточном – 7988, Норильском – 3023, Карагандинском – 172; кроме того, в тюрьмах – 4222599. К сентябрю 1947 г. число осужденных на каторжные работы превышало 60 тыс. человек.

На 1 июля 1944 г. в составе ГУЛАГа насчитывалось 56 лагерей, подчиненных непосредственно руководству центрального аппарата ГУЛАГа, и 69 региональных управлений и отделов исправительно-трудовых лагерей и колоний. Эти лагерные комплексы включали в себя 910 отдельных лагерных подразделений и 424 колонии600.

Война внесла значительные изменения в состав заключенных. Доля осужденных за контрреволюционные преступления увеличилась с 29,6% в 1941 г. до 43% в 1944 г. Резко возросло число заключенных женщин. На 1 января 1941 г. их было 9,3% от общей численности осужденных, к лету 1944 г. стало 26 %601.

Всего за годы войны через лагеря и колонии ГУЛАГа прошло более 5 млн заключенных, из них 1 млн 200 тыс. человек были досрочно освобождены и отправлены на фронт. Подавляющее большинство тех, кто оставался в ГУЛАГе, были больны, истощены, ослаблены. 10 сентября 1943 г. у заместителя наркома Н.С. Круглова состоялось специальное совещание по вопросам улучшения работы лагерей и колоний. На заседании присутствовали представители руководства НКВД, ГУЛАГа и некоторых лагерных управлений. Приведем несколько характерных выдержек из стенограммы этого совещания:

В.Г. Наседкин (начальник ГУЛАГа) – «Основное предложение, которое мы выносим на решение сегодняшнего совещания, это предложение освободиться от всей ненужной части заключенных, содержащихся в лагерях. Я имею в виду инвалидов, больных, ослабленных, т.е. таких, которые пользы никакой не приносят. Я считаю, что мы должны освободить примерно 200 000–250 000 человек. Таким образом, в лагерях тогда останется трудоспособная часть...

Следующее предложение, которое, я считаю, следует обсудить на данном совещании, – это вопрос о пополнении, которое мы получаем из тюрем. Пополнение из тюрем поступает очень плохое и составляет 30% смертности, которая падает на людей, пришедших к нам из тюрем, и пребывание этих людей в лагере не превышает трех месяцев. Тюремные отделы ни в какой мере не заботятся о заключенных...

Вопрос питания нужно поставить перед правительством с тем, чтобы нормы питания были в лагерях увеличены, потому что какой бы мы порядок ни установили, мы не избавимся от той смертности, которую мы имеем, ввиду того, что питание является недостаточным. Мы пришли к выводу, что питание заключенных должно составлять не менее 2600 калорий. Для больных надо, чтобы норма была утверждена отдельно. При одной норме у нас получается, что большинство продуктов идет на поддержание контингента (инвалидов, больных и ослабленных), вследствие чего страдает рабочая часть заключенных».

С.Н. Круглое (заместитель наркома внутренних дел) – «Я считаю, что известный недостаток в режиме содержания заключенных сводится к тому, что у нас эта задача все еще находится в противоречии с производственными задачами лагеря, и мы, сколько ни говорим, но в единстве решать вопросы не научились. Производственные главки не хотят и не желают считаться с теми задачами, над которыми работает ГУЛАГ. Они живут, часто, только сегодняшним днем...»

Л.И. Берензон (начальник Центрального финотдела НКВД) – «Основным вопросом является продовольствие. Если взять калорийность, которая имеется у нас в лагерях, то она, конечно, не на должной высоте. Страна сейчас продовольствия больше дать нам не может. Основное мероприятие для поднятия производительности труда и питания заключенных – это зачеты рабочих дней. У заключенного появляется совершенно иной интерес к работе».

М.М. Тимофеев (начальник Управления лагерей лесной промышленности НКВД) – «Лесные лагеря имеют 20–25% трудоспособных, а остальные совершенно не нужны лагерю потому, что они не могут работать в условиях леса. Я думаю, что совершенно будет правильным освободиться от этого контингента в лагерях, так как совершенно нецелесообразно загружать лагеря таким составом и заботиться о них совершенно без нужды... Я считаю необходимым обязательный ввод зачетов. Главный вопрос заключается в досрочном освобождении...»

В.В. Чернышев (заместитель наркома внутренних дел) – «Наш паек, конечно, несоизмеримо меньше, чем был раньше. Поэтому, естественно, самым тяжелым вопросом является питание. Тов. Берензон прав, что нам надеяться на получение какого-то лимита от государства нельзя, нам ничего не дадут. В этом деле серьезную роль должно играть освобождение от инвалидов, больных и ослабленных, потому что они поедают лучшую часть продуктов, так как один из них ест больше двух здоровых... Должен сказать, что зачеты в