Матвей Васильевич Барсов

Сборник статей по истолковательному и назидательному чтению Четвероевангелия с библиографическим указателем. Том I

Раздел 15 Раздел 16 Раздел 17

Избранные места из толкований на 6-ю главу Евангелия от Матфея.

Как по учению Иисуса Христа должно творить милостыню, молиться и поститься. (Мф. 6:1–18).

Еп. Агафангел и архим. Феодор.

«Православный собеседник», 1856

В пятой главе Святого Евангелия от Матфея объясняется сущность истинной праведности и раскрывается дух ветхозаветных заповедей, забытый иудеями, привязывавшимися к букве. От заповедей Господь переходит теперь к добрым делам, которые служат средством к нравственному преуспеянию человека и которые так же, как и заповеди, не были совершаемы иудеями в том духе, в каком должно совершать их. Спаситель не отвергает закона, но изменяет побуждение и цель, с какою иудеи упражнялись в добродетели. Не слава человеческая и земное счастье должны побуждать к добродетели, но мысль о Боге – вечном Мздовоздаятеле, Которому должно покланяться не наружно только и видимо, но в духе и истине. «Сначала Господь ничего не говорил о сем, – пишет святой Иоанн Златоуст – ибо не прилично было бы, не убедив наперед к исполнению должного, учить, как надобно исполнять то и доводить до совершенства. Но когда уже научил благочестию, тогда истребляет и ту язву, которая неприметным образом заражает оное. Ибо болезнь не вдруг зарождается, но тогда, когда исполним многое из повеленного нам. Итак, должно было прежде насадить добродетель, а потом уничтожить страсть, повреждающую плод ее».

Из добродетелей Спаситель избирает милостыню, молитву и пост, и святой Иоанн Златоуст говорит, что тщеславие преимущественно прилипает к этим добродетелям. Притом почти этими добродетелями ограничиваются все жертвы, требуемые от нас святою верою в отношении к Богу, к ближним и к нам самим. Милостыня заключает в себе всякое благодеяние, всякое дело любви к ближнему, молитва – всякую обязанность в отношении к Богу, пост – умерщвление тела, всякое дело покаяния.

Ст. 1. Внемлите милостыни 1 вашея не творити 2 пред человеки, да 3 видими будете ими: аще ли же ни, мзды не имате от Отца вашего, Иже есть на небесех. 2. Егда убо твориши милостыню, не воструби пред собою 4, якоже лицемери творят в сонмищах и в стогнах 5, яко да прославятся от человек: аминь глаголю вам, восприемлют мзду свою. 3. Тебе же творящу милостыню, да не увесть шуйца твоя, что творит десница твоя. 4. Яко да будет милостыня твоя в тайне: и Отец твой видяй в тайне 6, Той воздаст тебе яве.

Комментарии:

1

Милостыни –

λεημοσύνην. Так читается почти во всех восточных рукописях. Но в кодексе Ватиканском и Кантабрижском, в Вульгате, в иерусалимско-сирийском переводе, в общепринятом тексте греческом, у Исидора Пелусиота, у древних латинских учителей Церкви стоит δικαιοσύνηправедность. Одно слово заменено другим, без сомнения, потому, что они у эллинистов часто имеют одно значение. Δικαιοσύνηправедность, в отношении к грешнику, требующему милостыни, выражается в благодеянии, милосердии, милостыне; почему у раввинов цедакаδικαιοσύνην всегда почти замкнется словом – милостыня

λεημοσύνην

, и в Новом Завете Siraiocwri иногда значит благотворительность (2 Кор. 9:9). Но у евангелиста, всего вероятнее, стояло первоначально

λεημοσύνην, ибо ниже три раза употреблено

λεημοσύνην, а сии слова стоят в тесной связи с первым стихом и заключают в себе следствие, выведенное из него, как показывает частица ον

убо (ст. 2). Спаситель имел намерение раскрыть дух главных добродетелей, как показывает ход Его объяснения. Главными добродетелями, как ныне почитаются, так и фарисеями, которых имеет в виду здесь Спаситель, признаваемы были милостыня, молитва, пост.

2

Ποιειι

νтворити, вместо подавать. Творить милостыню, – выражение, соответствующее еврейскому аса цедака.

3

Πρόσ (с тем чтобы) означает цель. Ср. Мф. 13:30; 26:12;

4

Пред собою. Трубу обыкновенно держат пред лицем, когда сообщают ей звуки.

5

ν

ται

σ συναγωγαι

σ καὶ

ν ται

σύμαισ. Слову συναγωγή некоторые толковники дают значение стечения и разумеют толпы народа, собирающиеся на улицах. Но если бы речь была о толпах народа, то вместо συναγωγἡ стояло бы ὅχλοσ или сказано было бы

ν

ται

σ συναγωγαι

σ

τω

νυμω

ν

в сонмищех улиц. ῥύμη то же, чтоστενωπόσ

тесный переулок; πλατει

αширокая улица; ῥύμη употреблено потому, что на Востоке во всех древних городах улицы были тесные, для предохранения проходящих от зноя солнечного.

6 Вλέπων

ν

τω @

κυρπτω @. При βλέπων не нужно подразумевать τω @ (

ν

τω @

κυρπτω @) видящий тайное, ни σέ – видящий тебя в тайне,

ν имеет здесь значение движения к месту, как ει

σ – в, то есть который смотрит на сокровенное. Явно (

ν

τω @

φανερω @) относится ко дню последнего суда, когда все откроется (Мф. 25:31; Лк. 14:14; 2 Кор. 5:10).

Говоря о милостыне, Спаситель поучает, чего должно остерегаться в подаянии ее (ст. 1–2) и о чем стараться, чтобы она была богоугодною (ст. 3). Он говорит, что цель милостыни должна состоять не в славе человеческой, но в угождении одному Богу, дабы и возмездие могли мы получить от Бога (ст. 4).

Говоря о том, чего должно остерегаться в подаянии милостыни, Господь предостерегает нас от тщеславия и указывает на пример фарисеев как людей, которые хотя много по видимости делали благотворений, но благотворения их не имели никакой цены в очах Божиих, потому что фарисеи совершали их не для славы Божией, а по тщеславию. Тщеславие, или желание славы человеческой, незаметно вкрадывается в дела, приобретающие уважение людей, и для спасения души опаснее самых плотских пожеланий. Последние имеют власть над людьми чувственными; чистые души легко замечают и с отвращением отвергают их; но славолюбие преследует и добродетельных людей, как говорит святой Иоанн Златоуст, преследует тем с большею опасностью, чем незаметнее обольстительная воня его входит в сердце. Оно подобно змию, который скрывается под прекрасными благовонными цветами, и часто не прежде усматривается, как когда уже поражает человека своим жалом. У зараженных дыханием славолюбия блекнут все цветы добрых дел, сохнут все плоды заслуг. «Будем избегать духа тщеславия и славолюбия, – увещевает святой Василий Великий, – этого обаяющего похитителя духовных дел, этой моли добродетелей, этого злодея, вкрадывающегося в сердце с благовонным ядом».

Заповедь Спасителя – не творить милостыни пред людьми – не противоречит другому изречению Его (5:16), по которому свет жизни христианина должен светить пред человеками, дабы они видели добрые дела его. Спаситель отвергает этой заповедью нечистую цель, которую имеют лицемеры при совершении добрых дел. Это-то намерение при подавании милостыни лишает человека награды; оно-то греховно, но не самое подавание пред очами человеческими. Делать добро часто не иначе бывает возможно, как в глазах других; нередко самое звание требует, чтоб оно было видимо. «Если ты творишь дело милосердия, – говорит блаженный Феофилакт, – и пред человеками, но не с тем, чтоб на тебя смотрели, не будешь осужден и не потеряешь мзды. Но если делаешь то из тщеславия, то потеряешь награду и будешь осужден, хотя бы ты делал то и в клети своей: Бог карает или увенчивает намерение». Святой Иоанн Златоуст находит в самых словах Господа указание на то, что Он не вовсе отвергает милостыню, подаваемую пред человеками. «Сказав, – говорит он, – не творите пред человеки, Господь присовокупил: да видими будете ими… Ибо и пред людьми делающий добро может делать не для того, чтобы его видели, равно как и делающий не пред людьми может делать с тем, чтоб его видели. Почему Бог наказывает или увенчивает не самое наше дело, но намерение». Итак, всегда должно делать добро, не заботясь о том, видят ли нас люди, но довольствуясь одним тем, что Сам Бог есть невидимый свидетель наших действий. Посему не должно останавливать благотворение и тогда, когда оно не может быть сокрыто от очей человеческих. Надобно только молиться при этом: Не нам, не нам, Господи, но имени Твоему даждь славу (Пс. 113:9).

Побуждением к истинной нелицемерной благотворительности Спаситель представляет награду Отца Небесного. Так, в Новом Завете часто указывается на возмездие за чистую добродетель и говорится, что оно уготовано и соблюдается на небесах (1 Петр. 1:5; Кол. 1:5; 2 Тим. 4:8). Хотя сие побуждение не может иметь совершенно равного достоинства с другим побуждением, с чистою, детскою любовию к Богу, по которой человек творит добрые дела, не думая о будущем воздаянии на небесах, впрочем, в делах благочестия и оно имеет великую важность; поелику не все люди способны водиться одним высшим побуждением и поелику на земле подвиги самоотвержения более облегчаются для человека мыслью о возмездии на небесах. Чтобы показать яснее, чего должно остерегаться во время благотворения, Спаситель указывает на превратный пример, близкий к Его слушателям, на пример фарисеев: не воструби, говорит Он, пред собою, якоже лицемери творят в сонмищих и стогнах. Сих слов не должно принимать в буквальном значении; иначе надобно бы допустить, что лицемерные праведники в самом деле имели обыкновение сзывать бедных посредством труб, дабы обратить внимание посторонних зрителей на свои благодеяния. Хотя подобный образ действования был очень сообразен с духом фарисеев, но в этом случае страсть тщеславия была бы слишком заметна; лицемеры, конечно, постарались бы сколько-нибудь прикрыть ее. Святой Иоанн Златоуст в объяснение сих слов пишет: «Господь говорит так не потому, чтобы они имели трубы, но желает показать великое безумие их, обличая и осуждая их таким иносказанием». Блаженный Феодорит говорит, что трубою часто Священное Писание называет громкое воззвание, и потом о настоящем изречении он пишет: «Господь как бы так сказал: не разглашай, не делай явною для всех твою милостыню, чтобы суетною славою не погубить плода человеколюбия». Так объясняет сии слова и блаженный Феофилакт: «Господь говорит так не потому, будто лицемеры носили при себе трубы, но чтобы более опорочить их намерение, так как они желали, чтобы об их милостыне трубили».

Итак, изречение Спасителя имеет следующий смысл: «Не объявляй другим, когда подаешь милостыню нищему: не выбирай для подавания таких мест, где бы видна была твоя милостыня, и, подавая, не употребляй таких средств, чтобы благодеяние твое заметили другие».

Синагоги, как после христианские церкви, были местами, где между прочим собиралась милостыня для бедных и где для сей цели находились кружки. Но нищие не могли просить милостыни в синагогах, дабы не воспрепятствовать богослужению; они обыкновенно собирались у дверей синагог (Деян. 3:3), как это доныне продолжается в христианских церквах. Впрочем, фарисеи и пред дверьми подавали так, что обращали на себя внимание всех, и в кружку клали в виду всех; а иногда не стыдились привлекать нищих в самые синагоги и там делали милостыню. Они имели совершенно превратную цель при благотворении. Они искали собственной славы, вместо того, чтобы творить добро для славы Божией (5:16). Посему от Бога они не должны были ожидать награды за свои дела, ибо получали ее здесь на земле. Это – человеческая похвала, которой они искали. Ничтожная мзда! «Хорошо Господь назвал их лицемерами, – говорит святой Иоанн Златоуст; – ибо милостыня их имела одну только личину милостыни, а сердце их было исполнено жестокости и бесчеловечия. Они творили оную не из милосердия к ближнему, но для получение славы. Крайняя жестокость – искать для себя чести и не избавлять от несчастья другого, когда он погибает от глада».

В словах: тебе же творящу милостыню, да не увесть шуйца твоя, что творит десница твоя, – дается положительное правило, что милостыню должно подавать в глубокой сокровенности. Правило предложено в переносных словах. Господь говорит о шуйце и деснице, то есть о левой и правой руке. В древнее время название телесных членов часто употреблялось в значении ближайших и вернейших друзей. Брат и друг нередко назывался десною, или правою рукой. Такое значение имеют сии слова и здесь. Милостыню должно подавать так тайно, чтобы не знали о том самые ближайшие друзья и родственники, но видел только один Отец Небесный. Чего желаешь ты, объясняет святой Иоанн Златоуст, не того ли, чтобы иметь каких-либо зрителей дел твоих? Вот ты имеешь не ангелов, не архангелов, но Бога всяческих. Если же ты желаешь и человеков иметь своими зрителями, то Он в надлежащее время исполнит и сие твое желание, и даже в величайшем избытке удовлетворит оное. Ибо если ныне ты захочешь показываться, то можешь показаться только десяти или двадцати, или ста человекам; а если стараешься скрыться ныне, то тогда Сам Бог возвестит о тебе пред всею вселенною. Итак, если ты наипаче желаешь того, чтоб люди видели твои добродетели, то скрой их ныне, дабы все, к большей тебе чести, увидели их тогда, когда Бог сделает их явными, откроет и возвестит пред всеми. Видящие ныне обвинят тебя как тщеславного, а когда увидят тебя венчаемого, тогда не только не обвинят тебя, но и все удивятся тебе. Таким образом, когда ты можешь получить от Бога величайшую награду и всех привести в удивление, если только потерпишь малое время, то подумай, какое было бы безумие лишиться того и другого, прося у Бога награды за свои добрые дела, а между тем соделывая людей зрителями оных тогда, когда Бог взирает на оные?.. Кто был бы так жалок, чтобы, презрев Царя, поспешающего узреть его блистательные подвиги, захотел быть видимым одними только бедными и нищими? Вот какие великие награды уготованы на небе истинному благотворителю! Но Бог воздает ему еще и здесь Своею благодатью и часто земными благами.

Ст. 5. И егда молишися, не буди 1 якоже лицемери 2, яко любят 3 в сонмищих и в стогнах путий 4 стояще

5

молитися, яко да явятся человеком. Аминь глаголю вам, яко восприемлют мзду свою.

Комментарии:

1

Οκ

σῃ в будущем вместо повелительного, как выше 5:48.2 Якоже лицемери. Выражение – лицемер встречается очень часто в Евангелиях, например ст. 16; 7:5; 15:7; 16:3; 23:13; Лк. 6:42; 11и другие. Глагол

ποκρίνεσθαι находится только у Луки 20:20; Первоначальное значение его – одно с

ποκρίνεσθαιотвечать, потом отвечать под чужим именем, вообще принимать, представлять чужой вид. В Новом Завете употребляется всегда в значении наружной праведности, набожности, которой не соответствует внутреннее расположение.

3 Фιλούσιιλει

ν

в соединении с предыдущим неокончательным так же, как и означает охоту к действию, желание, соединенное с сердечным удовольствием, также как еврейское – агаф, хафец (Ис. 56:10; Иер. 14:10; Ос. 12:6; Мф. 23:6); у греческих писателей иногда значит оно то же, что είωθέναι,

θοσ

χειν иметь обыкновение. Но имел ли такое значение сей глагол у святых писателей Нового Завета – сомнительно, по крайней мере нет примеров.

4 Гωνίαι τω

ν πλατειω

ν. Это перекрестки, где пересекаются две улицы и где таким образом, можно быть видимым многими людьми; выражение равнозначно другому διέκσοδοσ

τω

ν

δω

ν (Мф. 22:9) исходища путей – перекрестки дорог (ср. Притч. 7:12).

5

στω

τεσ. Это слово употреблено не просто в значении находиться, быть. Им означается цель – показать пред людьми стояние в молитве; лицемеры любят молиться стоя, или останавливаться для молитвы. Хотя молиться стоя заповедано было иудеям законом, но лицемеры поступали так единственно для того, чтобы молитву их видели другие; потому что можно было совершать тайную молитву ходя или сидя. Впрочем, и они умели прикрывать свое лицемерие. У иудеев, как после и у магометан, назначены были известные часы для молитвы, так что и ныне магометанин, или совестный иудей, как скоро ударит определенный час, совершает свою молитву, где бы он ни находился. Лицемер мог так расположить время, что именно ему в эти часы приходилось быть на улице или на перекрестке; и он тогда совершал молитву, со всею точностью исполняя суеверную заповедь, принятую после в Талмуд, что «если бы приветствовал тебя царь во время молитвы, ты ему не ответствуй; если бы змий уязвил ногу, не прерывай своей молитвы».

Научая молитве, Спаситель говорит, как должно молиться вообще (ст. 5–8), и потом показывает самый образец молитвы (ст. 9–15). Он говорит, что наша молитва не должна быть лицемерною и рассеянною (ст. 5–6), не должна быть набором пустых слов (ст. 7–8), а в образце молитвы поучает, о чем нам должно молиться (ст. 9–15).

Молитва есть беседа, в которую вступает человек с невидимым Отцем на Небе. Она основывается на мысли о любви и всемогуществе Божием, а вместе и на чувстве нищеты духа и тела, на чувстве полной зависимости человека от Бога, его Творца и Промыслителя, его Господа и Отца. Итак, она есть беседа с одним Богом, а не с людьми. Но фарисеи в молитвах искали человеческой славы. Бога, Который должен быть целью и главным предметом молитвы, они ставили ниже себя, делая себя самих идолом, пред которым люди должны были воскурять фимиам хвалы. От сих-то нечистых расположений предохраняет нас здесь Спаситель. Он не требует, чтобы мы скрывали свои молитвы от других; этого часто невозможно исполнять; нередко звание и обязанность понуждают к молитве, которую должны видеть другие. Посему наставление Спасителя имеет следующий смысл: «Не выставляйте на вид вашего благочестия; не притворяйтесь, что вы молитесь Богу, когда не имеете внутреннего расположение к молитве; не молитесь для того, чтоб другие почитали и прославляли вас».

Ст. 6. Ты же, егда молишися, вниди в клеть твою и, затворив двери твоя помолися Отцу твоему, Иже в тайне: и Отец твой, видяй в тайне, воздаст тебе яве.

Спаситель дает здесь положительное наставление, что нам должно делать, чтобы молитва наша не была лицемерною и рассеянною. Он говорит: войди в клеть твою.

На Востоке устроялись в домах верхние помещения, назначавшиеся для особенных целей, большею же частью для благочестивых упражнений, для молитвы (Деян. 10:9). В такую-то клеть Господь заповедует уединяться, чтобы молиться без развлечений, не для славы человеческой, – и заповедует не просто уединяться, но и запереть сию клеть для большего удаление от людей.

Сия заповедь заключает в себе не один буквальный, но и духовный смысл. Она вообще научает нас избегать человеческой славы и рассеяния во время молитвы. Где бы мы ни совершали молитву, в уединении ли, среди ли людей, никогда не должны желать другого зрителя, кроме Бога; должны забывать все, что окружает нас, и ни о чем не должны помышлять, как только о своих нуждах, о своей нищете, о своем недостоинстве, о бесконечном достоинстве благ, которых просим, о величии и благости Того, Кого просим и с Кем беседуем. Посему не без основания святые отцы Церкви разумеют под клетью сердце человека. Чтобы молиться свято, надобно войти в глубину сердца и заключить вход в него всем посторонним мыслям: «Вот клеть молитвы, – говорит святой Амвросий, – которую ты всегда имеешь с собою». В сию клеть преимущественно должно уединяться, хотя б мы находились и между людьми. «Бог, – говорит святой Иоанн Златоуст, – везде смотрит на цель дел. Если и в клеть войдешь и затворишь за собою двери, то, ежели делаешь это по тщеславию, затворенные двери не принесут тебе пользы…Господь желает, чтоб ты, прежде нежели затворишь их, изгнал из себя тщеславие и заключил дверь сердца твоего. Ибо совершенно доброе дело всегда свободным должно быть от тщеславия, а особенно во время молитвы. Если и без сего порока во время молитвы всюду блуждаем своими мыслями, то, когда приступим к молитве с болезнью тщеславия, тогда и сами не услышим молитв своих. Если же и мы сами не слышим молитв и прошений своих, то как можем надеяться, что Он услышит нас».

Итак, сими словами Спаситель отнюдь не запрещает молитвы, совершаемой в церкви, в обществе верных. «Что же, – говорит блаженный Феофилакт, – ужели не должно мне молиться в церкви? Напротив! Должно, только с чистым намерением, а не с тем, чтобы видели это люди; потому что не место вредит нам, но внутреннее расположение и цель. Многие, и в тайне молясь, делают это для того, чтобы нравиться людям». Общественная молитва, по своей торжественности и по участию в ней многих, более соответствует величию Господа Бога, общего нашего Отца, нежели частная, в которой мы одни предстоим пред Ним; общественная молитва более способна назидать нас, возбуждать и поддерживать в нас чувство благоговения к Богу и чувство любви к ближним, нежели молитва частная, в которой мы лишены и примера и возбуждения постороннего, в которой, именуя Бога Отцем нашим, мы не можем даже ощущать вполне всей силы сих слов. Молитва церковная, совершаемая многими в одно и то же время, в одном и том же месте, имеет большую силу пред Господом Богом, нежели частная, ибо возносится людьми, Самим Богом избранными для сего и украшенными благодатию священства, при посредстве которой нисходят и на нас от Господа Бога благодатные дары и благословение. «Говорят: могу молиться дома, – пишет святой Иоанн Златоуст. – Ты сам себя обманываешь, друг мой. Правда, ты можешь и дома молиться, но не можешь молиться так, как в церкви, где собрано столько отцов, где возносится к Богу единодушный глас. Ты не можешь так возноситься, когда один станешь призывать Господа, как возноситься можешь, когда стоишь вместе с братьями; ибо здесь есть нечто большее, – единение многих, союз любви, молитвы священников. Для того и поставлены священники, чтобы молитвы народа, которые могут быть слабы, соединяя с более сильными, возносить на небо».

Итак, заблудшие братия наши понимают ложно слова Господа, когда говорят, что можно обойтись без Церкви, что будто и дома можно так же молиться, как в церкви. Послушаем еще, что говорит об этом предмете один из отечественных наших святителей, именно святой Алексий, митрополит Московский. Он так поучает: «Князи, бояре, и купцы и всякий правоверный христианин! Оставя все дела своя, на церковную молитву стекайтеся без лености и не рцыте тако: отпоем себе дома. Не может бо та молитва успети ничтоже без церковныя молитвы. Я коже бо храмина дымом без огня не может согретися: тако и та молитва без церковныя. Церковь бо наречется земное небо, в ней же закалается Агнец, Сын, Слово Божие, за очищение грехов всего мира, верных, и людей трепещущих словес Божиих, в ней же проповедуется Евангелие благовещения Царства Божия, и святых Апостол Деяния, и Соборные послания, и светлого нашего учителя Павла апостола 14 посланий, и святых Вселенских Отец 7 Соборов почитаются, и престол Божия славы херувимы невидимо осеняется и священническими руками Тело и Кровь Божественная приемлется и верным людям подается на спасение и на очищение душам и телам. И таковое и страшное, и грозное, и преславное чудо Божие, еже есть церковное управление, – и хощете домашним своим пением обрести себе пользу?»

Ст. 7. Молящеся же не лише глаголите 1, якоже язычницы: мнят бо, яко во многоглаголании своем услышаны будут. 8. Не подобитеся убо им: весть бо Отец ваш, ихже требуете, прежде прошения вашего.

Комментарии:

1

Βαττολογήσητε. Βαττολογία у Симплиция значит то же, что πολυλογία

– многословие.

Βατταρίσειν у Лукиана значит беспорядочно и глупо говорить. В одном же месте у блаженного Феодорита βατταρισμοί параллельно выражению τὰ

άλημελω

σ εἰ

ρημένα

нерачительно, бессмысленно сказанное. Глоссаторы слову βαττοσ дают значение заики, с трудом говорящего, – βαττολογει

ν

с трудом говорить, потом оно значит у них многословие и, наконец, пустословие, бессмыслица; сии значения сходятся в одном – пустое многословие.

Здесь заключается наставление в том, что мы должны избегать еще другого вида лицемерия в молитве, то есть длинных прошений, состоящих в пышном наборе слов и чуждых сердечного расположения.

Язычники произносили в молитвах своих многие и неприличные слова. У латинян молиться значило обременять, утомлять богов. Эллин не довольствовался тем, что взывал ко всем своим 30000 богам, как насчитывает их Гесиод, но он призывал каждого порознь. О мавританской жрице в «Энеиде» говорится: триста раз она произносит имена богов, дерева, хаоса и т.д. К именам язычники прилагали бесчисленное множество эпитетов, которые исчислялись в торжественных молитвах. У Платона сказано об одном эллине: он много молился Аполлону, перечисляя наименования бога. Подобные исчисления, осмеиваемые Лукианом, встречаются в гимнах Орфея.

К сим именам они присовокупляли прошения, неважные по содержанию или недостойные Бога, и повторяли их до нескольких тысяч раз. Древнейший пример таких повторений находим в 3 Цар. 16:26, где жрецы Вааловы целую половину дня кричали к Ваалу: «Послушай нас». Особенно часты сии повторения у индийских и магометанских факиров, тогда как предмет молений их относится к земным благам и к удовольствиям, часто греховным и богопротивным. С длинными и пустыми молитвами язычники соединяли ложные понятия о богах. Они думали, что боги их находятся в отсутствии или чем-нибудь развлечены и не могут слышать их молитв, или в известные времена находят особенное удовольствие в том или другом имени. Посему они говорили много, чтобы угодить богам и, так сказать, заставить их услышать свои прошения.

Сии то моления язычников и преимущественно ложные понятия их Спаситель имеет в виду, когда запрещает совершать длинные молитвы. Так разумели заповедь Его древние учители Церкви. Святой Григорий Нисский говорит: «Мне кажется, Господь указывает словами не лишние глаголите на пустые мысли и на суетные и бесполезные желания молящихся. Ибо благоразумные прошения означают словом моление

; но молитвы, касающиеся преходящих удовольствий, не суть моление, а многословие или, яснее, пустая, пошлая речь, болтовня». – Святой Василий Великий приводит заповедь Спасителя при изъяснении слов пророка Исаии: и аще умножите, моление, не услышу вас (Ис. 1:15), и относит многословие молитвы к прошению о земных предметах, сравнивая с сими словами изречение Соломона: от многословия не избежиши греха (Притч. 10:19), которому он противополагает другое в Псалме 26:4:едино просих от Господа, то взыщу, еже жити ми в дому Господни. Подобным образом объясняет сие место святой Иоанн Златоуст. «Под многоглаголанием, – говорит он, – разумеется здесь пустословие; например, когда просим у Бога неприличного, как то: власти, славы, победы над врагами, множества богатства, словом, всего того, что бесполезно для нас». Подобным образом блаженный Феофилакт говорит, что многоглаголание есть пустословие, когда, например, молимся о чем-либо земном, – о власти, славе, богатстве. «К сему объяснению приближаются эфиопский и персидский переводчики Святого Евангелия, которые вместо слов не лишше глаголите поставили в своих переводах: «не говорите неприличного».

Итак, смысл слов Спасителя следующий: не употребляйте во время молитвы многих слов, не согласных с вашим спасением и истинными понятиями о Боге. Отец ваш, Которому вы молитесь, не имеет нужды в самых словах; Он не так далек от вас, чтобы не мог слышать; Он не рассеян, чтобы вам нужно было обращать на себя Его внимание; Он не несведущ, чтоб вы показывали Ему, в чем имеете нужду; Он не смотрит на слова, но на расположение и знает прежде, нежели вы Ему молитесь, в чем имеете нужду.

Впрочем, Спаситель не имел намерения совсем запретить длинные и усиленные молитвы, как это видно из других наставлений и из собственного примера Его. Он представляет нам в пример вдову, которая единственно усильными просьбами смягчила жестокого судью (Лк. 18:2–3); Он изображает человека, который получил желаемое от своего друга только докучливым прошением (Лк. 11: 5–10). Спаситель Сам проводил в молитве целые ночи (Лк. 6:12; 21:31) и в саду Гефсиманском молился долго и усильно, повторяя одну и ту же молитву (Лк. 22: 40–46; ср. Евр. 5:7). Апостолы заповедуют быть постоянными, то есть твердыми и усильными просителями (Рим. 12:12; Кол. 4:2; Фес. 5:17). Если сердце определяет время молитвы, а чувство благоговения, веры и любви внушает слова, то кратко или долго будем молиться, минуту или час, в кратких или многих словах, изменяя или повторяя выражения, в немых вздохах или ясным голосом, – мы молимся правильно, и наша молитва благоугодна Богу. «Лишнее говорить в молитве, – говорит один из древних учителей Святой Церкви, – значит необходимое дело запутывать излишними словами, а долго молиться значит продолжительным и благочестивым усилием сердца толкаться к Тому, Кому молимся; потому что это дело совершается более стенанием и вздохами, нежели словами». Господь повелел нам, говорит святой Иоанн Златоуст, не воссылать к Нему молитвы, составленной из многочисленных стихов, а просто открывать Ему наши прошения. Подобным образом пишет блаженный Феодорит: «Не должно совершать молитв, составленных из многочисленных слов, а должно молиться немногими словами, но сердечно и непрестанно». Итак, в сих словах заключается обличение заблудших братий наших, которые, привязываясь к тому и другому способу совершения молитв, к тем или другим словам молитв, не входят в дух молитвы, и, что особенно противно заповеди Господа, молясь, обнаруживают упорное противление Святой Православной Церкви.

Весть бо Отец ваш, ихже требуете, прежде прошения вашего. Было бы богопротивно, если бы из сих слов мы заключили, что нам не нужно молиться. Кто освободит сына от обязанности просить о чем-либо отца, только потому, что отец его знает, что ему нужно? Возношение мыслей к Богу очищает сердце молящегося и соделывает его более способным к принятию Божией благодати. Бог готов уделять нам Свои дары, но мы не всегда готовы принимать их.

Да не увесть шуйца твоя, что творит десница твоя (Мф. 6:3).

«Воскресное чтение», 1803

Это значит, говорит один отец Церкви, то, чтоб человек твой ветхий не знал того, что творит в тебе человек новый, просвещаемый Духом Святым. Не всегда полезно скрывать от других добрые дела свои; но полезно и нужно нередко открыто действовать ко благу ближних; не величаться тем, но и не стыдиться того. Напротив, всегда полезно и нужно скрывать добрые дела от ветхого человека нашего, от наших страстей и миролюбивых склонностей, дабы к чистому святому делу не примешать нечистых видов, самолюбивых побуждений, суетных желаний. Тогда только и от других скрывать должно доброе дело, когда открывать его им заставляет наш ветхий же человек, в нас живущий, или когда он же, действуя в других, усиливается знать и испортить все то, что мы хотим сделать, от Таким образом, совершенно согласуется упомянутое Евангельское правило с другим правилом Небесного Наставника: тако да просветится свет ваш пред человеки, яко да видят ваша добрая дела, и прославят Отца вашего, Иже на небесех (Мф. 5:16). Слава Божия требует от тебя действования? Действуй со всем усердием и открыто, хотя бы это было совершенно противно всем склонностям ветхого человека Но слава же Божия требует нередко, чтобы ты скрывал действия или удерживал, тогда не действуй ни в угодность плоти, ни по желаниям мира; или скрывай действия так, чтобы не знала сторона шуяя, что творит сторона правая.

Смысл слов Иисуса Христа о посте, милостыни и молитве.

Филарет, митр. Московский.

Слово в день Успения Божией Матери.

Ст. 18. Да не явишся человеком постяся, по Отцу твоему, Иже в тайне; и Отец твой, видяй в тайне, воздаст тебе яве.

Подвизайся, делай добро, служи Богу; но берегись, чтобы твоих подвигов, твоих добродетелей, твоего благочестия не обнаруживать пред людьми без нужды, произвольно, самодовольно, тщеславно; имей Бога свидетелем своей совести, и Он будет мздовоздаятелем твоим за все, что ты, не примечаемый человеками, для Него делаешь или терпишь.

Господь заповедует тайну, во-первых, для дел человеколюбия: тебе творящу милостыню, да не увест шуйца твоя, что творит десница твоя. Во-вторых, для дел благочестия: егда молишися, вниди в клеть твою и, затворив двери твоя, помолись Отцу твоему, Иже в тайне. В-третьих, для дел самоотвержения и умерщвления плоти: да не явиишся человеком постяся, но Отцу твоему, Иже в тайне. Следственно, тайну скромности и смирения заповедует Он для всех обязанностей человека к Богу, ближнему и самому себе, для всякой добродетели, для всех дел закона.

Сказует: но как же исполнится Христово же слово: тако да просветится свет ваш пред человеки, яко да видят ваша добрая дела и прославят Отца вашего, Иже на небесех (Мф. 5:16)? Не заботьтесь; слово Христово исполнится само собою и не потребует вашей помощи. Сказано: да просветится свет ваш, сам собою, естественно, как светит всякий свет; а не сказано: выставляйте напоказ свет ваш. Добрые дела суть дела света по естеству: делайте тайно – свет просияет, когда и сколько повелит Бог и Светодавец. Беда в том, если делаете дела темные, злые, от сих, конечно, нет и не будет света, и Бог не будет ими прославлен.

Скажут еще: как же и молиться или проповедовать в Церкви, если и дела благочестия творить должно втайне? Дабы ответствовать на сие, напомним, что в том же самом поучении, в котором Спаситель наш говорит о молитве втайне, говорит и о даре, принесенном ко алтарю: аще принесеши дар твой ко алтарю (Мф. 5:23); а сие бывает в богослужении открытом и торжественном. Из сего видно, что заповедью о тайной молитве не отменяется обязанность участвовать в общественном церковном богослужении. Но есть и в сем случае своего рода осторожность, чтобы не являться человекам тщеславно, а смиренно предстоять Отцу Небесному, Иже в тайне. Если, стоя в церкви, ты совершаешь действия благоговения, общие всем присутствующим, но стараешься удерживать, или делать неприметными особенные в тебе движения возбужденного благочестия, воздыхания или вопли, готовые исторгнуться, слезы, готовые пролиться: в сем расположении ты и среди многочисленного собрания сокровенно предстоишь Отцу твоему, Иже в тайне.

О молитве Господней.

Археологический эскиз.

«Воскресное чтение», 1875 Мнения ученых археологов и экзегетов о цели, значении и смысле молитвы, данной Господом Своим ученикам (Мф. 6:9–13; ср. Лк. 11:2–4), очень разнообразны. Мы приведем три замечательные мнения относительно этой молитвы. По первому из них, Христос не давал Своим ученикам, а еще менее всем христианам последующих веков, всеобщей молитвенной формулы, а сообщил только дух детской любви и доверия к Богу, которым должен быть движим молящийся христианин. Христос, говорят защитники этого мнения, хотел в противоположость иудейскому и языческому многоглаголанию (πολυλαλὶ

α, βαττολογὶ

α) показать на примере, как с немногими словами может быть соединено богатое содержание, и как в краткой речи могут быть высказаны все главные нужды жизни, духа и сердца. (В таком случае слово ου

τωζ так понимается в смысле: например). Некоторые же из ученых археологов в противоположность этому взгляду на молитву Господню считают ее за предписанную формулу молитвы, которою должны дорожить все христиане, древние и новые, и приравнивают ее к данной Христом апостолам формуле крещения (Мф. 28:19). Что же касается до содержания и формы этой молитвы, то защитники рассматриваемого мнения говорят, что в этом случае она очень подходит к иудейским молитвам и что Христос, применяясь в ее составлении к иудейским воззрениям, имел в виду ту цель, чтобы эта молитва легче могла утвердиться в народе. Наконец, третье мнение принимает семь прошений молитвы Господней за начальные слова различных, бывших в употреблении при иудейском богослужении молитв, – слова, данные Христом вместо других длинных, нецелесообразных молитв. «Ученики, – говорит один толковник, – как видно из ответа Иисуса, желали от Него не указания, как молиться, но о чем молиться и что они только должны принять за образец… И Христос не говорит: Я хочу показать вам, как должно выражать в молитве свои благочестивые чувствования. Ученики просили нечто другое, чем формулы молитвы». А так как Иисус Христос вообще был терпелив к иудейскому богослужению, был далек от того, чтобы совершенно отвергать все иудейские молитвы, то и выбрал начальные слова из лучших молитв для Своих учеников. «Да и был ли бы Он в таком уважении у апостолов – заключает этот толковник, – если бы отверг все молитвы, к которым они из детства привыкли?» Эта гипотеза наиболее принимается западными толковниками. И действительно, она не представляет ничего такого, что было бы несогласно с образом действий и учения Христа Спасителя, нуждами Его учеников и отношениями времени. Для Иисуса Христа нет ничего недостойного в заимствовании наиболее подходящих к христианскому мировоззрению молитв иудейских, особенно в виду скорейшего распространения и утверждения в их среде первых Своих последователей. Но тем не менее православные толковники основательнее принимают второе мнение.

Переходя теперь на почву литургико-археологическую, мы задаемся вопросом: была ли молитва Господня в употреблении при богослужении в первые века христианства? При апостолах эта молитва не была в богослужебном употреблении. В книге Деяний апостольских, в тех местах ее, где идет речь об общественной молитве, нигде нет следов молитвы Господней. Так же мало сведений об этой молитве дают нам и послания апостольские. Правда, слова 1 Кор. 14некоторые приводят в доказательство богослужебного употребления этой молитвы при апостолах, но неосновательно: тут идет речь, как видно из контекста, о свободных, импровизаторских молитвах, после которых присутствовавшие так же говорили «аминь», как после говорили по окончании молитвы Господней.

В писаниях мужей апостольских также мало встречаем следов употребления этой молитвы при богослужении. Иустин Мученик (Apolog. 1) сообщает, что в христианских собраниях предстоятель возносил молитвы и благодарения сколько мог, и потом народ восклицал «аминь». Это место некоторые принимают за свидетельство об употреблении молитвы Господней в богослужебных собраниях христиан II века; но лучше всего считать это место за упоминание о молитве от духа и сердца, которую дозволено было произносить предстоятелям, сообразуясь со своими силами и потребностями их общины. Впрочем, кажется, у Иустина, есть намек на «Отче наш» в другом месте, именно при описании обрядов, сопровождавших крещение (там же), где можно думать, что он имеет в виду молитву Господню.

Так же неопределенно говорит об употреблении этой молитвы и святой Ириней, хотя ему и нельзя отказать в знании ее, ибо в книге «Против ересей» он ясно говорит: «Посему и в молитве научил нас говорить (Христос): «И остави нам долги наша», поелику Он есть Отец наш, Которого мы были должниками, преступивши Его заповедь».

Древнейшие же и яснейшие свидетельства о богослужебном употреблении этой молитвы содержат в себе постановления апостольские; однако и они не могут свидетельствовать об употреблении этой молитвы во времена апостолов, так как новая критика относит их происхождение к IV веку, и только свидетельства Тертуллиана, Киприана и Оригена о церковном употреблении «Отче наш» во II и III вв. стоят вне всякого сомнения.

Тертуллиан (220) не только упоминает об употреблении этой молитвы, но и сам далее написал сочинение «De oratione», которое представляет не что иное, как объяснение молитвы Господней, с примечаниями относительно обыкновений при совершении молитвы. В этом сочинении, которое он написал еще пред уклонением в монтанизм (следовательно, еще до 200 года), он не только принимает эту молитву за предписанную, но и называет ее основанием всех молитв, сокращением всего Евангелия. Из контекста речи, где Тертуллиан говорит об употреблении этой молитвы, видно, что она была употребляема только верующими (fidelibus, в противоположность оглашенным).

Киприан (358) во всем почти согласен с Тертуллианом, которого он называет своим учителем и мысли которого дополняет и распространяет. Он также написал введение и объяснение на «Отче наш» (De oratione Dominica – О молитве Господней) и дает такие же высокие отзывы о значении молитвы Господней, как и Тертуллиан, называя ее любезною и приятною для Бога.

Ориген (258) написал также обстоятельное сочинение о молитве (περὶ

εὑ

πχη

σ), вторая часть которого посвящена изъяснению молитвы «Отче наш». Кроме этих древних писателей, у известных отцов Церкви IV и V вв. находится много свидетельств о всеобщности употребления «Отче наш». Так, Августин в письме к Гиларию говорит, что эта молитва для христиан необходима и что она будет употребляться до конца мира. Также у св. Иоанна Златоуста (Нот. 64) говорится о ежедневном прошении: да приидет Царствие Твое, как свидетельство о надежде христиан на воскресение (ср. Кирилла Иерусалимского тайновод. поуч. 5 и др. места).

Употребление этой молитвы, как уже выше было замечено, ограничивалось одними верными. Важнейшие свидетельства об этом можно найти у св. Иоанна Златоуста во 2-й Беседе на 2 Кор., где он говорит о неосвященных, что им не сообщалась никогда введенная Христом и узаконенная молитва, и в Беседе 62-й, где он говорит, что никто не может называть Бога Отцем, прежде нежели не будет очищен от грехов крещением. Это подтверждает Феодорит (в haeret. fabul. с. 28) и Августин (Sermo 62); причем последний замечает, что молитва Господня, которую он называет «ежедневною молитвою верных», в первый раз делалась известною оглашенным в тот день, когда они приготовлялись ко крещению (dies competentium). Но почему же эта молитва не сообщалась оглашенным до крещения, когда она находится в Священном Писании, которое известно было и язычникам? Это недоумение разрешается тем, что от оглашенных скрывали не сами слова молитвы, но догматико-мистическое толкование их, о чем говорят Киприан и другие отцы Церкви.

Таким образом, относительно богослужебного употребления молитвы Господней можно сказать, что она начала входить в употребление уже после апостолов и знанием таинственного значения ее призываний обладали только одни верующие.

Изъяснение молитвы Господней. (Мф. 6:9–13)

Ст. 9. Сице убо молитеся вы: Отче наш, Иже ecи на небесех! да святится 1 имя Твое 2: 10. да приидет Царствие Твое: да будет воля Твоя, яко на небеси, и на земли. 11. Хлеб наш насущный 3 даждь нам днесь: 12. и остави нам долги наша, яко 4 и мы оставляем должником нашим: 13. и не введи нас в напасть 5 но избави нас от лукавого: яко Твое есть Царствие и сила и слава во веки. Аминь.

Комментарии:

1

γιάσειν (святиться) значит делать святым что-либо несвятое, потом – обращаться со святым благоговейно, хранить святое свято, почитать (Числ. 20:12; Втор. 32:51; Исх. 20:8; Левит. 21:8; 1 Петр. 3:15; Сир. 33:4). Так объясняет это слово святой Иоанн Златоуст: «Как ангелы, – говорит он, – воздают честь (άγιάουσι) Богу, отвращаясь всякого греха и тщательно исполняя закон, добродетели, так и мы должны чтить Его (

γιασειν)». Посему

γιασειν соответствует другому слову δοκσάσειν, прославлять, возвеличивать, как в Сир. 30 6:4; Лев. 10:3; Иез. 28:22; 38:23. В значении прославления сие слово принимает в настоящем месте блаженный Феодорит; на текст Исаии 8он говорит: освятите (

γιἀ

σατε – пророк поставил вместо воспойте; так и мы говорим, молясь: да святится имя твое, вместо: да прославится.

2 νομα

(имя) имеет тесное и обширное значение. В тесном смысле оно значит собственно имя Божие, например, имя Иеговы в обширном означает существо Божие, совершенства Божественные, так как имя обыкновенно служит выражением сущности предмета. Если принимать его здесь в первом значении, то прошение будет выражать желание, чтобы имя Божие было произносимо с благоговением и не употреблялось без нужды. Но слова Спасителя не заключают в себе такого смыла. В Священном Писании выражение – святится имя когда относиться к имени Божию, везде означает двоякое значение: ежедневный и потребный означает прославление Бога (Ис. 29, 23; Иез. 36, 23; ср. Ис. 52:5; Рим. 2:24; 1 Тим. 6, 1 означает просавление Бога (Ис. 2923; Иез. 36:23; В Новом завете вместо

γιασειννομα, то есть θεου часто употребляются, или – прославлять, открывать имя где очевидно, разумеются совершенства, воля, существо Божие, не исключая, конечно, и имени Божия в собственном смысле.

3

πιούσιοσ. Этому слову дают двоякое значение: ежедневный и потребный для поддержания жизни. Первое значение принято в Вульгате и повторяется многими латинскими толковниками. Смысл в прошении по сему значению такой: «подавай нам хлеб ныне и в каждый из следующих дней». Но это значение не точно соответствует греческому слову:

πιούσιοσ. Сие слово происходит от

πι

по, сообразно, и οὐ

σία

сущность, природа, и значит – принадлежащий к сущности, природе, сообразный с природой, с нуждами природы, а посему сообщает прошению следующий смысл: дай нам хлеб, который необходим для поддержания нашей временной жизни; дай столько, сколько нужно для того, чтобы природа наша не расстроилась.

4 Частице ὡσяко можно давать троякое значение: а) винословное – отпусти нам, поелику и мы прощаем других; б) количественное – сколько

, в) сравнительное – подобно как и мы прощаем. Первого значения она здесь не может иметь. Отпуская другим согрешения, мы не можем сим побудить Бога к прощению нас, потому что никакая наша добродетель не есть заслуга пред Богом и не сильна умилостивить Его, если мы не будем иметь веры в заслуги Искупителя. Не может иметь и второго значения – сколько; наше прощение обид ближнего не может быть мерою прощения Божия. Если мы просим у Бога столько прощения, сколько сами прощаем ближнему, то освободимся от весьма немногих и самых неважных грехов; потому что каждое оскорбление, делаемое нам братом, почти ничтожно в сравнении с тем, какое мы наносим Богу, как это видно из притчи о царе, требующем отчета от своего подданного (Мф. 18:23–35). Остается дать частице cbg значение сравнительное, – подобно, как; такое значение ее есть существенное; оно употреблено и в упомянутой притче (Мф. 18:33).

5

πειρασμόσискушение имеет два значения. Оно значит: а) опыт, испытание, которое Бог делает над людьми, чтобы дать им случай открыть свое постоянство в добре и любовь к Богу. Так, были искушаемы Богом Авраам, Иов и Товия. Сии испытания суть действия любви Божией и составляют жребий избранных, залог блаженной надежды. Они весьма полезны для нас, и потому Иаков заповедует радоваться в них, а Давид просил их себе у Бога (Иак. 1:1–2:12; 1 Петр. 1: 6–7; Рим. 5:3–4; Евр. 12:6; Откр. 3:19; Тов. 12:13; Пс. 16:3). б) πειρασμόσ значит также искушение греховное, которое может быть направлено против Бога и против людей. Искушает Бога, таким образом, тот, кто не имеет твердой веры в Его могущество и благость, сомневается в Его попечении или требует, чтобы Он творил чудеса. Так, то есть неверием, искушали израильтяне Бога в пустыне (Деян. 15:10; 5:9; 1 Кор. 10:9; Прем. 1:2). Искушать сим же образом человека значит обольщать и влечь его ко греху. Сии-то искушения имеет в виду Спаситель, когда повелевает молиться – не введи нас в напасть; ибо и они происходят хотя не от Бога, но однако по допущению Божию.

6 Объяснением молитвы Господней занимались многие учители и святые отцы Церкви с самых древних времен. У святого Иоанна Златоуста объяснение молитвы Господней находится в беседах на Святое Евангелие от Матфея и в беседе о устроении жизни по Богу. Его изъяснение, подобно всем другим творениям сего великого святителя и вселенского учителя Церкви, просто, общепонятно, близко к сердцу. Святой Исидор Пелусиот (в поел. 1, 4, 24) и святой Кирилл Иерусалимский объясняют молитву кратко. У святого Григория Нисского есть пять слов о молитве. Во 2-м из них объясняется молитва Господня. Сие изъяснение содержит в себе много высоких мыслей, свойственных творениям древних святых мужей, и отличается красотою изложения. Объяснение святого Киприана в творении о молитве Господней заключает в себе также превосходные и глубоко христианские наставления. Из учителей древней же Церкви объясняли молитву Господню Тертуллиан, которого изъяснение, впрочем, кратко, хотя не лишено некоторого достоинства; Иероним, который предлагает также краткое объяснение молитвы в толковании Евангелия от Матфея и в разговоре против пелагиан Августин, который предложил истолкование молитвы Господней в объяснении Нагорной беседы и в словах на Евангелие от Матфея, и которого объяснение содержит в себе много добрых мыслей; но, подобно объяснению всей беседы, почти всегда колеблется между двумя противоположными истолкованиями. Толковники указывают на цель, с которою Господь дал нам сию молитву. По мнению одних, целью молитвы было показать образец всех прочих молитв христианских; другие утверждают, будто эта молитва дана для того, чтобы мы буквально держались ее одной. Но из Нового Завета видно, что Иисус Христос не желал, чтобы одна сия только молитва употреблялась христианами. Сам Он и апостолы произносят другие молитвы (Ин. 17; Мф. 26:39; Деян. 1:24; 4:24). Что не в букве заключается главное достоинство молитвы Господней, это показывает разность, хотя и незначительная, в изложении сей молитвы по Евангелию от Матфея и по Евангелию от Луки (ср. Мф. 6:11–13; Лк. 11:3–4). В первенствующей Церкви она не была единственною молитвою; только усвояли ей несравненное преимущество пред всеми другими молитвами. Святой Иоанн Златоуст называет ее мерою, образцом молитв христианских. Евфимий говорит: «Господь предал нам образец молитвы не для того, чтоб мы молились ею одною, но чтоб, имея сей источник моления, почерпали из нее мысли для других молитв». Итак, вот намерение, с которым Господь предал нам Свою молитву! Мы должны соображать с нею все другие прошения и не вносить в них того, что противно ей. Само собой разумеется, что молитва Господня как образец и содержание всех существенных прошений христианина должна быть первою в устах христианина, произносимою всегда, когда душевные нужды усиливаются до того, что сердце не находит сильнейших выражений, кроме тех, кои произнесены устами возлюбленного Сына Отца Небесного. Хотя молитва дана была ученикам тогда, когда на них еще не сошел Дух Божий, впрочем, она назначена для одних верующих, и потому смысла ее не должно измерять тогдашними понятиями учеников, многого еще не понимавших в речах Спасителя. Полное значение получает она только в устах возрожденного христианина. Только он может назвать Бога в полном смысле Отцем; только он может молиться о пришествии Царствия Божия, понимая его надлежащим образом; только он может говорить с полным значением слов: остави нам долги наша, яко и мы оставляем должником нашим. Молитва Господня содержит в себе один предмет – желание Царства Божия, в котором сосредоточиваются все прошения чад Божиих. Сие желание раскрывается в священном числе семи прошений. В начале прошений стоит воззвание к Богу как к Отцу, в конце – славословие.

Филарет, митр. Московский. Беседа о молитве Господней

Отче наш, Иже ecu на небесех – взываем мы, последуя Единородному.

Я говорю: последуя. Ибо кто дерзнул бы произнести сие призывание, когда бы Единородный не соделался Первородным во многих братиях (Рим. 8:29), облекшись в плоть нашу, и если бы мы взаимно не облеклись в Него крещением? Дщери Евы производят на свет только рабов и сынов гнева: одна Церковь рождает чад свободы и благодати. Рождение в рабство совершается без нашей воли; рождение в свободу долженствует быть более свободное. Где слабый остаток первоначальной свободы воздвигается от земли, расторгает узы плоти, стремится ко благу духовному, там начинается рождение небесное, сыноположение Духа, приемлемое верою.

Часто мы произносим имя Отца Небесного; но размышляли ли мы когда о нашем праве так именовать Его? Занимаясь земными мыслями, земными желаниями, земными действиями, охотно покорствуя суете вместе с тварью, которая покорена ей неволею, беспечно продолжая быть также плотию, как и родились от плоти (Ин. 3:6), какую часть имеем мы в Отце Небесном; и как можем поставлять себя в сан Его сынов, вместе с Единородным, Иже есть сияние славы и образ ипостаси Его (Евр.1:3)? Именуя Отца Небесного не для того, чтобы благодарственно исповедать наше благодатное усыновление, но только для того, чтобы ульстить (если бы то возможно было) Его милосердие, ужели мы думаем нашими воплями обезоружить правду Бога, испытующего сердца и утробы! Нет, отвечает Он на дерзновенные взывания чад мира и плоти, Я не Отец ваш, доколе вы не тщитесь внутренне соделаться Моими чадами: вы отца есте того, коего вожделения хощете творити (Ин. 8:44); Мне подобает быть для вас токмо Господом рабов и Судиею повинных.

Дадим, христиане, Богу нашему быть для нас тем, чем Его именуем. Отторгнем себя от земли; взыщем отечества небесного, тогда неосужденно наименуем Отцем нашим живущего на небесах, и Он без гнева услышит наши прошения.

Да святится имя Твое

вот первое прошение. Божие имя есть вещь священнейшая в мире. Им совершаются наши спасительные таинства; им печатлеется верность наших клятв и обещаний; его полагаем мы в основание начинаний наших. Было время когда оно, исходя из уст рабов Божиих, владычественно потрясало природу и низлагало их врагов, видимых и невидимых. Сия непостижимая сила есть собственно Божия; но ее действие в нас зависит от нашей веры и благочестия. Посему заповедано нам хранить имя Божие с благоговением и употреблять с бережливостью: да не приимеши имени Господа Бога твоего всуе (Втор. 5:11). Посему, признавая себя недостойными хранителями сего небесного сокровища, мы молим Отца Небесного, да вечно святое в самом себе имя Его святится и в нас; да с благодатною силою произносим его устами; да с верностью изрекаем его делами; да свет наш просветится пред человеки, и они в нас и с нами прославят Отца нашего, Иже на небесех (Мф. 5:16).

Но что если язык молящегося, долженствующий освятить имя Божие, или паче освятиться им, еще не очищен от празднословия, злоречия, лжи, клеветы? Что если желания наших сердец противоборствуют хотениям наших уст? Если гласы молебных пений и славословий наших возмущает нами же возносимый к небу вопль нищих (Быт. 4:10), в которых мы не прославили Бога, Судию обидящих? Какая в том польза, что мы на языке носим славу Божию, если языцы, взирая на нашу жизнь в удивлении вопрошают друг друга: где есть Бог их (Пс. 78:10)?

Сколько можешь, удержи язык твой от зла, сотвори благо (Пс. 33:14– 15) всем сердцем твоим; тогда не вотще молиться будешь, да святится имя Божие.

Да приидет Царствие Твое

вот второе прошение сынов Царствия.

Царствие Божие – царство всех веков (Пс. 144:13) и еще прежде, нежели родились веки, Бог был Царем Своей сокровенной вечности. Ныне во времени Он открывает владычество Творца и Промыслителя в царстве природы и в царстве благодати любовь Отца и Спасителя, – впрочем так, что мы видим Его токмо якоже зерцалом в гадании (1 Кор. 13:12). Наконец, оба сии царства, постепенно достигая предопределенного совершения, преобразятся в единое Царствие славы, в котором Он явится сынам Царствия лицем к лицу и будет возводить их от славы в славу. Грядущее таким образом от Бога к человекам Царствие многих в торжественном пришествии своем обыдет и оставит ошуюю: только избранные и носящие в себе внутреннее семя Царствия призваны будут наследовать уготованное им Царствие от сложения мира (Мф. 25:34). Итак, моление наше о Царствии Божием есть благоговейное желание, чтобы Бог совершил чаяние твари, откровения сынов Божиих чающей (Рим. 8:10) и нас сподобил достойно сретить сие вожделенное для всего мира событие.

Искренно ли в нас такое желание? Мы желаем Царствия Божия и знаем, что сие Царство несть от мира сего (Ин. 18:36); но не многие ли из нас в легкомысленных мечтаниях созидают здесь каждый собственное царство? Сын силы думает мечом начертать другим закон страха и умиления; мнящийся быть мудрым хочет владычествовать пером в царстве мнений; легкомысленный мечтает быть законодателем в удовольствиях и забавах; корыстолюбивый устрояет темное царство и собирает бездушных подданных в своих сокровищах. Мы желаем Царствия Божия и верим, что в него вводят узкие врата и тесный путь (Мф. 7:14), однако не часто ли, упреждая друг друга, поспешаем занять широкий путь и вступить во врата пространные? Мы любим поставлять себя одесную других, не представляя того, что по самому естественному последствию, идя таким образом навстречу Господу, мы обращаемся ошуюю Его. Мы желаем Царствия Божия и слышали, что нудится (Мф. 11:12) оно; итак, делаем ли себе какое насильствие для приобретения его, и не для того ли только молимся о нем, чтобы труд сего великого дела сложить на единого Бога?

Возревнуем о служении Богу, подобно как мы ревнуем о господствовании в мире; изыдем во сретение Царствию Божию путем креста и смирения; тогда молитва о его пришествии не будет лицемерием.

Третье прошение: да будет воля Твоя, яко на небеси, и на земли. Бог наш на небеси и на земли творит вся, елика хощет: воли бо Его кто противитися может (Рим. 9:19)? Итак, без сомнения, не умножения могущества желаем мы Всемогущему в нашей молитве. Тварь, одаренная всем, но которая видит все свое блаженство в единой воле Творца своего, молит, да Его благая воля и совершенная покорить себе ее волю несовершенную и слабую, и будет в ней и еже хотети и еже деяти (Флп. 2:13). Но что есть воля Божия на земле, яко на небеси? Ангелы суть небо; человеки суть земля; когда земнородные будут служить Богу с любовию столь пламенною, с ревностью столь неудержимою, как ангелы; тогда исполнится воля Его, яко на небеси, и на земли. Церковь верующих есть небо на земли: омраченный и заблуждающийся мир есть токмо земля; когда и погибшие овцы познают спасительный глас Пастыря и сидящие во тьме и сени смертной видят свет велий; тогда исполняется воля Отца светов, яко на небеси, и на земли.

Дух есть некоторым образом небо в человеке; плоть – земля: когда внутренней человек, соуслаждающийся закону Божию, подчинит себе закон сущий во удех (Рим. 7:22–23), а плоть останется тем, чем ей должно быть, – покорною рабынею; тогда исполнится воля Бога духов, яко на небеси, и на земли.

Много мы говорим о воле Божией, но едва ли не более помышляем об исполнении своей воли. Мы желаем видеть землю, по исполнению воли Божией, подобною небу, или самим небом, но начинаем ли сие великое превращение с самих себя? Любовь ангельская! Где ты обитаешь? Где ты действуешь, ревность благочестивая? Где почиваешь ты, кроткая преданность воле Божией? Вместо возвышения от земли к небу, от жизни христианской к ангельской, не более ли приметно в нас нисхождение от неба к земле, унижение духа пред плотью, ниспадение от благословенного Царства благодати в мятежное владычество растленной природы? Возненавидим прежде злую волю собственную и потом уже молиться будем о благой в нас воде Божией.

Три прошения молитвы Господней, о которых я сказал, слушатели, тем с большею осмотрительностью и благоговением должны быть приносимы нами Господу, что простираются от времени до вечности. Следующие за ними четыре прошения относятся более до времени; но мы должны памятовать, что благоразумное или неблагоразумное попечение о временном приобретает нам благоволение, или воздвигает на нас гнев Вечного Бога.

Хлеб наш насущный даждь нам днесь.

Сим желанием должны ограничиваться наши попечения о благах мира. Жизнь есть благо потому, что ею можно заслужить блаженную вечность; потому только благо для нас и то, что служит к сохранению жизни. Кто знает, сколько должен он сделать для вечности, тот не много имеет времени заботиться о жизни настоящей. К счастью, благий Промыслитель слагает с нас сей последний труд, как скоро мы приемлем на себя первый: ищите прежде Царствия Божия, и сия вся приложатся вам (Мф. 6:13). И посему верные чада Божии просят не у рабов, но у Отца: просят не суетных украшений и ничтожных драгоценностей, но хлеба; хлеба не вкусного, но насущного; не в житницы на лета многа, но только днесь на трапезу. Довлеет, говорят они, настоящему дневи злоба его (Мф. 4:34); почто заранее стужать попечительному Отцу о таких нуждах, которых, может быть, заутра не будет более? Но и при столь ограниченном требовании не столько помышляют они о хлебе, насыщающем тело, как о том насущном хлебе, который питает и укрепляет существенную часть человека; ибо не о хлебе единем жив будет человек, но о всяком глаголе, исходящем изо уст Божиих (Мф. 4:4). Все ли мы умеем хотя чувствовать спасительный глас слова Божия, если не обретать для оного сродную пищу? Не часто ли подавляется сей духовный глад алчностью плоти, которая требует не насыщения, но пресыщения, не одежды, но убранства, не здравия для отправления дел, но неги и бездействия? Удовлетворив себе в обыкновенных временных потребностях, мы вымышляем для себя случаи непредвидимые и нужды в будущих летах, которые никогда к нам не придут. Наконец, не довольствуясь оскорблять Бога столь излишними желаниями, мы еще оставляем Его и обращаемся с оными к сильным земли, к хитростям, к неправдам, и таким образом присовокупляем к дерзости неверие.

Будем умереннее в наших желаниях и благоразумнее в выборе потребного для нас. Одна благоразумная умеренность умеет просить хлеба у Хлеба животного (Ии. 6:35).

И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим.

Сколь многочисленны долги наши Богу! Есть долг наследственный. Наш первый праотец купил запрещенный плод ценою жизни своей и своего потомства: мы родимся должниками. Есть долги собственные. Бог невидимо нам раздает многоценные таланты, внутренние и внешние, кое-муждо противу силы его (Мф. 25:15); употребление их во благо и во славу Его есть лихва, Им требуемая, а каждое беззаконное действие, каждое порочное желание, каждый лукавый помысел исчисляются всеведением и составляют ужасное множество долгов наших. Они неоплатимы. Но какой легкий договор нам о них предлагается! Аще отпустите человекам согрешения их, отпустит и вам Отец ваш Небесный (Мф. 6:14). Для сего-то священного договора мы приводим пред Него с собою наших должников; указуем Его милосердию на наше милосердие; и если бы таким образом все до единого старались изглаждать пред очами Божиими зло, сделанное человеками, то рукописания грехов наших постепенно бы оскудевали доколе, наконец взаимные прощения всех и каждого составили бы единое всеобщее оправдание, к неизреченной славе Помилователя, к несказанному блаженству помилованных.

Не так же ли удобно, скажут, милосердию бесконечному и без условия простить погрешности и заблуждения слабых смертных, сколько бы ни были они многочисленны? Но не удобнее ли тебе простить несравненно меньшие оскорбления твоего ближнего? То истинно, что милосердие Божие бесконечно; потому-то и хочет оно, чтобы не ты один, но и все получили прощение, и, подавая его тебе, как бы просит его у тебя твоим братиям. О человеке, который живет и дышит единою милостью Господа! Если ты отвергаешь Его у тебя ходатайства за ближних твоих; как может Он приять за тебя ходатайство Сына Своего? Тогда в прошении оставления долгов наших, якоже и мы оставляем должником нашим уже заключается и осудительный на нас приговор: суд без милости не сотворшему милости (Иак. 2:13).

Не забудем, христиане, миловать прежде, нежели будем просить помилования. Блажени милостивии: яко тии помилованы будут (Мф. 5:7).

И не введи нас во искушение.

Бесполезно было бы и прощение грехов, если бы мы всегда возвращались к ним с прежнею слабостью. Но как трудно не пасть когда-либо среди непрестанной брани против плоти, мира и духа злобы! Лев рыкает; лисы коварствуют. Если мы противопоставляем лукавству прозорливость, то крепость изменяет нам; если ярости силу, то коварство нас обманывает. Нет для нас иной надежды, разве единый Победитель всех врагов наших не попустит на нас более нападений, нежели мы можем выдержать, или дарует нам столько искусства и сил, сколько нужно для совершенной победы.

И мы молимся, слушатели, о сохранении нас от искушений; но не приближаемся ли к ним сами, прежде нежели они постигают нас? Молимся, да не поработит нас плоть; но не сами ли слишком заботливо питаем и греем врага сего, и служим ему, как другу и владыке? Молимся, да не очарует нас мир; но не мы ли отверзаем ухо к его тлетворным обаяниям? Молимся, да не соблазнит нас око; но не мы ли его пригвождаем к земным прелестям? Против кого в таком случае обращается наша молитва, если не против нас самих? Кийждо искушается от своей похоти влеком и прельщаем (Иак. 1:14). От нас зависит не идти навстречу искушениям: молитвою отвращать должно те, которые против воли нашей с нами сретаются.

Но избави нас от лукавого.

Есть, наконец, некоторый род зла в поврежденной природе, которое находится не столько во внутреннем существе вещей, сколько во мнении, в действии токмо наружном и преходящем ощущении. Оно не всегда есть бич карающего Правосудия; но часто поражающий жезл любви, горькое врачевство, и, так сказать, благо несозревшее. Убожество, болезнь, печаль, унижение, гонения суть зло разве тогда, когда мы виновны в них; но немощная природа содрогается при одном виде страдания. И сколь велико снисхождение Отца Небесного, Который позволяет нам просить Его, да успокоит нас от сих призраков зла; да ускорит рассеять и сии легкие тени, пробегающие по юдоли жизни!

Но тем дерзновеннее и неблагодарнее мы, когда употребляем во зло толикое снисхождение. Сколь многие вопиют к Богу на несчастия, которые суть дело их собственных рук. Тот, который неумеренностью сокрушил крепость свою, приходит жаловаться на свои немощи; тот призывает суд Божий на оскорбляющих его, кто сам осуждается пред ними своею совестью; тот окаявает свою нищету, кто привлек ее расточительностью. Просить ли таковым избавления от лукавого, или лучше благодарить Промысл за предстоящее обличение и внушаемое исправление лукавого сердца?

Будем, слушатели, с радостью сносить наказание, когда мы виновны; когда невинны, без нетерпеливости молиться об избавлении от бедствия. Весть Отец наш Небесный, ихже требуем (Мф. 6:32).

«Воскресное чтение» Ст. 14. Аще отпушаете человеком согрешения их, отпустит и вам Отец ваш Небесный. Итак, величайшее для нас благо – отпущение грехов наших – Отец Небесный положил, так сказать, в собственные наши руки: прощай ближним твоим согрешения их пред тобою – Господь простит и твои согрешения пред Ним; не отпустишь другим – не отпустится и тебе. Почему так?

1) Потому, что Царство Божие есть царство любви и мира, единодушия и союза братского: может ли быть принят в него человек гневливый и раздражительный, мстительный и злопамятный? Такому приличное место, очевидно, только в аде!

2) Потому, что с правосудием Божиим примирил нас Господь наш Иисус Христос Своими страданиями и крестною смертию; а между нами и ближними нашими нет ходатая и посредника; нам должно мириться самим, пока мы на пути жизни, в противном случае соперник наш предаст нас Судии, а Судия отдаст нас слуге, который всадит нас в темницу.

3) Потому, что за все грехи ближнего нашего, следовательно, и за грех оскорбления, коим согрешил он пред нами, пролита святейшая Кровь Сына Божия: не простить ближнему согрешения его ради сей величайшей жертвы, ради которой Сам Отец Небесный прощает нам все согрешения наши, значило бы вновь распинать Сына Божия.

4) Потому, что непримирительность есть исчадие гордости и ясное свидетельство того, что в нас обитает и над нами властвует сей диавольский грех. Как же простит нам Отец Небесный грехи наши, если мы не хотим извергнуть из сердца своего исконного зла, за которое и прародители наши изгнаны из рая? Но чем же лучше всего могли бы мы доказать, что мы отверглись самолюбия и не питаем в себе гордости, как не прощением обид, как не отпущением ближним нашим согрешений их?

5) Потому, что Бог отпускает грехи только кающимся, а не нераскаянным (по той причине, что, сотворив нас свободными, не отъемлет Своего дара – призывает, а не принуждает идти в Свое Царство); но не может быть истинного покаяния без полного самоотвержения; а где же наше самоотвержение, когда не хотим простить брату нашему оскорбления?

6) Потому, что в Царстве Божием могут быть только сыны Божии, которых свойство отличительное – быть милосердыми, якоже Отец наш Небесный милосерд есть, прощать другим не седмь только крат, но семдесят крат седмерицею.

Аще отпущаете человеком согрешения их, отпустит и вам Отец ваш Небесный: аще ли не отпущаете человеком согрешения их, ни Отец ваш отпустит вам согрешений ваших.

«Православный собеседник», 1856

Ст. 16. Егда же поститеся, не будите, якоже лицемеры сетующе: помрачают бо лица своя, яко да явятся человеком постящеся: аминь глаголю вам, яко восприемлют мзду свою. 17. Ты же постяся помажи главу твою и лице твое умый: 18. яко да не явишися человеком постяся, но Отцу твоему, Иже в тайне, и 0тец твой, видяй в тайне, воздаст тебе яве.

К милостыне и молитве Господь присовокупляет пост, который составляет одно из важнейших средств к победе над диаволом и плотию. Пост есть жертва, которую мы приносим Богу своим телом, и объемлет собою все телесные подвиги и дела покаяния. Посему все то, что Спаситель говорит о посте, относится и к прочим внешним делам благочестия. Иисус Христос запрещает искусственное, намеренное уныние, но не печаль сердца, сокрушенного скорбью о грехах; поелику сия скорбь не может не сопровождать истинного покаяния и поста. Когда Господь говорит, что должно помазывать главу и умывать лице, то слова сии могли иметь буквальный смысл для современников Его; ибо в Палестине был обычай помазывать главу как для предохранения от солнечного зноя, иссушавшего тело, так и для чистоты. Сие полезное обыкновение оставляли фарисеи во время поста, чтобы пренебрежением наружной опрятности и притворным принятием пасмурного вида дать заметить свою подвижническую строгость и тем заставить других взирать на себя как на людей святых. Вопреки сему лицемерному благочестию Иисус Христос заповедует не изменять ничего в обыкновенном образе жизни. Так как и мы прилагаем старание о наружной чистоте, а в известные дни даже делаем выбор в одежде, то заповедь Господа должно принимать в буквальном смысле и по отношению к нам, то есть и мы не должны во дни поста оставлять в пренебрежении своей наружности и делать намеренно свое лице печальным и истощенным. Вообще заповедь Спасителя имеет тот смысл, что в покаянии и умерщвлении тела не должно стараться делать себя заметным людям. «Христос, – говорит святой Иоанн Златоуст, – заповедует нам помазывать голову не с тем, чтобы мы непременно делали сие, но чтобы тщательно старались скрывать свои подвиги».

При сих словах, говорит тот же великий святитель, прилично нам тяжко возстенать и горько восплакать. Мы не только подражаем лицемерам, но и превзошли их. Я знаю, знаю многих, которые не только, когда постятся, обнаруживают это пред людьми, но и совсем не постясь – принимают на себя лица постящихся и в извинение представляют то, что хуже самого греха. Я делаю это, говорят они, для того, чтобы мне не соблазнить других. Но что ты говоришь? Поститься тебе повелевает закон Божий, а ты ссылаешься на соблазн? И ужели думаешь, что, исполняя сей закон, ты соблазняешь, а нарушая оный, не делаешь соблазна? Что может быть хуже сего извинения? Ты хочешь быть хуже лицемеров, вдвойне лицемеришь и вымышляешь крайнее нечестие. Ужели не приводит тебя в стыд выразительность изречения Спасителя? Он не сказал, что они только лицемерят, но, желая сильнее обличить их, сказал: помрачают бо лица своя, то есть портят, искажают их. С другой стороны, Спаситель отклоняет Своих слушателей от подражания лицемерам и самою легкостью предписываемой им заповеди. Ибо Он не заповедует долгого поста, не предписывает много поститься, но только предостерегает, дабы нам не лишиться венца за оный. Итак, то, что есть тяжкого в посте, лежит и на нас, и на лицемерах, ибо и они постятся. А самое легкое дело, то есть трудиться с тем, чтобы не потерять награды, составляет Мою заповедь, говорит Спаситель. Таким образом, Он нимало не увеличивает для нас трудов, но только ограждает безопасностью награды, не желая, чтобы мы отходили не увенчанными подобно лицемерам.

«Если же и для суетной славы, – учит тот же святой вселенский учитель, – казаться бледным значит портить лице, то что сказать о белилах и румянах, которыми женщины портят лица свои на пагубу юношам сладострастным? В первом случае делают вред только сами себе самим, а в последнем и себе, и тем, которые смотрят на них. Бегите и другой язвы с возможным усилием!»

«Под елеем, – говорит блаженный Феофилакт, – разумеется также и милостыня, а под главою нашею – Христос, Которого должно умащать милостынями. А лицо умывать значит также душу очищать и чувства омывать слезами».

Влияние сердечной привязанности на жизнь и характер человека. (Мф. 6:21)

Ф. Надеждин.

«Духовная беседа», 1859

Наше сердце там, где предмет нашей любви и привязанности, или, как говорит Евангелие, идеже есть сокровище ваше, ту

будет и сердце ваше (Мф. 6:21). Но где наше сердце со своим сокровищем, не там ли и вся наша душа? Так, чем живет сердце, исходище (Притч. 4:23), источник нашей жизни, тем живет и весь человек, около того сосредоточивается вся его жизнь и деятельность.

Неудивительно, если от таких или других свойств предмета, особенно любимого нами, и вся наша жизнь и деятельность принимает такой или иной характер. Чем возвышеннее и благороднее предмет нашей сердечной привязанности, чем способнее он возбуждать и питать в нашем сердце истинно христианские чувства и желания; тем скорее можно ожидать от человека характера благородного и высокого, деятельности благотворной и общеполезной. И наоборот, чем ничтожнее и мелочнее предмет нашей любви, чем менее привязанность к нему сообразна с требованиями закона евангельского и совести, тем ничтожнее и мелочнее характер человека, тем более бесполезна или положительно вредна его жизнь и деятельность. Это – постоянный и неизменный закон духовно-нравственной жизни человека везде, где только сердечная привязанность к предмету искренна, нелицемерна.

Человеческая жизнь представляет много примеров, которые могут служить самыми очевидными доказательствами этой истины.

Так, один из самых поразительных примеров подобного рода представляет нам жизнь людей, сердце которых привязано к земным сокровищам. Если любовь к этим сокровищам поглощает все чувства сердца, все желания и помышления человека и развивается до крайней жадности, до отвратительной скупости, то человек ради своего мертвого и бездушного сокровища умирает для всего живущего и чувствующего. Его сердце делается бесчувственным и хладным ко всем воплям и мольбам несчастных. Эта жестокость, эта холодность и безжизненность сердца скупых выражаются и во всех отношениях их к ближним и во всей обстановке их жизни.

Угрюмость и холодность и недоступность во взгляде и лице, почти постоянная суровость в разговоре и в обращении с другими, боязливая мнительность, подозрительность и осторожность даже в присутствии таких людей, честность и прямодушие которых всем известны, желание постоянно жить в отдалении от других людей и других удалять от себя – вот свойства, которые более или менее, смотря по степени развития страсти, определяют характер скупых. Вся обстановка их домашней жизни – одежда, утварь, множество различных, нужных и ненужных вещей – все это, сберегаемое ими в течение многих лет, покрытое пылью, снедаемое молью и ржавчиной, устарелое и истлевшее, полуразрушенное, не веет ли могильным холодом, не показывает ли, что скупые заживо отреклись от жизни, отказались от всех, даже самых невинных потребностей и удовольствий жизни? Так мертвое и бездушное сокровище сердца передает свои свойства и сердцу, и характеру, и всей жизни человека! Конечно, привязанность к земным сокровищам не всегда развивается до такой степени, не всегда является в виде крайней, отвратительной скупости. Но если она есть первая и главная привязанность сердца, то, в каком бы виде ни являлась, до какой бы степени ни доходила, она всегда более или менее убивает в сердце человека любовь и сочувствие к ближним, делает его своекорыстным, помышляющим только о своих выгодах и удовольствиях, но холодным и равнодушным к несчастиям и страданиям других.

Посмотрите при свете здравого рассудка и особенно при свете Евангелия на другие сердечные привязанности, которые являются в форме изящной и прекрасной, основаны на требованиях мнимого просвещения, цивилизации, современного вкуса и общественного благоприличия. И здесь вы приметите, как эти привязанности, не подчиненные высшим и благороднейшим требованиям человеческого сердца, гибельно действуют на характер и жизнь человека, как ужасно расстраивают его отношения к ближним, как незаметно влекут его к погибели, скрывая от него самого ближним, как незаметно влекут его к погибели, скрывая от него самого безобразное под видом прекрасного, ничтожное и низкое под маскою великого и высокого.

В наше время многие имеют страсть одеваться изящно, новомодно. И как, по видимости, извинительно это пристрастие именно потому, что уже слишком обыкновенно, что день ото дня более и более оно распространяется между людьми! Как не следовать обыкновению почти всеобщему, почти превратившемуся в закон общежития? Многие так и думают – и все свое сердце, все помышления, всю жизнь отдают в жертву страсти к нарядам и убранствам, повинуются ее требованиям в такой же мере, в какой бы следовало повиноваться только требованиям благоразумия, совести и закона. Удивительно ли, если эти люди, постоянно занятые мыслями о модах, которые постоянно изменяются, очень часто меняют свои мысли, чувства, взгляды, убеждения и делаются в характере своем капризными и непостоянными? Обратитесь к опыту и присмотритесь внимательнее к быту, например, женщины, пристрастной в нарядам и уборам. В такой же мере, в какой нищего гнетет забота о дневном пропитании, сердце этой женщины угнетает забота о том, как бы одеться лучше, как бы своей одеждой обратить на себя общее внимание. Может ли быть что-нибудь мелочнее и ничтожнее подобной заботы? Но вот ей удалось одеться, по ее мнению, лучше и новомоднее всех своих соперниц – и тогда в ее сердце пробуждается иное чувство, чувство тщеславия! Переполнив сердце, это чувство часто изливается и наружу – является в гордом и высокомерном взгляде, которым поражают соперниц.Но и этим, как показывает опыт жизни, дело не всегда кончается: ко взгляду нередко присоединяется и язвительное слово то в виде тонкого, но едкого намека, когда говорят в присутствии соперниц, то в виде насмешек явных, суждений самых оскорбительных, часто от одежды доходящих до нравственных недостатков, когда говорят заочно.

За насмешки, в свою очередь, платят насмешкой; тщеславие отражают тщеславием; презрение – презрением; сказанное лукавым намеком так же ясно, как сказанное прямо, и сказанное заочно очень редко сохраняется в тайне, но, переходя из уст в уста, доходит до тех, о которых сказано. И вот зло, порожденное пристрастием к модной, нарядной одежде, растет день ото дня более и более. Нередко самые нежнейшие чувства, самые священные обязанности приносятся в жертву этому ничтожному, но изящному идолу! Что, например, священнее и ненарушимее любви супружеской? Но женщина, сердце которой предано модным нарядам и убранствам, часто жертвует для них и любовыо к супругу, по крайней мере настолько ценит его любовь к себе, насколько она служит средством к удовлетворению любви к нарядам. Она платит за нежность нежностью, за ласки – ласками только тогда, когда супруг удовлетворяет ее пристрастию к нарядам. Но ее чело покрывается облаком печали, взор делается угрюмым и мрачным, из уст слышатся упреки в холодности и равнодушии, когда супруг не хочет или не может удовлетворить ее прихотям, слишком безумным и разорительным… Отсюда сколько неприятностей и огорчений семейных! Но вот супруг ищет средств удовлетворить недовольную супругу и, как часто в подобных случаях, не находя средств законных, прибегает к незаконным, жертвует долгом и совестью, низвращает правду и суд, оправдывая виновных, осуждая невинных! Сколько зла для общества! Сколько плача и слез для несчастных! А сколько огорчений для супруга от насмешек, на которые он не смеет отвечать, от обличений, которых не может отражать, от упреков совести, часто заглушаемых, но никогда не заглушимых!.. После любви и привязанности супружеской самая нежнейшая и сильнейшая привязанность, которую сама природа возбуждает в сердце женщины, это привязанность к детям, любовь материнская… Но, как несомненно доказывает опыт жизни, и эта священная привязанность часто приносится в жертву страсти к модам и убранствам! И есть ли время женщине, пристрастной к нарядам и уборам, думать о детях, когда она весь день думает о собраниях, где любит блистать этими нарядами, а потом, изнеможенная и усталая, покоится до другого вечера, в который делается то же? Не так же ли действуют и все другие привязанности нашего ветхого человека? Не простирают ли они своего гибельного влияния на характер, жизнь и деятельность людей?

Вот человек, сердце которого привязано к удовольствиям самым чувственным и грубым: он любит шумные пиршества и собрания; он ищет своего утешения в вине, своего веселия в обществе людей развратных. Что же удивительного, если в его характере и поведении более или менее обнаруживается его сердечная склонность? Что удивительного, если в его мыслях – крайняя рассеянность и беспорядок, в его воображении – образы нечистой похоти, в его словах – соблазнительная двусмысленность, в его взорах, лице, походке, телодвижениях, во всем обращении – крайняя вольность и бесстыдство? Иначе и быть не может: яд разврата, отравив сердце, из сердца проникает в помыслы, в слова и дела человека!

Вот человек, сердце которого пленилось поверхностным, ничтожным блеском земной славы: он желает во что бы то ни стало, каким бы то ни было путем, добиться наград, почестей и отличий. Неудивительно, если он и своих ближних ценит и уважает в той мере, в какой они содействуют достижению его цели. Лукавство, хитрость, двоедушие управляют его жизнью и делами, если под маскою почтения и уважения, светских благоприличий, вежливости и приветливости он строит козни своим ближним. Честолюбец унижается до крайнего раболепства пред теми, которые могут возвысить его, осыпать почестями и отличиями, для их прихотей он жертвует совестью и законом, по их приказанию теснит и угнетает своих ближних, разрушая все преграды на пути к своей цели, он сталкивает с места других, более его достойных и способных. И это все нисколько не удивительно: наше сердце по самой природе своей таково, что для предмета своей искренней и глубокой привязанности готово жертвовать и ближними, коль скоро они идут вопреки этой привязанности…

Но от привязанностей грубых и чувственных, или тонких, но мелких и ничтожных, односторонних и своекорыстных, обратимся к той привязанности сердца, которая и по самому предмету своему должна быть возвышенна и благородна, и по своему влиянию на характер, жизнь и деятельность человека благотворна и общеполезна. Есть люди, которые все свое сердце, все помышления, всю жизнь отдают науке, посвящают на изыскание истины. Что может быть возвышеннее и благороднее подобной привязанности? Что общеполезнее и благотворнее жизни, посвященной на изыскание и распространение истины, в которой так многие нуждаются? И здесь скорее всего, кажется, можно бы ожидать характера возвышенного и благородного, чуждого всякой уклончивости и лукавства – деятельности сколько благотворной, столько же достойной человека. Подлинно сердечная привязанность к науке, жажда знаний достойны полного уважения!

Но если эта привязанность не подчиняется другой, высшей привязанности сердца человеческого, если в изыскании истины понимают истину по-своему, ищут ее только в своих мнениях и убеждениях, предположениях и соображениях, – тогда и эта сама по себе благородная привязанность сердца может сделаться источником многих раздоров и разделений, вражды и неудовольствий, источником действий своекорыстных, крайне унизительных для человека и разрушительных для благоденствия общественного, тем более разрушительных, чем более наука дает средств представлять их благородными, высокими и общеполезными.

Но где найти высшую привязанность? Где найти предмет, вполне достойный нашей любви и притом столь высокий и благородный, чтобы истинная и полная привязанность к нему исключала даже возможность ничтожества и низости в характере и деятельности человека? Где найти предмет, который бы, овладев нашим сердцем, пленив его любовью к себе, от себя самого дал нашему сердцу свойства истинно прекрасные, нашему характеру и всей деятельности истинное величие и достоинство? В вере, только в вере можно найти столь драгоценное сокровище сердца, но не во всякой вере; потому что и вера, если только она произошла от людей, от их заблуждений и мудрований, может крайне развращать сердце и растлевать всю жизнь человека. Только в вере, данной нам Самим Богом и Единородным Сыном Божиим Господом Иисусом Христом, только в вере христианской можно найти предмет, вполне достойный нашей любви.

Что же говорит нам вера? Возлюбиши Господа Бога твоего всем сердцем твоим (Мк. 12:30) – так, как Он Сам требует в Своем святом законе, в Своем откровении человечеству. Вот привязанность сердца, вполне достойная христианина!

Эта привязанность не исключает вовсе, не уничтожает других сердечных привязанностей; но, подчиняя их себе, облагораживает и возвышает их, дает им направление истинно полезное и благотворное. И любящие Бога, как и все люди, часто пользуются благами земными – богатством, почестями, отличиями, невинными удовольствиями и удобствами жизни, и учреждения не принесут никакой существенной пользы. Ибо не из убеждений разума, большею частью приобретаемых и наживаемых извне, принимаемых и отвергаемых сообразно с такими или иными расположениями сердца, не из случайной обстановки внешней жизни, из ее улучшений и усовершенствований, а из самого человека – из его сердца, из того сокровища, к которому привязано его сердце, возникает со своим характером и плодами жизнь и деятельность человека. От сердца, исходища живота – от сердца бо исходят помышления (Мф. 15:19); благий человек от благого

сокровища сердца своего износит благое: и злый человек от злого сокровища сердца своего износит злое (Лк. 6:45) во все свои желания и помышления, во все слова и дела, во все отношения к своим ближним.

Об истинном просвещении ума и беспристрастии к земным стяжаниям (Мф. 6:22–33)

«Воскресное чтение», 1825

Светильник телу есть око: аще убо будет око твое просто, все тело твое светло будет: аще ли око твое лукаво будет, все тело твое темно будет (ст. 22–23). Пред этим Спаситель дал Своим слушателям урок – искать себе сокровищ не земных, а небесных, и по сему случаю заметил: идеже есть сокровище ваше, ту будет и сердце ваше (ст. 21). А потом прибавляет: светильник телу есть око, и т.д. Как то замечание относится ко внутренней жизни сердца нашего, так, очевидно, и эти последние слова нужно понимать в применении ко внутреннему состоянию души. Око души, светильник ее есть разум или разумное сознание человека; и как чувственный глаз имеет великое значение для тела нашего, потому что чрез него дается телу свет, так и разум наш служит внутренним орудием просвещения души. У кого испорчен глаз, тот видит предметы неправильно; у кого совсем закрыт, тот не видит вовсе ни себя, ни других, и даже ходя среди ясного дня, весь остается во тьме. Так, если у кого и разум омрачен, то, обращаясь среди светлых указаний истины, он имеет ошибочные представления о вещах, или и вовсе не видит истины, и ум его, и вся душа остаются во тьме. В роде человеческом давно сознана потребность истинного просвещения ума, и мудрость человеческая дорожит чистотою и светлостью разумного сознания: приведенные слова Евангелия могут показать нам, что и Спаситель отдает цену этому предмету. Аще убо свет, иже в тебе, тьма есть, продолжает Он, то тьма кольми (ст. 23)! Если, говорит, свет, находящийся в тебе, сделается тьмою, то что сказать о самой тьме – о всей то есть душе, которая освещается уже при посредстве разума? Это служит для нас побуждением заботиться о просвещении ума своего; но и в то время, когда мы трудимся над развитием разумного сознания своего и утешаемся успехами ума, нам нужно каждый раз и еще больше иметь в виду замечание Спасителя. Что если самый свет образования, которым мы гордимся, на приобретение которого употребляем столько времени и сил, окажется под конец тьмою? А следуя евангельскому показанию, должны мы заключать, что подобное явление возможно. В настоящем нашем положении для нас дарован чистый и невозмущаемый источник умственного просвещения – в слове Божественного Откровения: в его-то указаниях при возбуждении от Духа истины ум наш должен почерпать себе начала истинного здравомыслия и, пользуясь усердно ими, изощрять и укреплять свод взор; сюда же нужно направлять нам и естественные средства умственного образования, которые во всяком случае имеют свою важность в глазах человека благомыслящего. Для желающих «вести христианскую жизнь в совершенстве», скажем словами святого Макария Великого, настоит потребность «позаботиться прежде всего о смысле и рассудке души»; и нужно это потому, что при всей даже скудости естественного света своего, при всем богатстве благодатных озарений свыше, ум остается здесь в известной степени необходимым органом внутреннего просвещения души от Бога и естественным посредником между силами ее и истиною Божиею. Теперь чтоб нам успешно при его посредстве можно было усвоять себе ее внушения, нужно, чтобы сам он с чистотою и обильно озарился светом ее. А взор его может сделаться лукавым, то есть худым, когда вместо истины действительной, которая ему дается, будет нам передавать неверные и самодельные представления о ней, как бывает у больного глаза; может и вовсе сделаться невидящим, когда упорно станет закрываться от живых ее впечатлений.

Но чтобы ум наш мог наверное избегать всех этих недостатков и приобрести себе живую восприимчивость к внушениям небесной истины, для этого нужно прежде очищать его от страстных помыслов, потому что страсти и пороки – вот первое помрачение ума. Нужно чтобы светлый взгляд его у нас выразился прежде всего в чистых и возвышенных стремлениях сердца, которое всегда находится в тесной связи с нашими убеждениями, иначе здесь-то угрожает уму нашему опасность – завести себя в тьму неисходную. «Если разумное сознание, которое есть свет души, – говорит блаженный Иероним, – затемнено в тебе душевными пороками, то как мрачна должна быть в тебе самая тьма!» Нужно, чтоб это разумное сознание обнаружило себя по возможности в здравом и основательном различении добра и святых наклонностей от греха и греховных пожеланий: нравственное практическое здравомыслие – вот необходимое условие для ценности и чистоты ума, во всей его разумной целости. Говоря об этом здесь, мы хотим указать на то, что и в Евангелии высказывается то же самое. Когда Спаситель учит нас обращать сердца свои к небесным благам, а вслед за этим непосредственно внушает нам заботиться о чистоте взглядов своих, то не напрасно, без сомнения, то и другое поставляет Он в ряду одно с другим. А еще прежде, в ином месте, Он и прямо чистоте сердечной усвояет видение Бога, которое и составляет венец умственного совершенства: блажени чистии сердцем, говорит Он, яко тии Бога узрят (Мф. 5:8). Следовательно, когда сердце человека отделилось от земных нечистых пожеланий, это значит, что и умственное око его чисто. Но этого мало: далее Спаситель снова обращается к учению о беспристрастии к земным стяжаниям, о котором начата была речь у Него прежде. Никтоже может двема господинома работати: либо единого возлюбит, а другого возненавидит: или единого держится, о друзем же не радити начнет: не можете Богу работами и мамоне (ст. 24). Слово «мамона» означает богатство; так назывался у сириян бог богатства. Человек не может работать Богу и мамоне совместно, потому что служение тому и служение другому не примиряется одно с другим: одно для неба, а другое для земли; одно обращается на пользу души, а другое лишь к выгодам тела и во вред душе. Здесь-то, в благоразумном выборе между ними, в предпочтении Бога и небесных благ богатству, предстоит христианину случай обнаружить свое здравомыслие и показать, что светильник ума его не помрачился.

Человеческая привязанность к богатству может находить для себя благовидное основание в потребностях телесной жизни нашей, для обеспечения которых самим же нам приходится выискивать и средства. Поэтому Спаситель обращает Свое слово к этому предмету и здесь же в самом основании подрывает нашу неразумную привязанность к вещественным приобретениям. Сего ради глаголю вам: не пецытеся душею вашею, что ясте, или что пиете: ни телом вашим, во что облечетеся. Не душа ли больши есть пищи, и тело одежди? Воззрите на птицы небесныя, яко ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы, и Отец ваш Небесный питает их. Не вы ли паче лучши их есте? Кто же от вас пекийся может приложити возрасту своему локоть един? (ст. 25–27). Так Он в самых даже крайних нуждах ограничивает нашу любовь к приобретениям; после этого для нее не остается уже более благовидного предлога. Что же? Ужели дело клонится к тому, чтобы оставили мы всякие заботы о земной собственности, даже те, к которым вызывает вопиющая потребность? Да, мы знаем славных подвижников благочестия, которые с наглядною буквальностью осуществляли в своей жизни заповедь Христову, отказываясь от всякой собственности, не думая сегодня о том, что будут есть завтра, где преклонят голову свою, а питаясь чем Бог послал и укрываясь где попало; и Бог видимо являл им следы промысла Своего – многим посылал даже чудесным образом в пустыне пищу чрез ангелов. Вера не будет никогда обманута в ожидании того, что ей обещано: водясь именно таким соображением, один из приснопамятных отцов древности (Александр, основатель обители неусыпающих при Евфрате) решился с буквальною точностью применить к делу слова Христовы, и Бог не оставлял его. Были и другие образцы, подобные ему. Но спрашивается: можно ли же совсем так бросить попечение о земном, когда чрез это расстроился бы правильный порядок общежития, были бы уничтожены общеполезные труды промышленности, которыми сближаемся мы и на пути образования? Правда, указанный пример святых подвижников не есть пример всеобщий: то были чрезвычайные проявления веры. Только утверждая это, мы, кажется, должны не ту назвать здесь главную причину, о которой мы сейчас упомянули, а другую. Мы не знаем .еще, что сталось бы с земною нашей жизнью, если бы вдруг пришли все в такой возраст веры, что отказались бы решительно от всех житейских попечений ради Христа и Евангелия: ведь нам не следует же упускать того из виду, что наступит некогда такое состояние, когда все достойные участники спасения будут жить, яко Ангелы Божии на небеси (Мф. 22:30). А лучше спросим вот о чем: все ли мы теперь способны к таковой вере в Промысл Божий, какая обнаруживалась иногда у тех святых избранников? Тут скрывается причина поважнее первой; вследствие ее и та получает законную свою силу; обе же они, в соединении одна с другою, побуждают нас искать в словах Христовых более снисходительного применения их к жизни, которое могло бы быть для всех доступно, а вместе и для всех уже составлять прямую обязанность. И действительно, они имеют применение ко всем нам. Заметим, что Спаситель не освобождает нас от честного труда на пользу внешней жизни и не благословляет нас отдаваться лени и бездействию в праздном ожидании пособий Промысла. Нет, что сказано Адаму: в поте лица твоего снеси хлеб твой (Быт. 3:10), то остается неизменным законом и для нас, доколе мы живем здесь. И святые отшельники, бросая все мирское, тем не менее трудились в своем удалении от людей и даже другим нередко помогали трудом рук своих. Но Христос говорит нам: не пецытеся, то есть не дозволяйте себе лишних беспокойств, не суетитесь. «Трудиться мы должны, – говорит тот же приведенный нами учитель Церкви, – но беспокоиться не должны». Что мы имеем право так объяснять слова евангельские, это можем вывести и из последующих слов: Кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть! Очевидно, здесь устраняются от нас те именно заботы, которые несовместимы с нашей ограниченностью и должны быть предоставлены уже самому Промыслу. Неумеренная суетливость относительно внешних условий жизни действительно бывает у нас часто, и даже во многих случаях мешает делу, вместо того чтобы помогать ему, потому что нарушает спокойное равновесие трудящихся сил. Но и при более спокойном труде она может обнаруживать себя не менее сильным образом: человек до такой степени вдается иногда в житейские спекуляции или вообще бывает занят внешними удобствами жизни, что как будто у него, кроме физических потребностей, нет больше никаких, и как будто он сам вечно остается единственным попечителем своего существования. Он забывает, что кроме нужд физических есть нужды духовные, которым он обязан еще больше уделять внимания, и что над ним еще есть общий Попечитель и Правитель человеческой судьбы, Которому единственно принадлежит окончательное распределение средств жизни между нами и устройство ее, окончательное препобеждение всех трудностей ее, обеспечение всех случайностей ее. При всей обязательности честного труда в жизни много здесь у нас останется такого, чего мы сами наперед не можем с верностью определить или устроить собственными силами и что находится в руках верховного Владыки всех, так же как в Его руках ежеминутно состоит и самое существование души нашей и тела. А это последнее обстоятельство служит у нас и постоянным обеспечением для надежды на Промысл Божий; на это нам указываете и Христос: не душа ли больше есть пищи, и тело одежды? То есть, если Бог нам даровал душу и тело, в которых обнаружено и такое богатство жизни, тем более Он не затруднится помогать нам во второстепенных, внешних средствах жизни. Пусть только явится в нас эта крепкая уверенность в Промысле Божием и обратится в постоянный навык души; тогда мы сами каждый раз узнаем без труда, где нужно будет нам употребить собственные усилия, где должно отдаться непосредственно на волю Божию. Главное – мы не вправе отрицать, что следы ее промыслительных действий в судьбе нашей несомненны: то же самое мы замечаем и в окружающей нас видимой природе. Это последнее нам и Спаситель поставляет на вид, когда указывает на птиц небесных, а потом на полевые лилии, о которых Бог заботится так, как мы сами о себе никогда не в силах позаботиться.

Общее же заключение евангельского чтения такое: ищите прежде Царствия Божия и правды его, и сия вся приложатся вам

(ст. 33). То есть нужно держаться такого правила, чтоб не внешнее благоденствие жизни, а Царство Божие с его святынею и правдою составляло нашу прямую и неотлучную задачу в жизни, тогда Сам Бог, Которому всегда приятно помогать нам в этом деле, не лишит нас ни малейшего из даров земных, если только он окажется пригодным для главной цели нашей.

Против роскоши в одежде и убранстве (Мф. 6:28–29).

Свт. Филарет, митрополит Московский.

Слово в Неделю 3-ю по Пятидесятнице

О одежде что печетеся? Смотрите крин сельных, како растут: не труждаются, ни прядут. Глаголю же вам, яко ни Соломон во всей славе своей облечеся, яко един от сих.

Что такое одежда? В порядке естественном – средство для защищения человеческого тела от разрушительного действия стихий; в порядке нравственности – защита стыдливости: в порядке гражданском – искусственное прикрытие членов тела, приспособленное к отправлению того или другого звания общественного, и вместе отличительный знак званий и степеней в них поставленных. Из сих понятий тотчас можно усмотреть, что попечениями об одежде должны управлять необходимость, скромность, постоянство.

Бог некоторым образом освятил то, что есть в одежде простейшегои вместе необходимейшего. И сотвори Господь Бог Адаму и жене его ризы кожаны: и облече их (Быт. 3:21). Но чрез сие самое осуждается безрассудная заботливость об украшении тела. Если вещество по наставлению Самого Бога, употребленное для составлена одеяния, была кожа, то для чего некоторые или несчастными, или презренными представляют себе тех, которые носят простой лен и грубую волну? Для чего нам неприятно, если не на нас прядет шелковичный червь, не для нас земля рождает злато и море – перлы? К чему столь детские прихоти? Чего вам лучше и благолепнее той одежды, которую для нас готовить Сам Бог! Р1бо молено сказать, что Он и для каждого из нас, как для Адама и его жены, творит потребные ризы. В какой стране мира Он предопределяет нам произойти на свет, в той же и производит все, что, по качеству сея страны, потребно для нашего тела; и для снискания того, что необходимо потребно, почти всегда довольно средств влагает в руки наши Его премудрый Промысл. Для чего же мы еще нередко желаем, чтобы одежда наша превышала не только требование необходимости, но и приличие нашего состояния? Для чего мы иногда недовольны нашими украшениями потому только, что оные не похищены у отдаленнейших братии наших? Посмотрите – так премудрость Божия постыжает не только суетные попечения о излишнем, но и о потребном излишнего; посмотрите на полевые цветы, как они растут; не прядут и не трудятся; а вы, маловеры, мучите себя по произволу изыскиваемыми заботами о вашем одеянии, как будто Провидение меньше занимается вами, нежели былием, ныне цветущим, а завтра увядающим; и будто оно забыло произвести близ вас потребное для вас!

Если вы, смотря на полевые цветы, не обретаете в себе мудрости пчел, дабы собрать с них тонкий, духовный мед; если зрелище природы не приносит вам наставления, которое бы обратилось в вас в силу и жизнь, – изберите себе другое, высшее зрелище; возвысьте дух «ваш, и воззрите не на образ и тень истины, но на самое лице ее, на красоту несозданную, на цвет совершенства – воззрите, члены тела Христова, на Главу свою, – и всмотритесь пристально, пристанут ли ей любимые ваши украшения. Какая несообразность! Глава в яслях, на соломе, а члены хотят почивать на своих седалищах и утопать в одрах своих! Глава в уничижений в нищете, а члены только и помышляют о богатстве и великолепии! Глава орошается кровавым потом, а члены умащаются и обливаются благовониями! Со Главы падают слезы, а члены жемчуг осеняет! Глава в тернии, а члены в розах! Глава багреет от истекшей крови и смертною объемлется бледностью, а члены лукавым искусством дополняют у себя недостаток естественной живости и, думая сами себе дать красоту, в которой природа им отказала, превращают живой образ человеческий в изображение художественное! Глава то в наготе, то в одежде поругания, а члены любят покоиться под серебряным виссоном, под златым руном, или, вместо наготы Распятого, с презрением стыда и скромности, вымышляют себе одежду которая бы не столько покрывала, как обнажала!

Но неужели все должны отвергнуть всякое благолепие и облечься в рубища! Нет, совопросники, мудрые еже творити злая, благо же творити не познавшие (Иер. 4:22)! Никто сего не требует. Божественный Учитель наш обличает только попечения об одежде, и особенно излишние, суетные, пристрастные. О одежди что печетеся? Впрочем известно, что и Сам Он (без сомнения, дабы не лишить утешения и награды людей, служивших Его телесным потребностям) носил драгоценный нешвейный хитон, который пожалели раздрать разделявшие ризы Его. Есть род и степень благодеяния и даже великолепия в одежде, который назначает не пристрастие, но благоприличие, не суетность, но состояние, не тщеславие, но долг и обязанность. Но попечения без конца, пышность без меры, расточение без цели, ежедневные перемены уборов потому только, что есть люди, которые имеют низость заниматься изобретениями сего рода, и что слишком много таких, которые имеют рабскую низость подралжать сим детским изобретениям – невероятная безрассудность! Безрассудность тем более нелепая, что, без сомнения, многие виновные в ней признают ее, и однако не престают вновь делаться виновными в ней! И пусть бы оставалась она безрассудностью: бедственно то, что ею порождаются и питаются беззакония. Посмотрим, например, как иногда на торжище без внимания проходят мимо нищего, просящего мелкой монеты на хлеб насущный, и тысячи отдают за ненужное украшение. Кто дерзнет сказать, что тут не нарушена любовь к ближнему? Кто же не видит из этого и многих других примеров, как легко извиняемая миром суетность может сделать человека повинным пред обеими скрижалями закона Божия?

Цветы (Мф. 6:28–30)

«Воскресное чтение», 1819

Смотрите крин сельных. Значит, это прекрасное создание Божие достойно особенного внимания и изучения со стороны человека, когда Спаситель каждый пахучий цветок как будто несет человеку – царю и владыке на земле – свою дань, ему одному свойственный фимиам, потому что у всякого из них есть свой отличный от другого запах. С каким наслаждением и часто с какою пользою для здоровья вдыхаешь эта волны разнообразных благоуханий, находящиеся в воздухе! Отеческая благость Провидения не удовлетворилась одним услаждением наших чувств посредством цветов: она сообщила еще многим из них целительную силу, освежающую и оживляющую истощенное недугами тело человека. Сего мало, по многим из цветов она рассеяла тончайшие питательные и целительные частицы, неуловимые для взора, и которых человек никак не мог бы добыть и воспользоваться ими, если бы та же благодать Божия не даровала ему искусного работника в трудолюбивой пчеле, которая неутомимо облетает по всем цветам, собирая с каждого дань и складывая потом ее в соты свои, как бы в некоторые житницы, для пользы и употребления владыки своего – человека.

Желая доставить наслаждение взору человека, отеческая благость роскошно осыпает цветами деревья и кустарники и большую часть зерновых хлебов, имея в виду наслаждение именно одного любимого чада своего – человека, потому что животные вовсе нечувствительны к красотам цветов, смотрят на них не более как на траву или сено, годное или не годное для корма их и равнодушно попирают ногами самый роскошный цветок; один только человек сознает изящество цветов, удивляется великолепной красоте и наслаждается благообразием и запахом их.

Эти создания Божии так изящны, так великолепны, исполнены такой свежести и приятности, что мы нигде не хотим расставаться с ними, желаем всегда иметь их подле себя и наслаждаться ими. Это одно из тех чистых и невинных наслаждений наших, которое освежает ум, радует сердце, не оставляет после себя никакой горечи, доставляет мирную и кроткую отраду духу нашему, утомленному суетою мирскою. По этой причине человек старается разводить цветы везде, где сам живет, украшает и уставляет ими свое жилище, вносит их и в храм Божии, не только как дань благодарения и признательности к Творцу, но и как самое прекрасное украшение, подобающее святилищу. И не только живыми цветами любит окружать себя человек, но и в изящных произведениях своих воспроизводить их же, например, в живописи, ваянии, вышивании и т.п. Только в сем отношении, цветы естественные далеко оставляют за собою все, что изобретают воображение и досужество человека для услаждения взоров. Как бы задуманы ни были, они нравятся и привлекают взор только на время. Изменчивый и прихотливый вкус света, именуемый модою, скоро забывает их и требует у изящных искусств все новых и новых рисунков; но цветы естественные, хотя очертания, формы и цвет их постоянно одни и те же, нравятся всегда. Это потому, что творческий ум Зиждителя миров, посылая их в мир, одевает их так прекрасно и великолепно, что ни Соломон во всей славе своей облечеся, яко един от сих.

Вообще как в устройстве и бесконечном разнообразии цветов, так в великолепном убранстве, в благоухании и многообразной пользе их, сколько, с одной стороны, отражается неисследимый разум и премудрость Божия, столько, с другой, отеческая благость и самая предупредительная внимательность Его к тварям Своим и в особенности к нам – людям. Приучайся же, человек, смотря на цветы и пользуясь ими, возводить от них очи свои горе к Тому, Который так щедро и роскошно посылает их тебе почти во всякое время. Взирай на них не бессознательно и не бессмысленно, как животные, но как на постоянных и лживых свидетелей отеческой заботливости Промысла о твоей пользе и наслаждении, и с чувством благодарения повергайся пред этою щедродательною десницею, которая не только посылает злак на службу твою (Пс. 103:14), но и устрояет его так, чтобы он был в наслаждение тебе (1 Тим. 6:17)!

Изъяснение слов Иисуса Христа:

ищите же прежде Царствия Божия и правды его, и сия вся приложатся вам (Мф. 6:33).

Свт. Филарет, митр. Московский.

Слово в день обретения мощей прп. Сергия

Правило совершенной нестяжательности Господь преподал не в качестве заповеди, безусловно для всех обязательной, но в качестве совета, условно предлагаемого желающему: аще хощеши совершен, быти. И как не от всякого можно надеяться совершенства, так ненадежно было бы советовать всякому, чтобы оставил все. Да и естественное устроение земной жизни таково, что требует занимающихся и земными делами. Если бы все занимающееся земледелием решились буквально исполнять правило: не пецыся на утрей, и, отвергнув попечение о завтрашнем дне, тем паче отвергли попечение о следующем годе и перестали бы пахать и сеять, – такое одностороннее направление к жизни духовной разрушило бы жизнь естественную.

Но если, таким образом, неизбежно, чтобы многие не оставляли занятий делами земными и мирскими, то неизбежно встречается вопрос: как достигнуть того, чтобы дела земные и мирские не препятствовали делу духовному и небесному? Более общеупотребительное и для немощи нашей более снисходительное решение сего вопроса можем найти в изречении Господнем: ищите прежде Царствия Божия и правды его.

Поставление одного дела прежде показывает, что допускается другое дело после. Следственно, в изречении Господнем заключаются две мысли: одна открытая, другая сокрытая в слове прежде. Мысль открытая: должно искать Царствия Божия и правды его прежде. Мысль сокрытая: не запрещается искать и некоторых других предметов после. Таким образом, из слова Христова открывается, что есть возможность с успехом упражняться в деле небесном, в искании Царствия Божия и правды его и без вреда для сего дела заниматься и делами земными, делами необходимыми, как то: исполнением обязанностей звания и службы в обществе человеческом; делами полезными, или хотя только невинными, как то: приобретением и употреблением разнообразных познаний в области природы и искусства, впрочем, так, чтобы с сими египетскими сокровищами не погрязнуть в море житейском, но чтобы мудро и праведно похитить их у египтян и употребить во славу Отца Небесного и во благо земных чад Его. Тайна доброго и беспрепятственного успеха заключается в том, чего вы будете искать прежде, какое дело пойдет у вас вперед других дел, будет первенствовать между всеми делами, господствовать в ваших мыслях, желаниях и стремлениях, или, как изъяснился один из древних отцов, что будет у вас делом и что поделием. Если вы будете прежде всего искать Царствия Божия и правды его; если дело спасения души вашей благодатию и верою, очищения заповедями, усовершения добродетелями будет у вас первенствовать между всеми прочими делами, господствовать в ваших мыслях, желаниях и стремлениях; если сие только и будете вы почитать Делом истинным и важным, а все земные дела только поделием

, занятием второстепенным, маловажным, которому некоторая доля внимания уступается после главного дела, то земные дела не будут у вас препятствием делу небесному; вы можете надеяться обрести Царствие Божие, паче всего искомое, и между тем не иметь недостатка и в том, о чем менее заботитесь, в потребном для земной жизни, по верному обещанию Господню: сия вся приложатся вам. Напротив того, если вы думаете, что надобно прежде обеспечить себя в делах земных и мирских и потом уже пещись о небесном; если какое-нибудь земное занятие наукою, искусством, художеством, промыслом, исканием выгод, блеска и приятностей жизни сделалось у вас первенствующею мыслью, господствующим желанием, вашим делом по превосходству, а дело благочестия остается у вас только поделием, делом досуга от мирских занятий, то вы превратили порядок, предписанный словом Господним; вы не на пути к обретению Царствия Божия; да и для обеспечения себя земными благами не знаю, на чем можете утвердить свою надежду, потому что не к вам относится обещание Господне: сия вся приложатся вам.

Размышление из воскресного Евангелия. (Мф. 6:33)

«Воскресное чтение», 1802

Ищите. Истинного блага повелевается нам искать. Ибо, хотя Бог всегда готов даровать нам все нужное и полезное, но насильно, без желания и прошения нашего, без искания, – не подает. Просите, говорит Господь, и дастся вам: ищите, и обрящете (Мф. 7:7). Потому первое условие для приобретения истинного блага есть искреннее желание сего блага, искание и молитва. Ищите: почувствуйте нужду в истинном благе; познайте, чего недостает душе, чего она алчет и жаждет, и потом просите у Бога хлеба животного и воды живой для души. Не ищут, чего не желают; не просят, в чем не чувствуют нужды. Потому и молитва наша к Богу должна выражать наши сердечные желания, а не состоять только в словах, исходящих из одних уст, а не из сердца. Желают и ищут дотоле, пока но обретут всего искомого. Но для души в здешней жизни нет полного наслаждения, нет блаженства неизменного, потому искать и молиться должно непрестанно. Ищите прежде. Не говори: я еще молод; мне рано думать о спасении душевном; наслажусь прежде мирскими радостями, испытаю здешние удовольствия, а потом, когда уже приближусь к старости и смерти, тогда буду заниматься моим спасением. Не говори так, но отгоняй прочь от себя такие пагубные мысли. Так говорили и думали многие: и одни из них не дожили до старости и умерли в нераскаянии, другие и в самой старости не могли оставить греховных привычек и нисколько не исправились. К чему привыкнешь в юности, от того очень трудно отстать и в старости; и трудно научиться тому в старости, чему не учились в юности; труднее начинать спасение в летах преклонных, нежели в возрасте цветущем, с сердцем мягким, с душею, ко всему открытою. Ищите прежде, и прежде всего: прежде нежели будете сами пещись о своей пище и одежде, прежде нежели будете думать об устроении своего семейства, прежде нежели изберете себе состояние общественное и должность: словом, прежде всех, – не говорю уже о суетных, излишних удовольствиях, но прежде самых нужных в жизни предметов.

Ищите и чего? – Царствия Божия и правды его. Главную цель наших желаний мы обыкновенно называем счастием, и каждый составляет понятие о счастье по своим склонностям; самые мудрые в мире не согласны между собою в понятии о счастии. Но Евангелие называет главную цель нашу Царствием Божиим и правдою Божиею

; оно же объясняет нам и то, в чем состоит Царствие Божие. Царствие Божие внутрь вас есть (Лк. 17:21), говорит Господь. Не гоняйтесь за своим счастьем за моря, в страны отдаленные; не ищите его в недрах гор; не ищите ни в богатстве, ни в почестях и ни в каких внешних благах: оно состоит во внутренних, душевных сокровищах, которые подаются Духом Святым. Какие же это сокровища? Апостол называет их праведностью,(миром и радостью: несть, говорит, Царствие Божие брашно питие, но правда и мир и радость о Дусе Святе (Рим. 14:17). Чего не достает тому, кто имеет в душе мир и радость, и притом о Дусе Святе, мир Божий, радость духовную и святую? У него все светло в душе, чиста и спокойна совесть, довольно всем сердце; он на земле уже предвкушает блаженство небесное, которого верный залог имеет в себе самом, потому что Дух Святой, в нем живущий, есть обручение наследия нашего (Еф. 1:14). Но главное условие для сего внутреннего счастия, мира и радости о Духе Святе, или Царствия Божия в нас, есть правда Божия. Ищите Царствия Божия и правды Божией. Эта правда есть оправдание, очищение от грехов, от скверн плоти и духа; это риза чистоты и святости, в которой одной допустят нас на вечерю Божию. Убелим прежде душевные ризы в Крови Агнца Божия, Иисуса Христа; стяжаем живою верою в Него праведность, Его святые свойства и любовь, и тогда внидем в радость Господа; тогда и мир Божий, превосходящий всякий ум, будет обитать в душах наших.

Ищите прежде Царствия Божия и правды его, и сия вся приложатся вам. Сия вся: разумеются блага, нужные для жизни временной. Таким образом, Спаситель не лишает нас и земных благ; Он только показывает нам легчайшее и надежнейшее средство приобретать их. Он как бы так говорит нам: напрасно вы столько трудов и забот употребляете для приобретения пищи, одежды и других житейских благ; ищите прежде пищи для души, а телесную пищу Бог и без усильного искания подаст вам; ищите ризы оправдания душе, а Бог не оставит без защиты вашего тела: весть бо Отец ваш Небесный, яко требуете сил всех (Мф. 6:32). Что Бог не только без наших усилий и излишних забот может подать нам все нужное для тела, но и без всякого труда нашего может даровать то, свидетельствует о том манна, которую посылал Он избранному народу Своему в пустыне; свидетель тому Илия, который питался от врана; свидетели многие угодники Божии, которые многие годы проводили в необитаемых пустынях. Ужели Бог, подающий нам вечные блага, пожалеет дать нам временные? Нет, последние ничего не стоит Ему даровать праведным: Он подает их и грешным, сияя солнце Свое на злые и благия и дождя на праведныя и неправедныя (Мф. 5:45). Но вечные блага Он не может даровать всякому, даровать их без нашего искания; здесь Он говорит: ищите, подвизайтесь, а о временных благах – напротив: не пецытеся душею вашею, что ясте или что пиете, ни телом вашим, во что облечетеся (Мф. 6:25). Впрочем, не думайте, чтобы Спаситель хотел отнять у нас законные средства для приобретения благ земных; Он хочет отсечь только излишние и незаконные приобретения, запрещает неумеренные желания, непомерные заботы о житейском. Не жалейте трудов, не щадите ничего для снискания спасения: это должно быть первою и главною целью нашею, а все прочее почитайте маловажным; все прочее, что нужно, без усильного труда дастся нам. Каким образом? Когда будем преимущественно заботиться о душе, то у нас не будет суетных желаний для тела, не будет многих прихотей и пристрастий, которые умножают мнимые и ложные потребности наши. Тогда и Бог лучше поможет нам во всем и самые малые труды наши благословит сторичным плодом, все устроит так, что мы не будем иметь ни в чем нужном недостатка. Верно, свято и совершенно истинно слово Господа нашего: ищите прежде Царствия Божия и правды его, и сия вся приложатся вам!


Раздел 15 Раздел 16 Раздел 17