Николай Иванович Сагарда

Третий период

Введение. Возникновение богословской науки

Второй век с его особенностями в положении Христианской Церкви отразился в древне-церковной литература энергичною борьбой с внешними и внутренними врагами. В это время язычество обнаруживает уже явное сознание непримиримой противоположности новой религии ко всему религиозно-политическому строю греко-римской Империи.

С другой стороны еще более опасный враг проникает и в самую Церковь: великий процесс эллинизации религии, начавшейся с Александра Македонского, со всею силою направляется и на Христианскую Церковь, что­ бы и Христианскую религию, в различных сочетаниях ее основных истин с излюбленными положениями современных религиозных и философских систем, сделать элементом всеобщего синкретизма религии.

В борьбе с этими врагами возникла апологетическая и анти-еретическая церковная литература, которая уже по вниманию к опровергаемому противнику должна была войти в рассмотрение широких проблем греческого мировоззрения и не пренебрегать средствами и результатами античной науки.

Таким образом, противопоставив враждебным усилиям твердую преграду в древнехристианском апостольском предании, церковные деятели в то же время постепенно углубляли свое Христианское миросозерцание, расширяли горизонт.

К концу II века положение Церкви значительно усложняется. Правда, из предшествующей борьбы она вышла внутренне сплоченною, и вера продолжала делать свои завоевания в языческих областях, но и античный мир со своей стороны начал собирать все свои силы. Союз религии и философии, как он проявился в том замечательном движении, на почве которого в скором времени развился неоплатонизм, создавал новые условия: духовной силе Христианства противопоставлялась духовная же сила, и если Христианство хотело прочно укрепиться в этих новых обстоятельствах, то оно должно было твердою рукою взять оружие науки и щит философии. На место популярной философии апологетов должны были выступить научные системы, научные исследования о сущности религии.

Но не только эти внешние отношения требовали от Церкви новых приемов в раскрытии и утверждении переданной от Апостолов веры к тому же ее еще более решительно побуждало внутреннее развитие. Совершенно естественно, что соприкосновение с Эллинской культурой и гностическими системами, а также вступление в Церковь образованных язычников – которые стремились дать себе отчет в новых верованиях – служили достаточным побуждением для возникновения и положительных проблем.

В Церковных кругах постепенно развивалась потребность уразуметь и научно разработать содержание Церковного учения, твердо установить его экзегетическим путем и философски обосновать, чтобы таким образом удовлетворить естественному стремлению человеческого духа к исследованию Богооткровенной истины, более глубокому проникновению в нее и пониманию как цельного мировоззрения.

Отсюда дальнейшая потребность постигнуть внутреннюю связь отдельных пунктов Церковного учения, сравнить с теми знаниями и представлениями, к которым естественная мысль культурных людей приведена была без помощи Откровения, установить связь с ними и по возможности примирить. В этом отношении иногда доходили до крайности, и не без основания можно утверждать, что святой Ириней имел в виду не только еретический гносис, но вместе с тем и одновременно возникшее и родственное ему направление внутри Церкви.

Как многосторонни были внутрицерковные интересы того времени об этом может свидетельствовать перечень произведений Мелитона Сардийского к сожалению, не сохранившихся и целый ряд научных произведений, которые тогда написаны были Церковными мужами (Eus. Hist. eccl. 4:26.2; 5:27). Таким образом, уже во II веке не только были сделаны опыты применения в Богословской науке понятий и форм современной философии и культуры в целях апологетико-полемических, указаны источники и критерии Богословского учения в Священном Писании и в правиле веры, в Апостольском предании, носительницей и хранительницей которого является Апостольская Церковь, но вместе с тем все более и более обнаруживаются следы научно-богословского движения в разных местах Христианского мира.

Школы, подобные той, какую святой Иустин имел в Риме и какие, можно думать, имели и другие апологеты (например, Татиан), были в то время уже обычным явлением. Они основывались наподобие философских школ. Об организации и методах преподавания в этих школах сведений не сохранилось. Но святой Иустин, несомненно, и в школе был тем же философом, что и в своей литературной деятельности.

К такой постановке Христианских школ существовало сильное побуждение в гностических школах валентиниан, карпократиан, Вардесана. В различных местах мы наталкиваемся на целые кружки лиц, проникнутых научными интересами.

В Малой Азии алоги обнаруживают стремление к критическому исследованию Священного Писания; также и деятельность Мелитона Сардийского и Феофила Антиохийского едва ли осталась без влияния в областях, где они проходили свое церковное служение.

Епископ Иерусалимский Александр полагает основание Богословской библиотеки в Иерусалиме; сохранившиеся фрагменты его Посланий показывают, что вместе с языком он усвоил и научный дух времени.

Рядом с ним стоит Феоктист Кесарийский (в Палестине), как поборник самостоятельной Богословской науки. Фирмилиан Кесарийский (в Каппадокии) был почитателем Оригена. Это был кружок Церковных мужей, которые с ревностию отдавались научным стремлениям.

В Риме в начале III века существовала научная школа, состоявшая преимущественно из лиц, пришедших сюда с Востока, в которой разрабатывался формальный экзегезис, текстуальная критика, грамматика, логика, математика и эмпирические науки, здесь ревностно изучались Аристотель, Феофраст, Евклид и Гален. Произведения Тертуллиана показывают, что даже между христианами Карфагена не было недостатка в таких лицах, которые желали дать научным стремлениям права в Церкви.

Так постепенно работа богословской мысли внутри Церкви и по внутренним Церковным вопросам создавала Церковную Богословскую науку, которая обнимала все более конкретные проблемы и развивалась на основе Священного Писания и Предания при пособии современного научного аппарата: возникала комбинация интересов того богословского направления, представителем которого был святой Ириней а также богословских приемов апологетов.

Этим положены были достаточные основания для развития многостороннего и глубокого богословского движения. Церковная Богословская литература в связи с прошлым, подготовляя почву для будущего, ставит пред собою новые задачи, не упуская из внимания и прежних, и пролагает для себя новые пути.

Самое развитие Богословской науки в различных местах принимает свой особый характер: в одних перевешивает момент приверженности к Церковному преданию, в других научные цели, что зависит преимущественно от духовного направления Церковной области, в которой развивали свою деятельность те или другие Богословы. Но было бы большой ошибкой утверждать, что необходимость научного исследования содержания Христианского учения и построение его в цельную систему в это время была всеобщею или, по крайней мере, ясно сознавалась большинством верующих. Против этого говорит достаточно твердо устанавливаемый факт, что к концу II века многие из верующих серьезно ставили под вопрос право всякого научного исследования, даже какой бы то ни было литературной деятельности.

Отношение к философии издавна было у одних благоприятным, а у других скептическим и даже враждебным. Церковь одержала победу над гностицизмом, но вместе с тем вызвала подозрение к себе и философия, которая была сделана ответственною за него, как его мать изгнать ее из Церкви, может быть, значило окончательно вырвать корни подобных опасных произрастаний на все последующие времена.

Климент Александрийский дает живое изображение борьбы этих двух партий и настроений. «Многие, говорит он, боятся Эллинской философии подобно тому, как дети боятся привидений, опасаясь, чтобы она не ввела их в заблуждение» (Strom., 6:80,5). «Некоторые воображают, что очень умно делают, когда не хотят иметь дела ни с философией, ни с диалектикой, ни естественных наук не хотят изучать, а удовлетворяются одной только простой верой» (Strom., 1:43,1). «Некоторые из верных восклицают: какая польза знать причины того, как, например, движется Солнце и другие светила, или изучать геометрические теоремы или диалектические доказательства или какую бы то ни было из прочих наук, ибо для исполнения обязанностей они не приносят никакой пользы; Эллинская философия продукт человеческого разума не способна научить истине» (Strom., 6:93,1).

«Небезызвестно мне и то, что болтают некоторые по невежеству боязливые, которые говорят, что должно заниматься самым необходимым и относящимся к вере, внешнее же и лишнее проходит мимо, как напрасно утомляющее и задерживающее на том, что не имеет никакого отношения к цели, другие же думают, что философия проникла в жизнь на зло и на погибель людей чрез некоторого лукавого изобретателя» (Strom., 18:2,3). А в самом начале «Стромат» (1:1,2) Климент защищает право писать, по крайней мере, для людей серьезных и восстает против тех, которые препятствуют проповеднику истину подавать помощь потомству, в то время как свободно распространяются сочинения с растлевающими мыслями.

Несомненно, здесь нужно видеть следы реакции, которую возбудил гностицизм в христианах, оставшихся верными Церкви. В последние 25 лет II века гностицизм представлялся для всех самою серьезною опасностью, и причину зла очень многие видели в философии, в литературных произведениях. Считали, что, в виду таких результатов применения к Христианскому учению приемов науки и философии, лучше совсем не писать. Кто брался за перо, тот в глазах известной части Христианского общества делался подозрительным. В этом ясно обнаружилось весьма враждебное отношение большинства христиан к современной культуре. Масса христиан не хотела ничего знать вне простой веры и очень неблагосклонно смотрела на тех, кто занимался философией. И такое настроение господствовало тогда между верующими даже в таком культурном центре, как Александрия – об этом убедительно свидетельствует Климент Александрийский. Что эта реакция вызвана была гностицизмом, это удостоверяет трактат Тертуллиана «Об отводе против еретиков». Цель этого сочинения – предохранить верующих от всякого соприкосновения с ересью – не следует даже спорит с еретиками. Он хочет, чтобы к ним приложено было praescriptio или юридический отвод. Это будет наиболее надежным средством оградить верующих от гибельного влияния ереси. Необходимо охранять себя даже от чувства изумления пред системами гностицизма: удивляться гностицизму, значит внутренно приближаться к нему, подчиняться его влиянию.

Тертуллиан превосходно поселяет в душах простых людей предубеждение, чтобы ни красноречие, ни авторитет наиболее выдающихся еретиков не могли поколебать их, в особенности он восстает против философии: от нее все зло; гностики – ученики философов. Но этого мало. Тертуллиан хотел бы поразить зло в самом корне: истинный источник всякого заблуждения  –  дух любознательности; Евангелие исключает как ее, так и основывающееся на ней стремление к исследованию. Неразумно ссылаться на слова: ищите и обрящете, так как это требование имеет значение только для тех, которые еще не нашли Христа. Когда имеют веру, нет больше нужды искать. Христианин, продолжающий искать, доказывает этим, что он не имеет веры. Тертуллиан стремится внушить верующим, что они должны оставаться в пределах простой веры; правило веры – вот грань, которой нельзя преступить.

Правило веры исключает всякие праздные вопросы, которые только еретики вымышляют. Не знать ничего, что противоречит правилу веры, это – высшая мудрость. Безумно утверждать, что Апостолы не все знали или что они скрыли от нас что-нибудь из своей мудрости. Таковы принципы, которые исповедовала другая часть христиан и при том несравненно более значительная – масса верующих. Страх пред ересью породил исключительное предубеждение против философии. Не находили лучшего средства остановить развитие гностицизма, как закрыться от всякой культуры, подавить не только всякое развитие мысли, но даже искоренить самую любознательность.

Ясно, что эти принципы были убийственны для научного Богословия, для всякой научной мысли. Если мы сопоставим оба указанные направления, то поймем, что возникновение и развитие Богословской науки в рассматриваемый период встречало весьма значительные препятствия. Борьба этих двух направлений должна была решить вопрос о будущем Церкви: должна ли она обособиться от мира или сделаться носительницей культурной миссии, которой предстояло завоевать мир. Что альтернатива решена была в последнем смысле, в этом историческая заслуга вышедшей из Александрии Церковной Богословской науки. Совершенно естественно, что начало Богословию, как науке, положено было в Греческой Церкви: это было прямым следствием предшествующего духовного развития ее, которое почти на целое столетие было древнее развития Латинской Церкви.

Греческая философия уже Греческим апологетам дала более или менее готовую и твердо установленную терминологию и значительный круг понятий и их сочетаний, распространенных среди образованных классов. Все, что основано было в прибрежных городах Малой Азии и Греции, что созрело на Аттической почве, что пустило ростки в Александрии под влиянием ветхозаветного Откровения все это подготовляло формы для Христианского учения. Греки, обладавшие необходимыми средствами, должны были, благодаря особенностям своего гения, чувствовать самым живым образом потребность взять на себя выполнение той задачи, какая стояла пред Христианской литературой этого периода.

Так как и средства были созданием греческого духа, так как, далее, Греческая философия продолжала еще выполнять свою всемирно-историческую миссию, и значение ее стояло твердо, то само собою понятно, что и Богословская литература должна была получить печать греческого гения, греческого образа мысли и окраску греческих национальных особенностей. Понятно также, что Церковная наука должна была возникнут там, где процветала светская наука. Александрия была центром языческой современной культуры, здесь же естественно прежде всего должно было чувствоваться постепенное нарастание внутренне-церковных и научных интересов и потребностей; поэтому Александрия была естественным местом рождения и Христианского Богословия. Развитие и утверждение его составляет великую и бессмертную заслугу великих Александрийцев Климента и Оригена.

Оригену принадлежит и первый опыт систематического изложения Богословия, как науки – «О началах», даже если этот опыт и нельзя считать совершенно удавшимся ни в формальном, ни в материальном отношении. Но этими условиями происхождения определялся и внутренний характер этой первой стадии Церковного Богословия: почти исключительною областью его была умозрительная сторона Христианского учения, зависимость его от Греческой философии преимущественно сводилась к влиянию на него Платоновой философии.

Заслуга Александрийцев в развитии Церковного Богословия сделается еще очевиднее, если мы обратим внимание на то, что Греция не дала за это время ни одного богослова; Малая Азия противопоставила им только антимонтаниста Аполлония и Фирмиллиана Кесарийского (в Каппадокии); Сирия и Палестина дали нескольких писателей – Серапиона Антиохийского, Юлия Африкана и Александра Иерусалимского, которые ни в каком случае не могут быть поставлены рядом с Александрийцами. Единственного выдающегося писателя мы находим в Риме в лице Ипполита, который и пишет и мыслит по-гречески. По многосторонности своей литературной деятельности он даже превосходит Оригена; но Ипполит не делал опыта систематического изложения Богословия, и не может спорить с Оригеном в отношении влияния на последующие поколения.

Начало систематическому изложению Богословия в Риме положил Новациан в своем сочинении De trinitate, но в нем преобладает полемическая точка зрения против монархианства и савеллианства. Латинская церковная литература значительно запоздала в своем развитии сравнительно с греческою. Правда, уже в предшествующем периоде мы встречались с одним апологетом, написавшим свое сочинение на Латинском языке Минуцием Феликсом («Октавий»); однако, он не излагает специфического содержания Христианства, не обладает никакой богословской терминологией и всецело примыкает к классическим образцам.

На Латинском Западе необходимо было создавать и богословский язык и литературные формы. Только Тертуллиан своими смелыми изменениями и дополнениями в античном лексиконе проложил путь Латинскому Богословию, создав для него язык и соответственные потребностям литературные формы. Киприан продолжал созидать на этом основании, но вместе с тем он, по своему умеренному и рассудительному характеру, смягчил шероховатости своего резкого и неукротимого учителя и возвел Латинскую Христианскую литературу уже в самый период ее возникновения на высокую степень литературного совершенства.

Но при самом своем происхождении Латинская Церковная литература принимает особое направление, отличное от направления Греческой литературы, и пролагает свои собственные пути: в ней господствуют практико-Церковные интересы. Это ясно обнаруживается даже при сравнительном взгляде на список произведений Тертуллиана, Киприана, Новациана с одной стороны, и Климента, а особенно Оригена – с другой.

Таким образом, в самом начале Восточная и Западная литература проявляют весьма характерное различие – чтобы не сказать противоположность, которая коренится не в индивидуальности отдельных авторов, а в национальных свойствах Эллина и Римлянина. Эллины – идеалисты, Римляне – реалисты; одни питают пристрастие к умозрению и диалектике, другие ищут того, что ближайшим образом необходимо для жизни и полезно. Там научные интересы сосредоточиваются на умозрительно-богословских проблемах о Едином Боге, о Сыне Божием, о Творце и творении; здесь же приковывають к себе внимание практически богословские вопросы о человеке и его обязанностях, о Церкви и ее организации, об отношении христианина к формам языческой жизни и тому подобное.

Это различие, которое составляет характерную противоположность двух великих Африканцев Тертуллиана и Киприана по сравнению с Климентом и Оригеном, проходит чрез всю историю развития Восточной и Западной литературы. В то время, как Тертуллиан в своих апологетических, анти-еретических и догматических произведениях близко соприкасается с Греческим Богословием и служит посредником для передачи Латинскому Западу результатов Греческого умозрения, произведения Киприана служат исключительно практически религиозным и Церковным интересам Латинского Запада.

В этот период наблюдается также широкое развитие ветвей Богословской литературы. Ориген не только положил начало систематическому Богословию, но основал также и библейскую науку в ее главнейших разветвлениях своими текстуально-критическими, герменевтическими и экзегетическими работами. Рядом с ним выделяется Ипполит, как плодовитый экзегет. К сожалению, из множества их экзегетических произведений сохранилось очень мало.

Юлий Африкан в своем кратком письме к Оригену показал себя остроумным библейским критиком. Апологетическая литература в произведениях Климента («Протрептик»), Оригена («Против Цельса») и Тертуллиана («Апологетик», «К народам», «К Скапуле») достигла своего высшего развития в до-Никейскую эпоху, при этом у каждого из них в особом понимании и приложении гностицизм для церковного развития теперь сделался безвредным, но он продолжал иметь значение как богословско-научный принцип; почему анти-еретическая или полемическая литература продолжала борьбу против учеников гностиков, равно как и против новых догматических заблуждений, которые вызвало монархианство.

Ориген, Ипполит, Тертуллиан посвятили этой борьбе целый ряд произведений, из которых, впрочем, большая часть потеряна.

Практически-церковные и нравственно-аскетические вопросы особенно занимали Тертуллиана в связи с его отношением к монтанизму. Борьба из-за вопроса о покаянной дисциплине в Карфагене и Риме, с лежащими в основе ее противоположностями в понимании Церкви и ее задачи, всецело направила литературную деятельность святого Киприана на разрешение вопросов религиозно-практической жизни.

То же должно сказать и о Новациане. Климент Александрийский даже там, где его литературная деятельность касается теоретических проблем, преследует практические цели и разработке практико-религиозных вопросов посвящает несколько отдельных трактатов (напр., «Какой богач спасется?»). Даже Ориген писал сочинения назидательного характера («Увещавание к мученичеству», «О молитве»); и в своих экзегетических трудах он отчасти преследовал цели религиозного назидания, когда придавал им гомилетическую форму благодаря чему он является первым плодовитым представителем проповеднической литературы.

Гомилетическую форму имели и некоторые экзегетические произведения Ипполита Римского. Если ко всему этому присоединить некоторые Церковно-канонические труды Ипполита, канонические Послания Римских епископов и акты различных провинциальных соборов, то ясно будет, что уже в период возникновения Богословской науки практико-богословская литература завоевала себе выдающееся положение. К этому же времени относятся некоторые мученические акты (Passio SS. Perpetuae et Felicita, Martyrium Pionii, Acta proconsularia S. Cypriani), церковно-исторический труд Юлия Африкана, церковные гимны.

Таким образом, Церковная литература этого периода отличается как весьма значительным количеством произведений и разнообразием содержания их, так и чрезвычайно важными внутренними достоинствами.

Этот третий период Церковной литературы заканчивается на Востоке смертью Оригена († 254) и на Западе смертью Киприана († 258), то есть около 260-го года, когда в ее развитии наступили такие перемены, которые дают право полагать в это время начало четвертого периода в истории Церковной письменности до-никейской эпохи.

Часть I. Александрийцы (Александрийская школа)

Введение

К концу ІІ века и почти в течении всего III века выдающимся местом расцвета Богословской науки была Александрийская катехизическая школа. Трудно представить в высшей степени важное историческое значение той работы, которая совершалась в Александрийском διδασκαλεῖον: вся организация богословского школьного обучения в древности восходит к Александрийскому образцу; школы в Кесарии, Антиохии, Эдессе, Низибии дочери Александрийской школы, и славы имени последних в достаточной степени свидетельствует о том, какое значение имела организация научных работ в Александрийском училище.

Чем была Платоновская Академия для философии, тем же была Высшая школа в Александрии для Христианской науки. Неудивительно поэтому, что в виду такого исключительного значения Александрийской школы для возникновения и древнейшего развития Богословской науки, исследованиям о ней и ее древнейших представителях посвящено много научных трудов; но несмотря на это, до сих пор не удалось пролить ясный свет на вопрос об ее происхождении и начальной истории.

Александрия почти с самого начала своего существования и в течении нескольких веков была центром интеллектуальной жизни мира. Отсюда именно исходили замечательные культурные усилия распространить школы во всех городах эллинического мира; здесь дан был толчок к появлению несчетных масс риторов и философов. В Александрии средства образования соединялись в такой полноте, как нигде более. Музей (Μουσεῖον), учрежденный при Птоломее I Лаге, и соединенная с ним знаменитая Александрийская библиотека заключали в себе наилучшие условия для развития науки, предоставляя ученым в своих громадных помещениях удобные жилища и свободное от обыденных забот положение.

Под Римским владычеством Музей мало-помалу делается учебным учреждением: здесь велось преподавание по всем отраслям научного знания. Сюда стремились, как к источнику учености жаждущие знаний юноши из всех частей мира и слушали уроки по грамматике, риторике, поэзии, астрономии, музыке, медицине, философии и другим наукам.

Здесь были представлены все философские системы: преподавалось учение Платона, Аристотеля, Зенона, Эпикура; в Христианское время господствовал эклектизм и неоплатоническая философия. Таким образом, Музей, библиотека, собрание ученых, писателей, представителей философских школ, риторов создавали среду, в которой образование и философия пользовались большим уважением.

Кроме того, здесь же вошли в ближайшее соприкосновение друг с другом иудейство и Греческая культура; иудейство усвоило себе греческие формы и греческие идеи, а Греческая философия, поэзия и история в священных книгах Ветхого Завета нашли для себя новый материал. Эта обстановка естественно должна была оказать заметное влияние на характер усвоения и понимания Христианства и те формы, в которые должно было облечься здесь его учение.

Чувствительный пробел в наших сведениях относительно древнейшей Церкви составляет почти полное отсутствие данных о начале Христианства в Александрии и до времени около 180 года. Только в это время Александрийская Церковь действительно вступает в ясный свет истории, с прочной, вполне сложившейся Церковной организацией и с высшей школой, которая в свою очередь служит увеличению ее влияния и ее славы. И об этой школе первые достоверные известия относятся только к концу II века.

Евсевий сообщает, что в начале царствования Коммода весьма образованный муж, по имени Пантен, обучал верных Александрийской Церкви, и присоединяет, что уже издавна в Александрии была школа Священного Писания (Hist, ессl., 5:10). Но Евсевий ясно дает понять, что для этого сообщения он не имеет другого авторитета, кроме предания (παρειλήφαμεν).

Вот все, что известно нам из исторических документов относительно учреждения, которое оказало столь глубокое влияние на развитие Христианской мысли. Мы не знаем ни о том, при каких условиях она возникла, ни о том, чем она была в первый период своего существования по этим вопросам можно высказывать только предположение. Евсевий связывает первое упоминание об Александрийской школе с именем знаменитого и весьма уважаемого мужа Пантена; но мы не знаем даже, что представляла Александрийская школа под его руководством. Не можем мы сказать с полною уверенностью и того, чем она была при Клименте. Но за то мы имеем определенные и самые надежные свидетельства о школе с самого начала деятельности в ней Оригена.

Когда в 202-м году разразилось в Александрии гонение, школа была покинута. Никто больше не учил в ней, Климент должен был бежать. Некоторое время школа не существовала. Ее восстановляет Ориген (Eus. Hist, eccl., 5:10; 6:3; 6:6; 6:18). Дело началось с того, что к Оригену приходили некоторые из язычников, желая получить наставление в слове Божием. Ориген, таким образом, занялся делом пропаганды. Его первыми учениками были люди, обращенные им в Христианство. Многие из них были схвачены и отведены на казнь.

Ориген поддерживал их мужество и увещевал к мученичеству. Преподавание его тогда состояло исключительно в изъяснении Священного Писания. К его первым ученикам присоединяются христиане. Скоро его преподавание получает такую широкую известность, и приносит такую пользу верным и Церкви, что епископ Димитрий возлагает на него в некотором смысле официально управление восстановленной им школой.

Таким образом, Александрийская школа является учреждением, признанным и покровительствуемым Александрийскою Церковью. Когда молодой ученый долго отсутствовал из Александрии, то епископ Димитрий призывал его и поручал ему вновь приступить к исполнению своих обязанностей в школе. Но впоследствии программа школы расширилась, Ориген чувствовал потребность обратить внимание на те идеи, которые раскрывались в школах философов. Он сам изучает философию и приглашает к тому же своих учеников; он объявляет, что знание литературы и философии Греков необходимо и для христиан.

Он так убежден в этом, что считает необходимым в самой школе дать полный курс современного научного знания.

В это время в Александрийской школе предметами обучения были: грамматика, геометрия, арифметика и другие ἐγκύκλια προπεδεύματα, наставление в распознании философских школ и изъяснение философских произведений – все эти науки рассматривались как необходимое предуготовление к совершенному Христианству, которое в школе называлось «Божественной философией». Как видно, Ориген стремится создать Христианское знание на широком и солидном основании.

В последние годы своего пребывания в Александрии Ориген возвел Христианскую школу на такую высоту, что она могла не без успеха бороться с высшими языческими школами. Она представляла собою серьезный опыт обратить лучшее достояние греческой культуры на служение новой христианской культуре. К Оригену идут мужчины и женщины, христиане и готовящиеся к принятию Христианства, христианские еретики и языческие философы.

Как Ориген, сам уже пользующийся известностью, слушает уроки Аммония Сакка, как Плотин вступает в живое общение с Христианскими еретиками, так и возле Оригена вращаются христиане и Эллины как на нейтральной почве, будто еще ясно не сознавая противоположности, враждебного несогласия обоих мировоззрений, не предчувствуя той же жестокой борьбы, в которую они должны были скоро вступить из-за владычества над миром. Весьма ценное дополнение к известиям Евсевия дает благодарственная речь Григория Чудотворца, которую он составил, вероятно, в 238-м году, когда оставлял Кесарию и тамошнюю школу Оригена. Сквозь цветистый и искусственный язык ясно прорывается поток живого чувства, идеализма, истинного одушевления, возбужденного как философией, так и ее великим пророком: заходящее солнце остается тем же солнцем.

Вероятно, в 233-м году, молодой юрист Григорий приходит в Кесарию, случайно встречается здесь с Оригеном и остается в его школе пять лет. День первой встречи с учителем он называет важнейшим днем своей жизни, рождением в новую жизнь, восходом истинного Солнца. Увещавание к философии составляет предуготовление. Ориген показывает ему, что только те знают истинную жизнь, кто познали себя самих и истинное благо, которые возвысились над земными благами и над повседневною жизнию приобретений и наслаждений, что без философии не может быть благоговения пред Богом. Так падает первая искра Божественного одушевления в юношескую душу; любовь к Священному слову и к его Божественному пророку исполняет ее, философия и ее великий учитель составляют теперь содержание его жизни.

Подготовив таким образом юного ученика Ориген приступил к научным занятиям логикой и диалектикой. Затем следовало физическое изучение Вселенной и ее законов, которое должно было заменить неразумное удивление разумным восхищением, с ним соединена была геометрия, а на этом твердом основании воздвигалась переводящая в высший мир астрономия.

Но сущность и последнюю цель обучения составляла этика, которая имела своей задачей преобразование характера, а лучшею нормою живой пример учителя и Богословское наставление, начинающееся изучением философов (за исключением «безбожников», то есть эпикурейцев) и поэтов и завершавшееся в изъяснении Священного Писания. Уже тот факт, что Григорий пять лет всецело занят был в этой школе, показывает, насколько изучение отдельных предметов было основательное.

Таким образом, в школе Оригена мы видим весь тот круг προπεδεύματα, который с Александрийского времени рассматривался в качестве основы высшего образования и необходимой ступени к философскому образованию; но школьная система Оригена отличалась законченностью и стройной организацией в виду ясно сознанной определенной цели. Ориген сам говорит, что он только возобновил то, что сделано было его предшественниками, и следовал принятому ими направлению в преподавании. На основании этого мы получаем возможность сделать заключение и о том, чем была Александрийская школа до Оригена – по крайней мере при Клименте.

Несомненно, что и во время Климента Александрийскому обществу было хорошо известно, что в его школе можно получить наставление в новой религии иначе могли ли бы обращаться к Оригену язычники о которых говорит Евсевий – если бы они не знали, что ученик Климента продолжает традиции школы.

Распространение новой религии велось школой до Оригена и, вероятно, еще при Пантене; при этом, можно думать, имелись в виду преимущественно образованные язычники, для которых несомненно предназначен был «Протрептик» Климента и именно главным образом молодые люди, которые составляли обычный контингент, что и во время Пантена и Климента не ограничивались обращением язычников школа посещалась и Христианскими юношами.

Ориген и его друг Александр, принадлежавшие к Христианским семействам, были учениками Пантена и Климента. С этими юношами учители школы занимались, без сомнения, изучением Священного Писания. Это было одним из наиболее важных занятий Климента – он не только в «Педагоге» и «Строматах» рассеял аллегорические толкования разных мест Писания, но и написал комментарий почти на всю Библию. Можно думать, что с более зрелыми учениками он занимался опровержением гностических мнений, когда к тому представлялся повод – косвенные указания на это можно находить в «Строматах».

Так как с самого начала лександрийские катехеты обращались к лучшим представителям культурного общества, то Греческая культура и философия всегда должны были занимать в школе почетное место. Климент считал их необходимыми как в педагогических целях, так и для достижения высшей ступени уразумения христианства. Наконец, «Педагог» Климента указывает, что и основания и правила христианской нравственности также были важным предметом обучения в школе.

Таким образом, Александрийскую школу, собственно говоря, нельзя назвать ни катехизической школой, ни Богословской семинарией, ни философским институтом; хотя в ней были все элементы, представленные этими именами, однако, было бы неправильно соединять ее исключительно с одним из них. Она была продуктом постепенного развития Церковной жизни в тех особых условиях, какие представляла Александрия, и в каждый данный момент приспособлялась к изменяющимся потребностям времени.

Очевидно, предназначенная первоначально для наставления оглашаемых, она не могла долго оставаться на положении элементарной Христианской школы, и скоро сделалась знаменитой Школой Богословия; и, далее, в виду исключительной обстановки и интеллектуальных наклонностей своих наиболее выдающихся учителей, неудивительно, что она сделалась и философской школой.

Соприкосновение с великим центром современной учености всегда влияло на Церковную жизнь, и в университетском городе, подобном Александрии, Христианское общество, как целое, и катехизическая школа в частности, неизбежно вынуждалась идти этим путем. Цвет их юношества студенты, подобные Амвросию и Ираклу –  слушали лекции Греческих профессоров, в то время как некоторые из последних, подобно Цельсу и Порфирию, сами занимались критическим изучением Священного Писания.

Эти взаимные отношения между Церковью и центром классической учености сообщали катехизическому наставлению в Александрии более систематический и школьный характер, чем это принято в других местах, и в первой половине Второго века она обратилась в правильное учреждение.

Хотя обязанности катехета не были в собственном смысле Церковным служением и не требовали специального посвящения, однако, это не было просто занятие «философа», который читал публичные лекции (διατριβή). Несомненно, никто не мог отправлять этого служения без согласия епископа, катехизация должна была совершаться от имени Церкви и под наблюдением епископа.

I. Пантен II

Александрийская школа выходит из исторического мрака только около 180–190-го года, когда во главе ее стоял первый известный по имени руководитель ее Пантен.

Личная история его мало известна, о ней сохранилось только несколько отрывочных сведений. Памфил в Апологии Оригена, по словам патриарха Фотия (Вibl. cod. 118), называет Климента Александрийского слушателем и преемником Пантена, а самого Пантена – слушателем пресвитеров, которые видели Апостолов.

Климент Александрийский (Strom., 1:1,11) называет его Сицилийской пчелой, чем, по-видимому, указывает на Сицилию, как родину Пантена, хотя по происхождению он был еврей (там же). Климент Александрийский ставит его выше всех учителей, с которыми ему приходилось встречаться: «собирая сладость с Апостольского и пророческого луга, он напечатлевал в душах слушателей, чистую и святую мудрость». Евсевий (Hist, ессl., 5:10) называет его мужем весьма знаменитым ученостию.

До обращения в Христианство, по свидетельству историка, он был стоическим философом; он показал столь пламенную ревность к слову Божию, что принял на себя проповедание Евангелия Христова восточным народам и доходил даже до Индии (Аравии или Ефиопии), нашел там Евангелие Матфея на еврейском языке, составленное Апостолом Варфоломеем. В 80-х и 90-х годах II века он стоял во главе Александрийской школы и оставался ее начальником до конца жизни († около 200-го года). Евсевий свидетельствует, что он «изъяснял сокровище Божественных догматов устно и письменно» (Hist, ессl., 5:10), он же говорит, что Климент Александрийский в своих ὑποτυπώσις воспроизводит толкования и предания (ἐκδοχὰς καὶ παραδόσεις) своего учителя Пантена (Hist, ессl., 6:13).

Но в настоящее время большинство исследователей держится того мнения, что Пантен не оставил письменных произведений (сравн.: Strom., 1:1.11 14), и что указания Евсевия относительно συγγράμματα Пантена и подобные известия позднейшего времени (Максим Исповедник, Анастасий Синаит) основываются, весьма вероятно, на поспешных выводах из того обстоятельства, что Климент нередко приводил изречения Пантена.

Иероним (De vir. ill., 36; Epist. 70, 4), приписывающий Пантену много комментариев на Священное Писание, без сомнения, развил только замечания Евсевия. Гораздо более сведений сохранилось об ученике, сотруднике и преемнике Пантена Клименте Александрийском.

II. Климент Александрийский

Тит Флавий Климент родился около половины II века. Основанием для этого хронологического определения служат не какие-нибудь положительные исторические свидетельства, а только выводы из последующих хронологических данных его жизни: скоро после 181-го года он упоминается в качестве ученика Пантена, около 189-го года является учителем Катехизической школы, между 192-м и 202-м годами выступает в полноте своих сил. О месте рождения Климента уже в древности не имели точных сведений и одни называли его Александрийцем, другие – Афинянином (Epiph. Наеr., 32:6).

Последнее предание заслуживает большего доверия, так как более согласуется с собственным сообщением Климента, что, только достигши Египта, следовательно, направляясь сюда из какой-то другой страны во время своих путешествий, он нашёл успокоение в своих исканиях истины.

Широкое знакомство с древнегреческой мифологией, народными суевериями и мистериями даёт основание думать, что по своему происхождению он был язычник, что подтверждает Евсевий (Praep. evang. II, 2:64) и сам Климент (Paed., 1:1,1; 2:8, 62). Знание им утончённых правил высшего языческого общества (сравн.: Paed., 2) показывает, что родители его принадлежали к высшему классу и обладали хорошими средствами, почему он имел возможность получить хорошее воспитание и образование.

Древние справедливо восхваляют доказываемую его творениями учёность и обширное познание во всех страстях античной литературы.

Он был наделён блестящими способностями и одушевлён жаждой знания. Но непреодолимое его влечение к истине оставалось неудовлетворённым: блеск  эллинской культуры, глубокие мысли и идеи Платона, Зенона и Филона не могли дать ему того, чего искал его метущийся дух, он стремился к знанию, основанному на высшем авторитете, имеющему непререкаемую Божественную санкцию. Только в христианстве он нашёл успокоение.

В Первой книге своих «Стромат» он указывает на некоторых христианских учителей, которые помогли ему перейти от языческой тьмы к свету христианской истины. По установившемуся обычаю, он, для завершения образования предпринял путешествия в разные страны Востока и Запада, в Нижнюю Италию, Сирию, Палестину и, наконец, в Египет, и всюду искал общения с «блаженными и достославными мужами», которые истинное предание Божественного учения приняли прямо от святых Апостолов Петра и Иакова, Иоанна и Павла.

К сожалению, Климент не называет имён этих достославных мужей, которым он обязан был глубоким наставлением в христианстве. Один из них был иониец, и с ним, следовательно, Климент встретился в Элладе; в Великой Греции – то есть в Нижней Италии – он познакомился с двумя учениками – один был из Келесирии, а другой из Египта. Четвёртого и пятого учителей он встретил на Востоке – в Сирии и Палестине, из которых первый был Ассириец, а второй – Палестинский еврей.

Наконец, как кажется, около 180-го года Климент прибыл в Александрию и сделался учеником Пантена; увлечённый его преподаванием он надолго остался здесь: «случайно встретив последнего, – говорит Климент, – который впрочем, по достоинству был первый, поймав его, скрывавшегося в Египте, я успокоился». Александрия дала Клименту новые богатые средства для образования. В особенности важно было знакомство с гностической и эллинистически-иудейской литературой. Филон оказал сильное влияние на миросозерцание Климента. Но несомненно, что уроки Пантена и пресвитеров, «сохраняющих истинное предание блаженного учения» (Strom., 1:1), предохранили молодого и образованного искателя истины от чрезмерных увлечений и заставили его постоянно прислушиваться к голосу Церковного предания. Так закончился первый период жизни Климента и началась его деятельность в качестве христианского учителя.

В Пантене Климент видел совершеннейшей идеал христианского учителя и относился к нему с большим почтением и горячею любовью. Около 190-го года он сделался помощником и сотрудником Пантена в должности учителя и получил возможность в первой высшей школе тогдашнего христианства использовать своё выдающееся философское образование, начитанность в греческой и христианской литературе и своё блестящее красноречие. Около 200-го года он становится во главе катехизической школы (Eus. Hist. eccl., 6:6).

О деятельности его, как учителя – в особенности о методах преподавания – сведений не сохранилось; некоторый свет на общий ход его уроков и их характер могут проливать его произведения – «Протрептик», «Педагог» и «Строматы», если признать за несомненное, что они стоят в связи с его деятельностью в Школе. Ориген и Александр Иерусалимский являются лучшим свидетельством успешности и плодотворности его учительства в Александрии.

Климент был пресвитером Александрийской Церкви, но неизвестно, когда он получил посвящение – во всяком случае он уже был пресвитером, когда писал «Педагог» (Paed., 1:6.37; сравн.: Ніеron. Ер. 88, ad Magn.; De vir. ill., 38).

После двенадцатилетней непрерывной деятельности в Александрийской школе Климент вынужден был преследованием Септимия Севера (в 202-м или 203-м году) удалиться из Александрии. С этого времени исторические следы дальнейшей судьбы Климента остаются совершенно неясными. Точно неизвестно даже место, куда он ушёл из Александрии; можно только предполагать, что он направился к своему ученику Александру, который сначала был епископом Кесарии Каппадокийской, а потом сделался епископом Иерусалимским.

В 211-м году Александр, бывший тогда ещё в Каппадокии, из темницы написал Послание к Церкви Антиохийской и переслал его чрез Климента; он называет Климента блаженным пресвитером, мужем добродетельнейшим и испытанным, который, пришедши и сюда (то есть в Каппадокию) по распоряжению и усмотрению Господа, утвердил и умножил его Церковь (Eus. Hist, eccl., 6:11.5–6).

Таким образом Климент около 211-го года был в Малой Азии у Александра и заботился об устроении осиротевшей Церкви своего ученика и друга. Письмо Александра предполагает довольно продолжительное пребывание Климента в Кесарии.

Уже будучи епископом Иерусалимским, Александр писал Оригену письмо, в котором говорит о Клименте, как об уже скончавшемся: «мы признаём своими отцами тех блаженных, за которыми вскоре последуем сами, именно: Пантена, по истине блаженного и почтенного мужа, святого Климента, бывшего моим начальником и сделавшего мне много добра» (Eus. Hist, eccl., 6:14.8–9). Точная дата этого Послания не может быть установлена и определяется приблизительно около 216–217-го года. В таком случае Климент окончил земное поприще раньше 215–216-го года и после своего бегства из Александрии больше уже не возвращался в неё.

II. 1. Литературная деятельность Климента

В начале «Стромат» Климент (1:1.1–2) в решительных выражениях защищает право писать – по крайней мере, для людей серьёзных – и воcстаёт против тех, которые препятствуют проповеднику истины подавать помощь потомству посредством своих сочинений, и сам развил довольно широкую литературную деятельность. Но только часть того, что написано было Климентом, сохранилось до настоящего времени. Литературное наследие Александрийского учителя показывает в нём многостороннего писателя; он был апологет и полемист, догматист и моралист, экзегет и гомилет.

Между произведениями Климента главное место занимают три его сочинения: «Протрептик», «Педагог» и «Строматы».

а) «Протрептик» – Λόγος προτρεπτικὸς πρὸς Ἕλληνας – увещание к эллинам, по форме и по содержанию принадлежит к апологетическим произведениям, которые оно, однако, превосходить, как по композиции, так и по языку.

Произведение состоит из 12-ти небольших глав и, соответственно надписанию, ставит своей задачей указанием на неразумность идолослужения и возвышенность христианской истины убедить язычников к принятию христианской веры, а вместе с тем утвердить в вере и колеблющихся христиан.

Основная мысль произведения: Божественное слово превосходнее эллинской философии, поэзии и музыки и произвело истинную культуру, тогда как языческая религия неразумна и безнравственна. Эта мысль развивается по строго определённому и вполне выдержанному плану. Автор выходит из прекрасной греческой легенды об Амфионе, Орионе и Орфее, которые своими песнями строили города и укрощали диких зверей и дельфинов и убеждает вместо этих мифических певцов языческих богов внимать новой песне, певцом и предметом которой является исшедшее от Сиона Слово-Христос; Он, как новый Орион, привлекает к Себе всё, оживляет и призывает к спасению (1).

После этого Вступления автор переходит к критике язычества: оракулов, мистерий, богов, которые смертны и имеют человеческое происхождение, культа, жертв и изображений (2–4), даст разбор философских систем и учения поэтов, поскольку они стремятся разрешить вопрос о первопричине; их взгляды на божество весьма различны, чем ясно доказывается их ложность (5–7). Отсюда естественный переход в пользу писания пророков, устами которых говорил Сам Бог, Его святые уста и Святой Дух (8).

Климент на основании Священного Писания изображает благость и милосердие Божие, как мотив к обращению (9), приводит свидетельства языческих писателей в пользу монотеизма и опровергает довод защитников язычества, что несправедливо не соблюдать верности религии и обычаям предков (10), прославляет Божественное Откровение в Логосе в его отдельных проявлениях, нравственное учение и спасительные установления, принесённые Христом и заканчивает изображением богобоязненной жизни христиан, увещевая слушать Христа, бегать от языческой жизни и жить в почитании Бога и общении с Ним (11–12).

б)   «Педагог» – Παιδαγωγός – в трёх книгах – имеет нравственно-практическую задачу: в то время как «Протрептик» ставит перед собою теоретическую цель – научить неверующих – Педагог имеет в виду нравственное исправление уверовавшего язычника (τὸ τέλος αὑτο βελτιῶσαι τὴν ψυχήν ἔστιν, οὐ δίδαξαι, 1:1), воспитание его в христианской жизни, и представляет, таким образом, очерк христианского нравоучения, руководство к частной и общественной христианской жизни по идеалу Христа – истинного Воспитателя людей – чтобы помочь перейти из состояния простого верующего на вторую ступень состояния «гностика».

Первая книга (гл. 13) представляет Логoca-Христа, который, Сам будучи безгрешным, освящает все состояния и возрасты и чрез Крещение делает способными к познанию Божественного. В Ветхом Завете Он действовал посредством закона и страха, в Новом посредством слова и любви. Сомнение гностиков (маркионитов) в единстве Божественного начала и поэтому в возможности единого воспитания опровергается указанием на необходимость для здравого воспитания как гневающейся и наказывающей праведности, так и благости: праведность и милосердие служат одной и той же педагогической цели – сделать нас детьми Божьими. Один и тот же Бог, один и тот же Воспитатель, карает и спасает.

Вторая книга даёт отдельные предписания для христианской жизни – о воздержании в пище и питие, о постах и самоотречении, о поведении на пиршествах, в разговорах, об одежде, сне; предписания для холостых и состоящих в браке. Излишней роскоши в домашней обстановке, пище и одежде христианин должен избегать.

Третья книга продолжает эти подробные предписания и представляет возвышенность и красоту жизненного идеала истинного христианина, в котором обитает Логос, в противоположность аффектированной красоте любителей нарядов и изнеженных особ. Последние подобны Египетским храмам, которые извне украшены золотом и драгоценными камнями, картинами и изваяниями, а внутри наполнены животными, кошками, крокодилами. Порицая обнаружившуюся в этом страсть к роскоши, изнеженность, жажду похвал и тому подобное, Климент рекомендует противоположные им добродетели.

Следующие затем правила христианской жизни он подкрепляет многочисленными доказательствами из Священного Писания. Произведение оканчивается молитвою Христу, как божественному Педагогу, Писателю и Отцу.

В манускрипте Арефы к «Педагогу» присоединены два гимна – гимн Христу Спасителю (ὕμνος τοῦ σωτῆρος Χριστοῦ) и гимн Педагогу (εἰς τὸν παιδαγωγόν); первый из них, надписанный τοῦ ἁγίου Κλήμεντος, может быть, принадлежит самому Клименту или, по крайней мере, им самим присоединён к своему произведению, а второй, не имеющий такого надписания, составлен неизвестным читателем «Педагога». Не исключена возможность, что автором последнего является сам архиепископ Арефа, известный и другими поэтическими творениями (O.Bardenhewer. Geschichte der altkirchl. Literatur. Bd. 2 Freiburg im Br., 1903, S. 32).

в) Строматы – Στρωματεῖς – «ковры, пёстрые узоры», первоначальное заглавие произведения точнее определяет его содержание и характер: Tῶν κατὰ τὴν ἀληθῆ φιλοσοφίαν γνωστικῶν ὑπομνημάτων στρωματέων πρῶτω, то есть «узоры» (нити) научных комментариев (записок) об истинной философии. Оно сохранилось только в Cod. Florent. Laurent. XI века (и одном списке с него) и не имеет начала.

Своё название оно получило вследствие пестроты содержания, намеренно избранной автором для изложения своих рассуждений. Чтобы пробрести для Христианства язычников и иудеев и не выдать тайн веры неверным, по мысли Климента, необходимо христианскую истину перемешивать с языческою философией и предлагать под её покровом, как зерно плода покрывается скорлупой (1:1).

Для выяснения своего метода изложения Климент указывает и другие аналогии. «Различные цветы на лугу и деревья в саду, говорит он (6:1), не располагаются в порядке, отдельно одни от других»..., так и «Строматы» составляются на подобие луга, пёстрого от покрывающих его цветов, из того, что сейчас приходит на ум, перемешиваясь одно с другим. «Строматы», – говорится ещё яснее в 7:8, – можно сравнивать не с садом, разбитым по прекрасному плану, а с горою, густо поросшею и кипарисами и платанами, и лавром и плющом и засаженною также и плодовыми деревьями таким образом, что плодовые и простые деревья нарочно перемешаны одни с другими, потому что сочинение это хочет остаться прикровенным, имея в виду тех, которые намерены срывать и похищать спелые плоды. Эти замечания относятся не только к каждой отдельной книге, но и ко всему труду во всей его целости.

Произведение отличается поражающим читателя отсутствием порядка в расположении мыслей: автор всегда готовь уклониться от прямого предмета речи, пользуется каждым случаем перейти от одного вопроса к другому, совершенно отличному и далёкому от первого, и ни одного вопроса не расследует до конца, и не даёт прямого решения его. «Строматы» часто снова впадают в пропедевтический тон «Протрептика» и «Педагога», дают мыслям апологетический характер и углубляются в вопросы практической морали.

В распределении материала по книгам как будто не заметно последовательного движения мысли вперёд, почему иногда утверждают, что и в конце Седьмой книги автор в раскрытии намеченных предметов ушёл немного дальше, чем был в начале произведения. Однако, если в «Строматах» и трудно найти определённый план, то всё-таки можно установить более или менее точно связь отдельных частей и одно течение мыслей, проникающее пёструю смесь идей.

Основную мысль произведения можно выразить так: христианство есть истинная, высшая философия, истинная мудрость, полный гносис, приводящий к соединению с Богом, и всё произведение ставит своей задачей научное изложение христианской откровенной истины (Paed., 1:1; Strom., 6:1, 1).

Произведение состоит из восьми книг, из которых последняя получена только в отрывках и набросках.

В Первой книге речь идёт преимущественно о значении философии и её важности для христианской науки. Философия происходит из первоначального предания человеческого рода и не должна быть отвергаема, потому что она полезна для понимания и защиты христианского учения. Моисеев закон и греческая философия служат приуготовительными ступенями к христианству: «философия была для эллинов таким же руководством, каким был и закон для евреев, и приводила их, как детей, ко Христу» (1:5). Всякое истинное значение опирается на веру в Божественное Откровение, которое одно приводит к истине и добродетели, обеспечивает примирение. Поэтому Богословию принадлежит господство, а философия – служанка его. Христиане – Богом наученные философы.

Вторая книга настойчиво оттеняет величие христианской истины по сравнению со всеми приобретениями человеческого разума. Христианская наука веры приводит к совершенному знанию и к созерцанию Бога посредством покаяния, нравственного очищения и любви к Богу. Отношение философии к Христианству Климент определяет таким образом: Христианская философия основывается на вере в Божественное Откровение, пользуется ἐπιστήμη, как вспомогательным средством познания и завершается в гносисе, который познает все вещи в Боге, их первооснове.

В Третьей и Четвёртой книгах Климент оправдывает установленную идею подлинного Христианского гносиса и указывает на два практических момента, которыми Церковный гносис отличается от еретического, именно: стремление к христианскому совершенству, как оно обнаруживается в брачном и девственном целомудрии, и любовь к Богу, как она яснее всего доказывается мученичеством.

В Пятой книге Климент возвращается к вопросу об отношении истинного гносиса к вере. Вера, которая состоит в свободном признании Божественного авторитета, разумна и согласна с гносисом в своей сущности и содержании. Вера и знание различны не материально, а только формально. Вера для духовной жизни гностика также необходима, как дыхание для физической жизни, только форма веры у гностика иная, а предмет тот же, что и у простого верующего. Нет знания (γνῶδσις) без веры и веры (πίστις) без знания. В этой же книге Климент развивает мысль, высказываемую и в других местах, о заимствованиях эллинами из варварской, то есть иудейской и христианской философии.

Шестая и седьмая книги изображают истинного гностика, как воплощённый идеал христианской нравственности. Христианский гностик умерщвляет в себе все страсти и стремится, с помощью философии и при пользовании церковным преданием, к правильному пониманию Священного Писания (6). Он один обладает страхом Божиим. По его образу философы могут и должны приходить к уразумению того, что необходимо признать слепою и безосновательною жаждою преследования имени христиан, если представляют безбожными тех, которые обладают знанием истинного Бога.

Сын Божий есть Правитель Мира, Воспитатель и Спаситель человеческого рода. Гностик стремится к Богоподобию и достигает его чрез вселение в него Логоса. Язычники образовали богов по своему образу.

Святая душа есть храм Божий, превосходнейший всякого здания, воздвигнутого человеческими руками. Молитва, благодарение и созерцание служит средствами общения святой души с Богом; любовь и соединение с Ним высшая ступень совершенства.

Восьмая книга. По древним свидетельствам (Eus. Hist, eccl., 6:13.1; Sacra Parallela; Phot. Biblioth. cod. 111) Климент написал и Восьмую книгу «Стромат». Но в Флорентийской рукописи (Cod. Medic. Laurent.), в которой сохранилось произведение, под титулом Восьмой книги находится только не имеющий ни введения, ни заключения небольшой трактат логически-диалектического характера. В нём автор показывает как богословы и философы в общем стремлении к точности знания могут находить истину. Поэтому речь идёт о логическом методе, определениях и доказательствах, о родах и видах и прочем – словом, книга имеет характер теории познания, показывая путь, как достигнуть христианской истины и не только не определяет своего отношения к другим «Строматам», но и вообще не имеет ничего общего с ними, вращаясь в кругу вопросов, не имеющих специфически христианского значения.

К этому трактату в рукописи присоединены ещё «Извлечения из сочинений Феодота и других последователей Восточной школы Валентина», числом 86, и избранные места из пророческих писаний, расположенные без связи.

Как смотреть на эти отрывки? Исследователи почти единогласно признают, что и трактат и извлечения принадлежит Клименту Александрийскому. Вопрос только в том, как они относятся к 8-й книге «Стромат»? Сохранённая патриархом Фотием цитата из Восьмой книги «Стромат» находится в начале дошедшего до нас трактата; но объём последнего равняется не больше одной трети каждой из предыдущих книг, имеющих приблизительно одну величину.

Кроме того, самый характер трактата не позволяет видеть в нём целой книги. Следовательно, он один не может быть признан 8-й книгой «Стромат»; почему к рассмотрению привлекаются и остальные два отрывка. Но относительно их характера и значения для суждения о 8-й книге «Стромат» мнения исследователей разделились.

Th. Zahn пришёл к заключению, что Климент, действительно, написал 8-ю книгу «Стромат», но она не сохранилась; дошедший же до нас трактат вместе с «Извлечениями из Феодота» и «Избранными местами пророческими» представляет извлечения из Восьмой книги, сделанные неизвестным лицом. Но эта гипотеза не утвердилась в науке.

Другие (в особенности Arnim) доказывают, что Климент не успел написать Восьмой книги «Стромат», что, так называемая, Восьмая книга Флорентийской рукописи, а равно извлечения из сочинений Феодота и пророческих книг, являются только набросками и подготовительными работами, которые Климент предназначал для продолжения семи книг «Стромат» или для другого догматического произведения. Этому мнению, по-видимому, принадлежит будущность в науке.

Вопрос о взаимном отношении «Протрептика», «ІІедагога» и «Стромат». По установившемуся взгляду, «Протрептик», «Педагог» и «Строматы» представляют собою как бы три части одного произведения – некоторого рода трилогию, написанную по определённому плану, в соответствии с тремя ступенями христианского совершенства и, как думают, не без влияния Элевсинских мистерий.

«Протрептик» изображает заблуждения язычества, которое пребывает во тьме идолослужения, и имеет в виду обратить язычника к вере во Христа – эта ступень соответствует κάθαρσις (φύσις, ἀπαλλαγή) – очищению. Педагог имеет целью освободить новообращённого от пороков, привитых ему язычеством, указать путь к нравственному освящению по идеалу Христа, просвещению разума и соответствующему жизненному поведению (κατὰ θεὸν παιδαγωγία) и стоит в параллели со второю ступенью элевсинских мистерий; «Строматы» соответствуют высшей ступени мистерий – созерцанию Бога (ἐποπτεία τοῦ θεοῦ), к которому приводит совершенное посвящение (H.Kihn. Patrologie. Bd. 1, Paderborn, 1904, S. 304) и ставит своей задачей изложить систему христианского вероучения.

Но в последнее время устанавливается новый взгляд на литературный характер «Стромат», а вместе с тем и на отношение этого произведения к двум другим. На основании тщательного анализа трилогии приходят (E. de Faye. Clément d’Alexandrie. Paris, 1898, p. 45–111. Alb. Ehrhard, Die altchrist. Litter. Abt I. Freiburg i.B., 1900, S. 302–3) к тому выводу, что «Строматы» вовсе не составляют третьей части её, но что эта третья часть, которая должна была носить заглавие Διδάσκαλος и раскрывать Богословскую систему, никогда не была написана. «Строматы», по этому взгляду, представляют особое произведение, вставленное между «Педагогом» и намеченною третью частью, так как они не дают обещанной системы, и что особенно важно, Климент от начала «Стромат» до конца говорить о третьей части, как о продолжении их.

Цель этой вставки «Стромат» между «Педагогом» и «Дидаскалом» ясна из самих «Стромат», если правильно понять план их: они ставят своей задачей оправдать применение форм и методов греческой философии, что для Климента необходимо ради его опыта Богословской системы, так как ни Священное Писание, ни наличное Христианское Предание не давало для этого формальных средств. Но заимствование этих формальных средств из греческой философии было предприятием, которое в некоторых кругах казалось опасным и потому уже само по себе требовало большого педагогического искусства.

В виду этого Климент избрал литературную форму «Стромат», дававшую ему возможность провести в сознание читателей такие мысли, которых он не мог высказать прямо и открыто. Отсюда естественный вывод относительно excerpta ex Theodoto, Eclogae propheticae и так называемой Восьмой книги «Стромат» тот, что они представляют собой материал для третей части трилогии Климента. Этим взглядом на «Строматы» и на отношение их к «Протрептику» и «Педагогу», солидно обоснованным и потому заслуживающим серьёзного внимания, устраняется незаслуженное Климентом обвинение, что он оказался не в состоянии написать какую-либо систему христианского богословия, хотя и взялся за это.

Впрочем, необходимо заметить, что и эти выводы не могут быть признаны окончательными, так как есть основания предполагать, что «Строматы» начаты раньше «Педагога» и даже «Протрептика», а в таком случае в них можно видеть «памятные записки», ведённые Климентом во всё время его деятельности в Александрийской школе и потом – в них он заносил свои мысли по разным вопросам христианской науки, объединённые тою мыслью, которая проникала все его научные стремления.

Уже в древности высоко ценилось произведение Климента Τίς ὁ σωζόμενος πλούσιος – «Какой богач спасётся?», подлинность которого, на основании свидетельств Евсевия, Иеронима, Фотия и других, бесспорна. Произведение представляет беседу на Евангельское повествование о богатом юноше (Мк 10:17–31, сравн.: Мф 19:16–30) и имеет в виду особенно изъяснить следующие слова Спасителя: «Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царствие Божие»; оно вызвано беспокойством состоятельных язычников и христиан относительно того, не следует ли смотреть на богатство, как на безусловное препятствие к спасению. Климент разъясняет, что Господь не всякого богатого исключает из Царства Божия, но заповедует только умертвить в себе привязанность к благам земным и делать из богатства правильное употребление (сравн.: Paed., 3:6.34–46).

Во Введении (гл. 1–3) Климент замечает, что молитва и научение богатым полезнее лести и чтобы устранить неправильное понимание Евангельских слов, изъясняет библейский отрывок в духовном, а не в буквальном смысле. Сначала (гл. 4–26) он показывает, что и богатый обладает надеждой на Небесное блаженство, если он в сердце отрешается от богатства, господствует над алчностью и прочими чувственными похотями и ведёт жизнь, достойную Искупителя. Имущества и сокровища можно сделать очень полезными, если эти вещи – безразличные сами в себе – употребляются не для наслаждения и удовлетворения страстей, но как дары Божии для совершения добрых дел, для милостыни, насыщения голодных, одеяния нагих и для других дел милосердия.

Без богатства невозможно осуществление многих добродетелей, попечение о бедных и гостеприимство. Богатый должен быть бедным в духе и внимать слову Спасителя: «иди, следуй за Мной». Слова: «продать, что имеешь», выражают то, что богатый должен отрешиться от господствующих в его душе страстей и собирать духовные богатства, как сокровища для Царства Небесного. Кто с мудростью, кротостью и смирением обращает свои взоры ко Господу, духовному Кормчему, и среди своих богатств ходит с Богом, тот имеет надежду войти в Царство Божие.

Во второй части (гл. 27–41) Климент разъясняет, как та надежда может быть осуществлена. Богатый может достигнуть блаженства, если он исполняет заповедь о любви к Богу и к ближнему. Эту заповедь богатый исполняет тогда, если он, подобно Спасителю, делается милосердным Самарянином и из любви к Иисусу творит волю Божию и побуждаемый этой любовью, совершает дела христианского милосердия. Кто богат добродетелями, тот истинно богат. Но кто богат плотскими похотями и привязанностью к земному, тот беден пред Богом. Кто твёрдо пребывает в любви, тот блажен. Но кто после полученной печати (Крещения) и разрешения от грехов снова впадает в них и всецело погружается в них, для того нет спасения. Только того, кто, подобно блудному сыну, от всего сердца обращается к Богу, Отец встречает с радостью. Для полного обращения, покаяния и исповедания грехов, в свою очередь необходимо милосердие Отца, Который чрез Святого Духа разрешает прежние прегрешения. Гордый, сильный и богатый нуждается в учителе и руководителе, который наставляет его в добродетели и после заблуждения снова возвращает его на путь истины.

Для подтверждения сказанного он передаёт в заключении (гл. 42) историю об Апостоле Иоанне, который поручил Смирнскому епископу на воспитание талантливого юношу, позднее оказавшегося среди разбойников. Мягкие, отеческие слова Апостольские возвратили христианскому обществу заблудившегося, который в слезах покаяния нашёл второе крещение и явился образцом истинного исправления. Так может и всякий богатый чрез господство над своими страстями или истинно покаянным настроением, избежать вечного огня и войти в вечную жизнь со Спасителем и Его воинством.

Несколько произведений Климента сохранились только в отрывках.

1) Важнейшими из них должны быть признаны: «Краткие объяснения», «Очерки» – ὑποτυπώσεις – в VIII книгах (Eus. Hist, eccl., 6:13:2). От этого произведения сохранились отрывки у Евсевия (Hist.eccl., 1:12:1, и далее; 2:1:3 – 5,9; 2:15; 4:14.2–4), Фотия (Bibi., cod. 109), Икумения и других.

Все фрагменты ὑποτυπώσεις тщательно собраны Th. Zahn’ом (Zu polementum Clementinum // Forschungen III). Zahn же доказал, что упомянутый Кассиодором в «De institutiore» (1:1.C.8, M.P.L. 20:1120) отрывок «Ex opere Clementis Alexandrini, cuius titulus est περὶ ὑποτυπώσεων, de scrptionibus adumbratis, в заключении названный сокращённо: «Adumbrationes Clementis Alexandrini in epistolas canonicas» представляет часть ὑποτυπώσεις, которые по поручению Кассиодора были переведены на латинский язык, причём устранены были все соблазнительные догматические мнения Климента.

Adumbrationes заключают в себе комментарии на первое Послание Апостола Петра, Послание Иуды и Первое и Второе Соборные Послания Апостола Иоанна. По свидетельству Евсевия (6:14) и Фотия (Bibi., cod. 109) оригинальный текст заключал, по крайней мере объяснения Бытия, Исхода, Псалмов, Екклезиаста, Деяний Апостольских, Посланий Апостола Павла и всех Соборных Посланий, и кроме того, Послания Варнавы и Апокалипсис Петра. В нём, судя по отрывкам, экзегетические разъяснения были перемешаны с догматическими и историческими экскурсами.

2) «О Пасхе» – περὶ τοῦ Πάσχα, направленное против Малоазийской кватродециманской практики и вызванное произведением Мелитона Сардийского – под тем же заглавием – и настояниями друзей, которые убедили Климента письменно передать потомству те предания, какие ему пришлось слышать от древних пресвитеров (Eus. Hist, eccl., 4:26,4; 6:13,3.9). Отрывки сохранились у некоторых древних писателей и собраны у Th. Zahn’a, Forschungen, S. 32–36.

3) «Канон Церковный или к иудействующим» – κανὼν ἐκκλησιαστικὸς ἢ προς τοὺς ἰουδαΐζοντας, посвящённое епископу Александру Иерусалимскому (Eus. Hist, eccl., 6:13,3; Hier. De vir. ill., 38) y Zahn’a 35–37. Нельзя сказать, каких пунктов учения и какого направления иудействующих это произведение касалось. Может быть и оно стоит в связи с спорами о Пасхе.

4) «О промысле» – Περὶ προνοίας – не упоминается Евсевием; фрагменты сохранились у Максима Исповедника и у Анастасия Синаита (см.: Zahn’a, Forschungen, S. 39–44), из них можно заключить, что произведение состояло не меньше, как из двух книг и содержало философские определения Промысла. Принадлежность Клименту не бесспорна.

Следующие произведения известны только по названиям.

а) «Беседы о посте и злоречии» – Διαλέξεις περὶ νηστείας καὶ περὶ καταλαλιᾶς, ο котором упоминает Евсевий (Hist, eccl., 6:13.3), может быть работа в роде «Quis dives...» Вероятно, что Евсевий говорит здесь о двух различных произведениях; по крайней мере, Иероним сообщает ο Διαλέξεις, как о двух самостоятельных произведениях Климента Александрийского: между «De jejunio disceptatio» и «De obtrectatione liber unus» он ставит «Quis dives salvetur?»;

б) «Увещание к терпению или к новокрещённым» – ὁ προτρεπτικὸς πρὸς ὑπομονὴν ἢ πρὸς τοὺς νεωστὶ βεβαπτισμένους – упоминается Евсевием (там же).

в) Сочинение на книгу пророка Амоса – Σύγγραμμα εἰς τὸν προφήτην Ἀμώς – упоминается у Палладия в "Лавсаике", глава 139.

По некоторым вопросам Климент намерен был составить особые произведения, но неизвестно, осуществил ли он свои предположения:

а) Περὶ ἀναστάσεως (Paed., 1:6.47; 2:10.104);

б) Περὶ προφητείας – для защиты боговдохновенного характера Библейских книг и для опровержения монтанизма (Strom., 1:24.158; 4:1.2);

в) Περὶ ψυχῆς – против василидиан и маркионитов (Strom., 2:20.113; 3:3.13).

В Педагоге (Paed., 2:10.94; сравн.: 2:6.52; 3:8.41) Климент указывает на прежде обнародованные произведения λόγος περὶ ἐγκρατείας и γαμικὸς λόγος, а в Quis dives (c.26) – περὶ ἀρχῶν καὶ θεολογίας. В Sacra Parallela приводятся два отрывка из 21-го письма Климента Александрийского; но о письмах Климента вообще ничего неизвестно.

II.2. Характеристика Климента как писателя

При чтении произведений Климента Александрийского поражает обширное знакомство его с произведениями греческих философов, историков, поэтов. Множество цитат всякого рода делают его сочинения источником не только для истории древней философии, но и для хронологии, археологии, поэзии, грамматики; не мало стихов греческих поэтов он один спас от утраты. Поэтому естественно, что произведения Климента привлекают к себе внимание не одних богословов.

Однако, когда началось серьёзное и тщательное изучение произведений древнехристианской письменности в их источниках, на литературные достоинства Климента была наброшена довольно значительная тень, причём дело не обошлось без несправедливых и обидных для Климента крайностей.

Его называли поспешно собирающим и составляющим писателем-мозаистом, который не имел самостоятельно выработанного взгляда на использованных им авторов (I. Bernays).

Но более осторожные критики считают такое суждение не обоснованным и сильно смягчают его в пользу Климента. Несомненно, что необычайно большое число цитат из древних писателей объясняется тем, что Климент свои знания о них не всегда почерпал из первых рук, а часто брал необходимые ему выражения и отрывки классиков из компендиумов, флорилегий, гномологий и тому подобного.

По-видимому, он из одной книги в нескольких местах более или менее без перемен выписывал отрывки (согласно исследованию P.Wend-land’a, сочинения стоика Музония, учителя Эпиктета, или же записи его лекций, ведённые учеником). При этом пользовании Климент обнаруживает иногда легковерность и недостаток критического чутья. Но всё это не может подорвать доверия к самостоятельности его в практических и дидактических разъяснениях, не говоря уже об апологетических и полемических. Он много изучал и читал; он был в школе многих христианских и нехристианских учителей. Чтение подлинного Платона всюду ясно в его произведениях; он знал и древнехристианскую письменность и обнаруживает основательность суждений в оценке еретических произведений.

Климент, однако, не был мыслителем в строгом смысле слова: он обладал богатыми дарованиями, но не был талантом. Он был, действительно, образованным человеком, усвоил возвышенное настроение греческой философии и жил в нём; но не обнаруживает остроты и строгой последовательности мыслей. Климент не выработал ясного и цельного мировоззрения и с удивительною эластичностью умеет соединят, по-видимому, самые разнородные элементы.

Его подавила масса идей и материала, которые он почерпнул из чтения и личного обращения с учителями; он оказался не в состоянии анализировать и расположить его; отсюда он нередко впадает в самопротиворечие. Это должно было отразиться и на письменном изложении.

В выражениях – своих и чужих – у него не было недостатка, и он не умел управлять собою и ограничивать себя в письменном изложении мыслей. Ему было очень трудно твёрдо держаться определённого плана и наперёд намеченного пути, масса сведений отнимала у него свободную уверенность движения; он постоянно теряет нить рассуждении, чтобы обратиться к родственным предметам и вплести разного рода воспоминания. Этот недостаток замечается не только в «Строматах», в которых он объясняется самым характером и задачами произведения, но и в других сочинениях. Язык сочинений Климента – плавный и богатый образами. Фотий называет стиль Климента цветистым, высокопарным и очень приятным (Bibi., cod. 110).

Хотя сам Климент говорит, что он очень мало навык в изяществе эллинской речи, что и впредь он мало будет придавать значения этому – по его мнению, речь щёгольская и приятная годна лишь на то, чтобы отклонять народ от истины, тогда как любомудрие истинное больше о том заботится, чтобы слуху льстить меньше, а свет в душе распространять больший, и поборник истины должен заботиться не об искусственности стиля и тщательном составлении выражений, а о возможно точнейшем выражении своих мыслей (Strom., 2:1.3) – тем не менее Климент обнаруживает довольно часто увлекательное красноречие, которое по временам (введение и заключение «Протрептика» и особенно седьмая книга «Стромат») поднимается на поэтическую высоту. Если к этому прибавить высокий полет мыслей, горячую преданность своему идеалу и глубокое понимание поставленной пред собою задачи, то ясно будет, почему произведения Климента не имеют параллели среди древнехристианской литературы.

II.3. Богословские воззрения Климента

Значение литературно-богословской деятельности Климента основывается на том, что он первый вполне сознательно поставил пред собой задачу – раскрыть и обосновать христианское учение с помощью науки. Он увидел необходимость для Церкви – если Она хотела осуществить Свою миссию в современном человечестве – вступить в борьбу с язычеством с оружием современной литературы и науки.

В этих видах он стремится создать христианскую систему высшего порядка, которая бы не только удовлетворяла научным требованиям, но открыла бы верующему полное содержание его веры и возвысила бы из области авторитета в область знания и свободного исповедания.

Здесь ясно выступает родство его стремлений с стремлениями гностиков; но между ними была и существенная разница. Климент ставил своей задачей достигнуть этой цели в Церкви, в подчинении её авторитету, в границах Ея канона и церковного предания и таким образом в сущности он боролся против гностицизма. Только он стремится победить гностицизм не критикой и опровержением, а законченной системой собственно Церковного гносиса. Этим объясняется взгляд Климента на философию, намечается решение вопроса об отношении веры и знания и определяются источники его Богословия.

Климент в своих произведениях обнаруживает явное увлечение греческой философией. Необходимо только заметить, что он не был приверженцем одной какой-либо школы: «под философией, – говорит он, – я не разумею ни философии стоической, ни Платоновой, ни эпикурейской, ни философии Аристотеля, а эклектическую – наилучшие из всех их положения, касающиеся правоты, ведения и гуманности» (Strom., 1:7). Преимущественными учителями его были Платон и Пифагор, а после них Зенон и Аристотель. Он исключает Эпикура и софистов. Философия, по Клименту, имела чрезвычайно важное провиденциальное значение. «Без сомнения, один путь к истине, – говорит Климент, – но в него впадают ручьи – одни с одной стороны, другие с другой, соединяясь в её лоне в реку, которая уже течёт в вечность». В этом смысле и философия называется предуготовительным учением, пролагающим и выравнивающим путь ко Христу (ibid.).

Климент придаёт греческой философии почти такое значение, какое имел для евреев Моисеев закон: «она была для эллинов таким же руководителем, каким был и закон для евреев, и приводила их, как детей, ко Христу (Strom., 1:7; сравн.: 6:159; 6:42.44; 1:28). Одного и того же Бога язычники познавали ἐθνικῶς, иудеи – ἰουδαικῶς и христиане  – πνευματικῶς (Strom., 6:41).

Климент решительно высказывает убеждение в Божественном происхождении философии. «Утверждать, – говорит он, – что не Бог послал свыше на нашу Землю философию, это, как мне кажется, равносильно уверению, что Бог не может знать частностей и что Он не состоит Первоисточником всех благ. Философия, располагающая человека к добродетели, не есть исчадие ада. Остаётся производить её только от Бога, возвышенным преимуществом Которого состоит лишь творить добро... Сверх того, философия никогда и не была достоянием людей дурных. Занимались ею из эллинов люди добродетельнейшие и славнейшие.

Вот новое доказательство происхождения её от Божественного провидения. Была, значит, глубокая мудрость в том, что до пришествия Господня закон блистал между евреями, а философия – между эллинами» (Strom., 5:17). Он не согласен с теми, которые говорят, что в эллинскую философию истина забрела как бы случайно, да и то в степени незначительной, или что она есть порождение демонов, и внушена эллинам духами низшего порядка. «По нашему же мнению, – говорит Климент, – хотя эллинская философия и не содержит истины во всём её величии, хотя она и не сообщает сил для исполнения заповедей Господа, тем не менее она расчищает путь, ведущий к истине, к принятию учения поистине царственного, так как она до известной степени исправляет и создаёт нравы; того, кто верит в провидение, она располагает к принятию истины» (Strom., 1:16).

Впрочем, Климент разделяет взгляд апологетов, что греческие философы заимствовали из Писаний Ветхого Завета. «И в философии, – говорит он, – как бы вторым Прометеем похищенной с неба, заключён огонь некоторой светоносной истины. Есть в ней некоторые черты мудрости, некоторые стремления, вложенные рукой как бы Божественной.

И всё-таки эллинские философы были ворами и разбойниками, потому что, заимствовав до пришествия Спасителя у еврейских пророков некоторые части истины, не только не сознаются в этом, но ещё и присваивают их себе, как если бы это были учения действительно им принадлежащие. Между тем, одни из учений они извратили, других со свойственною им софистическою ловкостью они коснулись только вскользь, а третьи ими самими измышлены» (Strom., 1:17).

Таким образом, эллинские мудрецы заслуживают название плагиаторов за похищение у Моисея и пророков главных начал – причём источник, из которого они заимствовали, они неблагодарно скрыли. К этому Климент прибавляет ещё следующее: «Те из Ангелов, которым по разделу было отведено для местопребывания Небо, некоторые унизились до постыдных удовольствий, часть Божественных тайн и всё, что знали –  открыли женщинам, красотою которых были увлечены, тогда как другие сокровища этих тайн скрывали или лучше – сохранили до времени Пришествия Господа. Отсюда проистекло учение о провидении и обнаружении вещей Божественных.

Кроме того, идеи пророков уже дошли до эллинов чрез пророков. Когда эллинские мудрецы вникли в учение пророков, они разом постигли всю суть дела, уловив тотчас истинный смысл пророческих постановлении; по местам же они и заблуждались, по неумению проникнуть за аллегорическую завесу пророчеств» (Strom., 5:1).

Таким образом, падшие ангелы и женщины, с которыми они вошли в общение, были для Греков также источником познания истины, хотя и мутным. Но, не умея ясно и определённо решить вопроса о происхождении философии, Климент, как видно, всё-таки неизменно возводит её к Божественному источнику и решительно утверждает Провиденциальное значение её в прошлой истории греческого народа.

Для Климента важнее было решит вопрос, имеет ли философия какое-нибудь значение для христиан. Само собою было ясно, что философские доктрины не могут ничего прибавить к свету христианской истины; тем не менее и в христианстве философия имеет важное вспомогательное значение в изучении того, что заключается в собственных источниках христианства.

Божественное воспитание всего человеческого рода должно служить образцом и правилом для Церковного воспитания отдельных членов. «Так называемые школьные науки, обязательные для свободных, представляют собой ступени, способствующие восхождению по ним к философии, которая состоит их повелительницей. И как они служебны философии, так и сама она есть пособница к приобретению истинной мудрости; мудрость же есть знание вещей Божеских и человеческих с причинами их» (Strom., 1:5). «Как земледельцы сначала орошают почву, а потом уже и засевают её, так и мы тем, что есть у эллинов доброго, орошаем земное у них, дабы могла почва принять в себя по ней разбрасываемое семя духовное и чтоб она могла питать его» (ibid., 1:1). Методы философии, диалектики дисциплинируют дух и руководят в его изысканиях истины, в его стремлениях к благу, в его миссии по распространению блага и истины (Strom., 1:20; 5:14; 6:17; 1:6.9).

Определяя таким образом действительное значение философии, Климент вместе с тем определял и свою собственную задачу: посредством философии углубляться в вере, преобразовать её в знание, откровение – в Богословие. Только в то время как псевдо-гностики, по выражению Климента, как будто с тем же намерением подставляли свои мечтания вместо веры, Климент хотел, чтобы вера оставалась фундаментом всего знания. Он не допускал, чтобы когда-нибудь могли быть устранены те принципы, которые она полагала, факты, которые она констатировала. При этих условиях, по мысли Климента, знание Откровения не будет знанием человеческим, но будет знанием Божественным, регулируемым Самою Церковью.

Таким образом, самой задачей своей литературно-богословской деятельности Климент приведён был к решению вопроса об отношении веры и знания; и Климент в своих главных сочинениях ни одним предметом не занимается с такою любовью, как размышлениями о различии и однородности веры и знания.

Климент, с одной стороны, восхваляет веру: она есть «некоторое внутренно, духовно и таинственно – предносящееся душе благо, которая отыскивает Бога не долгим путём особого рода философских исследований, а просто, без всяких особенных сборов и подготовок, признаёт бытие Его, высказывается за Него и окружает Бога прославлением и чествованием, как личность действительно существующую» (Strom., 7:10).

 «Вера есть совершенство учения; поэтому и говорит Писание: «верующий в Сына имеет жизнь вечную». Поэтому, если вследствие веры нам свойственна жизнь, что иное в последующее время предстоит нам, как не наследование жизни и в Небесной форме.

Вера не есть нечто недостаточное; она по самому существу своему есть нечто совершенное и ей свойственна полнота» (Paed., 1:6). Конечно, это совершенство веры относительное: «мы веруем в своё совершенство, насколько оно возможно в этой жизни» (ibid.). С другой стороны, Климент решительно заявляет, что «знать больше, чем веровать» (Strom., 6:14: πλέον δέ ἐστι τοῦ πιστεῦσαι τὸ γνῶναι). «Познание есть совершенство, зрелость, законченность человека».

С полной достоверностью можно сказать, что сама вера чрез познание совершенствуется, ибо «только чрез познание верующий достигнет совершенства». Исходя из этой веры и возрастая в благодати Божией, насколько возможно, должно стараться пробрести познание о Боге (Strom., 7:10).

«Гностик – истинный христианин» (ibid., 7:1), «гностически жить» значит жить истинно христианскою жизнью (ibid., 3:10). Вера есть только внешнее восприятие Христа и Его учения в буквальном понимании, из страха и подчинения авторитету (Strom., 2:12; 7:12).

Напротив, гностик живёт в созерцании, внутренне воспринимает спасение и постигает его (Strom., 6:10; 1:2). «Почитание, воздаваемое гностиком Богу, состоит в неусыпной его заботе о собственной душе и в том, что во всех своих занятиях он преследует постижение Бога» (Strom. ,7:1). Целью гностика должно быть не только познание, но и соответствующая деятельность (Strom., 7:16). К доброй жизни его побуждает не надежда на награду, но он делает благое ради него самого, из любви к Богу (Strom., 4:18,22); он сознаёт себя не рабом, а чадом Божиим (Strom., 7:2). Если просто верующий нуждается в очищении или малых таинствах (μικρὰ μυστήρια) Церкви, то гностик пользуется великими таинствами или созерцанием (Protrept., 1; Strom., 5:11). Гностик живёт не для себя только – своей жизнью и своей философией он воздействует и на других, помогая им и улучшая (Strom., 6:14; 7:1). Своими советами и заступничеством он приходить на помощь грешникам и является посредником их у Бога (Какой богач спасётся, 34 sq.; 41; Strom., 7:7).

Таким образом, как будто Климент различает и противопоставляет два рода христиан: просто верующих, необразованных, внешне привязанных к букве, выполняющих закон из страха и ради наград, и христиан – гностиков, которые созерцают Божественные тайны, разумно входят в общение с Богом и служат Ему от всего сердца.

Гностик, таким образом, стоит выше просто верующего. Но Климент отвергает такое деление людей на классы (Paed., 1:31) и решительно оттеняет, что просто верующие, крещённые, уже поэтому совершенны, поскольку все они перешли в область Света и сделались причастниками Святого Духа (Paed., 1:18, 37, 41–52), и что не так нужно понимать, будто в одном и том же Логосе одни – гностики, а другие психики, но все оставившие плотские пожелания равны и пневматики у Господа (Paed., 1:6). И это воззрение не стоит в противоречии с тем, что Климент говорит о различии между гностиками и верующими. По его учению, вера есть основание всякого познания (Strom., 7:57), которого гносис никогда не может уничтожить. Между верой и гносисом различие не по существу, а только в степени; гносис есть более совершенный образ понятия того же предмета, который воспринят верою. Поэтому вера потенциально заключает в себе гносис, и поскольку вера даёт спасение, а соединяющийся с нею гносис может создать только высшую ступень спасения, вера получает основное значение и гносис – второстепенное.

Климент пишет: «Вера должна почитаться первым шагом ко спасению» (Strom., 2:6,31). «Бог может спасти человека и без доказательств – посредством простой веры» (Strom., 5:1,9). «Поэтому вера важнее знаний» (Strom., 2:4–15). «Вера так же необходима гностику, как тому, кто пребывает в этом мире, необходимо дыхание для жизни» (Strom,, 2:6,31). Вера уже содержит в себе гносис в зародыше, и делаясь верующим, в то же время начинает делаться и гностиками (Strom., 6:17, 152).

В самой вере человек обладает уже компендиумом всех гностических совершенств (Strom., 7:2.11). Но это объективное обладание должно сделаться ещё субъективною собственностью и это достигается посредством гносиса. Вера воспринимает истину, гносис исследует её и постигает (Strom., 7:12.77). Вера есть, так сказать, сокращённое знание необходимого, а гносис есть твёрдое и прочное доказательство того, что принимается верою (Strom., 7:10.57). Простая вера есть πίστις δοξαστικὴ, а гносис с его проникновением в основания – πίστις ἐπιστημονικὴ (Strom., 2:48); однако, это научное постижение предмета веры заключает в себе и религиозно-нравственное совершенство (Strom., 7:57). Значит, как нет гносиса без веры, так нет и веры без гносиса (Strom., 5:1,1). Ибo вера остаётся основанием гносиса (Strom., 7:10,55); вера есть критерий знания (Strom., 2:4,15). Псевдо-гностики, отвергающие основание веры, воздвигают свои системы на соломе, дереве и сене (Strom., 5:4,26); а истинный гносис есть золото, серебро и драгоценные камни, возделываемые на фундаменте веры (Strom., 6:17,152).

Таким образом, Климент дал такую формулировку решению вопроса об отношении между верой и знанием, которая сделалась аксиомой для церковной науки, и можно только сожалеть, что сам он не всегда точно следовал установленным им положениям, почему и нарушает должное и нормальное соотношение между основными источниками и факторами Церковного Богословия.

Источниками богословских воззрений Климента служат: Церковное предание (учение Церкви и древних пресвитеров), Священное Писание и греческая философия, хотя, необходимо заметить, у него нет нарочитых разъяснений об этом. «Только тот, – говорит Климент, – должен быть признан истинным гностиком, кто состарился над изучением Писаний, кто хранит нерушимо чистоту учений, дошедших до него от Апостолов и Церкви, кто живёт жизнью богоупорядоченной, согласной с Евангелием, и в ней находит оправдание содержимых им учений. Тот перестаёт быть человеком Божиим и верным Господу, кто противится Церковному Преданию и идёт за мнениями человеческих ересей (Strom., 7:16). И начальные страницы «Стромат» имеют в виду показать, что всё произведение явится изложением предания, изображением того, что Климент удостоился слышать из уст своих христианских учителей и прежде всего от Пантена, памятной книжкой для самого автора и для других, врачевством против забывчивости старости (Strom1:1,11–14).

В Седьмой книге «Стромат» Климент в пространных рассуждениях доказывает, что Предание есть основание христианской веры (7:16–17). Произведение о Пасхе, по мысли автора, должно было в интересах потомства изложить предания, которые Климент получил устно от пресвитеров (Eus. Hist, eccl., 6:13,9); та же цель предносилась Клименту и при намерении (не осуществлённом) написать произведение «О Пророчестве» (Strom., 6:1,2). Но при всём том Климент не был человеком Предания: в теории он блестящий защитник традиционного принципа, а на практике слишком много места даёт субъективным суждениям и впечатлениям.

Не менее решительно Климент говорит и о важном значении Священнаго Писания. «Чрез Божественные Писания руководит нас Господь». «Началом нашего учения состоит Господь, многократно и многообразно чрез пророков, чрез Евангелие и чрез блаженных Апостолов от начала до конца руководящий нашим познанием». «Человек, верный самому себе, верит и в Писание, в слово Господне; благодатью Господней влияние его отражается на нём благотворно и спасительно: «Будучи матерью истины, они (Писания) порождают нас» и так далее (Strom., 7:16).

Но другой вопрос, какие из Писания Нового Завета он считал нормативными, авторитетными, равными по достоинству с Ветхозаветными Писаниями, иначе говоря – какой объём Новозаветного канона принимал Климент?

С одной стороны, несомненно, что Климент признаёт выдающееся значение за всеми Писаниями нашего Нового Завета и ни одного из них он не отвергает: для него являются авторитетными четыре Евангелия, которые выступают в качестве законченного целого, Послания Апостола Павла, и, именно, по всей вероятности, четырнадцать, во всяком случае, пастырские Послания и Послание к евреям, Деяния Апостолов и семь соборных Посланий. Этим Посланиям Нового Завета, им одним и никаким более произведениям из христианского времени, Климент придаёт специфическое значение, достоинство и доказательную силу: они чаще всего привлекаются для подтверждения рассуждений автора и всегда с почтительными предикатами, рассматриваются как цельная группа, определённый класс Писаний, противопоставляемый другим произведениям.

Но с другой стороны, в сочинениях Климента есть немало признаков неустойчивости и неопределённости его взгляда на границы Новозаветного канона. Он склонен включить в состав Священного Писания всё, что пользуется в Церкви каким-либо авторитетом. В «Протрептике» кроме Библейских книг, он комментирует Послание Варнавы и Апокалипсис Петра; Климента Римского, автора Послания к Коринфянам, Haзывает ἀπόστολος (Strom., 6:17,105); Ерму – автора «Пастыря» – признаёт облагодатствованным органом Божественного Откровения (Strom., 1:29,181; 2:9,43–44; 12,55 sq.); «Учение 12-ти Апостолов» почитает как γραφή (Strom., 1:20,100).

Рядом с каноническими Евангелиями он пользуется Евангелием от Египтян и Евангелием от евреев, рядом с каноническими Деяниями Апостольскими – «Проповедью Петра», «Преданием Матфея» и так далее. Божественное вдохновение приписывает Сивилле, Египетским пророкам, даже эпикурейцу Митродору (Strom., 5:14,138).

Относительно толкования Священного Писания Климент утверждает, что Священные Книги только тогда служат надёжным руководством и источникам истины, когда понимание их устанавливается согласно с учением веры, а не по произвольному истолкованию (Strom., 7:18). Но в то же время сам усвоил принципы экзегетики Филона и применяет их с полною непринуждённостью к Ветхому Завету, обращая факты его историй в символы; по отношению к Новому Завету он обычно обнаруживает больше сдержанности, хотя не всегда может устоять против искушения и здесь дать место аллегоризму.

В 6-й книге «Стромат» (15–16) Климент подробно разъясняет сущность и необходимость аллегоризма. На пользовании обоими названными источниками сильно отразилось увлечение Климента греческой философией, в особенности философией Платона и стоиков – влиянием философии объясняется тот несомненный факт, что Климент часто уклоняется от Церковного учения.

Элементы Божественный и рациональный одновременно оставили в системе Климента свои черты, и он часто только ставить их один подле другого, не применяя и не сводя к единству заимствованного из двух источников. И причину этого можно видеть не в том только, что Климент не сумел сочетать элементов Божественного Откровения и человеческой культуры, но и в характерных особенностях его служения: он был по преимуществу моралист, педагог, желающий воспитать своих современников, и потому должен был говорить к ним знакомым им языком; его сердцу ближе были интересы прозелитизма, чем богословской точности. Он был миссионер, которого иногда далеко увлекала миссионерская ревность. Эта ревность, стремление быть всем для всех, диктовала ему метод проповеди, внушала ему навык облекать свои христианские мысли в выражении, свойственные духу греческой культуры.

Если он шёл дальше простого употребления терминологии, если он пытался переводит христианские понятия, то это вытекало из его веры в возможность всегда открыть точки соприкосновения между ними; он полагал, что человеческая мудрость, как бы ни была она несовершенна, всегда может служить для выражения Божественных мыслей. Это естественно наложило свой отпечаток и на все пункты богословских воззрении Климента.

В учении о Боге Климент сумел соединить трансцендентное понятие о Боге Платона с христианской верой в единого Бога. В его учении Бог – реальный, конкретный, по преимуществу святой и благой, Который имеет попечение о людях и хочет их спасения (Strom., 2:2; 5:10; 7:12; 5:1; 6:17; Protrept., 10; Paed., 1:9; 2:10); но в το же время, согласно с Платоном, Он настолько трансцендентен, что почти переходит в абстракцию: Он выше всего мира, выше всякой причины и самой мысли, выше единого и монады, – Он τῆς οὐσίας καὶ ὑπὲρ αυςτὴν μονάδα и не имеет никаких предикатов (Paed., 1:8; Strom., 5:10; 5:11; 7:1).

В своём учении о Боге Климент особенно подробно останавливается на двух атрибутах Божества, именно, в тех, которые еретический дуализм объявлял несовместимыми и которые он приписывал двум непримиримым началам – праведность и благость. Климент учит, что Бог вместе праведен и благ: одно и то же промыслительное могущество обнаруживается и в благости и в наказаниях. В качестве Правосудного Судии, Бог различает противоположности; но, будучи Правосудным, Судия Сей и благ, как истинный Бог, Который всё и Которым всё, Бог и именно единый Бог. Бог Сам по Себе благ; правосуден же Он ради нас, и правосуден Он потому, что Благ (Paed., 1:9). Единый Бог троичен в Лицах (Strom., 5:14; Paed., 1:6,123; 3:12, 131). Второе Лицо Святой Троицы – Логос. По Фотию (Віbl., cod. 109) Климент допускал два существа этого имени, один Логос Отца и второй, Который был Сыном, но из них ни один, ни другой не воплотился; воплотилась же только «некая сила Божия, как бы истечение самого Логоса, следовательно, третий Логос, нисшедший из первого.

Но, может быть, к такому выводу привели Фотия те выражения Климента, в которых он стремился установить различие между Логосом, как он свойствен Отцу в качестве имманентного Божественного разума, и Логосом личным, Который есть Сын Божий.

В «Строматах» (7:2) Климент так говорит о Втором Лице Святой Троицы: «Существо совершеннейшее и святейшее, неограниченнейшее, влаственнейшее, царственнейшее и благодетельнейшее есть Сын Божий, по естеству ближайший к единому Вседержителю». Ему принадлежит наивысшее преимущество пред всеми другими существами – всё упорядочивать и всем повелевать согласно с волею Отца, всем премудро управлять, во всех Своих делах обнаруживать всемогущество, не знающее ни утомления, ни изнурения. «Таково именно действование Сына Божия, наблюдающего тайные законы бытия. Он никогда не оставляет, не сходит с центральной точки своего промыслительного обозрения. Неделимый, не рассекаемый на доли, не имеющий нужды переноситься с одного места на другое и в то же время постоянно находясь везде, но вместе с тем и нигде в частности. Он – всецело разум – всецело – свет, весь Отчее око, всё видит, всё слышит, всё ведает, поддерживает все физические силы Своим всемогуществом: таков Сын». «Все интеллектуальные действия приписываются Ему: Сын есть мудрость, знание, истина» (Strom., 4:24). Логос сообщает всякое познание в философии, в законе и пророках и совершенным образом во Христе.

Логос от вечности рождён от Отца. Это учение характерно для писателей Александрийской школы и составляет важное преимущество их над апологетами. Это рождение не только предшествует творению: оно не имеет начала (ἄναρχος γενόμενος), ибо Отец есть Отец только при том условии, что Он имеет Сына. Слово произошло от Отца и сделалось виновником и непосредственной причиной творения; но этот факт не указывает в Нём двух состояний.

Рождаемый вечно от Отца – Логос подобен Ему, есть истинно Бог, как и Он (Protrept., 10). Его атрибуты те же, что и у Отца: Отец в Сыне и наоборот; к обоим обращаются в молитве; они – единый Бог (Paed., 1:8; 1:7; Strom., 5:6; 7:12).

Таким образом, у Климента совершенно исчезает абстрактный характер Платоновского Логоса, особенно в тех весьма многочисленных местах, где он изображает Логоса, как Педагога, Господа, владыку Израиля (Paed., 1:7), относит к Нему Богоявление Аврааму, Моисею, называет Педагога Богом (ὁ θεὸς) и Господом (ὁ κύριος).

Несмотря на то, что Климент весьма энергично настаивает на единстве Отца и Сына, в его произведениях находят черты субординационизма. Он говорит, что Отец πρεσβύτερος ἐν γενέσει, что природа (φύσις) Сына наиболее близка к природе Того, Кто один всемогущ, что Сын может быть доказываем и познан, тогда как Отец ни познаваем, ни доказуем (Strom., 7:1; 7:2). Даже более: если верить Фотию, Климент считал Сына между тварями. И действительно, в произведениях Климента есть сомнительные в этом отношении выражения (Strom., 5:14; 5:1.7), которые, впрочем, могут быть изъяснены так, что не нарушают впечатления, получаемого от всего учения Климента. Ввиду этого многие не допускают субординацизма в воззрениях Климента, считая доказанным, что в этом важном пункте мысль Климента была Православною.

О Святом Духе Климент не даёт специальных разъяснений, которых не было бы в Священном Писании. Климент называет Святого Духа в соединении с Отцом и Сыном. Ему принадлежит та же часть (Paed., 1:6; Какой богач спасётся?, 42). Дух Святой везде: в частности Он обитает в праведных душах, освящая их Своим присутствием, сообщая им Свое помазание (Paed., 2:8; Strom., 7:11). Он приходит в них чрез веру, вселяется в ограниченную тварь, будучи Сам неограниченным (Strom., 6:15).

Необходимо отметить в Adumbrationes одно место, где он называет Сына и Святого Духа «primitivae virtutes ac primo creatae, immobiles existentes secundum substantiam» (Adumbrationes, PG 9,735 sq). Логос – непосредственный Деятель творения. Он – орудие Отца, Которого Он – образ. Он прототип мира, α и ω. Этот Логос всё сотворил, или, правильнее, Бог сотворил всё чрез Heгo (Protrept., 10; Strom., 4:25).

Учение Климента о творении в общем правильно, несмотря на некоторое подражание Платону или Филону, Климент хотел найти у Платона творение ἐκ μή ὄντος (Strom., 5:14). Следуя Платону и Филону, он усвоил понятие двоякого мира: κόσμος νοητὸς и κόσμος αἰσθητὸς и хочет найти его в Откровении или в «варварской философии» (там же). Творение не есть дело необходимости (Strom., 7:7). Бог творит простою волею: бытие следует за одним хотением Eгo (Protrept., 5). Климент понимает творение в точном смысле слова: ни дух, ни материя не вечны (Strom., 5:14). Кажется, он даже не учил, как впоследствии Ориген, о предсуществовании душ (Strom., 3:13; 4:26; сравн., однако: Какой богач спасётся? 33; Strom., 7:2). Логос от начала был и действовал в мире, поддерживая его существование, сообщая чрез пророков и философов истину, являясь принципом не только существования мира, но и всего разумного в нём.

В учении о человеке Климент – трихотомист: человек имеет две души – плотскую и чувственную (σαρκικὸν πνεῦμα) и другую – разумную и владычествующую (λογιστικὸν καὶ ἡγεμονικόν), которая не рождена с телом. При посредстве плотского духа человек чувствует, желает, раздражается, питается, развивается; при его посредстве человек и действует соответственно тому, что придумано и решено им в душе и в уме. Силе же господствующей свойственна свобода; в глубочайших основаниях этой способности живёт дух исследования, дух порядка и законности, стремление к познанию. Всё в человеке оказывается упорядоченным сообразно с одной этой владычествующей в нём способностью – ей человек определяется в своей жизни (Strom., 6:16). В своей сущности ни тело не создано злым, ни душа – доброй: грех – уже наше дело, но дело общее и естественное для всех, Логос един без греха (Strom., 2:15; 4:26; Paed., 2:12).

О первородном грехе Климент нигде не говорит ясно. Он знает о непослушании прародителей и полагает, что грех их состоял в том, что они, не дождавшись должного времени, вероломно пожелали прежде времени насладиться удовольствиями брака (Strom., 3:14). Он допускает, что Адам дал людям пример, которому они очень скоро подражают; но он по-видимому, отрицает вменение им греха прародителей; утверждая, что вменяются только акты, совершаемые по свободному выбору (Strom., 2:15; 3:17; 3:14; Protrept., 20).

Чтобы избавить людей от греха, Логос воплотился. Как Он создал мир, так Он создал и Свою человеческую природу, Сам Себя родил, когда Слово соделалось плотью (Strom., 5:3), и родился от семени Давида, от Девы; воплощённое слово есть Иисус Христос (Strom., 5:3.14). Следствием воплощения является Божественное и человеческое бытие во Христе: Сам Логос явился людям и в Своём воплощении Он есть Бог и человек; Он ὁ ἄνθρωπος θεὸς (Protrept., 1; Paed., 3:1,1,3). Логос сошёл с Неба и облекся в человека и претерпел то, что люди должны потерпеть. Он имел тело и душу и был всецело Бог в образе человека (Какой богач спасётся?, 37; Paed., 1:2; Protrept., 10).

Таким образом, Климент мыслил Воплощение так, что Логос облёкся в созданного Им человека Иисуса и обитал в нём. Но при этом Климент всюду предполагает единство личности и именно так, что Логос есть Личность, обнаруживающаяся в человеке.

Примеры communicatio idiomatum в произведениях Климента многочисленны. Он предполагает, что Ипостасное единение сохранилось также и во время трёхдневного пребывания во гробе (Protrept., 2; Paed., 1:5.6; Protrept., 10). Фотий обвинял Климента в докетизме (Віbl., cod. 109). Но обвинение это справедливо только отчасти. Климент всячески стремится избежать докетизма и отвергает его; он признаёт в Иисусе Христе реальное тело, материальную кровь, человечность, подверженную страданию (Strom., 3:17, 9, 7:17; 5:6; Paed., 1:2–6; 2:2, 3:1; Какой богач спасётся?, 37); но ему всё-таки не удаётся совершенно освободиться от некоторого докетического оттенка в Христологии: он думает, что Его тело было свободно от естественных нужд голода и жажды, а Его душа – от печали и радости (ἀπαθῆς τὴν ψυχήν). Он приводит без опровержения Предание, которое представляет тело Спасителя неосязаемым (Strom., 6:9; Paed., 1:2).

Христос предал Свою жизнь за нас на смерть; Он сделался Искуплением и Жертвою за нас и умилостивлением за наши грехи; Его Кровь примиряет нас с Богом; он победил диавола и ходатайствует за нас пред Богом (Какой богач спасётся?, 37; Paed., 3:12; Protrept., 10, 11; Strom., 5:11).

Но Климент преимущественно изображает Его, как великого Учителя человеческого рода, вождя и законодателя, источника знания и вместе с тем бессмертия. После явления Его нет нужды посещать Элладу или Афины. Он весь мир сделал местом мудрости или Элладой (Protrept., 2:12; Paed., 1:3; 1:6). Но учитель есть вместе с тем и врач: с познанием Он дарует бессмертие (Protrept., 12): воля Божия – знание Бога, которое есть общение бессмертия.

Но когда ученик истины входит в общение и нравственно чистое обращение только с Богом, то он соприкасается с Божеским бесстрастием, чрез это отожествляется с Богом (Strom., 4:6). «Логос сделался человеком, чтобы и ты научился от человека, как некогда человек соделается Богом» (Protrept., 1, Strom., 4:23; 7:10; 17:4). Будучи Богом и человеком, Господь во всём помогает человеку: будучи Богом, Он прощает грехи; будучи Человеком, Он воспитывает Его не согрешать (Paed., 1:3). Иисус Христос всех призывает к Спасению, которое Он принёс людям: «Божественный Логос знает тех, кто не послушается Его. Но так как всецело от нас зависит повиноваться или сопротивляться, и чтобы никто не мог извиняться незнанием, то Он призывает одинаково всех людей, требуя от каждого, что по силам его» (Strom., 2:6). Человек должен отвечать на этот призыв.

Обладая свободной волей, он может оказать послушание учению Христа и осуществить в своей деятельности Божественные Заповеди (Protrept., 2; Paed., 1:3). Бог даёт Спасение, а человек воспринимает его; «Божественное Провидение, даже и предупреждая просьбы, распределяет Свои щедроты действием Своей воли. С другой стороны и избранник Божий спасается не вопреки воле Его: Он имеет душу, способную к самоопределённости; он шествует стезёй спасительной, сам выбрав её по свободному решению – вот причина, почему и Заповеди даны были человеку, творению, свободно определяющемуся самим собою; причина эта та, чтоб он свободно мог решать выбор в сторону добра или же в сторону зла». «Подобно тому как врач возвращает здоровье соответствующим в восстановлении здоровья, так и Бог дарует вечное спасение тем, кто содействует в познании и доброделании» (Strom., 7:7).

Первым движением человеческой души, отвечающей на призыв Логоса, служит вера: «первый шаг к спасению есть вера» (Strom., 2:6). Климент часто говорит о ней, но не даёт нигде точного определения. Он рассматривает её как свободное восприятие и предварительное допущение того, что будет предметом разумного постижения.

После веры споспешествуют спасению страх, надежда и покаяние, соединённые с воздержанием и терпением; а они ведут к любви и познанию (Strom., 2:6). Так понимаемая, вера есть крепость во спасение и сила в жизнь вечную. Но она не должна отделяться от исполнения Божественных Заповедей; и, если она достаточна для спасения, то, однако, она – только начало познания Бога и христианского совершенства (Strom., 2:12; 6; 6:14; Paed., 1:6).

Вера сама указывает на христианский гносис. Но каждый отдельный христианин достигает спасения не иначе, как в связи с Церковью и Ея деятельностью. Климент – сосредоточив внимание на проблемах внутренней, интеллектуальной и моральной стороны христианина – сравнительно мало занимается внешней стороной Церкви, Ея иерархической организацией и ритуалом. Определяя существо Церкви, Климент называет Её (Strom., 7:5) храмом Божества, величественным святилищем, воздвигнутым не руками ремесленников, и украшенным не искусством чародеев, а устроенным в храм волею Самого Бога.

Церковь есть Собор Избранных. «Земная Церковь есть образ Церкви Небесной, посему мы и молимся, чтобы воля Божия исполнялась так же на земле, как она исполняется и на небе (Strom., 4:8).

Стоики говорят, что нет другого города, который более соответствовал бы своему имени, как Небо; города же, какие существуют здесь на Земле, не суть города в собственном смысле – они только носят название городов, но им не достаёт действительности. И правильно: вот город подлинно прекрасный – весь народ в нём представляет сонм людей добродетельных; в нём целые массы народа и все послушны закону: это – Церковь Логоса. Этот город не может подлежать осаде, не может быть угнетаем каким-нибудь земным тираном: в нём царит Воля Божия, совершающаяся и на земле так же, как на небе. Церковью управляет Логос (Strom., 4:26; сравн.: Paed., 1:6). Она – Девственная Мать, питающая Своим молоком верующих (Paed., 1:6).

К Церкви в собственном смысле принадлежат праведные и истинные философы; они образуют тело Христа, как духовный и священный хор, тогда как прочие христиане – которые носят только имя Христа – составляют только плоть (Strom., 6:14; 7:14). Благочестивые и праведные гностики, которые исполняют волю Божию и других учат тому же, суть наследники Апостолов, делаются истинными пресвитерами и диаконами, даже если они и не удостоены кафедры председателя. Иерархия Церкви земной с Её епископством, священством и диаконством есть только прообраз Славы Ангельской и Домостроительства, различные степени в коем назначены, по обетованию Священного Писания, тем, которые, идя по стопам святых Апостолов, живут в совершенстве и праведности (Strom., 6:13).

Но эта «духовная Церковь» (πνευματική ἐκκλησία, Strom., 7:11) исторически мыслится как «Древняя Кафолическая Церковь» в противоположность разрывающим её ересям. Это – Церковь, в которой сохраняется Апостольское предание. «Есть только одна истинная Церковь, Та, которой по праву принадлежит и старейшинство; к её-то чадам относятся все праведные, положившие твёрдое намерение и оставаться таковыми... Исповедуя Единого, Церковь по самому существу своему должна быть едина, и разделения её на бесчисленное множество Церквей, что делают еретики – есть насилие над нею; она нераздельна уже по силе индивидуальности своей природы. Она едина по субстанции своей, по своей идее, по принципу, по понятию о несравненном ни с чем Своём превосходстве. Да, она – Древняя Кафолическая Церковь – едина; все члены её стремятся к взаимному единению чрез одну и ту же веру» (Strom., 7:17).

Народ Божий, в котором проявляет Свою деятельность Логос, есть, таким образом, вместе с тем общество, в котором содержится Апостольское учение. Еретики, не имеющие этого учения, не имеют и Логоса и Спасения. Членом Церкви и участником Спасения человек делается чрез Крещение. Климент усвояет этому таинству чрезвычайно важное значение: в Крещении человеку тотчас сообщается всё Спасение. «С возрождением, – говорит он, – тотчас мы достигаем и совершенства, к которому стремимся; ибо в Крещении мы воспринимаем в свою душу свет Богопознания... Крещаемые, мы просвещаемся, просвещаемые – всыновляемся, всыновляемые – делаемся совершенными, делаясь совершенными, мы получаем бессмертие... Этот акт (Крещение) именуется различно: благодатью, просвещением, совершенством, омовением.

Омовением он называется потому, что в Крещении омываются наши грехи; благодатью потому, что в нём мы освобождаемся от наказания за грехи; просвещением потому, что в нём усматриваем мы Небесный Спасительный Свет, познаём Бога. Совершенством мы называем отсутствие всякого недостатка – но чего же недостаёт тому, кто познаёт Бога?.. При помощи Духа Святого омывши в Крещении подёрнутый туманом и закрытый тьмой греха глаз своего духа – после того имеем оный чистым, здравым и светлым. Бога мы познаём потому только, что (в Крещении) изливается на нас с неба Дух Святой» (Paed., 1:6).

Но Климент живо сознавал, что и после Крещения человек согрешает, что в нём остаётся влечение ко злу – поэтому он уделяет очень много внимания внутреннему, психологическому дисциплинированию человека.

В вопросе о покаянии он примыкает к «Пастырю»: он допускает второе покаяние, то есть, покаяние после Крещения. «Тем из уверовавших, которые впадают в какой-либо грех, по великому Своему милосердию Бог дарует вторичное покаяние, дабы впавший после призвания снова в грех, подавляемый смущением, пожелав возвратиться на добрый путь, мог принесть ещё раз покаяние неизменное... Беспрестанные же и одно за другим следующие раскаяния в грехах ничем не отличаются от полного неверия... Частым раскаянием выдаётся лишь снисходительное отношение к прежним грехам; и склонность к новым падениям доказывает недостаток упражнения в истинном покаянии», которое доказывает веру хранением от прежних грехов (Strom., 2:13). В этом помогает совет и заступление гностиков.

Покаяние же состоит в том, что сознают свои грехи, из-за них испытывают скорбь, изглаждают их из души и испрашивают прощения их у Бога, Который один прощает грехи. Очищению помогают также наказания, которые Бог ниспосылает грешникам (Какой богач спасётся?, 39,40).

Что касается эсхатологии Климента, то, прежде всего, необходимо сказать, что он учит о воскресении плоти. Он собирался написать специальное сочинение περὶ ἀναστάεως (Paed., 1:6,47; 2:10, 104) – неизвестно, осуществил ли он своё намерение. Он допускает, что души согрешившие, после смерти освящаются огнём мысленным, и что преступники равным образом огнём будут наказаны (Strom., 7:6; 5:14). По-видимому, он предполагает возможность обращения после смерти, допуская, что загробными наказаниями душа очищается; утверждая же, что Бог не наказывает, а исправляет только и ведёт к покаянию, он как будто не склонен признать вечности мучений (Strom., 6:14; 7:2; 71:12). Избранные будут приняты в одну из трёх обителей, обозначаемых цифрами 30, 60 и 100 в притче о сеятеле. Но только гностику дано будет то, чего глаз не видел и ухо не слышало, и что на сердце человеку не входило: Он войдёт в обитель Божию, чтобы созерцать Его в вечном и неизменном свете (Strom., 4:18; 7:10.11).

III. Ориген

Учеником Климента, преемником его в руководительстве Александрийской катихизической школой и продолжателем его в выработке научного церковного богословия был знаменитый Ориген. Он первый Церковный писатель, о жизни и деятельности которого до нас дошли сравнительно точные и подробные известия.

Всем, что мы знаем об Оригене и что сохранилось от него, мы обязаны почти исключительно Памфилу и Евсевию. Первый собрал произведения его – это были большею частью рукописные экземпляры Оригена с его собственноручными замечаниями (Eus. Hist, eccl., 6:24.3) – некоторые он списал и составил к ним каталог.

Оба вместе написали апологию Оригена в шести книгах во время великого гонения, когда Памфил был в темнице – шестая книга присоединена Евсевием, а прочие составляют главным образом произведение Памфила. Эта апология существует только в отрывках и в переводе первой книги Руфином.

Сборник писем Оригена, о котором упоминает Евсевий (Hist, eccl., 6:36,3), утрачен. Однако, и сохранившихся данных достаточно, чтобы составить ясное представление об этом замечательном учителе Александрійской школы и выдающемся христианском мыслителе; Евсевий большую часть шестой книги своей «Церковной истории» посвятил памяти великого Богослова, жизнь которого представлялась ему достопримечательною от самой колыбели (6:1,2). Сообщённые здесь сведения всецело основаны на данных, заимствованных из писем Оригена и из апологии, и снабжены богатыми хронологическими указаниями.

Святой Григории Чудотворец в своей благодарственной речи Оригену сообщает драгоценные сведения о методах обучения его в Кесарии. Иероним (De vir. ill., 54, 62) и особенно Фотий (Віbl., cod. 118) обнаруживают самостоятельное знакомство с апологией Памфила и Евсевия.

Ориген родился в христианской семье грамматика Леонида. Место рождения в источниках не указано. Что он был Египтянин и что родиной его была Александрия – это весьма вероятное предположение, которое, однако, не может быть твёрдо доказано.

Редкое в других местах имя Ориген, указывающее на бога «Ор» (Horus), могло быть более употребительным именно в Египте. Другое имя Оригена ἀδαμάντιος обычно рассматривается как epitheton ornans, данное впоследствии, но в очень раннее время; основанием для этого служит прежде всего свидетельство Фотия (Віbl., cod. 118), что Памфил и Евсевий в своей апологии в имени «Адамантий» видели прозвание и извиняли его в смысле указания на несокрушимость его аргументации; так же понимали это имя Епифаний (Наег. 64, 1; сравн.: 64, 73) и Иероним (Ер. 33, ad Paulam, с. 3).

Но Евсевий в своей «Церковной истории» (6:14), по-видимому, ясно говорит о двойном имени Оригена: ὁ γέ τοι Ἀδαμάντιος (καὶ τοῦτο γὰρ ἦν τῷ Ώριγένει ὄνομα). Почитатели Оригена весьма естественно могли находить в нём указание на качества адамантовой силы его доказательств.

Год рождения Оригена в источниках не указан и вычисляется на основании данных о времени смерти его. По Апологии Памфила и сообщениям лиц, знавших Оригена, он умер при Декии, вследствии перенесённых во время гонений мучений (Фотий, Віbl., cod. 118). С этим согласуется и указание Евсевия в «Церковной истории» (7:1), который, отмечая перемену в управлении после смерти Декия, говорит: «в это время (ἐν τούτω) умер Ориген, прожив без одного года семьдесят лет».

Обыкновенно, год смерти Оригена по этим указаниям полагают в 254-м или 255-м году; тогда время рождения его падает на 185-й или 186-й год. Подтверждение этому вычислению находят в сообщении Евсевия, что во время смерти отца своего Ориген не имел полных семнадцати лет (Hist, eccl., 6:2.12). Леонид умер в гонение Севера (ibid., 6:1), а это гонение было в десятый год его царствования (ibid., 6:2.2). Север сделался Императором 13-го Апреля 193-го года, десятым годом его царствования будет 202-й год, или, если вести счёт с начала 194-го года, 203-й. И по этим данным время рождения Оригена падает на 185-й или 186-й год.

Ориген от природы обладал редкими духовными дарованиями. Первоначальным образованием и в особенности прекрасным воспитанием он обязан отцу своему Леониду. Об этом Евсевий сообщает такие трогательные подробности: «Занимаясь с детства Божественным Писанием, Ориген уже и тогда положил хорошее начало в изучении веры, не мало трудился он над писанием и в то время, когда, сверх школьного образования (τῇ τῶν ἐγκυκλίων παιδεία), отец воспитал в нём заботливость и о познании слова Божия.

Для этого, прежде всякого занятия эллинскими уроками, он заставлял его изучать уроки по Священному Писанию, то есть каждый день затверживать из него по несколько мест и пересказывать на память; это занятие было отнюдь не вопреки желанию отрока, напротив, он предавался ему с величайшею ревностью, так что не довольствовался простым и лёгким чтением мест Священного Писания, но искал чего то больше и ещё в то время пускался в глубокие созерцания и причинял отцу не мало хлопот, спрашивая его, какой смысл заключает в себе внешнее выражение Богодуховенных книг.

Отец, хотя по наружности и выговаривал сыну, внушая ему не быть пытливым выше своего возраста и не искать в Писании ничего, кроме простого и очевидного смысла, однако внутренне, сам в себе очень радовался и виновнику всяких благ – Богу возносил величайшее благодарение за то, что Он удостоил его быть отцом такого сына. Нередко, став подле отрока, когда тот спал, он открывал его грудь, с благоговением лобызал её, как святилище Духа Божия, и считал себя блаженным в благочадии» (Eus. Hist, eccl., 6:2, 7–11).

В юных летах Ориген начал посещать также и Александрийскую катехизическую школу, и слушал там уроки Пантена и Климента (Eus. Hist, eccl., 6:6). Между тем в 202-м году разразилось в Александрии гонение на христиан, жертвою которого сделался отец Оригена – Леонид. «Душою Оригена овладело столь сильное желание мученичества, что он сам шёл на встречу опасностям, нетерпеливо спешил на поприще подвига и в некоторых случаях едва не подвергался опасности смерти. Мать сперва умоляла его, убеждала пощадить материнскую любовь, а потом, видя, что известие о взятии и заключении отца в темницу воспламенило в нём ещё большую ревность и всецело устремило его к мученичеству, стала прятать от него одежду и тем удерживала его дома» (Eus. Hist, eccl., 6:2, 3–5).

Тогда Ориген послал отцу письмо, исполненное самых трогательных увещании к мученичеству, в котором взывал к отцу: «смотри, из-за нас не переменяй своих мыслей» (ibid., 6:2, 6). Леонид умер мучеником. Имущество его было конфисковано, и многочисленная семья осталась без всяких средств.

Оригена приняла и поместила в своём доме богатая и знатная женщина. Ещё раньше этого она оказала покровительство еретику Павлу из Антиохии. Павел слыл учёным человеком и к нему стекалось много не только еретиков, но и Православных. Ориген проявил такую ревность о чистоте Православного учения, что ни разу не был в общих молитвенных собраниях дома и гнушался всякого еретического учения. По-видимому, он не долго оставался в нездоровой атмосфере богатого и гостеприимного дома.

Ознакомившись под руководством отца с греческими науками, Ориген ещё усерднее занимался ими после смерти его и пробрёл такой запас познаний в области грамматических наук, что скоро после его смерти сам начал заниматься преподаванием их и добывать средства для содержания себя и семьи.

Катехизическая школа в Александрии во время гонения осталась без руководителя. Климент ушёл из Александрии, как замечает Евсевий: «боясь гонений, все разбежались» (Eus. Hist, eccl., 6:3.1). Некому было принять на себя обязанности огласителя.

Тогда многие желающие слушать наставление в слове Божием стали обращаться к Оригену. Первым из них был Плутарх, который, вместе с другими учениками, ещё в гонение Септимия Севера доброхвальную жизнь украсил венцом мученичества (Eus. Hist, eccl., 6:3.2; 4.1). За Плутархом пришёл брат его Иракл. Это было в 203-м году. Между тем гонение продолжалось. Ориген не переставал обнаруживать ревность по вере: «он не только посещал мучеников в темнице и сопровождал их в суд для выслушания приговора, но и после этого сопутствовал им на место казни, выказывая при этом великое мужество и идя на встречу опасностям». Этим он вызывал враждебное отношение к себе языческой толпы. «Когда он смело подходил к мученикам и с совершенным бесстрашием напутствовал их лобзанием, то неистовствовавшая чернь часто едва не побивала его камнями» (Eus. Hist, eccl., 6:3.4). Слава его возрастала со дня на день. Число его слушателей постоянно увеличивалось. Враждебная толпа неоднократно пыталась делать нападения на собиравшихся и Ориген вынужден был переходить из одного дома в другой.

Александрийский епископ Димитрий оценил значение молодого учителя и возложил на него наставление желающих в христианском учении. Таким образом, он официально был признан руководителем Александрийского училища. Жизнь его по замечанию Евсевия, представляла удивительный образец истинного любомудрия. «У него, как говорят, слово не расходилось с делом, и что было на языке, то и на деле, а что на деле, то и на языке».

Чтобы не стоять более в зависимости от чужой поддержки, Ориген продал собранные им и с такою любовью изученные списки древних сочинений и довольствовался четырьмя оволами, которые ежедневно платил ему человек, купивший у него книги – это была обычная плата подёнщика (около 25 копеек по курсу 1913 года – Ред.). Только при такой невзыскательности можно было жить на эти средства.

Но Ориген оставался бедным и невзыскательным во всю свою жизнь. Он был самым строгим аскетом: ел мало, спал на голой земле, отдавая весь день обучению, не давал себе покоя и ночью, но всецело погружался в молитву, размышления и изучение Священного Писания. Необходимее всего он считал соблюдение слов Спасителя, которыми заповедуется не иметь двух одежд или сапогов и не сокрушаться заботами о будущем.

Движимый ревностью, превышавшею его возраст, он переносил голод и наготу и достиг высшей степени бедности, так что чрезвычайно изумлял окружающих его. Многие годы он ходил босой, не употребляя никакой обуви. Некоторые из учеников его просили его пользоваться их имуществом, но он не хотел ослабить строгих правил жизни. Всем этим он «крайне расстроил и повредил свою грудь». Примером любо-мудренной жизни он возбуждал соревнование и в своих учениках (Eus. Hist, eccl., 6:3).

В числе слушателей Оригена были и женщины. Евсевий упоминает об Ираиде, оглашенной им, которая получила Крещение в огне (Eus. Hist, eccl., 6:4.3). Это обстоятельство в связи с общею повышенною аскетическою ревностью, привело его к такому шагу, который «обнаруживал в нём незрелый юношески ум, хотя служил также великим доказательством его веры и воздержания». Поняв буквально слова Спасителя (Мф. 19:12) о скопцах, которые сами оскопляют себя ради Царствия Небесного, и опасаясь, чтобы оглашение им не только мужчин, но и женщин не дало язычникам повода к гнусной клевете, он оскопил себя.

Хотя он и старался скрыть это от своих учеников, но его поступок стал известен и явился для него впоследствии источником неприятностей. Узнал об этом и епископ Александрийский Димитрий, который в то время не придал поступку Оригена особенного значения; по свидетельству Евсевия (Hist, eccl., 6:8.3), он сильно удивился отважности Оригена, одобрил его ревность и искреннюю веру, ободрял и возбуждал тем усерднее отдаваться делу оглашения.

В начале царствования преемника Септимия Севера Каракаллы Ориген (около 211–212-го года) предпринял путешествие в Рим, когда Римскою Церковью управлял Зефирин; он хотел «видеть древнейшую Римскую Церковь» (Eus. Hist, eccl., 6:14.10). Здесь он завязал дружественные отношения с Ипполитом, который почитался в Риме учёнейшим писателем. В Риме Ориген пробыл недолго; может быть причиной этого была снисходительная покаянная дисциплина, которая начала практиковаться в Римской Церкви уже со времени Зефирина и которая могла вызвать разочарование в строгом Александрийце.

Возвратившись в Александрию, Ориген с всевозможным усердием продолжал дело оглашения, «уступая побуждениям и едва не просьбам» епископа Димитрия – «неленостно трудиться для блага братий» (Eus. Hist, eccl., 6:14,11).

Но требования, какие предъявляла к Оригену школа, с течением времени настолько возросли, что сил одного человека уже оказывалось недостаточно. С утра до вечера теснились оглашенные и крещённые – одни желали получить первоначальное наставление, другие искали изучения в изъяснении Священного Писания. Ориген увидел, что при таких условиях у него не остаётся возможности для собственных литературных занятий. Поэтому Ориген выбрал себе помощника в лице Иракла, брата мученика Плутарха – первого своего ученика, «мужа, ревностно занимавшегося предметами Божественными, весьма сведущего в слове и не чуждого философии». Ему он поручил преподавание первых начал только что приступающих к учению, а сам занялся с более совершенными (Eus. Hist, eccl., 6:15).

Научные интересы Оригена сосредоточились преимущественно на Священном Писании. Занятия Священным Писанием побудили его изучить еврейский язык, а также приобретать рукописи Библейского текста на еврейском языке и в переводах. Кто был учителем Оригена в еврейском языке неизвестно, можно только утверждать, что блаженный Иероним не прав в своём сообщении, будто знанием еврейского языка Ориген обязан матери, которую он вместе с этим считает еврейкою (сравн.: Ер. 39, ad Paulam, 1).

Слава Оригена привлекла к нему еретиков и любителей эллинских наук, а особенно философов, которые хотели удостовериться в богатстве его духовных познаний и поучиться у него не только Божественной, но и внешней мудрости. «Тех своих слушателей, в которых заметны были хорошие дарования, Ориген вводил в круг наук философских, преподавал им геометрию, арифметику и другие предуготовительные предметы, знакомил их с различными системами философов и объяснял написанные ими сочинения, делая на каждое из них своё замечание и раскрывая свои воззрения так, что у самых язычников прослыл великим философом.

Многих же более простых слушателей он вводил в энциклические науки (ἑπὶ τὰ ἐγκύκλια γράμματα), говоря, что эти знания доставят им не малое облегчение в уразумении и изъяснении Божественных Писаний» (Hist, eccl., 6:18). Отсюда для него выяснилась необходимость исследовать учение еретиков и мнения философов, чтобы удовлетворить потребности в основательном философском образовании, и он слушал уроки «у учителей философских наук» (Eus. Hist, eccl., 6:19.13–14).

Сам Ориген не называет имени этого учителя; Порфирий – лично знавший Оригена – свидетельствует, что он был учеником Аммония, который из христианства перешёл в язычество и сделался величайшим философом (Eus. Hist, eccl., 6:19.6–7), το есть учеником знаменитого неоплатоника Аммония Сакка.

Но Евсевий уличает Порфирия во лжи: он говорит, что Аммоний, учитель Оригена, не переходил к обычаям языческим, оставив жизнь благочестивую, но чистоту и неукоризненность Божественной философии сохранил до последней минуты жизни, о чём до ныне свидетельствуют оставленные им письменные труды, которыми он приобрёл себе у многих славу (Eus. Hist, eccl., 6:19.9–10).

Этим замечанием Евсевий даёт основание для вопроса: Порфирий ли смешал неоплатонического философа Аммония с христианским писателем Аммонием, или же Евсевий допустил ошибку, отрицая отношение Оригена к языческому философу. Обычно этот вопрос разрешается в пользу правильности сообщения Порфирия.

К этому же времени (около 212–213-го года) относится знакомство Оригена с Амвросием, которого он обратил к Православной Вере от заблуждений гностика Валентина (Eus. Hist, eccl., 6:18.1).

Позднее Амвросий заключил с Оригеном в некотором роде формальный договор, в силу которого Амвросий доставлял все необходимые средства для литературных работ Оригена, но за то последние поступали в распоряжение Амвросия.

Все позднейшие произведения Оригена, кроме проповедей, носят посвящение Амвросию. Евсевий сообщает, что Амвросий особенно склонял Оригена к изъяснению Священного Писания. Он держал сам скорописцев, которые поочерёдно записывали мысли Оригена, и столько же переписчиков и девушек-каллиграфисток изготовляли чистые списки для распространения (Eus. Hist, eccl., 6:18; 23).

Ha 213–214-й год падает путешествие Оригена в Аравию, которое он предпринял по желанию тамошнего префекта. Последний написал к епископу Димитрию и к префекту Александрии письмо, в котором просил их как можно скорее прислать к нему Оригена для собеседования. Пробыв там короткое время, Ориген возвратился в Александрию (Eus. Hist, eccl., 6:19.15).

Между тем в Александрии вспыхнуло возмущение, во время которого Каракалла, осмеянный народом, отдал город солдатам на разграбление, изгнал из него пришельцев, запретил зрелища, закрыл общества философов и выступил против учёных.

Амвросий, как Антиохиец, должен был оставить город и переселился в Кесарию Палестинскую, где, по-видимому, оставался продолжительное время. Это было летом 215-го года.

Ориген также ушёл из Александрии и, не надеясь найти безопасное убежище в Египте, удалился в Палестину, может быть, вместе с Амвросием и утвердил своё местопребывание в Кесарии (Eus. Hist, eccl., 6:19.16). Здесь он возобновил старые отношения с Иерусалимским епископом Александром, бывшим учеником Пантена и Климента, и завёл новые с Кесарийским епископом Феоктистом. – Они приняли его с большим почётом и поручили ему проповедовать и изъяснят Священное Писание всенародно в Церкви, несмотря на то, что тогда он ещё не был рукоположен в пресвитера. Очевидно, в Палестине не видели в этом ничего необыкновенного и предосудительного.

Иначе посмотрел на это александрийский епископ Димитрий, узнавший о той чести, какую оказали Оригену в Палестине. В своём письме – вероятно, на имя епископов Александра и Феоктиста – он выразил неудовольствие, заявляя, что никогда не слыхано, да и теперь не в обычае, чтобы в присутствии епископов проповедовали миряне. В ответ на это Александр и Феоктист указали на пример святых епископов, которые, как скоро находили людей, способных принести братьям пользу, приглашали их проповедовать народу (Eus. Hist, eccl., 6:19.17). Так как, после прекращения мятежа, Ориген нужен был в Александрийской школе, то Димитрий чрез нарочно посланных диаконов потребовал возвращения его в Александрию. Ориген возвратился (в 216-м году?) и принялся за прежние занятия.

О деятельности Оригена в ближайшие десять лет мы не имеем точных сведений. Можно думать, что в это время он безраздельно отдавался занятиям в школе и литературным трудам. Амвросий, предоставивший в распоряжение Оригена все необходимые средства, постоянно побуждал его к новым работам. При таких условиях Ориген в это время развил широкую литературную деятельность и приступил к научному истолкованию Священного Писания, начав с комментариев на Евангелие от Иоанна.

Около 230-го года Ориген, снабжённый рекомендательным письмом епископа Димитрия (Hier. De vir. ill., 54), должен был отправиться в Грецию. О характере этой мисси Евсевий говорит глухо: «по надобности, касавшейся дел Церковных» (Eus. Hist, eccl., 6:23.4), Иероним определяет цель её в собеседовании с еретиками (Hier. De vir. ill., 54). Ориген отправился чрез Палестину и в Кесарии сердечно был принят своими друзьями – епископами Александром и Феоктистом.

Вероятно, имея в виду неприятности, возникшие в прежнее посещение Оригеном Кесарии, за предоставление ему, как мирянину, права проповеди в Церкви, епископы Александр и Феоктист сочли за лучшее посвятить его в сан пресвитера (Eus. Hist, eccl., 6:23.4). В своём поступке они, видимо, не предполагали ничего неканонического – но иначе взглянул на это дело Димитрий. По возвращении Оригена из Греции, он привлёк его к ответу.

Евсевий объясняет отношение Димитрия к Оригену завистью: «видя, – говорит он, – что Ориген необыкновенно успевает, что все превозносят его как мужа великого и славного, он (Димитрий) стал чувствовать нечто человеческое... Не зная за ним никакой вины, он начал порицать его за давний грех юности и к своему обвинению осмеливался примешивать тех, которые рукоположили его в пресвитера» (Eus. Hist, eccl., 6:8, 4–5). Иероним в одном месте (Epist. 33, ad Paulam, 4) выражается в том же смысле; но в позднейшем сообщении (Hier. De vir. ill., 54) он выдвигает на первый план противоречащее Церковным правилам посвящение Оригена. Последнее объяснение имеет более признаков исторической достоверности.

Епископ Димитрий признаётся энергичным администратором и организатором Александрийской Церкви, возвысившим значение Александрийского епископа. В чём собственно выразились реформы Димитрия, мы точно не знаем, но общий характер их несомненно делал его чувствительным к вторжению в область его прав. Такое нарушение прерогатив Александрийского епископа Димитрий увидел и в посвящении без его ведома Оригена, подчинённого его юрисдикции и, может быть, в качестве διδάσκαλος, состоявшего в каком-либо отношении к клиру.

Но, когда поставлен был вопрос о виновности Оригена в этом отношении, естественно Димитрий вспомнил о самооскоплении Оригена, которое, по Церковным канонам, лишало его права посвящения в иерархические степени6. К этому присоединились обвинения в неправомыслии, которые, по-видимому, и имели решающее значение в деле Оригена и сделали имя его пререкаемым на целые столетия.

Димитрий созвал в 231-м году собор из Египетских епископов и Александрийских пресвитеров, на котором постановлено было устранение Оригена от учительства вместе с запрещением дальнейшего пребывания в Александрии; второй собор, 231-го или 232-го года, состоявший из нескольких Египетских епископов, объявил недействительным его посвящение в пресвитера и дал знать об этом другим Церквам посредством окружного Послания (Фотий, Bibl., cod. 118).

Ориген ушёл из Александрии в Кесарию Палестинскую, где и поселился, покровительствуемый своими друзьями. Определение Александрийского собора было признано в Риме и в других Церквах за исключением Финикии, Палестины, Аравии и Ахаии. Но Александрийские враги не оставили его в покое и после осуждения его и изгнания из Александрии: Ориген говорит (In Іоаn., 6:2.1) о произведениях, направленных против него из Александрии, называет их не Евангельскими, так как они выпустили против него все силы зла. Ориген оправдывался против всех обвинений его в Послании к своим Александрийским друзьям (Hieron. Adv. Ruf., 2, 18; Rufin. De adulter, libr. Orig., 25).

Место Оригена в Александрийской школе занял ученик и помощник его Иракл. Вскоре после собора Димитрий умер и Иракл возведён был на Александрийскую кафедру. В связи с этой переменой у Оригена явилась надежда на возможность реабилитации, и он отважился возвратиться в Александрию, но скоро же увидел неосновательность своих упований: за нецерковные учения Иракл отлучил Оригена от Церкви и изгнал из Александрии (O.Bardenhewer. Gesch. der altkirchl. Literatur. Bd. 2 Freiburg i.Br, 1903, S. 80).

В Кесарии Ориген основал Богословскую школу, которая скоро достигла высшего развития и сделалась новым центром христианской науки. Он приобрёл здесь новых учеников и друзей. – Фирмилиан, епископ Кесарии Каппадокийской, иногда призывал его в свои области, а иногда и сам отправлялся к нему в Палестину и проживал у него для усовершенствования в знании предметов Божественных. Ему внимали Иерусалимский епископ Александр и Кесарийский епископ Феоктист, и «ему одному, как учителю, поручали изъяснение Божественного Писания и всё относящееся к Церковным поучениям» (Eus. Hist, eccl., 6:27). К нему стекались слушатели не только из Палестинских жителей, но «бесчисленное множество учеников, оставляя свою родину, приходили и из отдалённых областей; между ними особенно известны были: Феодор, впоследствии Неокесарийский епископ Григорий Чудотворец, и брат его Александр (Eus. Hist, eccl., 6:30).

О ведении дела в Кесарийской школе, методах обучения и успехах, подробные сведения сообщает святой Григорий в своей прощальной речи Оригену. Из неё видно не только то, что ученики питали благоговейное почтение к своему учителю, но она показывает также, насколько было многосторонне преподавание. Ориген полагал в основание диалектику, физику, этику, метафизику и на нём, как венец здания, Богослове (об этом см. выше – в общей характеристике школы Александрийской).

Скоро после своего переселения в Кесарию Ориген должен был предпринять путешествие в Антиохию: Маммея, мать Императора, слыша много об Оригене, захотела лично удостовериться в основательности дошедших до неё сведений о нём, послушать его учения о предметах Божественных, и пригласила Оригена к себе в Антиохию, отправив для охраны его почётную стражу. Ориген пробыл там некоторое время, «показал пред нею многие опыты силы Божественного учения в славу Господню и поспешил затем к обычным своим занятиям». (Eus. Hist. eccl., 6:21, 3).

18 Февраля 235-го года Александр Север и его мать были умерщвлены. Его преемник Максимин Фракиец поднял гонение на христиан, которое преимущественно было направлено против предстоятелей Церквей, как главных распространителей Евангелия (Eus. Hist, eccl., 6:28).

Эдикт Максимина коснулся и Кесарии. Пресвитеры Кесарийской Церкви Амвросий и Протоктит были схвачены; первый сделался исповедником, а второй был замучен. Сам Ориген будто бы ушёл в Кесарию Каппадокийскую, где скрывался в доме христианской девственницы Юлианы два года. Это известие восходит к Палладию (Hist. Laus, 147), источник которого неизвестен и правильность которого подлежит большому сомнению. Вообще же о последних 20-ти годах жизни Оригена известно мало. По-видимому, они заполнены были напряжённою литературною деятельностью, которая прерывалась только путешествиями (Eus. Hist, eccl., 6:22). Кроме того, Ориген ежедневно проповедовал.

Неизвестно, в каком году и по какому поводу он путешествовал в Афины (Eus. Hist, eccl., 6:32.2); пребывание в Афинах, по-видимому, было продолжительно, так как здесь он окончил толкование на пророка Иезекии́ль, начал и довёл до пятой книги толкование на Песнь Песней. На пути туда или обратно он посетил в Никодимии друга своего Амвросия (Orig. Epist. ad Iui. Afric., 1:15–16).

Другое путешествие в Аравию было вызвано монархианской ересью Берилла, епископа Востры Аравийской, проповедовавшего адопцианское учение, которое не может быть точнее определено на основании сообщения Евсевия (Eus. Hist, eccl., 6:33.1).

По поводу его происходили многие споры, не приводившие, однако, к желанным результатам. «В числе прочих» приглашён был и Ориген, который постарался прежде всего узнать воззрения Берилла, потом установил еретический характер их и, наконец, своими доказательствами «поставил его на путь истины и возвратил к прежнему здравому образу мыслей» (Eus. Hist, eccl., 6:33.3). Этот диспут происходил до 244-го года; акты его, известные ещё Евсевию, не сохранились.

На это же приблизительно время падают обвинения Оригена в неправославии, которые заставили его писать защитительные Послания к Римскому епископу Фабиану (236–250-й годы) и ко многим другим епископам (Eus. Hist, eccl., 6:36.4).

От кого исходили эти обвинения и каких пунктов учения они касались, мы не знаем. После успешного состязания с Бериллом стали чаще обращаться к Оригену за помощью в борьбе с возникавшими заблуждениями.

В Аравии возникло учение, по которому человеческая душа умирает и разрушается вместе с телом и, по воскресении тела, снова оживёт с ним. По этому поводу созван был немалый собор, на который пригласили и Оригена. Он настолько успешно выполнил свою миссию, что заблуждавшиеся оставили свои прежние мысли (Eus. Hist, eccl., 6:37).

В 250-м году началось гонение Декия. Иерусалимский епископ Александр приведён был за Христа в Кесарию на судилище проконсула, в другой раз прославился исповеданием, был ввергнут в темницу и в узах скончался. На этот раз и Ориген не избежал страданий: он заключён был в узы, подвергнут телесным наказаниям, в темнице на шею его были надеты железные цепи, ноги в течении многих дней были растянуты «до четвёртой степени на деревянном орудии казни»; с мужеством вынес он угрозы быть сожжённым (Eus. Hist, eccl., 6:39).

Ориген получил свободу, но жестокие пытки оказались непосильными для крепкого духом, но слабого телом 69-летняго старца, и он в скором времени умер, вероятно, в Кесарии, как свидетельствовал об этом Евсевий в своей апологии (Фотий, Віbl., cod. 118); там же он был и погребён.

В противоположность этому уже Иероним сообщает (Hier. De vir. ill., 54), что Ориген умер в Тире, а Епифаний (De mens, et pond., 18) даёт явно неверное известие, что Ориген прожил в Тире двадцать восемь лет. Во всяком случае замечательно, что ещё в средние века, в Тире именно, жива была память о великом учёном. В настоящее время нет возможности проследить, как возникло это предание, и не было ли впоследствии тело мученика перенесено в Тир.

III.1. Литературно-научная деятельность Оригена

Литературная плодовитость Оригена остаётся почти беспримерной, если даже признать преувеличением сообщение Епифания (Наеr. 64, 63), что он написал 6000 книг. Иероним, исполненный благоговейного изумления пред громадным количеством написанного Оригеном, восклицает: «кто из нас может столько прочитать, сколько он написал» (Ер. 84, ad Pamm.)?

Такая обширная литературная деятельность не была у него выражением любви к писательству; он смотрел на обязанности учителя и писателя, как на богоугодное призвание к наставлению верующих, к отражению нападений на христианскую религию и к оправданию Священного Писания. Его друг и покровитель Амвросий устно и письменно постоянно просил и побуждал его писать и издавать свои произведения. Многие из его работ были произведением момента и были продиктованы скорописцам или же, как позднейшие проповеди, были записаны другими. Некоторые произведения были опубликованы даже против воли Оригена.

На судьбе литературного наследия Оригена роковым образом отразились те отношения к самому автору, которые со времени Александрийского епископа Димитрия неизменно создавали вокруг его имени атмосферу подозрительности на счёт Церковной благонадёжности его воззрений, переходившей в настоящую враждебность, беспощадную к нему, как к действительному еретику.

Вследствие этого до нашего времени дошла только незначительная часть произведений Оригена, и из них только меньшая половина сохранилась в оригинале, большею же частью в латинских переводах, из которых перевод Руфина часто представляет собственно парафраз или извлечение, не свободное от произвольных изменений, подозрительных в догматическом отношении мест. И в то время, как переводы дошли в многочисленных списках, произведения сохранившаяся на греческом языке, за исключением книг против Цельса, имеют весьма скудное рукописное предание.

В качестве важного текстуально-критического пособия должно признать Филокалию, эту экзегетическую Хрестоматию, составленную Григорием Богословом и Василием Великим и представляющую выборки из творений Оригена, сделанные с большим вкусом и глубоким пониманием и расположенные в системе с разделением на 27-м глав.

В настоящее время нет возможности даже перечислить, что написано было Оригеном. Евсевий в «Церковной Истории» (6:32) замечает: «Впрочем, для чего нам в настоящем случае делать подробный список сочинений Оригена, когда это требует исключительного занятия? Да мы уже и сделали такой список в сочинении о жизни современного нам священномученика Памфила. Говоря там о ревности Памфила к Божественному Писанию, мы составили таблицу сочинений, из которых Памфил составил свою библиотеку. Из этой таблицы, кто хочет, может самым лучшим образом узнать обо всех дошедших до нас трудах Оригена».

Трудно судить, все ли произведения Оригена Памфил собрал в своей библиотеке и поэтому был ли полным список Евсевия. К сожалению, жизнеописание Памфила не сохранилось. Случайно дошедший до нас список Иеронима, составленный, как предполагают, на основании списка Евсевия, может служить только неполным и не совсем надёжным возмещением его.

Список Иеронима помещён им в письме к ученице его Павле (Ер. 33), которое сохранилось только в отрывках. Иероним хотел доказать, что два плодовитейших языческих писателя – латинянин Теренций Варрон и грек Дидим, грамматик из Александрии, далеко превзойдены и оставлены в тени христианином Оригеном и в подтверждение этого привёл список его произведений. Рукописное предание этого списка довольно неудовлетворительно (новейшее критическое издание его на основании четырёх рукописей сделано E.Klostermann’oм в Sitzungsberichte der K. preuss. Akad. der Wiss. zu Berlin. 1897, S. 855–870: Die Schriften des Origenes in Hieronymus Briefe an Paula).

Предполагают (E. Klostermann, A. Harnack, E. Preuschen), что Иероним в своём списке – составленном по списку Евсевия – не просто перевёл Евсевиев список, а по своему обыкновению и переделал. Список Иеронима содержит около 800-т произведений Оригена; но он, несомненно, имеет значительные пробелы, которые или были сделаны самим Иеронимом, или же зависят от неисправности рукописей. Дополнением к этому списку служат указания в других произведениях самого Иеронима, у Евсевия, Руфина и других.

Дальнейший материал дают списки Библии, которые заимствуют Библейский текст из произведений Оригена и вследствие этого указывают на эти произведения.

В этом отношении замечательна найденная на Афоне греческая рукопись X века, но имеющая своим оригиналом рукопись VI века, заключающая в себе Деяния Святых Апостолов, и Послания Соборные и Апостола Павла (Fr. von der Goltz. Eine textkrische Arbeit des 10 bzw. 6 Jahrhunderts, hrsg. nach einem Codex des Athosklosters Lawra. Leipzig, 1899).

В сохранении и распространении произведений Оригена выдающееся значение имел Памфил: не без основания предполагают, что всё, что в настоящее время известно из произведений Оригена, обязано своим существованием библиотеке Памфила.

а)   Текстуально-критические труды

Существенную часть литературно-научных трудов Оригена составляет библейская критика и экзегетика; в этой области его значение чрезвычайно важное, и он по справедливости уже рано получил наименование отца и вождя в изъяснении Священного Писания.

В текстуально-критической области он создал себе известность колоссальным трудом по критической обработке текста LXX. Он поставил своей задачей наглядно показать отношение находящегося в Церковном употреблении перевода LXX к первоначальному тексту Ветхого Завета и этим создать прочное основание для научной экзегетики и в особенности для полемики с иудеями, которые упрекали христиан в том, что они нередко не знают истинного Библейского текста (Orig., Ep. ad Iul. Afric., 5; Соmm. in Matt., 15:14). Труд этот совершён был в течении более 30-ти лет. В результате его явились экзаплы – Ἑξαπλᾶ (το есть βιβλία), шестикратный текст Ветхого Завета, расположенный в шести столбцах:

1) – Еврейский текст в еврейском начертании,

2) – Тот же еврейский текст в греческой транскрипции,

3) – Перевод Акрилы, отличающейся буквальною верностью основному тексту и потому поставленный рядом с ним,

4) – Перевод Симмаха,

5) – Перевод LXX,

6) – Перевод Феодотиона.

Для отдельных книг в седьмой колонне помещён был неизвестный в настоящее время, открытый самим Оригеном перевод, а для Псалмов ещё дальнейшие колонны с шестым и седьмым переводами (Eus. Hist, eccl., 6:16; Hieron. Соmm. in Tit ad. 3, 9).

Таким образом, труд Оригена для некоторых книг получал вид октапл и даже эннеапл. В последнем находит, между прочим, своё объяснение и то, почему перевод LXX был помещён им в пятой колонне; для удобства сравнения он должен был занимать средину рукописи. Чтобы облегчить применение сравнительной таблицы использованных текстов, Ориген в пятой колонне сам обратил внимание на уклонения перевода LXX от первоначального текста и отметил их обычными у Александрийских грамматиков критическими знаками – астериском и овелом (ὀβελός) ÷.

Об этой своей работе сам Ориген говорит (Соmm. in Matth., 15:14) так: «разности в рукописях Ветхого Завета я, с Божией помощью, мог устранить, употребляя в качестве масштаба другие переводы. Что у LXX вследствие разности рукописей казалось сомнительным, я рецензировал по другим переводам и удерживал то, что было согласно с ними. Чего я не находил в еврейском, я отмечал овелом, так как я не осмеливался совершенно вычеркнут его. Иное я прибавил и именно с астериском, чтобы ясно было, чего нет у LXX и что мы присоединили из других переводов соответственно еврейскому тексту. Кто хочет пусть придаёт этому значение, а кто соблазняется этим, пусть воздержится от принятия, как ему угодно».

Значит, овелом отмечены у Оригена все слова, предложения или отделы в переводе LXX, которых нет в первоначальном еврейском тексте (так сказать, подлежащие исключению); астериском же обозначены те места, которые внесены в текст LXX из других переводов, преимущественно из перевода Феодотиона.

Наконец, там где текст LXX обнаруживает неустойчивость или же кажется испорченным, Ориген или просто изменял согласно с еврейским текстом, без всяких указаний на это, или же за чтением LXX, отмеченным овелом, вставлял соответствующие еврейскому тексту параллели из другого перевода с астериском.

Евсевий сообщает (Hist, eccl., 6:16.4; сравн.: Epiph. De mens, et pond., 19), что Ориген издал отдельно переводы Акилы, Симаха, Феодотиона и LXX в тетраплах; они представляют, вероятно, только копию последних четырёх колонн экзапл.

Это громадное предприятие начато было Оригеном в Александрии, а закончено больше десяти лет спустя после вынужденного удаления оттуда. Когда Ориген около 240-го года писал своё письмо к Юлию Африкану, то труд над сопоставлением текстов ещё продолжался (Ep. ad Iul. Afric.,5); но, когда после 244-го года писал комментарии на Евангелие от Матфея, то он уже был закончен (Comm. in Matth. 15:14). Епифаний (De mens, et pond., 18), сообщение которого, впрочем, нельзя признать надёжным, говорит, что Ориген начал эту работу в Александрии и чрез 28-м лет закончил её в Тире; следовательно, начал её около 217–218-го года. Тетраплы могли быть приготовлены только по окончании экзапл.

При осуществлении этого гигантского труда Ориген преследовал собственно апологетическую цель – защитить перевод LXX от упрёков иудеев и еретиков, что текст его страдает существенными недостатками и интерполирован, и показать, что перевод LXX имеет лишнего по сравнению с еврейским текстом и чего в нём недостаёт.

Прямых текстуально-критических целей он не преследовал: он стремился установить первоначальную форму перевода LXX, сделать выбор между вариантами, выделить и позднейшие прибавки, определить достоинство и применимость текста LXX и его точность и надёжность по сравнению с еврейским текстом, выяснить, наконец, на основании сопоставления с другими переводами трудные места текста. Но, выполнив поставленную себе задачу, Ориген в действительности всеми доступными для того времени средствами сделал возможным критическое пользование Ветхим Заветом, создал для исследователей Священного Писания критическое пособие величайшей важности – род лексикона для экзегетов. И не его вина была, если последующее время не сумело ничего сделать с его работой и оставило её в пренебрежении.

Экзаплы и тетраплы долгое время оставались в Кесарии Палестинской. Иероним в Commentarioli in Psalmos замечает, что он сам читал в Кесарийской библиотеке «vetustum Origenis hexaplum psalterium, quod i psius manu fuerat emendatum» (Morin. Anecdota Maredsolana. 3, 1. Mareds., 1895, p.12). Только около 600-го года экзаплы погибли вместе с громадной и ценной библиотекой, основание которой положено было Памфилом. Сам Памфил и Евсевий принимали меры к распространению исправленного Оригеном текста, рецензии экзапл. Но воспроизведение всего труда во всех его частях было в высшей степени затруднительно и стоило очень дорого: полный экземпляр экзапл имел громадную ценность, даже если бы он написан был на папирусе, а не на пергаменте. Поэтому обыкновенно (но не исключительно) переписывалась пятая колонна – перевод LXX, то с критическими значками, то без них.

В 616–617-м годах пятая колонна была переведена яковитским епископом Павлом Телльским (в Месопотамии) на сирийский язык, с сохранением критических значков и с такою тщательностью и буквальностью, которые ясно отражают оригинал.

Этот перевод в большей своей части сохранился, между тем как от оригинала остались только отрывки, которые собрали и опубликовали бенедектинец Монфокон (В. de Montfaucons, Hexaplorum Origenis quae supersunt. Paris, 1713. 2 vol.) и англичанин Фильд (F.Field. Origenis Hexaplorum quae supersunt. Oxonii, 1867–1875. 2 vol.; сравн.: Migne, PG, 15–16). Что касается остальных колонн экзапл, то от них сохранились немногие и незначительные остатки.

В последнее время открыты важные фрагменты экзапл для текста Псалтири, имеющие значение для некоторого освящения судьбы экзапл. В 1895-м году G.Morin издал псалмы – схолии Иеронима, Commentarioli in Psalmos (Anecdota Maredsolana, 3:1), к которому присоединил собственный «index lectionum quae ex Hexaplis ab Hieronymo proferuntur»; это издание дало некоторые новые сведения о тексте псалмов в экзаплах. Между тем Giov. Mercati открыл рукопись – палимпсест Ambrosiana, нижний текст которого, относящийся к X веку, содержит части Псалтири; здесь сохранились два псалма – 29-й и 45-й в полном виде, и части девяти других псалмов в пяти колоннах экзапл, еврейский текст в греческой транскрипции и переводы Акилы, Симмаха, LXX и Феодотиона.

C.Taylor в найденном в Каире еврейско-греческом палимпсесте открыл и опубликовал (в 1900-м году) несколько стихов 21-го псалма в четырёх колоннах: еврейский текст, писанный греческими буквами, и переводы Акилы, Симмаха и LXX. Эти находки важны в том отношении, что разрушают господствовавшее убеждение, будто распространялась только пятая колонна экзапл; оказывается, что все или почти все колонны отдельных частей их, по крайней мере Псалтири, существовали дольше, чем доныне предполагали.

В Новозаветном тексте Ориген также чувствовал недостатки рукописного предания. В своих последних произведениях он жалуется на это и утверждает, что рукописи Евангелия от Матфея во многом несогласны между собою или вследствие легкомыслия переписчиков, или вследствие небрежности корректоров, или вследствие произвола тех, которые при корректуре допускают прибавки или вычёркивания (Comm. in Matth. 15:14).

Ha разницу в тексте списков он часто указывает в своих экзегетических произведениях. Эти замечания в связи с колоссальным трудом Оригена для Ветхозаветного текста привели некоторых прежних исследователей к заключению, что им предпринята была ревизия или рецензия и Новозаветного текста. Подтверждение этого взгляда находили в ссылке Иеронима на «exemplaria Adamantii» (Comm. in Matth. 24:36; Comm. in Gal. ad 3,1). Ho o такого рода работах Оригена в отношении к Новозаветному тексту нет положительных известий. Те задачи, какие он преследовал в своих трудах над Ветхозаветным текстом, не находили применения к тексту Нового Завета, а чисто текстуально-критические интересы ему были чужды. Ориген даже мало обращал внимания на точность новозаветных цитат.

Но несомненно, что после его смерти распространялся не только текст его экзапл, но и exemplaria Adamantii новозаветного текста, то есть бывшие у него под руками списки Нового Завета или копии с них: слава его, как экзегета, служила лучшей гарантией исправности использованного и изъяснённого им текста.  

Уже Памфил и Евсевий изготовляли списки Нового Завета, которые вели своё начало от экземпляров Оригена или же заключали текст экзегетических произведений его. Их пример находил подражание и впоследствии. Но в настоящее время нельзя восстановить действительный Новозаветный текст Оригена на основании комментариев: текст цитат обнаруживает чрезвычайное разнообразие, причина которого заключается в том, что переписчики сами вставляли цитаты, тогда как сам Ориген при диктовке давал только общее обозначение библейских мест. Как показывает отмеченная уже Афонская рукопись X века (возводимая к рукописи VI века), чтения Оригена собирали из его комментариев и таким образом составляли «текст Оригена» (Fr. von der Goltz. Eine textkrische Arbeit des 10 bzw. 6 Jahrhunderts, hrsg. nach einem Codex des Athosklosters Lawra. Leipzig, 1899, S. 7 ff.).

б)   Библейско-экзегетические произведения Оригена

Ориген был первый значительный экзегет, оказавший сильное влияние на всех последующих древне-церковных экзегетов, следы которых можно видеть даже до времён гуманизма (Эразм). Его многочисленная экзегетическая произведения по форме и изложению распадаются на три группы: схолии, громилии и комментарии.

1) Схолии (σχόλια, σημειώσεις) – подражание работам Александрийских грамматиков по отношению к древним классикам – представляют краткие экзегетические замечания, изъясняющие трудные для понимания слова и места библейского текста.

2) Гомилии (ὁμιλίαι) – Богослужебные слова или проповеди к крещённым и некрещённым, для которых темы заимствовались большею частью из дневных чтений, иногда избирались по особому желанию слушателей или предстоятеля.

3) В собственном смысле комментарии (τόμοι) – подробное истолкование целых книг; в противоположность популярному изложению в гомилиях комментарии преследовали научные интересы, имея в виду сообщить более сведущим христианам глубокое понимание Священного Писания и посредством философско-богословских экскурсов открыть сокровенные в нём истины.

По свидетельству Иеронима (Ер. 33, ad Paulam), Ориген написал схолии на книги: Исход, Левит, Псалмы (1–15), пророка Исаии, Екклесиаст и отчасти на Евангелие от Иоанна. Но перечисление это не полно, так как сам Иероним в других местах говорит о схолиях на Евангелие от Матфея (Соmm. in Matth, prol.) и на Послание к Галатам (Comm. in Gal. prol.); кроме того Руфин знал схолии на книгу Чисел, а в Афонской рукописи X века (Fr.Goltz. Eine textkritische... S. 87 f., 98) есть указание на схолии к книге Бытия. Ни одно из этих произведений в первоначальном виде не сохранилось.

Несомненно, что многие объяснения, которые приводятся под именем Оригена в катенах и других сборниках, представляют собою остатки схолий Оригена: глоссаторский вид многих фрагментов в катенах превосходно согласуется с тем характером, какой усвояется схолиям Оригена. Но доказать тожество этих фрагментов с схолиями – задача в высшей степени трудная.

Здесь прежде всего необходимо установить, какие фрагменты могут быть признаны действительно принадлежащими Оригену, а затем эти подлинные фрагменты возвести к первоначальным источникам и определить, принадлежат ли они к схолиям, гомилиям, комментариям или к каким-нибудь другим произведениям Оригена.

Гомилии произнесены были почти на все книги Священного Писания, так как Ориген в позднейшее время своей жизни проповедовал очень часто. Не все они являются письменными произведениями Оригена в собственном смысле – многие из них записаны другими: достигнув 60-летнего возраста Ориген позволил записывать свои беседы в Богослужебных собраниях (Eus. Hist, eccl., 6:36.1). Вероятно, сам Ориген потом не принимал участия в обнародовании этих записей, так как иначе трудно объяснить многочисленные недочёты в стиле.

Изложение в гомилиях и более общедоступно, чем в научных комментариях, однако и они предъявляют к слушателям довольно высокие требования: оратор входил в разбор разностей текстуального предания, сообщал о прежних опытах толкования разных мест и так далее. Вообще в гомилиях Ориген преследует цели назидания целой общины и в построении и способе изложения исходит из убеждения, что святые и высокие истины не всякому должно открывать и что Божественные тайны не пред всеми можно излагать научно и в исчерпывающей мере. Поэтому Ориген главное внимание обращал на практическое изъяснение текста; он следует ему предложение за предложением – отсюда в гомилиях отсутствие настоящего плана, и мысли связываются только единством разбираемого текста.

В тех местах, где текст представляет мало данных для назидания (как, например, книги Чисел и Левит), он старается получить назидательные выводы посредством аллегорического толкования, там же, где текст давал ему достаточно материала как например в книгах пророческих, он только редко вынуждался искать более глубокого смысла. Вообще же в гомилиях господствует типология и аллегория, а теория о трояком смысле Священного Писания применяется очень часто. Ориген не стремился дать в своих гомилиях художественных риторических произведений, стиль их простой без всяких искусственных украшении.

Гомилии сохранились лучше, чем схолии, но большею частью в латинском переводе. Известны: на книгу Бытия (17 гомилий), Исход (13), Левит (16), Чисел (28), Иисуса Навина (26), Судей (9), I Царств (2), Псалтырь – на псалом 36 (5), на 37 (2) и 38 (2), Песнь Песней (2), Исаии (9), Иеремии (7 на греческом, 12 на латинском и греческом и 2 на латинском), Иезекииля (14), Луки (39). Всё остальное утрачено.

Из сохранившихся гомилий особенной известностью в древности пользовалась беседа на I Царств 28:14 об Аэндорской волшебнице – «Тогда узнал Саул, что это Самуил, и пал лицом на землю и поклонился». – Приведённая в ней мысль, что волшебнице явилась не тень, а сам Самуил, встретила сильные возражения. Между другими реальность явления Самуила опровергал Евстафий Антиохийский, который в своём сочинении и сохранил для нас полный текст гомилии Оригена. Гомилиям Оригена часто подражали в греческой и латинской Церкви. Как первые примеры правильно постановленной Богослужебной проповеди они имеют также и литературно-историческое значение.

В отличие от гомилий комментарии имеют целью дать научное изъяснение Священного Писания при пособии всех средств тогдашней экзегетики. При этом Ориген всюду строго различает между случайным и малоценным историческим значением объясняемых мест и сокрытой в них глубокой истиной, которая вечна и непреходяща, поэтому последней целью его всегда было стремление добыть именно эту истину. Однако, он не оставляет в пренебрежении и филологического объяснения; в многочисленных экскурсах, чтобы установить правильное значение слов, он сопоставляет родственные места, старательно собирает исторический, географический, даже археологический и тому подобный материал. В комментариях на Евангелие от Иоанна он постоянно обращает внимание на толкование валентинианина Ираклеона и кратко говорит об его глоссах, а также опровергает воззрения гностиков. По-видимому, все комментарии Оригена задуманы были очень широко, так что некоторые из них не были доведены до конца, а некоторые даже не вышли из первых глав соответственных Библейских книг.

К сожалению, от комментариев Оригена сохранились только печальные остатки; в полном виде мы не имеем ни одного из них, В настоящее время от комментариев Оригена осталось следующее:

1) из комментария на книгу Бытия, состоявшего из 12-ти книг (первые 8 написаны в Александрии, последние в Кесарии), сохранились только отрывки, преимущественно в Филокалии.

2) Из 46 книг комментариев на Псалмы сохранились только несколько фрагментов.

3) Из малого комментария на Песнь Песней Филокалия даёт небольшой отрывок; из большого комментария (в 10-ти книгах) отрывок 2-й книги сохранился в Филокалии и ряд фрагментов в катенах на Песнь Песней.

Кроме этих греческих отрывков, дошли в свободном латинском переводе Руфина Пролог комментария, три первые книги и часть Четвёртой (до 2.15). Иероним считал этот комментарий наилучшей работой Оригена: «Origenes cum in caeteris libris omnes vicerit, in Cantico Cantirorum ipse se vicit» (Prol. expos. Cant. Cant. sec. Orig.).

4) От комментариев на пророческие книги сохранились незначительные отрывки толкований на книгу пророка Исаии, Иезекииля, Осии.

5) Комментарий на Евангелие Матфея написан был в 25-ти книгах. Кроме небольших фрагментов в Филокалии и катенах, от него сохранились 10–17 книги в греческом оригинале (Мф 13:36–22:33), а также ещё большая часть в латинском переводе или переработке. Последний начинается с 12:9 греческого оригинала, то есть с Мф 16:13, но за то доводит толкование до Мф. 27:63. Переводчик на латинский язык неизвестен. Но сохранившиеся части комментария на Евангелие от Матфея требуют нарочитого исследования в виду того, что и в греческом тексте они производят впечатление набросков или переработки с сокращениями: им недостаёт предисловий и заключений в отдельных книгах, что обычно у Оригена; само толкование ограничивается главнейшим; изложение сжато. Латинский перевод нередко существенно уклоняется от греческого текста, так как часто кажется, будто он имел в основе другой оригинал.

6) От комментария на Евангелие от Иоанна, который был особенно большого объёма, сохранилось несколько книг, именно: 1, 2, 6, 10, 13, 19 (не полная), 20, 28, 32; из других книг – небольшие фрагменты. 32-я книга прерывается на Ин 13:33; но можно думать, что были и дальнейшие книги, так как сам Ориген в комментарии на Евангелие от Матфея ссылается на своё толкование 19-й главы Евангелия Иоанна (Comm. in Matth., 133). Обширность комментариев на Евангелие от Иоанна объясняется, с одной стороны, особенной любовью Оригена к этой Священной книге, как ἀπαρχὴ τῶν εὐαγγελίων, а, с другой стороны, полемическими экскурсами против валентинианина Ираклеона.

7) комментарий на Послание к Римлянам дошёл только в фрагментах, сохранившихся в Филокалии, у Василия Великого в катенах и в Афонском кодексе. Кроме того, сохранилась свободная латинская переработка Руфина, который уже жаловался на испорченность и пробелы в греческом тексте.

8) Небольшие отрывки сохранились от комментариев на Послания апостола Павла к Галатам, Ефесянам, Колоссянам, Фессалоникийцам, Титу, Филимону и к Евреям. Соборных Посланий и Апокалипсиса Ориген, по-видимому, не комментировал, хотя и высказывал намерение относительно объяснения последнего.

в)   Апологетические и полемические произведения Оригена

Ориген неустанно защищал Церковное учение против язычников и еретиков. По Евсевию и Феодориту он написал опровержение всех ересей, почему первоначально ему приписаны были Philosophumena Ипполита. Из этих произведений наиболее замечательным является большой труд, направленный против Цельса.

Сам автор называет своё произведение, состоящее из 8 книг, так: Πρὸς τὸν ἐπιγεγραμμένον Κέλσου ἀληθ ῆ λόγον Ώριγένους τόμος ά. β'. γ'κτλ., позднее oнo большей частью называлось: κατά Κέλσου, contra Celsum. Оно сохранилось в полном виде в греческом тексте.

Довольно многочисленные рукописи этого сочинения, насколько известно, восходят к одной – Ватиканскому кодексу XIII века. Большие отрывки сохранены также в Филокалии. Оно направлено против сочинения языческого философа Цельса Λόγος ἀληθής, написанного около 178-го года. В течение больше полустолетия последнее оставалось без возражений со стороны христиан. Да и сам Ориген взялся за эту работу неохотно, только уступая настоянию своего друга Амвросия, который побуждал его опровергнуть выставленные в нём против христианства обвинения и клеветы.

Сам Ориген держался того взгляда, что ложные свидетели против Иисуса выступают непрерывно, и пока зло будет обитать в людях, обвинения против Него будут подниматься непрестанно. Но Он молчит даже и теперь и отвечает не словами, а скорее защищается жизнью Своих истинных учеников, которые говорят громко (Рrооеm., 2).

Наиболее убедительным для Оригена оказалось то соображение, что среди тех, которые считаются верующими, есть много таких, которые произведением Цельса приводятся в колебание и увлекаются в заблуждение; но, если в защитительном произведении утверждения Цельса будут ниспровергнуты, и истине будет оказана помощь в победе, то они укрепятся в вере (ibid., 4). Апологет не упускал из вида и тех, которые ещё чужды вере во Христа (6).

По замечанию Евсевия, Ориген написал книги против Цельса в царствование Филиппа Аравитянина (244–249-й годы), когда ему было более шестидесяти лет. Чаще относят (K.Neumann. Der römische Staat und die allgemeine Kirche bis auf Diokletian I. Leipzig, 1890, S. 265 ff.) происхождение этого труда к 248-му году и поводом для него указывают тысячелетний юбилей Римского государства: повышенному самочувствию язычества должна быть противопоставлена исчерпывающая апология христианства.

Почему для такой апологии в 248-м году избрана была форма опровержения языческого произведения, написанного около 178-го года? В объяснение этого высказывается предположение, что юбилей дал повод снова пустить в обращение произведение Цельса, в котором содержалось прославление языческой государственной религии (O.Bardenhewer. Geschichte der altkirchl. Literatur. Bd. 2 Freiburg i. Br., 1903, S.128).

Ориген старался добросовестно выполнить просьбу Амвросия и не пропустил ничего существенного в полемике язычника, и если выпускал несущественные части, как например длинные цитаты и повторения у Цельса, то обыкновенно ясно оговаривает это. Первоначальный план Оригена был такой: он хотел сначала сделать для себя извлечения из произведения и вместе с тем сделать предварительные наброски своих возражений, чтобы потом обработать их по определённым точкам зрения и в системе. По этому методу он сделал извлечения из Введения произведения Цельса и набросал ответы (1:1–27), но потом пришёл к мысли, из-за недостатка времени, тотчас же давать подробное опровержение отдельных отрывков Цельса. Но произведённую работу он оставил без перемены в начале своего труда, хотя она и не подходила уже к новому плану; в виду этого он счёл необходимым написать ещё Предисловие, в котором, отметив цель всего произведения, указывает на перемену метода и испрашивает извинения в этом.

В дальнейшем (с 1:28) он шаг за шагом идёт за своим противником, разбивает его аргументы, опровергает его нападки. Большей частью он сначала приводит слова самого Цельса и потом даёт свои возражения. Благодаря такому методу, в сочинении Оригена сохранилось почти всё произведение Цельса, причём около трёх четвертей его в подлинном тексте. Но за то Ориген должен был совершенно отказаться от собственного расположения материала, – самым тесным образом примкнуть к расчленению его у Цельса. Отсюда соответственно плану «Истинного слова», Апология Оригена кроме Введения (1:1–27) разделяется на четыре части:

1) Опровержение возражении против христианства, сделанных Цельсом на основании иудейской миссионерской веры и вложенных в уста иудея (1:26–2,79);

2) Разбор опровержений и насмешек самого Цельса над мессианской идеей иудейства и его возражений против исторических основ христианства (3–5).

3) Защита отдельных положений христианского вероучения, на которые нападал Цельс (6–7:61), и

4) Опровержение защиты Цельсом языческой государственной религии (7:62–8:71).

Ориген всю свою учёность принёс на служение апологии христианства. Он опровергает Цельса с равным оружием и одинаковой тактикой. Редко его можно признать неправым; никогда он не допускает коварства в понимании мыслей противника с целью облегчить себе его опровержение. Тон апологии отличается исполненным достоинства спокойствием, обусловленным сознанием обладания победоносной истиной и духовным превосходством самого автора. Ориген объединяет в своём труде всё сказанное в прежних апологиях Иустина, Афинагора, Феофила и других. Некоторые возражения опровергаются очень кратко. Христианское учение обосновывает спекулятивно. Эллинскую философию почитает очень высоко, но она для него только подготовительная ступень к познанию высочайшей истины христианства, в будущей победе которого он твёрдо убеждён.

Сочинения Оригена против еретиков или, правильнее, протокольные записи устных бесед с еретиками утрачены. Из таких бесед разные источники указывают на следующие:

1) Вопросы (и беседы) к Берилу Бострийскому – Ζητήσεις (καὶ διαλέξεις) πρὸς Βηρύλλου (Eus. Hist, eccl., 6:33,3; Hier. De vir. ill., 60).

2) В сохранённом Руфином (De adulter, libr. Orig.) фрагменте Послания к Александрийским друзьям (Epist. ad quosdam caros suos Alexandriam) Ориген свидетельствует, что он имел (вероятно, в Афинах) спор с одним еретиком, протоколы которого впоследствии были извращены его противником: quae voluit addidit, et quae voluit abstulit et quod ei visum est permutavit.

Ha основании сообщения Иеронима, заимствованного из того же письма (Hier. Adv. Rufin, 2:18), по-видимому, можно думать, что это был «dialogus Origenis et Candidi Valentinianae haereseos defensoris» (ibid., 2:19) или «dialogus adversus Candidum Valentiniam».

Каких-либо сведений o Кандиде мы не имеем. Спор между ним и Оригеном вращался около проблемы происхождения Сына от Отца и вопроса, может ли дьявол спастись (Иероним, Adv. Rufin. 2:19).

3)   Диалог с Агномоном (?) Вассом – Διάλογος πρὸς τὸν Ἀγνόμονα [или ’αγνόμονα] Βάσσῳ, в котором Ориген приводит одно место из истории о Сусанне по греческому тексту книги Даниила, известен из переписки между Оригеном и Юлием Африканом (Jul. Afric. Epist. ad Orig., 1; Origenis, Epist. ad Afric., 2).

Агномон могло быть другим именем Васса, но могло быть и нарицательным – τὸν ἀγνώμονα, непонятливый Васс. Повод и предмет спора неизвестен. Кроме того, Епифаний слышал, что Ориген опровергал манихеев (Adv. haer., 66:21); Феодорит упоминает (Haeret, fab. comp., 1:2) сочинения Оригена против Менандра, или его учеников, против Василида и Исидора (1:4), против Гермогена (1:19), энкратитов (1:21), маркионитов (1:25), назареев (2:2), елкизаитов (2:7), николаитов (3:1).

Наконец, Памфил (Apologia pro Orig., praef. и 1) и Епифаний (Adv. haer., 64:5) ссылаются на сочинения Оригена против еретиков, ближе не определяя их. Но вероятно, в большей своей части это указания нужно относить к отдельным полемическим местам в разных сочинениях Оригена, не имеющих специально антиеретического характера.

г) Догматические произведения Оригена

Главным и важнейшим догматическим произведением Оригена является περὶ ἀρχῶν – «О началах», то есть об основных истинах христианского вероучения. Происхождение этого труда стоит, вероятно, в связи с деятельностью Оригена в Александрийском училище, но если он здесь и был использован, то только на высшей ступени, так как сочинение предполагает в читателях хорошее предварительное философское образование.

Произведение состоит из Введения и четырёх книг. Во Введении Ориген указывает план и характер труда. Основание и источник всякой истины есть слово Христа и Апостолов. Но так как многие из тех, – которые признают себя верующими во Христа, разногласят не только в малом и самом незначительном, но и в великом и в величайшем, то необходимо прежде всего установить точную границу и определённое правило, по которому можно познавать учение Христа и Апостолов. Этот критерий истины Ориген определяет таким образом: «мы должны хранить Церковное учение, преданное от Апостолов чрез порядок преемства и пребывающее в Церквах даже доселе. Только той истине должно веровать, которая ни в чём не отступает от Церковного Апостольского предания» (De prine., praef., 2). Но при этом необходимо знать и то, что Апостолы, проповедуя веру Христову, о некоторых предметах – именно то, что признавали необходимым – весьма ясно раскрыли для всех даже для тех, которые казались сравнительно мало деятельными в изыскании Божественного знания; основание своего учения они предоставляли находить только тем, которые могли заслужить высшие дары Духа, и особенно тем, которые сподобились получить от Самого Святого Духа благодать слова, премудрости и разума.

О некоторых предметах Апостолы только сказали, что они есть, но – как или почему? – умолчали, конечно, в тех видах, чтобы могли иметь упражнение и показать таким образом плод своего ума наиболее ревностные и любяще из числа их преемников (ibid., 3).

Точно так же и учение Церкви оставляет без ответа целый ряд вопросов: о многом сказано совершенно определённо, но об ином совершенно не упомянуто, а иное решено не ясно и не окончательно (ibid., 5–10).

Ha основе нормативного учения Апостолов и Церкви необходимо создать всеобъемлющее и законченное здание христианского вероучения: «кто желает на основании всего этого построить одно органическое целое, тому довольно воспользоваться этим, как элементами и основаниями, чтобы на основе ясных и необходимых положений о каждом предмете исследовать, что он такое на самом деле, и образовать единый организм из примеров и положений, какие он или найдёт в Священном Писании или получит путём правильного умозаключения» (ibid., 10).

Таким образом, Ориген ставит своей задачей представить систему христианской истины, раскрыв и обосновав простые положения Апостольской проповеди и заполнив пробелы в Церковном учении при помощи правильных умозаключений относительно положительного учения.

В первой книге Ориген раскрывает учение о Боге, Его единстве и духовности, о Боге Слове и Святом Духе, о разумных существах, о мире духов и падении духов.

Вторая книга излагает учение о видимом мире, происхождении его и сохранении Богом, об Откровении в Ветхом Завете, о Воплощении и существе Христа, о Святом Духе и Его деятельности, о душе, Воскресении, Суде и обетованиях.

Третья книга посвящена раскрытию учения о человеческой свободе воли и её отношении к благодати, о борьбе между добром и злом и конечном торжестве добра.

В четвёртой книге говорится о Богодухновенности Священного Писания и методах толкования его. В заключении Ориген даёт краткий очерк целой истины.

Само трактование отдельных вопросов большей частью идёт в таком порядке: сначала кратко излагаются отдельные положения вероучения, потом подробно освещаются и защищаются философски-умозрительным путём, и в итоге даётся положительное обоснование из Священного Писания. Философскому моменту принадлежит преобладающее значение.

По свидетельству Евсевия (Hist, eccl., 6:24.3), сочинение «О началах» написано Оригеном «до отправления его из Александрии», следовательно, до 231-го года. Некоторые исследователи (например, Preuschen в RE3 XIV, 480, вслед за C.Fr. Schnitzer’oм, Origenes über die Grundlehren der Glaubenswissenschaft. Stuttgart, 1835) доказывают, что оно написано между 212-м и 215-м годами; но вероятнее относят его происхождение к более зрелым летам автора, то есть до 230-го года.

Произведение Оригена «О началах» имело весьма важное значение. Оно было первым опытом представить христианство, как цельную систему. И сам Ориген смотрел на свою работу, как на опыт и неоднократно высказывал, что другие, быть может, в состоянии дать лучшие ответы, чем он. Тем не менее никто прежде Оригена не отваживался на что-нибудь подобное и никто не мог сделать так, как он сделал.

Без сомнения, Ориген руководствовался намерением противопоставить гностицизму Церковную науку. И в некоторых важнейших пунктах, именно в учении о существе Божием, о творении мира, о Богочеловеческой личности Христа, о человеческой свободе воли он победоносно раскрыл несостоятельность гностического дуализма, эманатизма и докетизма. Вместе с тем он дал систему христианской религиозной философии, которая могла быть противопоставлена и языческим системам. Однако, в этом именно произведений Ориген провёл такие воззрения (вечность или безначальность мира, довременное бытие человеческих душ, конечное восстановление всего, в том числе и падших духов и так далее), которые вызывали соблазн в Церковных кругах. Поэтому между сочинениями Оригена ни одно не вызвало таких жарких нападок, как περὶ ἀρχῶν. Памфил говорит, что книги «О началах», «quamplurima а calumniatoribus incusantur», «maxime ab accusatoribus arquuntur» (Apol. pro Orig., praef. и 3). Иероним находил в них больше дурного, чем хорошего, plus mali, quam boni (Ep. 85 ad Paulam, 3; сравн.: Ep. 124). Предполагают также, что это, именно, произведение побудило Александрийского епископа Димитрия выступить против Оригена.

Это обстоятельство имело роковое значение для текста произведения περὶ ἀρχῶν. В оригинале оно не дошло до нас в полном виде. Сохранились только фрагменты: два больших отрывка произведения, именно начало третьей и начало четвёртой книги, внесены в Филокалию (гл. 1 и 21); краткие цитаты находятся также в эдикте Юстиниана против Оригена 543 года.

Почитатель Оригена Руфин Аквилейский решил перевести труд Оригена на латинский язык, что и осуществил в 397-м году. Но при этом он поставил себе побочную цель – оправдать пред Западным миром Оригена, которого он считал вполне Православным.

Руфин рассматривает те места, которые вызывали подозрительное отношение к Александрийскому учителю, как неподлинные прибавки, сделанные еретиками; поэтому в своём переводе он по собственному соображению вносил изменения в текст, устранял противоречия, объяснял тёмные места и ослаблял догматически подозрительные, а сверх того делал вставки из других произведений Оригена – об этом говорит сам Руфин в своём Предисловии к переводу. Таким образом, этот перевод не может заменить подлинника.

Иероним (см. Ер. 83–85), по просьбе друга своего Паммахия, противопоставил переводу Руфина свой перевод, который, по его словам, отличался буквальною верностью подлинному тексту. К сожалению, этот перевод разделил участь оригинала: от него сохранилось только несколько отрывков в Послании Иеронима к Авиту. При таком положении дела на многие вопросы, которые вызывает произведение Оригена «О началах», нельзя дать определённых ответов.

В Александрии, в царствование Александра Севера (222–235-й годы) Ориген, по свидетельству Евсевия (Hist, eccl., 6:24,3), написал десять книг, под заглавием «Строматы» (τοὺς ἐπιγεγραμμένους Στρωματεῖς, ὄντας τὸν ἀριθμὸν δέκα). От него сохранились только незначительные фрагменты (Migne. PG, 11:99–108), в последнее время пополненные несколькими схолиями на I послание Коринфянам, Римлянам, и Иакова из Афонской рукописи. По этим остаткам трудно даже судить о содержании произведения.

В этом отношении представляется ценным замечание Иеронима, что Ориген в Строматах сравнивал христианское учение с воззрениями философов и все догматы нашей религии старался обосновать из Платона, Аристотеля, Нумеруя и Корнута (Ер. 70, ad Magnum, 4; сравн.: Ер. 84, ad Pamm., 3). Может быть к Строматам относились упомянутые Евсевием (Hist, eccl., 6:18.3) извлечения из языческих философов и критические замечания к ним.

Иероним помещает «decimum Stromatum Librum» в числе экзегетических произведений Оригена. По его словам, в Девятой книге речь шла о месте из Даниила (4:5 сл.) (Comm. in Dan. ad 4:5), в Десятой книге – о семидесяти седьминах: Дан. 9:24 сл. (Comm. in Dan. ad 9:24) равно как «De Susannae et Belis fabulis» (ibid., ad 13:1).

Значительная часть десятой книги заключала схолии на Послание Апостола Павла к Галатам (Comm. in Gal., prol.; сравн.: ibid., ad 5:13). Эти указания Иеронима находят подтверждение в цитатах из «Стромат» в Афонской рукописи. Здесь четыре цитаты из четвёртой книги «Стромат» все относятся к первому Посланию к Коринфянам; две цитаты из третьей книги «Стромат» изъясняют место из Послания к Римлянам. Сам Ориген указывает один раз на данное в третьей книге «Стромат» объяснение места из Евангелия от Матфея (Comm. in lohn., 13:45).

Таким образом, в «Строматах» значительное место отведено было и схолиям; но можно думать, что по своему характеру эти схолии отличались от экзегетических схолий в собственном смысле, равно как от гомилий и комментариев: они, без сомнения, имели догматико-философский отпечаток.

В сочинении «О началах», имея в виду говорить о Воскресении, Ориген пишет: «об этом предмете мы обстоятельно рассуждали в других книгах, написанных нами о Воскресении – там мы высказали свой взгляд на этот предмет» (2:10,1). Евсевий (Hist, eccl., 6:24,2) сообщает, что в толковании на Плач Иеремии Ориген упоминает книги о Воскресении – числом две. Иероним в перечислении сочинений Оригена называет «De resurrectione libros II» и присовокупляет «et alios de resurrectione dialogos II». Иероним сохранил сообщение Феофила Александрийского, что диалоги были посвящены Оригеном своему другу и покровителю Амвросию (Ер. 92,4; сравн. Ер. 96,16).

Позднее «libri II» и «dialogi II» были соединены в одно сочинение, разделённое на четыре книги, так что Иероним уже мог говорить о четырёх книгах Оригена «De resurrectione» (Contra loh. Hierosol., 25). «Libri II», как видно из сообщения Евсевия, написаны были ещё в Александрии раньше сочинения «О началах» и комментарии на «Плач Иеремии»; следовательно, до 230-го года; время происхождения диалогов неизвестно.

От этих произведений сохранились только отрывки у Памфила (Ароl. pro Orig., 7), Мефодия Олимпийского (De resurrectione) и Иеронима (Contra Iohan. Hierosol., 25–26). Произведение Мефодия Олимпийского «О Воскресении» вызвано именно содержанием трактатов Оригена и написано с целью опровергнуть его воззрения.

д)   Практико-аскетические произведения Оригена

Те условия, которые так неблагоприятно отразились на судьбе экзегетических и догматических произведений Оригена, не оказали влияния на практико-аскетические его творения: хотя они и не свободны совершенно от своеобразных суждений Оригена, тем не менее темы их давали мало повода для ясного выражения богословских особенностей в его учении. Поэтому два практико-аскетических произведения – «О молитве» и «Увещевание к мученичеству» сохранились полностью в греческом тексте. Они свидетельствуют о глубокой религиозной настроенности автора и для позднейших поколений служили источником назидания.

Περὶ εὐχῆς, «О молитве» – принадлежность этого произведения Оригену засвидетельствована уже Памфилом (Apol. pro Orig., 8), поэтому, хотя оно не указывается в списке сочинений Оригена у Иеронима, его подлинность не подвергается сомнениям. Произведение написано вследствие письменной просьбы Амвросия и его жены (или сестры) Татианы (De orat., 5:6) – к ним обращено заключение его. Оно распадается на две части, из которых в первой (1–17) автор говорит о значении, пользе, необходимости, силе и действии молитвы. Ангелы, Христос, святые молятся с нами и за нас. На возражение, что молитва не может произвести никакого изменения в плане Божественного мироправления, Ориген отвечает разъяснением, что Бог, сообразно со Своим всеведением, принял в этот план и фактор человеческой свободы и всё благое, что Он хотел дать по молитвам.

Против возражения, что Бог Сам знает наши нужды и что Он от вечности неизменно предопределил судьбу каждого из нас, Ориген весьма подробно говорит о цели, необходимости и пользе молитвы. С особенной силой он указывает на удостоверяемый Священным Писанием и ежедневным опытом факт, что возвышение сердца к Богу, представление себя в Его присутствии, богобоязненное настроение уже сами по себе производят освящающее влияние на всю деятельность человека. Содержание, характер и способ молитвы определяются образцом, данным Самим Господом, и вторая часть (18–30) произведения посвящена изъяснению молитвы Господней, причём на основании особенностей текста у Матфея (6:9–13) и у Луки (11:2–4) Ориген склонен признать две различные молитвы, весьма похожие по своему словесному выражению. Изъяснение молитвы Господней отличается оригинальностью и глубокими мыслями.

В заключении (31–32) Ориген возвращается к разъяснениям первой части, дополняя их, и ссылками на Священное Писание подтверждает свои наставления о настроении, положении молящегося, времени и месте молитвы. Предпочтительно рекомендуется общая молитва в Церкви и обращение к востоку. Молитва должна постоянно заключать в себе четыре части: славословие (δοξολογία), благодарение (εὐχαριστία), исповедание грехов (ἐξομολόγησις) и прошение (αἴτησις); молитва должна начинаться и оканчиваться славословием в честь Бога Отца, Иисуса Христа и Святого Духа.

Несмотря на экзегетическую основательность и обилие философского элемента, произведение исполнено назидательными мыслями в оригинальной форме и проникнуто духом подлинного благочестия; оно по справедливости называется «перлом между всеми произведениями Александрийца» (G.Kruger. Gesch. der altchristl. Litterat. S. 124). Произведение написано после 231-го года, так как предполагает уже составленным комментарий на книгу Бытия (23), и может быть в 233-м (234-м) году. Высказанное в конце произведения (34-я глава) намерение ещё изъяснить молитву Господню более прекрасным, возвышенным и ясным образом не было осуществлено Оригеном.

Εἰς μαρτύρων προτρεπτικός (то есть λόγος) – «Увещевание к мученичеству» – у древних свидетелей называется просто «О мученичестве», de martyrio: Pamph., Apol. pro Orig., 8; Περὶ μαρτυρίου (Eus. Hist, eccl., 6:28; сравн.: Hier. De vir. ill., 56). Поводом к составлению этого произведения послужило гонение Максимина Фракийца, которое вспыхнуло в 235-м году и коснулось круга знакомых Оригена. Оно обращено к Амвросию и Протоктиту, пресвитерам Церкви Кесарии Палестинской. Оба они были схвачены и заключены в темницу.

Ориген убеждает, что твёрдость в мучениях составляет обязанность истинного христианина. Мученик прославляет Бога своею смертью и достигает вечной славы: страдания мученичества удостаиваются неизреченной награды и само оно является искупительным средством за свои и, может быть, чужие грехи; в общем произведение является одушевлённым гимном мученичеству. Оно написано было поспешно, что отразилось на внешней стороне произведения – в нём отсутствует строгая последовательность в расположении мыслей, но зато оно богато назидательными, сильно выраженными мыслями и согрето тёплым чувством.

III.2. Письма Оригена

Ориген вёл обширную переписку с разными лицами. Его письма соединялись в сборники. Евсевий упоминает об одном из таких сборников, в котором было более ста писем (Hist. eccl., 6:36.3). В перечислении сочинений Оригена находится указание на «Epistolarum eius ad diversos libri IX»; здесь же названы два других сборника – собрание писем Оригена: «Aliarum epistolarum libri II», и собрание писем к Оригену и об Оригене: «Excerpta Origenis et diversarum ad eum epistolarum libri II; epistolae synodorum super sausa Origenis in libro secundo». Ho из всех писем Оригена в полном виде сохранилось только два.

а) «Послание к Юлию Африкану», Ἐπιστολὴ προς Ἀφρικανὸν – вызвано критическими сомнениями, которые Юлий Африкан высказал в письме к Оригену относительно истории о Сусанне в книге пророка Даниила (13:1–64) по переводу LXX, на которую Ориген сослался в одной беседе.

Юлий Африкан указывал на то, что этого повествование, равно как и изложенного в следующей главе – о боге Беле и драконе, нет в еврейском тексте книги пророка Даниила, и что ни по филологическим, ни по фактическим основаниям этот отдел не может быть первоначальной составной частью книги, и не может почитаться каноническим.

Ориген, в обстоятельном ответе с весьма богатой научной аргументацией, защищает подлинность и каноническое достоинство обоих повествований, равно как молитвы Азарии и песни трёх отроков. Все эти части стоят не только в тексте LXX, но и у Феодотиона, и во всей Церкви Христовой пользуются постоянным признанием. Церковь определила объём Ветхозаветного канона и предлагает верующим подлинную книгу Даниила.

Еврейский оригинал истории Сусанны не исключён, но отрывок мог быть опущен иудеями из-за своего содержания. Исторических противоречий с господствовавшими во время Вавилонского изгнания отношениями Ориген не нашёл; пророческие Откровения бывают разного рода, а филологические трудности не имеют значения. Послание написано во время кратковременного пребывания Оригена в Никомидии у Амвросия около 240-го года.

б) «Послание к Григорию Чудотворцу», πρὸς Γρηγόριον ἐπιστολή – написано около 238-го года к бывшему ученику Оригена Григорию, впоследствии епископу Неокесарийскому, который «по своим талантам обещал быть дельным юристом и выдающимся философом».

Ориген убеждает Григория оставаться верным своему христианскому призванию и ценить философские науки только как пропедевтику (προπαιδεύματα) к Библейско-Богословским исследованиям, подобно тому, как гуманитарные науки служат подготовкой к философии. Светские науки, смотря по употреблению, могут принести и пользу и вред. Как Израильтяне при выходе из Египта взяли с собою сокровища и одежды для устройства из них сосудов храма и украшений святилища, так и светские науки могут служить для созидания и украшения дома Божия. Но часто они приводят и к злоупотреблению так же, как пребывание Израильтян в Египте имело и вредную сторону, привело к греху и идолослужению, когда они изученное искусство применили к сооружению золотых тельцов. По своей отеческой любви к Григорию Ориген увещевает его продолжать чтение и исследование Священного Писания, для понимания которого необходима молитва по слову Господа «просите и дастся вам».

От немногих других писем Оригена сохранились только отрывки. Утрата полного собрания писем Оригена несомненно лишила нас одного из весьма ценных источников для Церковной истории III века, а также для истории жизни самого Оригена.

В заключении обзора литературных трудов Оригена необходимо упомянуть о некоторых произведениях, о которых трудно высказать какое-нибудь определённое суждение.

а) Иероним в предисловии к своему сочинению «Liber interpretationis hebraieorum nominum» сообщает, что Филон Александрийский составил этимологический лексикон еврейских собственных имён Ветхого Завета и что Ориген дополнил эту работу объяснением собственных имён Нового Завета. Названное произведение Иеронима представляет латинскую обработку произведений обоих Александрийцев. Но ни Евсевий, ни перечисление трудов Оригена не упоминают о таком его произведении.

б) Виктор Капуанский (в Scholia veterum Patrum), Анатолий Александрийский (в: De ratione paschali) сообщают, что Ориген написал сочинение «О Пасхе», в котором дал материал для вычисления времени празднования Пасхи. Оба писателя приводят отрывки этого произведения, не сохранившегося в полном виде.

III.3. Основные положения богословской системы Оригена

Восток едва ли знал более великого богослова, который оказал бы столь глубокое влияние на последующих христианских мыслителей, чем Ориген. Стоя на высоте образования своего времени, обладая многосторонними и основательными познаниями, наделённый истинно-научным смыслом, он достиг высочайших вершин человеческого умозрения, правдивый и искренний, смелый духом, всегда смотревший прямо в лицо встречающимся трудностям и никогда не уклонявшийся от них, знающий меру сомнениям и не навязывающий своего мнения в вопросах, открытых для свободного исследования.

Способный к синтезу, он действительно был первым великим профессором, первым великим проповедником, первым великим писателем о предметах духовных, первым великим комментатором, первым великим догматистом, какого имела Церковь (Ch.Bigg. The Christian Platonists of Alexandria, Oxford, 1886, p. 115).

Он хорошо знал все философские системы древности и пользовался ими; но сам не был в философии ни оригинальным, ни творцом. Ориген разделял с Климентом не только основное философское направление в понимании религии, но до известной степени и то предположение, что христианство и эллинизм согласны между собою в основных пунктах. Но в отличие от Климента Ориген был методически исследующим учёным.

Он, с одной стороны, глубже Климента понимал как философские, так и Библейские основания христианской науки; с другой стороны, он обнаруживает в несравненно большей степени, чём это наблюдается у Климента, чуткость к Церковному учению и стремление к Церковной правильности своего богословствования.

Ориген точнее и яснее Климента представляет те трудности, какие должны были встретиться на пути сочетания эллинского и христианского мировоззрения. Но он строго стремился препобедить их, в чём ему помогало искреннейшее и глубокое убеждение во внутреннем единстве античного идеализма и христианской религии. Поэтому он именно способен был воспринять и переработать результаты греческой идеалистической философии, а также усвоить, развить и соединить в систему всё то, что выработано было христианской наукой до него.

Существенным недостатком всех научных богословских трудов предшествующего Оригену периода было не только отсутствие богословской системы, но как будто отсутствие ясного сознания её необходимости. Раскрывались только те пункты церковного учения, которые необходимо было выдвинуть или защитить; поэтому Богословие всегда носило частичный фрагментарный характер.

Синтез церковного учения представлен был только символами, в которых верующие находили в сжатом виде всё то, во что должно веровать; вне этих формул, простых и популярных, существовали только гностические системы.

Даже Климент, который ввёл философские начала в обсуждение самого содержания христианского учения, не обнаруживает сознания необходимости сгруппировать отдельные элементы учения в гармоническую систему. Ориген первый между христианскими мыслителями выдвинул идею богословского синтеза и осуществил её, создав на почве Священного Писания и церковного предания философски-богословскую систему, обнимающую всё содержание церковной веры, установил основные начала Церковного научного Богословия и сделал решительный шаг к «воцерковлению» классической науки. Он разрешил ту великую проблему, которая настойчиво предъявлялась христианским мыслителям и прежде него, и к разрешению которой сделаны были значительные шаги, подготовившие почву для дела Оригена.

Особенно много сделано Климентом для разработки тех существенных оснований, на которых его ученик Ориген явился отцом Богословской науки в собственном смысле слова и вместе с тем основателем того Богословия, которое достигло своего развития в IV и V веках. Ориген воспользовался советами предшествующих богословов постигнуть содержание христианства и философски обосновать его и развитию христианского богословия придать самостоятельное значение, независимое от полемических целей.

Греческая религиозная философия и вообще формы и методы современной науки должны были служить не только средством к опровержению язычества, гностицизма и еретических движений внутри самой Церкви, но вместе с тем и средством создать научное христианское религиозное учение научную систему, которая не состояла бы в противоречии с Церковной верой, а опиралась бы на неё, проясняла бы и возвышала её в духовную область. На неизменном основании правила веры должно быть построено органическое целое христианского гносиса – частью посредством исследования Священного Писания, частью посредством логических заключений (De princip., praef., 10), и таким образом должна быть создана система которая обнимала бы начала всего бытия и все загадки мира и разрешила бы их с христиански-церковной точки зрения.

Таким образом, Ориген достиг, по крайней мере по внешнему виду примирения науки с Христианской верой, высшей культуры с Евангелием на почве Церковного учения. В своём сочинении περὶ ἀρχῶν он дал первый опыт систематического изложения Богословия, как науки, где ясно и правильно установил принципы научного Богословия, которые у него определяются тремя моментами:

а) Признанием Священного Писания в качестве источника Церковного Богословия,

б) Ненарушимым соблюдением Церковного учения и безусловной обязанностью сообразоваться с ним и

в) Свободным развитием богословского умозрения на этом основании

Священное Писание для Оригена было преимущественным источником Откровенной истины; он благоговел пред ним, неустанно изучал и всеми силами стремился проникнуть в его истинный смысл. Он не высказывает ни одного положения без того, чтоб не попытаться обосновать его на Священном Писании. Многочисленные цитаты из Писания объясняются не тщеславием Оригена, а соответствуют тому высокому значению какое он усваивал Священному Писанию.

Толкование Священного Писания для него было началом и концом для Богословия. Задачу Богословия он полагал в том, чтобы на основании Священного Писания постигнуть духовное христианство, а веру возвысить на степень знания и созерцания, это достигается посредством аллегорического метода истолкования Священного Писания, который даёт возможность познать высшее Откровение Бога и в то же время сочетать данные Церковного учения с выводами античной философии. Традиции широко распространённого и, можно сказать, получившего уже права гражданства в христианской литературе аллегорически-мистического метода изъяснения Священного Писания Ориген первый возвёл в научную систему (De princip., 6:11 sq.).

Писание имеет троякий смысл. Соответственно составу самого человека: соматический или буквальный, психически или моральный, пневматический или духовный. Простой верующий, – говорит Ориген, – должен назидаться как бы плотию Писания: так мы называем наиболее доступный смысл – сколько-нибудь совершенный должен назидаться как бы душой его, а ещё более совершенный должен назидаться духовным законом, содержащим в себе тень будущих благ. Соматически-исторический смысл нужно искать всюду прежде всего.

Но есть такие места Писания, которые не имеют телесного смысла – в них нужно искать только душу и Дух: это нужно сказать относительно таких мест, буквальное понимание которых приводит к представлениям, противоречащим существу Божию, морали, законам природы или разума. Такие места встречаются не только в Ветхом Завете, но и в Новом. Эти соблазны, камни преткновения и несообразности, имеют целью побудить к более глубокому исследованию Писания.

Чтобы кто-нибудь не подумал, что Ориген совершенно отрицает историческое понимание Священного Писания, он решительно заявляет: в некоторых повествованиях (у Руфина – в весьма многих повествованиях и заповедях) мы признаём историческую истину (4:19).

Психический (душевный – Ред.) смысл – морального характера; особенно в Ветхом Завете большая часть повествовании имеет моральное содержание, которое легко определить, устранив историю, как покров – в некоторых местах на нём можно и остановиться. Пневматический (духовный – Ред.) смысл – некоторые места имеют только этот смысл – возводит к основным идеям, которые, будучи достигнуты, ясны с непосредственной очевидностью и, так сказать, полностью переходят в дух богослова, потому что чрез их посредство он в конце концов достигает созерцания.

Если гностик возвысится на эту ступень, то он может уже отвергнуть всех руководителей, которые привели его на эту высоту. Он внутренне соединён с Логосом и из этого соединения почерпает всё, в чём нуждается. Психически и пневматический смысл не всегда легко различаются один от другого: однако, на основании общих соображений Оригена и приводимых им примеров можно заключать, что психический или моральный смысл прилагается к отношениям частной и индивидуальной души к Богу и к нравственному закону, тогда как пневматический смысл имеет более широкий объём и прилагается к таинствам Вселенской Церкви и её истории, к будущему миру и к небу.

Как Ориген оправдывал этот аллегоризм? Прежде всего практической невозможностью понимать буквально некоторые повествования Священного Писания, потом авторитетом и примером апостола Павла (De princip., 4:13). Но у него было для этого более общее основание, именно, его идеализм, в силу которого только в идее он видит действительное и вечное; всё, что связано с временным и материальным, для Оригена не имеет значения. Отсюда вся видимая природа в сущности есть символ невидимого мира, и каждый индивидуум – образ идеи или сверхчувственного факта (In Cant. Cantic. lib. III, vers. 9; In Levit. hom. 5:1).

Как человек создан по образу Божию, так и каждое бытие является как бы образом высшей реальности. Толпа, неспособная постигнуть эти реальности, должна принимать символы, которые не прямо ставят её в отношение с этими реальностями; но совершенному христианину свойственно проходить чрез эти образы и идти к тайнам, которые они прикрывают (I.Tixeront, Histoire de dogmes. I, 282–283). Как видно, мысль очень высокая, но крайне опасная, так как она позволяла, под предлогом более глубокого смысла, устранять букву Писания, сохранять или жертвовать, по своему произволу, историческою частью. И только в Новозаветном каноне и Церковном предании Ориген обладал коррективом, который давал ему возможность не только осудить эксцессы гностической экзегетики, но даже хотя отчасти избегать их.

Далее, Ориген решительно утверждает, что мы должны хранить Церковное учение, преданное от Апостолов чрез порядок преемства и пребывающее в Церквах даже доселе, и что только той истине должно веровать, которая ни в чём не отступает от Церковного и Апостольского предания (De princip., praef., 2).

Пределы, поставленные умозрению Священным Писанием и Церковным учением, для Оригена имеют абсолютное значение и не должны быть преступаемы. Но деятельность Оригена принадлежит тому времени, когда догматы ещё не были точно определены и формулированы Церковью и хотя основные пункты Церковного учения были достаточно ясны, однако в отношении к другим, едва ли маловажным, ещё не было дано определённого решения. Ориген ясно сознавал это положение дела и во введении к своему сочинению «О началах» представил замечательную попытку указать истины, которые святыми Апостолами ясно раскрыты для всех, в отличии от тех, о которых Апостолы сказали только, что они есть, но – как и почему? – умолчали.

Между вопросами, которые не освещены полно, Ориген упоминает следующее: Дух Святой рождён или не рождён? Должно ли считать Его Сыном или нет? Происходит ли душа от семени, так что сущность её содержится в самых телесных семенах, или же она имеет какое-нибудь другое начало, и это самое начало – рождённое или не рождённое, или, может быть, душа вселяется в тело извне? О дьяволе и ангелах его – каковы они и как существуют? Что было прежде этого мира и что будет после него? Бог и духи суть ли ἀσώματα и в каком смысле?

В области предметов последнего рода, где ни Священное Писание, ни Церковь не дают безусловно обязательного определения, Ориген считал совершенно законным следовать свободному процессу своих собственных мыслей, под высшим контролем источников и авторитетов Церковного учения. Но для столь возвышенного, запечатлённого выдающеюся индивидуальностью, воодушевлённого пылким энтузиазмом к истине и неуклонным стремлением к выражению её в терминах современной культуры мыслителя трудно было всегда соблюсти установленные пределы исследования, при тех условиях, в каких он вырабатывал Богословско-философскую систему Церковного учения. Ориген, правильно установивший начала Богословской науки, сам в действительности не остался верным Писанию традиционалистом: обширное философское образование определяло его в высшей степени, чем Священное Писание и Предание Церкви.

Хотя Ориген в своих произведениях редко – за исключением сочинения против Цельса – цитирует языческих авторов, однако основательное знакомство с произведениями и мыслями языческих философов всюду обнаруживается весьма ясно, и вся система Оригена показывает серьёзное влияние на неё философских элементов – его догматика, в особенности учение о Святой Троице, представляет как бы два порядка идей – Церковно-традиционных и философских.

Вращаясь в области вопросов чрезвычайной важности и трудности, Ориген пришёл к некоторым заключениям, которые не могли быть согласованы с общим Церковным сознанием.

Ориген сам увещевает при богословской работе начинать небесным и, постепенно переходя от него, оканчивать материальным или злыми духами (In loh. 10:18.106). Так в существенном построено его περὶ ἀρχῶν, во главе которого поставлено изложение учения о Боге. Начало всего сущего есть Бог вечный, чистый, совершенно простой, неизменяемый Дух. Всё, что существует, существует только как произведение Единого, и благо настолько, насколько имеет своё существо от Единого, Который есть совершенство и благость. Он – выше сущности (ἐπέκεινα οὐσίας); Он μονὰς и, так сказать, ἑνας. Как Единый, Он противопоставляется многому, но порядок во многом указывает на Единого. Как истинно сущий, Он противопоставляется призрачному и исчезающему бытию, которое не имеет своего принципа в себе самом. Бог, как абсолютно нематериальный, духовный, противопоставляется духовному, которое связано с материальным. Как свободный от всякой материальности, Он не ограничен пространством и временем. Соответственно с этим, Он непостижим, неоценим, бесстрастен и вседоволен.

Но с другой стороны, этот принцип мира мыслится, как личный. Традиционные понятия о Боге, как Творце, Вседержителе и Правителе мира вносят в абстрактное философское представление о Боге более живую черту, и, несмотря на крайнюю отвлечённость в определении существа Божия, Ориген утверждает в Нём самосознание и волю. Бесспорно, что в этом отношении он ясно отличается от греческих философов. При этом Ориген старается устранить из своего учения о Боге всякие антропоморфические черты; так, сердце Божие – это Его духовная сила: гнев – не аффект, а откровение Его силы по отношению к безбожным. Ориген особенно подробно – как Ириней, Климент, Тертуллиан – против маркионитов изъясняет свойства благости и праведности Божией; благодать и праведность не два противоположных свойства в Боге, но тожественны: Бог награждает в праведности и наказывает в благости (Contra Ceis., 2:20). Так как ум человека до некоторой степени родственен Богу и служит умственным образом Его, то поэтому именно он может знать кое-что о природе Божества, особенно если он чист и отрешён от телесной материи (De princip., 1:1,7).

Из совершенной благости Божией и всемогущества для Оригена вытекает, что Бог открывает Себя, сообщает; а так как Он неизменяем, то Он всегда открывает Себя; поэтому вечное, то есть безначальное сообщение совершенства другим существам есть постулат понятия о Боге. Таким образом, Бог содержащий в совершеннейшем единстве всю полноту Своих определений, самим бытием Своим предполагает бытие Слова – Сына, в Котором Он открывает Себя. Сын есть Посредник между абсолютным Богом и конечным миром, Который, с одной стороны, в раздельной, законченной определённости открывает в Себе миру каждое из свойств Отца и, с другой стороны, самым бытием Своим приводит в бытие всё существующее. Это посредство было необходимо, потому что Бог, как неизменяемое единство, не мог быть основанием распадающегося во множественность творения. Поэтому Слово должно рассматривать, как творческий принцип, проникающий мир разумного. Всё, что существует, получило свою реальность чрез этот вечно управляющий творческий принцип.

Так как Бог вечно открывает Себя, то и Посредник Откровения должен быть вечным. Он образует мост между ἀγένητος и γενητὰ. Только чрез Него может быть познан непостижимый и бестелесный Бог, так как Он – видимый образ этого разума. Логос – Сын, будучи совершенным образом Бога, есть Его мудрость, отражение Его совершенства и славы; поэтому в Нём нет ничего телесного. Он есть действительно Бог, и Ему принадлежит неизменяемость, то есть Он никогда не может потерять Своей Божественной сущности и не может ни прибавить к ней, ни отнять; хотя должно заметить, что в Нём эта неизменяемость не самостоятельная: Он совершен, как отображение совершенства Отца. Сын есть Бог не в силу внешнего причастия (κατὰ μετουσίαν), как будто бы Он кроме Божества имеет ещё самостоятельную сущность, но Божество составляет Его сущность (κατ’οὐσίαν ἐστὶ θέος). Из этого следует, что Сын обладает сущностью Бога-Отца и поэтому есть ὁμοούσιος τῷ πατρὶ. Ориген употребляет и сам термин όμοούσιος (In: Epist. ad Hebr., fragm.: Migne. PG 14, 1308) в смысле тожества οὐσία или φύσις, какое есть между паром и водою, лучом и светом, детьми и родителями.

Но если Сын едино с Отцом, то Он, однако, есть не безличная сила, а действительно лично существующий, особая Ипостась. Не должно принимать с монархианами, что Отец и Сын не различны численно, и едины не только по сущности, но и по субъекту, различаясь только по примышлению, а не по Ипостаси. Ориген, напротив, учит, что Отец и Сын – две Ипостаси, но един Бог.

Сын, таким образом, реально отличный от Отца, не сотворен, но рождён; Сын рождён не чрез выделение от Отца, как думают некоторые. Ведь, если Сын есть выделение (prolatio) Отца – выделение же означает такое рождение, какое обыкновенно бывает у животных или у людей, то и произведённый (qui prolatus est) и произведший (qui protulit) необходимо должны быть телом. Мы не говорим так, как думают еретики – не говорим, что некоторая часть субстанции Отца обратилась в Сына или что Сын сотворён Отцом из несущих, то есть помимо сущности (extra substantiam) Отца, так что было некогда (время), когда (Сына) не было; но, устранив от невидимого и бестелесного всякую мысль и телесном, мы говорим, что «Слово и Премудрость родилась без всякого телесного страдания, как хотение происходить от мысли» (De princip., 4:28). Решительно устраняя из понятия о рождении Сына малейшие намёки на чувственный характер этого акта и деление существа Отца на части, Ориген вместе с тем старается не допустить мысли о применении к нему условий временности. Сын всегда был у Бога и не было времени, когда Его не было (De princip., 1,2,9).

Говорить, что было некогда (время), когда Сына не было, значит собственно утверждать, что было некогда время, когда не было истины, когда не было премудрости, когда не было жизни, так как во всём этом в совершенной степени мыслится сущность Бога Отца. Но это мало: Ориген учит, что рождение Сына не только вечное, но и непрерывающееся (De princip., 1,2,4), что Сын не просто γεννητὸς, но ἀεὶ γεννητο. Сын рождается вечно и этот акт всегда и вечно совершается (In Ierem., 9:4). «Быть» для Сына значит «рождаться» и, таким образом, о Сыне нельзя сказать, что Он «родился»: Он вечно рождается от Отца. Следовательно, Сын совечен Отцу: Сын есть сияние вечного света, а свет необходимо всегда сияет (In Ep. ad Rom., 1:5).

Как совершается рождение Сына от Отца, об этом Ориген не находит возможным сказать что-либо: «рождение Сына есть нечто исключительное и достойное Бога; для него нельзя найти никакого сравнения не только в вещах, но и в мысли и в уме, так что человеческая мысль не может понять, каким образом нерожденный Бог делается Отцом единородного Сына» (De princip., 1,2,4).

Но утверждая учение о единстве существа Божественных Ипостасей и их равенстве в выражениях, характерных для Православных Богословов позднейшей эпохи, Ориген высказывает другой ряд мыслей, ограничивающей изложенные и приводит и обосновывает такие отношения Божественных лиц, которые придают его Богословию суборбитальный характер, хотя должно сказать, что его точка зрения абсолютно исключала арганское учение.

Сын, без сомнения, единого существа с Отцом, но обладает им менее полно, чем Отец: Божественная сущность в Нём как бы ослаблена, уменьшена, потому что она сообщена. Сын есть Бог, но только как образ Отца: он ни ὁ θεός, ни αὐτόθεος, но просто θεός, δεύτερος θεός. Все Божественные свойства присущи Ему в иной форме, чем Отцу, и Сын по Божеству не есть то, что Отец: Он не αὐτοαγαθόν, ἁπλῶς ἀγαθός, ἀπαράλλακτως ἀγαθός, а только εἰκὼν ἀγαθότητος. Как особая Ипостась, которая в Боге имеет своё πρῶτον αἴτιον, Сын есть αἴτιατὸν.

Как полнота идей, как содержащий в Себе все формы, которые должны быть осуществлены, Сын не абсолютно простой, как Отец. Он – первая ступень перехода от единого ко многому, и существо Его, как носителя мировой идеи, находится во внутреннем отношении к миру. В Своей деятельности Он ύπερέτης Отца, исполняющий Его веления; но она простирается только на разумные существа (ἐπὶ μόνα τὰ λογικά). Словом, Он Бог, но ниже Отца: θεόν κατὰ τὸν τῶν ὃλων θεόν καὶ πατέρα. Даже к Нему не должно обращаться с молитвами в собственном и абсолютном смысле: к Нему обращаются, так как Он – Бог, но для того, чтобы Он, как первосвященник, принёс их к Отцу. Такое колебание Оригена между самым энергичным утверждением единосущие Сына с Отцом и указанными резкими ограничениями делается понятным, если обратить внимание на связь мыслей Оригена: с точки зрения человека Слово превознесено: и Бог и мы признаём Божественное, явившееся во Христе обнаружением Божества; но с точки зрения Бога Сын есть Им определённая, Ему подчинённая Ипостась.

Следуя правилу веры, Ориген рядом с Отцом и Сыном ставит Святого Духа: «Апостолы, – говорит он, – предали, что в отношении к чести и достоинству сопричастен Отцу и Сыну Святой Дух» (De princip. praed., 4). Об этом с полною ясностью проповедуется в Церквах, равно как и о том, что этот именно Дух вдохновлял каждого из святых – как Апостолов, так и пророков – что один и тот же, а не различный Дух был в древних и тех, кто был вдохновляем в Пришествие Христово (ibid.). Но данные Священного Писания и Предания не позволяли ясно усмотреть: рождён или не рождён Святой Дух, но или считать Его Сыном Бога или нет (ibid.).

Сам Ориген утверждает Божество Святого Духа и почитает Его третьей Ипостасью Божественной сущности и соответственно с этим говорит о Нём по аналогии с Сыном, хотя философски не выясняет внутренней необходимости и значения этой Ипостаси в Троице. Святой Дух произошёл чрез Сына и так относится к Сыну, как Сын относится к Отцу, то есть Он подчинён Сыну. «Однако, – говорит Ориген, – доселе мы не дошли в Священном Писании ни одного изречения, где Святой Дух назывался бы тварью» (De princip., 1,3.3).

Круг деятельности Святого Духа значительно ограниченнее деятельности Сына. Ориген говорит: «Сын меньше Отца, потому что Он Второй от Отца; Святой же Дух ниже Сына и пребывает в святых. При таком порядке могущество Отца больше могущества Сына и Святого Духа; могущество же Сына в свою очередь больше, чем могущество Святого Духа, и, последовательно, сила Святого Духа, больше силы прочих существ, называемых святыми». «Бог и Отец содержа всё, воздействует на каждое существо, сообщая каждому бытие от Своего собственного бытия, ибо Он есть сущий. Меньше Отца Сын, деятельность Которого простирается только на разумные существа, ибо – Он второй от Отца. Ещё меньше Святой Дух, воздействующий только на святых» (De princip., 1,3,5), тο есть на Церковь.

Деятельность Святого Духа состоит в том, чтобы существа, которые не святы по природе, чрез причастие Его делались святыми (De princip., 1,3,8). Если Сын есть Божия мудрость, то Дух – Его святость (In epist. ad Rom. 8:12); если Отец даёт всему бытие, Сын – разумность, то Дух – святость (De princip., 1,3,8).

Одной из характерных особенностей учения Оригена является его утверждение творения от вечности. К этому он пришёл путём таких соображений: «Как никто не может быть отцом, если нет сына, и никто не может быть господином без владения, без раба, так и Бога нельзя назвать всемогущим, если нет существ, над которыми Он проявил бы власть; и поэтому для Откровения Божественного всемогущества должно существовать всё.

Если же кто-нибудь подумает, что были когда-нибудь века или протяжения времени, или что-нибудь другое в том же роде, когда сотворённое ещё не было сотворено, то, без сомнения, он покажет этим, что в те века или протяжения времени Бог не был всемогущим, и сделался всемогущ только впоследствии, когда явились существа, над которыми он мог бы владычествовать; а это в свою очередь значило бы, что Бог испытал некоторое усовершенствование и от худшего состояния перешёл к лучшему, так как быть всемогущим для Него, без сомнения, лучше, чем не быть таким» (De princip., 1, 2, 10). Таким образом, вечность Божественного всемогущества, в связи с неизменяемостью Бога, кажется Оригену несовместимою с предположением такого времени, когда не существовало ничего, кроме Бога – объект актуального всемогущества должен реально, а не только идеально, существовать от вечности. Творение  – после Бога только в смысле причинном, но не временном.

Первозданным и, так сказать, совечным Богу является мир духов; но эти духи не всецело чистые, так как облечены в некоторого рода тела – эфирные и тонкие – вообще Ориген вне Святой Троицы не признаёт существования духов, абсолютно свободных от всякой материи и тела. Эти духи все сотворены с равными способностями и дарованиями, так как первоначальное общение их с Логосом исключает какое-либо различие. Все они одарены нравственною свободою, неотделимою от существования, с совершенно равною возможностью выбора между добром и злом. Но им поставлены были различные задачи, и соответственно с этим определялся ход их развития: они должны были сами сделаться виновниками своего состояния, и мера их свободного самоусовершенствования положила различие между ними. Не все они остались одинаково верными Богу. Произошло, таким образом, их падение, которое является собственно причиною действительного бытия универсума (Вселенной – Ред.).

Духовный мир, смотря по степени удаления от Бога, получил различную материальность. Высшие духи сделались Ангелами, Силами небесными с их чиноначальем, как степенями и функциями, соответствующими их заслугам, другие, облечённые в светящуюся материю, сделались солнцем, луной и звездами, иные ещё, охлаждённые вследствие удаления от Бога, сделались душами человеческими (ψυχή от ψύχω – охлаждать) – для их существования необходимы более грубые материальные тела, иные, наконец, решительно отпавшие от Бога, сделались демонами и получили неописуемо мерзкие тела, хотя и невидимые, но весьма тёмные. Следовательно, люди стоят между ангелами и демонами – те и другие стараются привлечь их к себе. Нравственная борьба, которую человек выдерживает в самом себе, затрудняется демонами и облегчается ангелами. По теории Оригена выходило, что мир духов вечен и бесконечен, между тем Церковное учение говорит о начале и конце мира. Примиряя получающееся отсюда противоречие, Ориген принимает вечный мировой процесс, в котором чувственные миры, преемственно сменяющие друг друга, составляют отдельные этапы.

Таким образом, мир вечен в совокупности всех миров, объединяемых тожеством составляющих их субстанций, но временный в единичности каждого из них. В этом вечном духовном процессе развития материальный мир не имеет существенного значения: он обязан своим возникновением только отпадению духов от Бога. Бог создал его из ничего для воспитания отпадших духов. Так Ориген разрешает вопрос о происхождении материального мира и зла в нём, вопрос, который занимал столь существенное место в гностических системах.

Материальный мир вызван к бытию нестроением в высшем конечном мере, отпадением духов от единства с Богом. Зло введено в мир свободною волею тварных существ. Нынешней мир есть суд, а мировая история делается мировым Судом. Смотря по тому, каким кто был в до мирном бытии, ему указывается место и условия рождения. Из этого понятно бесконечное разнообразие в мире – оно зависит от такого или иного употребления свободы. Но Бог показывает этим, как Свою праведность, так и Свою благость: каждому воздаётся по заслугам; на страдания в мире обрекаются существа согрешившие; их земная жизнь заслужена ими и является нравственною и физическою необходимостью; они страдают потому, что они сами лично согрешили, они только не помнят этого, но наказание ими совершенно заслужено.

Эти основные воззрения о происхождении мирового порядка естественно отразились на антропологии и Христологии Оригена. История человечества в великой мировой истории представляет только часть, и человек не занимает центрального положения в системе мироздания; но в его истории осуществляются те же начала Божественного спасения, что и в целом мировом процессе. В учении о человеке Ориген – трихотомист: главною составною частью человека является разумная душа, ниспавшая из высшего мира; посредством животной души она соединяется с телом. Таким составом человека обусловливается постоянная борьба в нём. Если человек побеждает в этой борьбе, то он достигает Богоподобия – образ Божий он неизгладимо носит в неразрушимом, разумном и потому бессмертном духе, охлаждённом до состояния душевного.

Из учения Оригена о происхождении мира и человека ясно вытекает, что все люди грешники, так как души их согрешили ещё в до мирном бытии; грех обосновывает собою всё земное существование человека. Поэтому греховно и дитя, если бы оно прожило даже всего один день. Но если греховная скверна всеобща, то должно вместе с тем констатировать как всеобщий факт, что человек следует своим дурным наклонностям и ежедневно допускает зло: πρὸς τὸ ἀμαρτάνειν πεφύκαμεν (Contra Celsum 3:66; 3:62; In epist. ad Rom. 1:1).

Под влиянием похоти, дурных примеров и демона грех вкореняется, умножается и всё захватывает в человеке. Страдания человека на земле служат не только наказанием за грехи, но и средством к Спасению. Посредником Спасения, Искупления является Слово-Христос, великий Царь мира, Который одних врачует, других просвещает, третьих поражает земными скорбями. Но, помимо постоянных откровений в истории человечества, Он чрезвычайным образом явился на земле человеком.

Его человеческая душа сотворена была от начала вместе с другими духами, и её судьба была решена в до-мирном бытии: между всеми сотворёнными конечными духами только душа Иисуса неотделимо и неразлучно пребывала в Слове Божьем и, всем существом воспринимая Его, сделалась одним духом с Ним. Соединившись с Богом Словом сначала по свободному избранию, душа Иисуса обратила это единение посредством продолжительного навыка в добре во вторую природу и вследствие непрерывного и пламенного единения со Словом Божиим пробрела неизменяемость и сделалась неспособною ко греху.

Чтобы спасти нас, Слово соединилось с душою и при посредстве души (De princip., 2:6.3) соединилось с телом, но с телом прекрасным и совершенным, так как каждая душа имеет тело, какое она заслужила и какое согласно с поставленной пред нею задачей; оно было чистое и святое и создано Богом.

Таким образом душа могла воспринять Слово, а тело могло воспринять душу – чрез это сделалось возможным, что родился θεάνθρωπος (deus-homo). Душа, которая входит в созданное в Деве Марии тело, приносит с собою и Слово Божие. Но если Сын Божий составляет содержание этой души, то, понятно, что она вместе с телом, с которым она стоит в тесной связи, по справедливости называется Сыном Божиим, силою Божьею, Христом и Божьею Премудростью, и, наоборот, Сын Божий называется Иисусом Христом, Сыном Человеческим и говорится, что Сын Божий умер, а имеющий прийти во славе Отца Своего со святыми Ангелами называется Сыном Человеческим (ibid.).

Таким образом, «Сын Божий, желая для спасения рода человеческого явиться людям и обращаться между людьми, воспринял не человеческое только тело, как думают некоторые, но и душу – по природе, конечно, подобную нашим душам, по расположению же и добродетели подобную Ему Самому – такую душу, которая могла бы неуклонно исполнять все желания и распоряжения Слова и Премудрости» (De princip., 4:31). Иисус родился от Девы; Его рождение было действительным. Он принял наши слабости, наши немощи: Иисус Христос есть и остаётся в Воплощении истинно человеком.

С другой стороны, Слово не изменилось, не потеряло ничего из того, чем Оно было (τῇ οὐσίᾳ μενών λόγος) (Contra Celsum 4:15). Отсюда следует, что во Христе две природы: Божественная и человеческая, что Он Бог и человек (In Ioh. 10:6.24), в Нём Божественная и человеческая ὑπόστασις (In Ioh. 32:16.192), причём каждая из природ сохраняет свою особенность. – «Во Христе иное дело природа Его Божества, потому что Он есть единородный Сын Божий, и иное дело человеческая природа, которую Он воспринял в последнее время согласно домостроительству» (De princip., 1:2.1).

Но слово Божие сделалось единым (ἐν) с душою и телом Иисуса (Contra Celsum 1:66). Усиливаясь определить точнее это единение, Ориген сравнивает его с соединением железа и огня в раскалённом железе. Между обеими природами не только κοινωνία, но ἕνωσις и ἀνάκρασις, так что тело и душа делаются причастными Божеству и обожествляются, εἰς θεὸν μεταβεβληκεναι (Contra Celsum 3:41; De princip., 2:5.6). Это соединение у Оригена мыслится как духовное, мистическое, и «обложение» не имеет физического характера.

В целом ряде мест Ориген говорит о сверхъестественных физических свойствах тела Иисуса: если Он родился так, как повествуется в Евангелии, то Его тело должно иметь в Себе больше Божественного, чем прочие тела. В особенности это относится к телу Иисуса Христа после Его Воскресения. Когда Иисус пострадал и умер, Его душа проповедовала во аде. Потом Он телесно воскрес.

После Воскресения Его тело обладало такими свойствами, в силу которых оно представляло нечто сродное между прежним чувственным составом и состоянием души, освобождённой от тела (Contra Celsum 2:62), поэтому оно было даже невидимо. Теперь начинается процесс обложения тела Иисуса: воскрес из мёртвых и обожествил воспринятую человеческую природу (In Matth., 33). Этот процесс прославляет и возвышает человеческую природу, которая чрез это делается едино со Словом; тело как будто совершенно исчезает и погружается в Божество: Tuno homotuit, nunch omo esse cessavit. Подобно Божеству и тело делается вездесущим: Сам Он (Иисус) находится везде и проникает всё и мы уже не должны представлять Его в том унижении, какое Он принял ради нас, то есть в той ограниченности, какую Он имел в нашем теле на Земле, находясь среди людей не должны думать, будто Он заключён в каком-нибудь одном месте (In Luc. hom. 19; In Jerem. hom. 15:6, In loh. 32:17; De princip., 2:11.6). Однако, эти выражения не исключают дальнейшего существования человечества во Христе: оно возвышается и прославляется, человек Иисус по Воскресении получает силу над небом и землёю, поскольку Он соединён с Божеством Слова. Он сделался едино с Сыном Божиим, хотя человеческий разум не в состоянии понять способа этого соединения (In epist. ad Rom. 1:6).

Дело Иисуса Христа на Земле Ориген рассматривает всесторонне и в своих комментариях он имел возможность осветить все его результаты. Иисус Христос – наш Законодатель, Моисей Нового Закона: Он явился, как учитель праведный, врач грешников, образец совершенства, подражание которому ведёт к причастию жизни Божественной. Но в особенности Он явился, как наш Искупитель и Жертва за наши грехи. В этом отношении интересен ответ Оригена на вопрос, кто получил выкуп за человечество.

Ориген рассматривает смерть Христа с точки зрения выкупа из власти дьявола и демонов, примирительной жертвы, принесённой Богу и очищения людей от грехов, заступления их у Отца. Через грех люди были преданы дьяволу, сделались его рабами, его собственностью. Чтобы искупить нас, Иисус Христос дал дьяволу Свою жизнь, Свою душу, как λύτρον. Дьявол пошёл на эту мену, но обманулся, так как не мог удержать чистой души Христа, и, однако, за выкуп должен был освободить человека (In Matth. 16:8). Так, человеческие души, даже находящиеся во аде сделались свободными от власти дьявола и его демонов.

Искупление Иисуса Христа универсально: не только все люди – до конца мира – находят в Нём своего Спасителя, но Его сила простирается за пределы нашей земли, на все разумные существа, каковы бы они не были, которые нуждаются в Искуплении (In loh. 1:40; In Matth. 16:8; De princip., 3:5,6; Contra Celsum 6:17).

От свободы человека зависит воспользоваться Искуплением, которое совершено Иисусом Христом. Ориген с большею энергией настаивает на существовании этой свободы и делает её ответственною даже за настоящее наше положение. Грех не подавил её; человек свободно или идёт к Богу, или погибает. Мы не можем совершить добрых дел без помощи Божией – благодать, напротив, необходимый принцип – но всё зависит от нас, как всё зависит от неё: Бог и человек вместе совершают спасение.

Эту свою мысль Ориген формулировал следующим образом: «с одной стороны, мы не должны думать, что находящееся в нашей воле может совершаться без помощи Божией, с другой же стороны мы не должны думать, что находящееся в руке Божией может совершаться без нашей деятельности, усердия и расположения. Желать и делать что-нибудь в нашей воле, но мы должны помнить, что сама возможность хотения или действия дана нам Богом» (De princip., 3:1.22).

Эсхатологическое учение Оригена вызвало больше всего соблазна и негодования против Александрийского богослова. Необходимо заметить, что этот отдел его системы дошёл до нас в крайне запутанном виде, вследствие исправлений, внесённых Руфином в сочинение «О началах». В существенных чертах это учение Оригена, по-видимому, можно представит так. Если в начале души существовали чисто в духовной форме, то цель всего мирового процесса должно видеть в восстановлении первоначального бытия. Мир, таким образом, делается сценой, на которой развивается драма духовного Искупления. Чрез миры, которые в вечной смене следуют один за другим, дана духам возможность возвратиться к чистой жизни, духовному Раю, в котором уничтожено зло. И этот мировой процесс так устроен Богом, что все отдельные акты его тесно связаны между собою, чтобы осуществить эту цель. Этот процесс совершается неопределённо продолжительное время. В итоге земной жизни человеческой души может получиться известное усовершенствование, исправление прежде усвоенного порока; но может получиться и более глубокое падение.

Для дальнейшего усовершенствования души снова посылаются в материальные тела. Так идут миры за мирами. После каждого мира достигается частичное усовершенствование, плоды которого иногда разрушаются последующими грехопадениями духов, так что новый мир становится необходимостью – в этом оправдание бесконечной смены миров. В частности, праведные, после своей смерти, облечённые в тонкую душевную телесность, идут в Рай – то есть место, которое находится где-то на Земле – и получают очищение в огненном Крещении. Все подвергаются этому Крещению, но не все одинаково страдают, и если бы нашёлся кто-нибудь такой, который не имел бы ничего для Искупления и был бы совершенным, то он прошёл бы его без страданий.

Так крещённые праведные восходят из сферы в сферу, всё более очищаясь и постигая все загадки, которые дал им земной мир, познавая Божественные тайны, пока не соединятся со Христом. И все человеческие души пойдут этим путём. Злые подвергнутся мучению огня. Но этот огонь не чувственный, зажжённый раньше кем-либо другим или прежде них существовавший.

У каждого есть собственный огонь, которым он наказывается; материй, пищей для этого огня служат грехи: душа собирает множество злых дел и обилие грехов; в надлежащее же время всё это собрание воспламеняется для наказания и возгорается для мук. Сама совесть будет преследовать и бить себя своими собственными рожнами и сама сделается своею обвинительницею и свидетельницею (De princip., 2:10,4). Но будут ли эти мучения вечными? Ориген учит об ἀποκατάστασις, о конечном восстановлении всех разумных тварей в единении с Богом. Без сомнения, не все будут пользоваться одною и тою же честью – в доме Отца обители различны – но все войдут туда. Бог наказывает только для того, чтобы исправить. Процесс исправления будет продолжительным, для некоторых – неизмеримо продолжительным; но и дьявол некогда раскается и очистится. Последний враг – смерть – будет истреблён, тело одухотворится, материальный мир преобразуется, и наступит великий момент, когда Сын покорится в лице воспитанного Им мира Покорившему всё Ему, да будет Бог всё во всём (1Кор 15:28). Таков вывод системы Оригена, проникнутой глубокой верой в конечное торжество добра.

Ориген неотразимо влиял на своих последователей направлением своего Богословия, и печать своего гения положил на то направление богословской мысли, которое известно под именем Александрийской Богословской школы. Он утвердил в ней отличительные черты своего Богословия: идеалистический отпечаток, преобладание умозрения и мистики, здесь всегда перевешивает момент неизречённого, сверхчувственного и таинственного – отсюда предпочтение Платоновской философии.

В изъяснении Священного Писания получил широкое применение аллегорически-мистический метод, уже у самого Оригена не чуждый крайностей, а у последователей его приведший к вредным увлечениям. Влияние великой личности Оригена распространило Александрийское влияние не только в Александрии, но, можно сказать, и на всём греческом Востоке; не остался свободным от него даже и Запад.

При этом Богослове Оригена подвергается общей участи систем мыслителей первого ранга: оно производило широкое и глубокое воздействие, но последователи его не могли вместить самого великого в нём – влечения к цельному религиозному мировоззрению; то, что в системе Оригена сочеталось в живом единстве, вырывалось из связи и рассматривалось в отдельности, как самостоятельное; усваивались отдельные положения, в новых комбинациях получавшие несвойственный смысл. Этим объясняется, что Ориген сделался пререкаемою личностью.

На его богословское учение ссылались люди противоположных догматических воззрений (святой Афанасий и Каппадокийцы находили у Оригена аргументы для ὁμοούσιος, а евсевиане – аргументы в пользу субординацизма), отвергали одни части его учения, удерживая другие, и совершенно искренне не постигали тех противоречий, в какие впадали, с точки зрения цельной системы Оригена.

Однако, открытое признание Оригеном источников и авторитетов Церковного вероучения, анти-еретическая полемика, несомненные заслуги для Церковной науки в области текстуальной критики, проповеди и назидательные произведения, сильное впечатление светлой личности, беззаветно и бескорыстно преданной исканию истины и не обнаруживающей и тени еретического упорства в своих особых суждениях, добродетельная жизнь – всё это парализовало значение приговоров Александрийских соборов ещё при жизни Оригена и открывало ему самому и его богословским воззрениям влияние на широкие Церковные круги. Но перевес в его Богословии философских элементов и сопровождавшие его материальные погрешности в Богословском учении вызвали естественную потребность «воцерковления» самого Оригена, почему уже до начала IV века в его систему внесены были существенно важные поправки.

Часть II. Североафриканские писатели

1. Тертуллиан

1.1. Сведения о жизни Тертуллиана

О жизни Тертуллиана сохранилось мало сведений. Исследователь должен основываться почти исключительно на его собственных произведениях, которые дают материал преимущественно для определения внутреннего развития этой замечательной личности; но для изображения внешних обстоятельств его жизни не достаёт ни фактов, ни дат. Особенно много неуверенности в хронологии, так как и в установке времени написания его произведений достигнуто очень мало прочных результатов. Неизвестно даже время рождения и смерти Тертуллиана. Блаженный Иероним утверждает, что он был особенно славен в царствование Септимия Севера и Каракаллы (De vir. ill., 53). Это указание согласуется с непрямым свидетельством самого Тертуллиана: почти все хронологические данные в его произведениях относятся ко времени этих двух Императоров. Так как Тертуллиан опубликовал большую часть своих произведений одно за другим около 200-го года, будучи тогда во всей силе и зрелости своего таланта, то обычно время рождения его полагают около 160-го года.

Тертуллиан (Quintus Septimius Florens Tertullianus) был сыном Римского офицера (Hier. De vir.ill., 53: «patre centurione proconsulari»), то есть, очевидно, начальника одного из отрядов третьего легиона, которые были в распоряжении проконсула Африки.

Произведения Тертуллиана показывают, что Карфаген был и родиной его и местом всей его жизни и деятельности. Только на короткое время он посетил Рим (De cultu femin. 1:7). Вообще, Африку он знал хорошо – и не только христианское общество и гонения на него, но и страну, ее города, памятники, нравы и так далее.

Он любит свою Родину, гордится ее прошлой славой и настоящим благоденствием; восхищается древним Карфагеном, охотно называет его героев и особенно героинь. В родном городе он получил широкое и основательное образование, о котором свидетельствуют его произведения (сравн. у Иеронима Ер. 70, ad Magnum).

Многочисленные цитаты и указания в них дают понять, что он читал и знал поэтов греческих и латинских, философов и историков; обладал он сведениями и в медицинских науках. Он как будто стремился сложить в своей памяти всю науку своего времени, чему много содействовало знание греческого языка. Но в особенности в Тертуллиане должно отметить широкую осведомлённость в юридических науках – он как бы проникнут юридическим духом – почему и ставят вопрос, не был ли он адвокатом. Евсевий называет Тертуллиана точным знатоком римских законов (Hist, ессl., 2:2.4), свободно владел греческим языком.

Сделавшись христианином, Тертуллиан всю свою деятельность и весь свой талант отдал на служение Церкви. Среди гражданских войн, последовавших за смертью Коммода, в Африке с новою силою поднялись гонения на христиан. В это именно время начинается христианская деятельность Тертуллиана.

Прежде всего он обращается против язычников: чрезвычайно смело он бросает в лицо магистрату Карфагена и обществу две обвинительные речи. Он требует пересмотреть дело христианства, оспаривает пункт за пунктом обвинения и клеветы, доказывает нелепость общего предубеждения против христиан, раскрывает противозаконность судопроизводства над ними.

Он переходит даже в наступление, обращает против язычников все их обвинения, высмеивает их мифы и противоречия в них, языческий культ. Возбуждённый борьбою и успехом, он нападает потом на других врагов Церкви – иудеев и еретиков, с которыми он боролся во всю свою жизнь.

Сделавшись пресвитером, он посвящает себя наставлению верных посредством речей и трактатов всякого рода, разражается против злоупотреблений, разрешает проблемы морали и дисциплины. Всех своих противников он преследует убийственной иронией.

Представляется удивительным и непонятным, что Тертуллиан, несмотря на такую энергичную деятельность по защите христианства против язычников, среди кровавых и систематических гонений, поражавших Африканскую Церковь, ни разу не был привлечён к суду: ни сам он, ни кто-либо из Церковных историков ничего не говорят об этом. Он не скрывался. В 197-м году, когда темницы Карфагена были переполнены христианами, и многие из верующих были казнены, Тертуллиан выбрал именно этот момент, чтобы опорочить всё, что было дорого для язычников, поглумиться над их богами и законами, осудить то, что все рассматривали как наибольшее доказательство политической благонадёжности, – жертву на алтарях Императоров. Он не был человеком, который способен был отказаться от авторства тех произведений, в которых не было пощады ни начальству, ни обществу.

От внешних врагов Церкви Тертуллиан обратился против нее самой, собственно против ее предстоятелей. Он упрекал их в сущности в том, что они были слишком рассудительны, остерегались во всём преувеличений, не толкали верующих на неуместные манифестации, не жертвовали всем для возвышенного идеала, приближали христианство к земле, чтобы лучше вкоренить его.

Тертуллиан принадлежал к разряду тех людей, которые в проведении овладевшей ими идеи не останавливаются перед крайними выводами. Привыкший говорить свободно по всем вопросам, он незаметно пришёл к оспариванию авторитета епископов и клира, к защите для каждого верующего права иметь своё мнение и с ним сообразовать своё поведение. Всё это принесло свои плоды при знакомстве Тертуллиана с монтанизмом, поставившим своей задачей борьбу с обмирщением Церкви. К концу II века монтанизм проник в Африку, вызвал споры в лоне Карфагенской Церкви и мало-помалу привёл к резкому разделению на две партии.

Тертуллиан увлечён был строгими нравственными требованиями монтанистов и увидел в них истинных преемников первенствующих христиан. Трудно объяснить переход его в монтанизм только его темпераментом; разрешение этого вопроса скорее заключается в том, что «новый закон» традиционного христианства казался Тертуллиану недостаточным в области морали, и что Параклит даёт дополнение к нему. «Правило веры» должно оставаться неподвижным и неизменным, а Параклит должен присоединить к нему, соответственно потребностям времени, новую дисциплину. По сообщению блаженного Иеронима (De vir. іll., 53), Тертуллиан примкнул к монтанизму, когда достиг средины своей жизни. В своих произведениях приверженцем нового учения он выступает с 207-го года (Adv. Marc. 1, 29).

Окончательно Тертуллиан отделился от Церкви не ранее 213-го года. Иероним говорит, что поводом к отделению послужила зависть и оскорбления Римского клира. Но в собственных произведениях Тертуллиана на это нет никаких указаний; между тем он едва ли умолчал бы, если бы это было так.   .

Беспокойный духом, неутомимый борец, неисправимый спорщик, Тертуллиан окончил разрывом со всем миром: он не нашёл успокоения и в монтанизме; по крайней мере, и в нём он основал свою секту или партию тертуллианистов, которая имела в Риме свою базилику – партия продолжала существование до дней Августина (De haeres. 86). Co времени отпадения в монтанизм Тертуллиан не переставал нападать на Кафолическую Церковь.

О последних годах жизни Тертуллиана источники не сообщают никаких сведений. Последние полемические произведения его написаны около 220-го года. С этого времени следы его теряются. Иероним весьма осторожно сообщает предание, что Тертуллиан дожил до весьма глубокой старости (De vir. ill., 53: fertur vixisse usque ad decrepitam aetatem).

I.2.  Литературная деятельность Тертуллиана

Тертуллиан был необычайно плодовитый писатель. Замечательная особенность его жизненного течения – что каждый шаг его вперёд, обозначал разрыв с прошлым – сказалась на Тертуллиане и как писателе. Обладая широким образованием и выдающимися знаниями в области истории, философии и юриспруденции, он по переходе в христианство стал с презрением относиться ко всякой эстетической культуре и особенно довольно часто и энергично выражал свою ненависть к светской науке. Однако, в своей литературной деятельности он использовал приобретенные познания для многосторонней литературной борьбы, какую он вёл в течение своей жизни.

Тертуллиана признают оригинальнейшим и индивидуальнейшим писателем доникейской эпохи, так как едва ли какой-либо другой писатель умел наложит на свои произведения столь неизгладимую печать своего «я». Его острый ум, глубокое, всегда возбуждённое чувство и живая фантазия придают его произведениям исключительный, им только свойственный характер. Их отличает поразительное богатство мыслей, и Викентий Лиринский не далёк от истины в своём суждении о Тертуллиане, что у него «quot paene verba tot sententiae sunt» (Commonit., 24).

Особенно замечательна его способность к сжатой и точной формулировке догматических и нравственных истин, и латинское богословие в этом отношении весьма многим обязано его гению.

Стиль сочинений Тертуллиана всецело отражает характер их автора. Если сферой его жизни была борьба – борьба с другими и борьба с самим собой, то и все сохранившиеся произведения его служат верным отражением этой борьбы: всюду он сильный противник, полный огненного красноречия, тяжеловесной логики, которая нередко как бы издевается над здравым смыслом, и язвительной сатиры; его деспотическая диалектика всегда ослепляет, хотя довольно часто не выдерживает прикосновения спокойной критики. Он нередко в своих выводах идёт гораздо дальше, чем сколько позволяют его доказательства. Своей иронией он больше огорчает и вызывает на противоречие, чем убеждает и примиряет. Он – враг всяких компромиссов. Выражения Тертуллиана кратки и энергичны.

К греко-римскому совершенству внешней формы он не имеет чутья и отвращается его: он пишет шероховато и не классически, часто темно и неудобопонятно. Он любит употреблять народные выражения и не останавливается пред образованием новых слов, восполняя, таким образом, латинский лексикон. Так как он первый писал о догматических предметах на латинском языке, то он должен был создавать для этого богословскую терминологию, и для западного христианства он является действительным творцом его языка.

Текст произведений Тертуллиана – за исключением Апологетика, сохранившегося в многочисленных и частью древних рукописях – засвидетельствован весьма неудовлетворительно. Целый ряд произведений (Ad nationes, Scorpiace, De testimonio animae, De spectaculis, De idololatria, De anima и De oratione) дошли до нас только в одном Codex Agobardinus (Parisiensis) IX века, а для текста De baptismo, De pudicitia и De ieiunio в настоящее время совсем нет рукописного удостоверения. Часто испорченный, а в Ad nationes и с пропусками, текст произведений Тертуллиана, в связи с особенной темнотою речи, представляет широкое поле для учёных догадок.

Хронология отдельных произведений Тертуллиана, написанных в период между 195-м и 218-м годами, не может быть установлена точно, так как для этого нет несомненных точек опоры. Можно только с уверенностью определить, какие из них написаны в Православно-кафолический или монтанистический периоды жизни автора.

Монтанистическими признаются те произведения, в которых находятся ссылки на Монтана и пророчиц Максимиллу и Прискиллу, затем чрезмерная строгость в Церковных постах, отвержение второго брака, как прелюбодеяния и разврата, ограничение власти Церкви отпускать грехи и утверждение, что смертные грехи – отступничество от веры, убийство и прелюбодеяние не могут быть прощены Церковью, наконец, наименование Православных психиками и другое.

Все произведения Тертуллиана могут быть разделены на три группы:

а) Апологетически-полемические, написанные в опровержение язычества и иудейства и в защиту христианства;

б) Догматико-полемические, написанные в опровержение ереси вообще и отдельных еретиков в частности;

в) Практически-аскетические, посвящённые разным вопросам христианской морали и Церковной дисциплины.

* *

а)   Апологетические произведения Тертуллиана

Между апологетическими произведениями самыми выдающимися являются:

1)   «Апологетик», который в большинстве рукописей имеет заглавие Apologeticum, а у блаженного Иеронима называется Apologeticus (Ер. 70, ad Magnum, 5). Он написан в 197-м году в Карфагене и обращён к «представителям Римской власти, председательствующим на открытом и высоком месте, почти на самой вершине государства», то есть к правителям римских провинций. Произведение написано по образцу греческих апологий и при пользовании апологией Минуция Феликса, но материал переработан самостоятельно и оригинально: Тертуллиан дал защите христианства юридически-политическую постановку. По намерению автора его Апология должна заменить собою открытую защиту истины, которая запрещена христианам. Апология разделяется на 50 глав.

Во Введении (1–6) Тертуллиан говорит, что христианская религия имеет только одно желание, чтобы не судили не зная; отношение же римского правительства к христианству основывается на незнании его и является издевательством над законами. Всем преступникам позволяют защиту, а христиан осуждают за одно только имя.

В то время, как другие граждане при сознании своей вины подвергаются наказаниям, христиане при отречении от того, что они на самом деле, уходят безнаказанными. Уже из этого ясно, что они невинны. В оправдание и извинение этой несправедливости могут ссылаться на законы, которые запрещают христианство; но законы составлены людьми, способными заблуждаться – дурные законы должны быть изменены, так как и во все времена люди изменяли и отменяли законы. Собственно апология распадается на две главные части.

В первой из них (7–27) Тертуллиан сначала кратко отклоняет обвинения христиан в тайных преступлениях (occulta facinora) – убиении детей, ядении их и кровосмешении при Богослужебных собраниях, указывая на то, что никто не застал христиан при совершении этих преступлений и что эти преступления противоестественны и всецело противоречат образу жизни и мысли христиан, их религиозному и нравственному учению.

Язычники сами совершают такие дела и приписывают их христианам (7–9). Более подробно он останавливается на обвинениях христиан в явных преступлениях и прежде всего в оскорблении государственной религии своим безбожием (crimen sacrilegii, laesae Romanae religionis, laesae divinitatis). Римские боги по своему происхождению и жизни – простые люди, а не боги, и из людей они не могли сделаться богами.

Сами Римляне показывают, что они не признают их богами: об этом свидетельствует зависимость богов от воли сената, небрежное обращение с их изображениями – употребление их для домашних надобностей, продажа с аукциона, языческая обрядность, плата за вход в храмы, изображение богов в поэтических и философских произведениях, в народных зрелищах, распутство в храмах, ограбление их.

Христиане же поклоняются единому истинному Богу. Они не почитают ни ослиной головы, ни Солнца, но Творца мира, бытие Которого непроизвольно удостоверяет даже душа язычника, ибо все говорят: велик Бог, благ Бог и что Бог даёт; душа свидетельствует о Нём, как о Судье, когда говорит: Бог видит, вручаю Богу, Бог воздаёт мне. «О, свидетельство души, по природе христианки!» (О testimonium animae naturaliter christianae), – восклицает Тертуллиан (17).

Познание об этом Боге Истинном дано в Священных Книгах, возвещено чрез пророков, учение которых не скрывается, так как при Птоломее Филадельфе священные книги иудеев переведены на греческий язык. Главнейший авторитет этим книгам сообщает их глубочайшая древность. Пророки предвозвестили Пришествие Христа, Сына Божия, Который есть Господь и Наставник христианского учения, просветитель и руководитель человеческого рода. Язычники же почитают демонов, деятельность которых направлена на погибель людей. Но сами демоны отрицают то, что они боги, и утверждают, что нет другого Бога, кроме единого, почитаемого христианами. Если нет на самом деле богов, то нет и религии, а если нет религии, то христиане не виновны в оскорблении религии. Напрасно в доказательство существования и силы богов ссылаются на процветание царства – этим Рим обязан войнам, завоеваниям городов и победам; ведь и те, царства которых подпали власти Рима, были не без религий, когда теряли царства.

Во второй части (28–45) Тертуллиан опровергает обвинение в оскорблении ещё более священного величия – Императорского Величества (crimen laesae majestatis). Он доказывает, что христиане – не враги императора и государства и исполняют по отношению к ним свои обязанности. Если они не приносят жертв гению кесаря, то они поступают разумно. Они не называют Императора богом, но они молятся за него Богу вечному, Богу живому, благоволения Которого и сами Императоры желают. Своим повиновением они воздают ему должное почитание, как первому владыке после Бога. Вместе с этим Тертуллиан разоблачает ложь и лицемерие почитания Императора язычниками, которые делают это по страху и по тому же мотиву скорее нарушают клятву всеми богами, чем одним императором (28–35). Христиане и не общественные враги. Они доказывают свою верность даже при самых жестоких и несправедливых притеснениях, которым подвергают их. Никто не слышал, чтобы христиане, которых считают толпой заговорщиков, мстили за это. Если бы они хотели выступить открыто, то у них не было бы недостатка в числе и силе, так как существуя со вчерашнего дня, они наполнили собою все места: города, острова, крепости, муниципии, места собраний, лагери, трибы, дворцы, сенат, форум; а если бы они решили удалиться из Империи, то произошла бы остановка в государственных делах, и у них осталось бы более врагов, чем граждан. Но христиане этого не делают. Их нельзя считать политической фракцией, потому что они совершенно чуждаются политической жизни. Их собрания состоят из людей добрых, благочестивых, целомудренных. Они помогают бедным и обнаруживают такую любовь друг к другу, что сами язычники говорят (хотя и с укоризной): смотри, как они любят друг друга, как они готовы друга за друга даже умереть.

Несправедливо считают христиан виновниками общественных бедствий, обрушивающихся на царство. Эти бедствия навлекают сами язычники, так как они презирают Бога и почитают статуи. Христиан обвиняют в том, что они бесполезны для торговых дел – но христиане живут в мире, покупают всё для своих потребностей, занимаются хозяйством, торгуют, работают для общего пользования. На бесполезность христиан не без основания могут жаловаться только содержатели публичных домов, сводники, прелюбодеи, убийцы и так далее.

Между христианами нет преступников – у них целомудрие и строгость нравов. В заключении (46–50) Тертуллиан, указывая на несправедливость преследования христиан, выдвигает абсолютную возвышенность христианства, как откровенной религии, над всякой человеческой философией; христиане превосходят философов в самопожертвовании и твёрдости. «Ваша несправедливость, – говорит Тертуллиан, – доказывает нашу невиновность... Но никакая изысканная жестокость ваша не приносит вам успеха: она скорее располагает к нашей секте. Чем более вы истребляете нас, тем более мы умножаемся: кровь христиан есть семя».

Эта превосходная апология, вероятно, в начале III века была переведена на греческий язык; перевод известен был Евсевію (Hist, ессl., 2:2,5 sq.; 2:5,4; 3:20; 3:33,3; 5:5.6 sq.), но скоро потом был утрачен.

2) Вторая апология – «Две книги к народам» (Ad nationes libri duo) написана прежде «Апологетика», вероятно, в том же 197-м году, незадолго пред окончательной обработкой его, и неоднократно указывает на него.

По своему содержанию и по характеру доказательств, особенно в Первой книге, эта апология имеет сильное сходство с «Апологетиком», только изложена популярнее и в более резком тоне; кроме того, вся постановка разрешения вопросов не юридическая, а риторически-философская.

В первой книге (20 глав) – апологетического характера автор защищает христиан от обвинений в нравственных преступлениях и в не почитании богов, представляя здесь собственно параллельную рецензию к первым 16-ти и последним главам Апологетика, с уклонениями в некоторых точках зрения и в подробностях, а также в стиле и образе выражений. Также и в этом произведении Тертуллиан доказывает, что приписываемые христианам преступления совершаются самими язычниками.

Во Второй – полемической книге (17-я глава) автор резко нападает на язычество, доказывая ничтожность языческой веры в богов и бессодержательность представлений о богах философов и поэтов. Главным источником для этой книги Тертуллиану служили «Libri rerum divinarum» Теренция Варрона, следуя которому он различает физические, мифические и национальные Божества.

3) «О свидетельстве души» (De testimonio animae) краткий (6 глав), но содержательный, написанный с большим воодушевлением трактат, который является раскрытием высказанной в «Апологетике» (17) мысли, что простая, не испорченная, не тронутая мирской культурой человеческая душа даёт свидетельство в пользу христианства, потому что душа по природе христианка.

Так как свидетельства языческих философов, поэтов и других наставников языческой науки и мудрости не привели к принятию христианской религии, то Тертуллиан призывает нового свидетеля, который известнее всякой литературы, действеннее всякого учения, распространённее всякой книги – душу человека, простую, грубую, необразованную, невежественную, и обращается к ее внутреннейшему богосознанию.

Она свидетельствует о бытии единого Бога, когда с полной свободой восклицает: «что Бог даст, если Богу угодно, Бог благословит тебя, Бог видит всё, вручаю Богу, Бог воздаёт, Бог будет Судьёю между нами». Она свидетельствует о бытии демонов, когда называет имя сатаны, при всяком омерзении, при всяком презрении, при всяком проклятии. Душа свидетельствует и о собственном бессмертии своим страхом пред смертью и Судом и разными выражениями, именно: он ушёл, мир праху его и тому подобное. Эти свидетельства души чем истиннее – тем проще, чем проще – тем общее, чем общее – тем естественнее, чем естественнее – тем божественнее. Что удивительного, если душа, произошедши от Бога, знает Того, от Кого произошла? Она, не смотря на казни своего противника, помнит и о своём Творце, и об Его благости и заповеди, и о своём конце, и о самом враге своём. Поэтому, к ее свидетельству нужно относиться с доверием.

4) «К Скапуле» (Ad Scapulam) – небольшое (5 глав) Послание написано осенью (после 14-го Августа) 212-го года. Скапула был проконсулом Африканской провинции и жил в Карфагене, он преследовал христиан с крайнею жестокостью. К нему Тертуллиан и обращается с своей апологией, доказывая, что христиане почитают единого Бога, а по человеческому праву и естественной власти каждый может почитать то, что он хочет, и понятию религии противоречит принуждать религию: «nec religionis est cogere religionem». Он кратко отвергает обвинения христиан в преступлениях, говорит, что они не враги Императора, но почитают его и молятся за него. Тертуллиан напоминает Скапуле, что гонителей христиан постигало Божественное наказание и указывает на трагический конец некоторых из них, а также на недавние грозные знамения гнева Божия, которые должны служить Скапуле предостережением. Он представляет Скапуле пример других наместников, которые не применяли таких изыскательных мучений. В заключении он бесстрашно говорит проконсулу: «Ваша жестокость – ваша слава... Эта секта (христиан) не уничтожится. Ты должен знать, что тогда она более увеличивается, когда, по-видимому, истребляется. Ибо во всяком, кто видит такое терпение, возбуждается недоумение, и всякий воспламеняется желанием узнать, в чём тут дело, и когда познавет истину, то и сам тотчас последует за нею».

5) «Против иудеев» (Adversus Iudaeos) в 14-ти главах. Поводом к написанию этого произведения, как показывает начало его, послужил диспут между христианином и иудейским прозелитом. Оно направлено против притязаний «избранного народа» и доказывает, что благодать Божия, которой Израиль лишился по собственной вине, перешла к язычникам.

Моисеев закон имел только временное значение, и теперь Ветхий Завет, древний закон воздаяния, древнее обрезание, уступили место новому, закону любви. Мессианские пророчества и прообразы исполнились на Иисусе из Назарета.

Во второй части (9–13-я главы), где раскрывается учение о Лице Иисуса Христа на основании Ветхозаветных пророчеств, даны собственно извлечения, сделанные неизвестным из Третьей книги «Против Маркиона» (13, 18, 20, 23); однако, в ней есть и такие места, которых нет в произведении против Маркиона, но которые по языку и стилю могут быть признаны принадлежащими Тертуллиану. Поэтому предполагают, что Тертуллиан не окончил сочинения против иудеев, и последние главы имеют авторство позднейшего происхождения. Что касается первых глав (1–8), то принадлежность их Тертуллиану удостоверяется как цитатой у Иеронима (Comm. in Dan. ad 9:24 sgg.), так и внутренними особенностями, характерными для Тертуллиана. Написано это произведение в домонтанистический период жизни автора и, может быть, очень рано.

б)   Догматико-полемические сочинения

1)   Между догматико-полемическими произведениями Тертуллиана древнейшим, самым значительным и выдающимся по оригинальности в построении доказательств является книга «Об отводе еретиков» (De praescriptione haereticorum) в 44-х главах. Она написана в период, когда Тертуллиан принадлежит ещё к Православной Церкви, и, во всяком случае, раньше сочинений, написанных им специально против отдельных еретиков, так как в конце этого произведения он заявляет: «теперь общее наше рассуждение против всех ересей закончено... Впоследствии, если дозволит нам милость Божия, мы будем отвечать некоторым еретикам и специально» (44). Поэтому полагают, что оно написано до 207-го года или даже около 200-го года.

Употреблённый в заглавии термин «praescriptio» взят из Римского права, где он обозначал формальное возражение ответчика в гражданском процессе против истца, в силу которого судья, если он признавал заявление основательным и законным, отказывал в иске без разбора дела по существу.

К основательным и законным возражениям Римское право относило обман, насилие, давность. Этим заглавием Тертуллиан показывает, что он намерен бороться с еретиками (разумеются гностики) оружием, заимствованным у юриспруденции, и с юридической точки зрения возражать против их новшеств, их притязаний на обладание священными книгами и откровенной истинной, чтобы этим путём отклонить разбор по существу тех обвинений, какие выставляются еретиками против Православной Церкви.

В длинном Введении (1–14) Тертуллиан даёт разъяснения о происхождении и сущности ереси. Не должно удивляться ни тому, что есть ереси, ибо предсказано было, что они будут, ни тому, что они ниспровергают веру некоторых, ибо они для того и существуют, чтобы вера, имея испытание, имела и доказательство; и напрасно соблазняются тем, что ереси имеют столь великую силу. Должно было быть ересям, чтобы открывались достойные похвалы люди, как такие, которые устояли во время мучений, так и такие, которые не уклонялись в ереси.

Ереси получили своё начало от философии. Охраняя нас от них, Апостол заповедует остерегаться философии. Что общего между Афинами и Иерусалимом, Академией и Церковью, еретиком и христианином? Нам нет нужды в любознательности после Христа Иисуса, нет нужды и в исследовании после Евангелия.

Еретики ссылаются на слова Господа: ищите и обрящете (Мф. 7:7; Лк. 11:9). Но это имеет значение только для тех, кто не обладает истиной: искание единого и истинного учения не может быть беспредельным – должно искать его, пока не найдешь, и должно веровать в него, когда найдёшь, и затем ничего более не должно делать, как только хранить то, во что ты уверовал. Ты ищешь для того, чтобы найти, а находишь для того, чтобы уверовать – верою ты прекратил искание и нахождение. Менее всего должно искать истины у еретиков: они ещё ищут истины, следовательно, не имеют ее; а так как ещё не имеют, то ещё не уверовали; а так как ещё не уверовали, то они и не христиане. Свободное исследование находит свой предел в правиле веры (regula fidei), ничего не знать более по сравнению с правилом веры, значит знать всё.

В главах 15–19 Тертуллиан устанавливает тему спора с еретиками. Они выставляют в своё оправдание Писание и этим действительно твёрдых утомляют, слабых уловляют и возбуждают в них сомнения. Но их необходимо лишить этой могущественнейшей позиции, их не должно допускать к рассуждению о Писании, но должно решить, кому принадлежит владение Писанием, чтобы к нему не был допущен тот, кому оно никаким образом не принадлежит. Состязание с еретиками в Священном Писании не принесёт никакой пользы: они не принимают некоторых книг Священного Писания, а те, которые принимают, искажают своими вставками и выпусками сообразно с своим учением; если принимают их, то принимают не в целом виде, и это ещё искажают. Поэтому для решения вопроса необходимо применить другие методы и тему формулировать так: кому принадлежит самая вера, достоянием которой является Священное Писание? От кого, чрез кого, когда и кем сообщено христианское учение? Ибо очевидно, где истинное учение и истинная христианская вера, там и истинное Писание и истинное толкование и всё истинно христианское Предание.

Первый отвод против еретиков – praescriptio veritatis, или доказательство того, что только Кафолическая Церковь обладает истиной, потому что она сохраняет преданное Христом и Апостолами учение (20–29). Только основанные Апостолами Церкви и происходящие от таковых сохраняют истинно Апостольское Предание: все они считаются Апостольскими как потомки Апостольских Церквей; хотя Церквей много, однако Та Апостольская, первоначальная, от которой все они происходят, одна – все они в этом отношении первоначальные и Апостольские, так как все они составляют одну. Всякое учение, которое согласно с теми Апостольскими Церквами, матерями и родоначальницами веры, должно считать истинным, так как оно, без сомнения, содержит то, что Церкви получили от Апостолов, Апостолы от Христа, Христос от Бога.

Напротив, должно считаться ложным всякое учение, которое противоречит истинному учению Церквей и Апостолов Христа и Бога. Что изложенное в «Правиле веры» учение содержит Апостольское Предание, это доказывается общением с Апостольскими Церквами и отсутствием различия в учении. «Это есть свидетельство истины».

Возражения гностиков, что Апостолы не знали всей полноты проповеди или не всем сообщили всё содержание веры, или, наконец, что Церкви по Своей вине приняли не так, как они проповедовали, Тертуллиан отвергает как противные разуму и истории: Христос Своё учение, и именно всё Своё учение сообщил Апостолам, а Апостолы передали это учение основанным ими Церквам. Нет тайного Апостольского учения, как ложно утверждают гностики. Но если допустить, что все Церкви заблуждались, то вероятно ли, чтобы столько великих Церквей заблуждались в одной и той же вере? Ложное учение Церквей должно было бы иметь различные результаты. Но то, что у большого числа людей находится одно и то же учение есть не заблуждение, а Предание. Если бы учение ереси было истинным, то оказалось бы, что до появления ее проповедовалось ложное Евангелие. Но каким образом ереси появились раньше истинного учения? Это приводит Тертуллиана к исследованию вопроса о времени появления еретиков, или ко второму отводу – praescriptio principalitatem veritatis (31–36), то есть, что Кафолическое учение древнее ереси.

Относительно каждой ереси можно точно установить время ее позднейшего происхождения, так как известны основатели каждой. Притча о сеятеле учит, что доброе семя посеяно Богом прежде, чем дозволено было дьяволу посеять худое семя плевел. Но если какие-либо ереси осмелятся отнести себя ко временам Апостольским, то им можно сказать: укажите основателей своих церквей, раскройте последовательный ряд своих епископов, идущий преемственно от кого-либо из Апостолов или мужей Апостольских. Апостольские Церкви, как Смирнская, Римская и другие, так доказывают своё происхождение.

Учение Кафолической Церкви появилось не позднее, напротив, оно раньше всех учений, и это есть свидетельство истины, повсюду имеющей первенство. Оно нигде не опровергается Апостолами – напротив, защищается ими, и это есть показатель законного владения. В удостоверение этого Тертуллиан приглашает обойти Апостольские Церкви – там доселе стоят на своих местах самые кафедры Апостолов, там читаются подлинные их Послания, слышится, так сказать, их голос и видятся их образы. К кому ближе Ахаия, тот имеет Коринф; кто не далеко от Македонии, тот имеет Филиппы; кто может отправиться в Азию, там – Ефес, а у кого по соседству Италия, тот имеет Рим, откуда приходит авторитет учения и в Карфаген.

Из этого вытекает третий отвод – praescriptio proprietatis (37–40): если всё так, как доказывал Тертуллиан, то истина присуждается Православным, так как они хранят то Правило веры, которое Церковь получила от Апостолов, Апостолы от Христа, Христос – от Бога; а в таком случае основательно то положение, что еретикам нельзя дозволять апелляции к Священному Писанию, так как без Писания доказано, что они не имеют отношения к Писанию: если они еретики, то не могут быть христианами, так как они не от Христа получили то учение, которому последовали по своему выбору, почему и получили имя еретиков. Как не христиане, они не получают никакого права собственности на христианские Писания.

Церковь в праве спросит их: кто вы? когда и откуда вы пришли? что вы делаете в моём владении, когда вы не мои? Владение принадлежит Церкви, Она владела издавна, владела прежде, имеет верную передаточную грамоту от тех самых, кому принадлежало имение. Она – наследница Апостолов; она владеет так, как они определили в своём завещании, как вручили вере. Еретиков они лишили наследства и отвергли, как чужих, как врагов; учение еретиков уклоняется от Апостольского. А где различие в учении, там искажение Писаний и их толкований. Но всякая порча – позднейшего происхождения. Одни из еретиков извращают Писание рукою, то есть портят текст в рукописях, а другие извращают его смысл толкованием. Но Кафолическая Церковь обладает полным и неповреждённым Писанием и изъясняет его правильно. Первовиновник еретических заблуждений – дьявол, которому принадлежит роль извращать истину, который подражает даже Божественным таинствам в мистериях идолов.

В завершение Тертуллиан выдвигает ещё одно возражение против еретиков – их образ жизни: в их поведении нет устойчивости, в религиозной жизни нет дисциплины, им не достаёт миссионерской ревности, страха Божия. Имея различные учения, они соединяются только в общей борьбе с истиной. Ереси уклоняются во многих пунктах даже от своих основателей; очень многие не имеют даже церквей, без матери, без отечества. без веры, блуждают они, как изгнанники, с своею пустотой. Но кто не остаётся верным единству, тот подлежит Божественному Суду. Вывод тот, что на основании достоверных, законных и необходимых возражений еретикам должно отказать в праве ссылаться на Священное Писание.

В изданиях помещаются ещё дальнейшие (45–53) главы этого произведения – о ересях от Досифея и Симона Волхва до Праксея; но они несомненно принадлежат другому автору, который списал сочинение Ипполита: «Синтагма против всех ересей».

Произведение Тертуллиана «De praescriptione haereticorum», написанное хорошо обработанным языком, по выдержанному в общем плану с последовательным развитием темы, имеет важное значение по своей классической защите принципа предания и авторитета: положения, высказанные святым Иринеем, он в этом сочинении развил и научно-юридически обосновал.

2)   В конце трактата «Об отводе еретиков» Тертуллиан обещает написать специально против отдельных еретиков. Между этими произведениями особенно выделяется опровержение наиболее серьёзного противника кафолического христианства – Маркиона. Тертуллиан много лет потратил на обработку направленного против него сочинения и опубликовал его только в Третьей – окончательной – редакции в виде пяти книг против Маркиона (Adversus Marcionem).

Первая книга этого третьего издания написана в 15-м году Септимия Севера, то есть в 207–208-м годах; остальные четыре отделены от неё известными промежутками, которые точно не могут быть определены, но едва ли они простирались на много лет.

Маркион распространял свои заблуждения в Риме и в своей книге «Антитезы» доказывал, что между Богом Ветхого и Нового Завета – непримиримое противоречие. Суровый Творец мира – иной Бог, чем благой Бог, который открылся в лице Иисуса Христа и принял призрачное тело, чтобы упразднить Закон, а не исполнить. Тертуллиан подвергает противоречия «Антитез» остроумной критике.

В первой книге автор излагает учение о единстве Бога и Его свойствах, доказывая, что благого Бога, Который не был бы вместе с тем и Творцом Мира, не существует.

Во второй книге раскрывается учение о том, что Творец Мира и есть единый истинный Бог, обладающий всеми свойствами, какими маркиониты наделяют своего благого Бога, а также об образе Божием в человеке, о происхождении греха, который имеет основание в злоупотреблении человеческой свободой, и о человеческом образе Христа. Третья книга ставит своей целью доказать тождество явившегося на земле Христа и предсказанного в Ветхом Завете.

За этим опровержением маркионовского Богословия и Христологии в четвёртой и пятой книгах следует устранение мнимых противоречий, которые Маркион хотел найти между Законом и Евангелием, и критика маркионовского Новозаветного канона: Маркион для согласования с своим учением принимал только Евангелие Луки и десять Посланий Апостола Павла. Пять книг против Маркиона являются самым обширным и весьма удачным полемическим произведением Тертуллиана и вообще лучшим из написанного против гностицизма: он с большою основательностью, учёностью и красноречием разъясняет все вопросы, которые затронуты были сложной системой Маркиона.

3) «Против Гермогена» (Adversus Hermogenem) написано в скором времени после сочинения «De praescriptione haerticorum» (начало 1-й главы) и направлено против живописца и философа Гермогена, который распространял в Карфагене своё дуалистическое учение и утверждал, что мир сотворён из вечной, не созданной и не происшедшей материи.

Своё учение он старался утвердить на авторитете Священного Писания. Тертуллиан в первом отделе (1–18) развивает философские и религиозные основания против положений Гермогена; затем (19–34) доказывает недостаточность выставляемых им аргументов Священного Писания и, наконец (35–45), стремится привести утверждения еретика ad absurdum.

В противоположность ему Тертуллиан доказывает творение Мира из ничего. В этом произведении Тертуллиан, может быть, воспользовался сочинением Феофила Антиохийского против Гермогена.

4) «Против валентиниан» (Adversus valentinianos) написано после произведения «Против Гермогена», как видно из 16-й главы его, и ясно обнаруживает приверженность Тертуллиана к монтанизму; оно направлено против гностической секты Валентина, основывается на сообщениях Иринея («Против Ересей» 1) и представляет собственно не опровержение валентингановской системы, а гадкое высмеивание ее учения об эонах и гордости приверженцев Валентина, причём автор нигде не обнаруживает стремления углубится в ход мыслей противников. Неизвестно, написал ли Тертуллиан, как предполагал (36), научную критику системы Валентина – о таком произведении известий не сохранилось.

5) «Средство против ужаления скорпионов» (Scorpiace или adversus gnosticos scorpiacum) – небольшое произведение (в 15-ти главах), направленное против скорпионов Церкви, то есть гностиков, которые хотят отравить своим ядом верующих, утверждая, что во время гонений можно не только убегать, но даже и внешне отрекаться от веры, если только внутренне остаются верующими.

На основании Ветхого и Нового Завета Тертуллиан энергично доказывает, что твёрдость в исповедании веры – обязанность христиан и что мученичество имеет нравственную ценность и значение. – Сочинение обнародовано после Второй книги против Маркиона (5). Предполагаемое им положение дел отвечает времени гонения при Скапуле, почему составление его можно отнести к 213-му году.

6) «О плоти Христа» (De carne Christi) написано против докетизма гностиков (Маркиона, Апеллеса, Валентина, Александра), которые признавали невозможным истинное и действительное Воплощение небесного Христа. Тертуллиан основательно опровергает это заблуждение (1–16) к затем доказывает (17–24) на основании Священного Писания (всех глав 25), что Христос действительно имел человеческое тело и родился от Девы Марии без участия мужа.

Для опровержения еретиков Тертуллиан пользуется своим излюбленным способом доказательства – отводом: Маркион ни пророк и Апостол, ни Апостольский ученик и христианин, иначе он должен был бы: принять Церковное предание о вочеловечении Христа; вместо этого он спорит против истины. Без восприятия плоти Христос истинно не спас бы нас. Вообще в этом произведении Тертуллиан глубоко захватывает учение о Воплощении и с большим одушевлением защищает его, так что по этому вопросу трактат Тертуллиана «О плоти Христа» имеет важное догматическое значение.

7) «О воскресении плоти» (De resurrectione carnis) – обширное произведение (63 главы) посвящено вопросу, которым занимались апологеты (Иустин, Татиан, Афинагор, Феофил) и Ириней, и направлено против гностиков. С своей точки зрения они отрицали как Воскресение Христа, так и воскресение плоти вообще.

Тертуллиан приводит доказательства в защиту этой важной истины прежде всего, подобно Афинагору, из соображений разума (главы 3–17: тело – образ Божий, орган души, участвует с нею в благодати и спасении, вместе с нею должно получить награду и наказание); затем (18–51) подробно изъявляет относящиеся к этому вопросу места из Священного Писания Ветхого и Нового Заветов; наконец, изображает свойства воскресшего тела и особенно настойчиво оттеняет субстанциальное тожество имеющего воскреснуть тела с нынешним, земным.

8) «Против Праксея» (Adversus Praxean) – написано между 208–218-м годами, то есть уже после перехода в монтанизм – в 31-й главе защищает троичность лиц в Боге против патрипассианского монархианства Праксея. Во Введении Тертуллиан даёт некоторые сведения о личности Праксея: он был исповедник из Фригии и противник монтанистов – особенно он действовал против них в Риме при епископе Викторе. Праксей развивал учение о воплощении и страдании Отца и свою ересь распространял в конце II века в Риме и Карфагене.

Но Тертуллиан опровергает такую фазу патрипассианского монархианства, в какой оно было, вероятно, при Каллисте, то есть после 217-го года. Трактат Тертуллиана против Праксея можно считать последним из его антиеретических произведений – он составлен во всяком случае долгое время спустя после разрыва его с Церковью (глава 2-я).

Патрипассианству Тертуллиан ставит в вину, что Праксей делал в Риме два дела сатаны: изгонял пророчество (боролся против монтанизма) и вводил ересь, обращал в бегство Параклита и распинал Отца (Paracletum fugavit et Patrem crucifixit). Против еретического заблуждения Тертуллиан раскрывает Кафолическое учение о Троице – субстанциальное единство и троичность лиц в Боге, для чего приводит доказательство из Священного Писания и из разума.

Однако, при защите учения о различии лиц Отца и Сына Тертуллиан не избежал некоторой доли субординацизма, хотя в некоторых триадологических выражениях и оборотах приближается к вероопределению Никейского собора.

9) «О Крещении» («De baptismo») – произведение, написанное в период между 198-м и 206-м годами, после перехода автора в монтанизм и вызвано теми сомнениями, какие возбудила в Карфагене некая Квинтилла, принадлежавшая к секте Гаия, которая оспаривала необходимость и благодатные действия Крещения особенно на том основании, что омовение водою представляется совершенно незначительным актом. Тертуллиан возражает, что у Бога акты в способе совершения просты и однако могущественны в своих действиях (2). Потом говорит, что вода в Ветхозаветных и Новозаветных установлениях имеет символически-типическое значение очищения, и употреблению ее подражают даже в языческих мистериях (3–5).

Далее говорит о сущности, необходимости, способе совершения, действиях Крещения и соединённого с ним помазания (6–8) о Крещении Иоанна (10–11), о Крещении кровью, как замене водного Крещения – оба они – водное и кровавое Крещение произошли из раны прободенного ребра Христова – о Крещении детей, о крещении еретиков, которое он считает не имеющим значения, о праздничных временах Крещения и о приготовлении к нему (17–20) – Произведение написано Тертуллианом до отпадения в монтанизм. Как первый специальный трактат о Крещении, оно важно и поучительно в догматическом и практическом отношении.

10) «О душе» – «De anima» (58-м глав) – исследование о сущности души, ее свойствах и силах (4–22), о происхождении души (23–35), о развитии души, в особенности об отношении ее ко злу (36–49), о судьбе души после смерти. Во Введении (1–4) Тертуллиан говорит о философских теориях относительно души и утверждает, что только христианство может ответить на все вопросы о ней.

Произведение направлено не только против идеалистических и материалистических философов и против гностиков, находившихся под влиянием первых, но даже преимущественно против медиков и естествоиспытателей, которые часто упоминаются. При опровержении их Тертуллиан пользовался в качестве источника четырёхтомным произведением греческого учёного врача Сорана, старшего современника Галена – из него он делает извлечения.

Тертуллиан различает естественные и сверхъестественные силы души; способность познания и воли принадлежит к естественной сущности души, и нравственное различие должно выводить из свободной воли. Он приписывает душе известную телесность, под которую он разумеет corpus в стоическом понимании, то есть реальность и субстанциальность ее: она есть субстанция в определённой форме бытия – он опасается, что она будет ничто, если не будет определённою сущностью (corpus): nihil enim, si non corpus (7).

По вопросу o происхождении души Тертуллиан проповедует традуцианизм, грубейшую форму генерационизма. Душа и тело возникают вместе – душа чрез жизненную теплоту, которая исходит от душ родителей, оживляющего начала тел (27). При зачатии возникают обе субстанции и тотчас начинается соединение обоих, и вместе с тем жизнь ребёнка, тогда как разделение их есть смерть. Доказательства для этого Тертуллиан пытается привести из Священного Писания, философии и истории творения. Этим происхождением объясняется переход первородного греха, как наследственного греха на потомков. Наследственным грехом естественные силы человека ослаблены, но не разрушены. Тертуллиан опровергает пифагорейское учение о переселении душ и Платоновское воззрение о предсуществовании душ. В заключительном эсхатологическом отделе раскрывается учение о состоянии души во время смерти и после нее, именно о пребывании душ в преисподней (infernus).

Написано это произведение в монтанистический период. Оно принадлежит к выдающимся трактатам Тертуллиана и отличается знанием дела и хорошей разработкой темы.

в)   Нравственно-практические произведения Тертуллиана

Направление деятельности Тертуллиана было преимущественно практическое, значительная часть которых посвящена вопросам христианской морали и Церковной дисциплины. В них обнаруживается, с одной стороны, высокий взгляд автора на характер христианской жизни, а, с другой – чрезвычайный ригоризм, с каким он судит о мнимой слабости церковной покаянной дисциплины. Одни из произведений этого рода написаны в домонтанистический период, другие – в монтанистический, что ясно выражается в их содержании. К первым относятся:

1)   «К мученикам» – Ad martyres (6 глав) – небольшое произведение, написанное в 197-м году, около времени Апологетика – имеет целью утешить и ободрить христиан, заключённых во время гонения в темницу за исповедание веры. Автор увещевает их переносить страдания с терпением и твёрдостью. Мученическая смерть освободит их из темницы этого мира и введёт их в обитель радости. Подобно солдатам христиане должны бороться смелее – после короткой борьбы они получают неувядаемые Небесные Венцы. Если тело слабо, то дух должен быть сильным, чтобы устоять в борьбе за высшие блага, которых придерживались язычники ради тщетной славы.

2) «О молитве» – De oratione (29 глав) – содержит в первой части (1–8) краткое объяснение молитвы Господней, о которой автор говорит, что в ней – всё содержание учения Господня: она – сокращение всего Евангелия. Потом (9–29) излагает подробные наставления о требованиях и способе совершения истинной молитвы: о настроении сердца и собранности духа, о внешних действиях – воздаянии рук, покровении девушек, о лобзании мира, преклонении колен, днях стояния, стоянии во время молитвы в воскресение, о трёх временах молитвы в течении дня.

В конце он с большим воодушевлением говорит о значении молитвы: молитва – ограждение веры и щит против врагов. Все ангелы, всякая тварь молятся. Стада скота и звери лесные преклоняют колена, выходя из своих убежищ; птицы с наступлением утра направляют свой полёт к небу: вместо рук они простирают свои крылья в виде креста и щебечут что-то похожее на молитву. Сам Господь молился.

3) «О терпении» – De patientia (16 глав) – произведение особенно характерное для Тертуллиана, который, в силу своего горячего темперамента, всегда был пожираем пламенем нетерпения и, по собственному сознанию, не мог представить доброго примера. Но он поступает подобно больному, который непрестанно хвалит здоровье, не имея его, и хочет почерпать для себя некоторое утешение в том, что будет беседовать о таком добре, которого, к сожалению, в себе не имеет (1).

Терпение неразлучно с обязанностями к Богу. Философы прославляли его, как верховную добродетель, хотя они и не знали истинного терпения. Это – христианская добродетель: оно – подражание Богу, Который повелевает солнцу освещать добрых и злых и терпеливо переносит неблагодарность и преступления народов – подражание Божественному Искупителю, Который был воплощением Божественного терпения, проявившегося на земле между людьми, осязавшими его, так сказать, в лице Иисуса Христа. Нетерпение происходит от дьявола и в высшей степени гибельно. Христианское же терпение – истинное доказательство Божественной любви. Без терпения нет послушания, нет веры, нет добродетели. В качестве дальнейших образцов терпения Тертуллиан указывает на Исаию, Стефана и Иова.

4) «О покаянии» – De paenitentia (12 глав) – распадается на две части, из которых в первой (1–6) Тертуллиан говорит о покаянии вообще, его сущности и его необходимости особенно для оглашаемых, которые не должны думать, что можно продолжать грешить, так как в Крещении они получают отпущение грехов. Во второй части (7–12) он говорит о возможности и способах исповедания грехов, второго покаяния для получивших Крещение и впавших в тяжкие грехи (убийство, идолослужение плотские грехи).

Тертуллиан с большою неохотою начинает речь о действительности второго покаяния: он боится, чтобы, указывая путь раскаяния, не открыть пути ко греху; чтобы кто-нибудь не подумал, будто позволяется грешить; под тем предлогом, что можно после раскаяться, нельзя на милосердии и благости Божией основывать наглость и дерзость человека.

С другой стороны, он убеждает не отчаиваться, когда является нужда во втором покаянии: избегай нового падения, но не удаляйся от второго покаяния, берегись подвергнуться вновь опасности, но не отвращайся от вспомоществующей руки, хотящей спасти тебя в другой раз.

Тертуллиан сильно восстаёт против тех, которые из-за стыда откладывают покаяние и боятся искреннего исповедания грехов, а также против тех, которые не приступают к покаянию, боясь телесного изнурения небрежных и некрасивых одежд, лишения удовольствий, грубой власяницы, соблюдения поста. Необходимо думать об адском огне, который может быть потушен исповедью: мысль о великости казни сделает врачевство сносным.

5) «О зрелищах» – De spectaculis (30 глав). В этом произведении Тертуллиан отвечает на вопрос, можно ли христианам посещать языческие зрелища. Ответ даётся безусловно отрицательный, прежде всего потому, что происхождение зрелищ, их постановка, наименования, места, самый способ представления теснейшим образом связаны с идолопоклонством: а так как христиане отреклись от идолопоклонства, то им отнюдь не дозволяется присутствовать при таких делах, которые неразлучны с идолопоклонством (2–13).

Рассмотрение характера и содержания зрелищ приводит Тертуллиана к выводу, что они несовместимы с христианскою святостью, так как стоят в противоречии с требованием собранности духа, христианского целомудрия и стыдливости, убийственно действуют на христианскую чистоту и угрожают нравственности, возбуждая самые низкие страсти. Удовольствия христиан совершенно иные – чистые, духовные. В заключительной главе автор даёт яркое изображение величайшего зрелища. какое некогда увидит мир, зрелище второго Пришествия Господа или Страшного Суда.

6) «Об идолопоклонстве» – De idololatria (24 главы) – является как бы продолжением трактата «О зрелищах» и переносит высказанные здесь мысли на целую область искусства и общественной жизни.

Необходимо воздерживаться от всякой должности, занятия и ремесла. которые стоят в каком-либо отношении к идолопоклонству: приготовление идолов, продажа их, постройка храмов, украшение домов в дни языческих празднеств, занятие астрологией, магией, обучение языческой литературе, всякая должность в гражданской и военной службе – всё это непозволительно и греховно. В частной жизни также должно избегать всего, что стоит в каком-либо отношении к языческому культу. Если кто-либо отговаривается тем, что без какого-либо ремесла он не может жить, то это не извиняет его, так как нужно найти другое занятие: нельзя языком отрицать то, что строишь руками, исповедовать веру в единого Бога, делая многих богов. Таким образом, корабль веры развёртывает свои паруса и мчится, движимый Святым Духом, среди бесчисленных подводных камней и утёсов; вихрь идолопоклонства готов низринуть находящихся в нём: каждая волна его смертельна, каждая пропасть его низводит в ад.

7) «К жене» – Ad uxorem (в двух книгах). В первой книге Тертуллиан даёт своей жене совет, в случае его смерти, не вступать в второй брак, а вдовой проводить жизнь, угодную Богу. Второй брак если и не запрещён совершенно, то, однако, заслуживает порицания и стоит в противоречии с заповедью Божией и с идеей брака. При этом автор старается ослабить силу тех оснований, которые обычно приводятся в защиту второго брака.

Во второй книге Тертуллиан говорит, что во всяком случае недопустим брак с язычником, так как такого брака не освящает благодать, и он представляет серьёзные препятствия для необходимых религиозных упражнений и величайшие опасности для веры. Чтобы ещё более подкрепить свои увещания, автор в довершение одушевлённо изображает счастье брака христианских супругов: они как дети одного отца, как рабы одного Господа; нет меж ними никакого раздора или раскола ни в душе, ни в теле; они два в одной плоти, – где плоть едина, там и душа едина; они вместе молятся, вместе припадают на колена, вместе постятся, взаимно ободряют и руководят друг другу. Они равны в Церкви и в общении с Богом, равно делят бедность и обилие, ничего один от другого не имеют скрытого.

8) «Об украшении женщин» – De cultu feminarum, в двух книгах. Первая называется так только в codex Agobardinus, в других же списках имеет написание De habitu muliebri; она осталась незаконченною. Тертуллиан в самом резком тоне порицает страсть женщин к нарядам и украшениям. Женщине скорее приличен траур, чем украшения и роскошь в одежде, ибо жена (Ева) пала; на ней и ее поколении лежит проклятие; она Сына Божия возвела на крест. Женские украшения – демонское изобретение; они питают честолюбие и ведут к разврату. Служительницам Божиим более приличны простота и чистота (1–9).

Вторая книга (13 глав) написана в более спокойном и мягком тоне, но отношение к нарядам не менее строгое. Она составляет не продолжение первой, а новую обработку темы с заимствованием из первой некоторых мыслей. Здесь автор вооружается против искусственных средств красоты, перекрашивания волос, румян и тому подобного. Христианскую женщину должны украшать чистота чувств и доброе поведение, страх Божий и особенно целомудрие – они – страж храма Святого Духа в душе. Должно совершенно отказаться от всякой неги, ослабляющей строгую добродетель. «Я не знаю, – говорит Тертуллиан, – в состоянии ли руки, привыкшие к запястьям, поднять тяжесть оков; сомневаюсь, чтобы ноги, столь часто носившие шёлковые подвязки, могли перенести боли от вязания их· веревками; боюсь, чтобы голова, покрытая изумрудами и бриллиантами, не отступила постыдно от меча, который ежечасно угрожает нам».

В монтанистический период Тертуллианом написаны следующие произведения:

1) «Об увещании к целомудрию» – De exhortatione castitatis (13 глав) – написано к овдовевшему собрату. Тертуллиан напоминает ему, что потерей жены Бог даёт ему указание на путь безбрачной жизни Моногамия заключается в первоначальной идее брака. Если даже в Ветхом Завете иногда и терпима была полигамия, то в Новом Завете они решительно запрещена. Второй брак должен быть безусловно отвергнут он подобен разврату (9). В обоснование своего положения Тертуллиан между прочим указывает на то, что в Новом Завете все христиане – священники; но Апостольская заповедь устраняет от священства всех двубрачных – следовательно – ни священнику, ни мирянину нельзя вступать во второй брак. – В этом произведении уже в достаточной степени сказывается монтанистическое настроение Тертуллиана. Но ещё резче он выступает в трактате

2) «О единобрачии» – De monogamia (16 глав) – здесь в резком тоне автор отвергает второй брак на основании новых откровений и нападает на психиков (то есть Православных, в противоположность пневматикам, то есть монтанистам), которые, не принимая Духа, отвращаются от того, что от Духа. «Один брак признаём, как и одного Бога», – говорит Тертуллиан. – По настроению с ним стоит в тесной связи

3) «О посте против психиков» – De ieiunio adversus psychicos (17 глав). Монтанисты, называвшие себя пневматиками (homines spirituales), соблюдали, кроме Церковных постов ещё и другие и хотели, чтобы в среду и пятницу, в противоположность Православным – психикам (homines animales), прекращавшим пост в эти дни около полудня, пост продолжался до захода солнца. Тертуллиан упрекает кафоликов, придерживавшихся в постах известной меры, в прожорливости. В этом произведении ненависть Тертуллиана к Православной Церкви принимает почти болезненные формы. Из характера опровергаемых Тертуллианом упрёков против монтанистических постов заключают, что он имел пред собою направленное против монтанистов сочинение о постах.

4) «О стыдливости» – Dе pudicitia (22 главы) – стоит в резком противоречии с написанным в домонтанистический период трактатом «De paenitentia». Собственно о стыдливости и целомудрии автор говорит только во Введении. Основное же содержание произведения направлено против эдикта Римского епископа (может быть, Калликста, 217–222-й годы), которым установлено было смягчение покаянной дисциплины в отношении к тяжким грехам, совершённым после Крещения (отпадению от веры в идолослужение, убийству, прелюбодеянию, распутству) – для них допущена была возможность «второго покаяния». Тертуллиан горько жалуется на упадок всякой добродетели и добрых нравов, резко восстаёт против «психиков» и доказывает, что Церковь не имеет ни права, ни власти прощать тяжкие грехи, так как этим оскорбляется девственная Невеста Христова (1). Право прощения грехов принадлежит не Церкви епископов, а Церкви Духа, или вообще только Богу (3).

Главную часть произведения занимают доказательства этого положения из Священного Писания (6–20). Только Крещение кровью в мученичестве изглаживает грехи. Обращаясь к Римскому епископу, он иронически называет его pontifex scilicet maximus, quod est episcopus episcoporum, pastor bonus, benedictus papa и apostolicus и упрекает его, что он соперничает со Христом в прощении грехов.

5) «О бегстве во время гонения» – De fuga in persecutione (14 глав). Произведение написано по поводу гонения Скапулы в конце 212-го года и даёт решение вопроса, можно ли христианам, особенно духовным, спасаться от преследования бегством. Ответ совершенно отрицательный.

Так как против Тертуллиана было Священное Писание, Предание и пример великих епископов (Поликарпа), то и он должен был подыскать основания для своего строгого понимания. Наставлению Спасителя при преследовании бежать из города в город (Мф 10:23), Тертуллиан противопоставляет указание на Христа, как доброго Пастыря, и Его слова (Ин 10:11: «пастырь добрый душу свою полагает за овцы»), а также новые откровения у монтанистов.

6) «О венце воина» – De corona militis (15 глав) – написано по следующему поводу: солдат-христианин после победы над Парфянами при получении награды не захотел возложить на голову corona castrensis, а носил в руке, причём в объяснение своего поступка указал, что его религия (христианская) запрещает ему увенчивать голову. Он был заключён в тюрьму, как христианин. Некоторые из христиан не одобряли поступка солдата. Тертуллиан в августе или сентябре 211-го года написал названное сочинение, в котором одобряет образ действий воина и доказывает, что обычай увенчивать главу – языческого характера, должен быть поставлен на одну линию с идолослужением и противоречить христианским традициям. Венок на голове плохо согласуется с терновым венцом Христа. И вообще военная служба несовместима с христианством.

7) «О покровении дев» – De virginibus velandis (17 глав). В этом произведении Тертуллиан возвращается к теме, которой он касался уже в трактате «О молитве» (21–22), и раскрывает её весьма обстоятельно. Ссылками на Параклита, Священное Писание и Церковную дисциплину он доказывает, что в общественных собраниях и в храмах не только женщины, но и достигшие зрелости девы, в особенности посвящённые Богу, которые в храмах занимали отдельные места, должны носить покрывала. Этим он стал на защиту монтанистской практики.

В противоположность в других случаях выраженному воззрению он не хочет придавать значения praescriptio novitatis, в котором упрекали его противники, но защищает этот обычай указанием на его внутреннюю истинность.

Особое место в ряду произведений Тертуллиана занимает небольшой трактат «О плаще» – De pallio (6 глав), который не может быть отнесён ни к одному из названных трёх классов. Он написан по совершенно личным обстоятельствам самого Тертуллиана в 209–211-й годы.

По неизвестной причине Тертуллиан заменил Римскую тогу греческой философской мантией. Прежние знакомые ему Карфагеняне начали смеяться над этим переходом a toga ad pallium, от лошади к ослу. В своё оправдание Тертуллиан написал названное произведение, полное юмора и едкого сарказма. Автор обнаруживает удивительную способность сказать много, умело, с научным аппаратом о таком незначительном предмете. Тертуллиан указывает Карфагенянам, что тога – одежда Римлян, их победителей. Перемена одежды оправдывается историей и природой, которая часто меняет свою одежду. Тертуллиан не одобряет только противоестественной перемены одежд, например, переодевания в женское платье. Для него же плащ тем ценнее, что он скрывает под ним высшую, божественную мудрость.

I.3.  Утраченные произведения Тертуллиана

Перечисленными произведениями не исчерпывается всё написанное Тертуллианом – некоторые его творения не сохранились до нас. Прежде всего утрачено всё то, что было написано им на греческом языке, именно: изданные им в греческой обработке «De spectaculis», «De virginibus velandis» и «De baptismo haereticorum» («O недействительности крещения еретиков»), а также весьма вероятно на греческом языке написанное большое произведение «Περὶ ἐκστασεως» (De ecstasi), в шести книгах, для защиты экстатических речей монтанистских пророков; впоследствии, когда Тертуллиан познакомился с анти-монтанистическим произведением Аполлония, он прибавил ещё Седьмую книгу.

Утрачено также значительное число произведений, написанных на латинском языке. По собственным указаниям Тертуллиана им были обнародованы:

а) «De spe fidelium» – о христианской надежде на будущее в противоположность хилиастским иудейским воззрениям.

б) «De paradiso» – разрешение разных вопросов о Рае. В частности, здесь Тертуллиан утверждал, что все души, за исключением душ мучеников, до дня Господня будут пребывать в преисподней (De anima, 55);

в) «Adversus Apelleiacos» – направлено против учения последователей Апеллеса, что не Бог, а высший Ангел создал этот мир, но по сотворении его раскаялся (De carne Christi 8);

г) «De censu animae» – направлено против того положения Гермогена, что душа произошла из материи и совершенно не обладает свободой воли;

д) «De fato» – против учения философов о судьбе и об игре счастья (De anima, 20);

е) «De Aaron vestibus» – упомянут Иероним (Ep. 64,23) – о Богослужебных одеждах Ветхозаветного первосвященника;

ж) Иероним утверждает, что Тертуллиан ещё в юности занимался вопросом de anqustiis nuptiarum (ad amicum philosophum)», однако, в позднейших произведениях, посвящённых подобным предметам, он не упоминает о таком произведении;

з) «De circumcisione» и

и) «De mundis atque immundis animalibus» (о последних произведениях – ж, з, и – см. у Иеронима Ер. 22,22 и Adv. Іоvіn. 1,13);

к, л, м) в оглавлении cod. Agobardinus упомянуты ещё следующие произведения, которые должны были находиться в нём: «De came et anima», «De animae submissione», «De superstitione saeculi»; впрочем, не исключена возможность, что два последних произведения тождественны с «De testimonio animae» и «De idololatria».

I.4.  Неподлинные произведения, приписываемые Тертуллиану

1) В некоторых рукописях, как сказано было, в качестве приложения к «De praescriptione haereticorum» помещается трактат «Adversus omnes haereses», в котором обозреваются ереси от Досифея до Праксея. Трактат написан не Тертуллианом, а позднейшим автором, который воспользовался так называемой Синтагмой Ипполита.

Произведения:

2) «De trinitate» и

3) «De cibis Iudaicis», которые рано стали приписываться Тертуллиану, на самом деле принадлежат Новатиану.

4) Пять книг «Adversus Marcionem», написанные гекзаметром, плохим латинским языком, без всяких поэтических достоинств, происходят, вероятно, из второй половины IV века (из Африки или Рима).

5) Фрагмент «De execrandis gentium diis» – автор которого на примере Юпитера хочет показать, что язычники имеют самые превратные представления о Божестве – вследствие разности в стиле не может быть усвоен Тертуллиану. Время происхождения и автор этого сочинения неизвестны.

6) В различных рукописях Тертуллиану приписываются два стихотворения: «De Sodema» и «De Іопа» – поэтическая обработка 19-й главы кн. Бытія и книги пророка Ионы – они написаны в IV или даже, может быть, в VI веке.

7) Неизвестно происхождение и изданного Фабрицием под именем Тертуллиана стихотворения «De iudicio Domini».

I.5.  Богословие Тертуллиана

В литературной деятельности Тертуллиана господствовали практические интересы: его догматические произведения служат полемическим целям и даже в трактате «О душе» только практические основания привели к раскрытию психологических взглядов.

Он не был философом, и умозрение было чуждо ему. Христианское Откровение не рассматривается им ни как новый свет, который должен расширить интеллектуальные горизонты, ни как совокупность истин, которые требуют исследования.

Но его богатое и всестороннее образование и природные дарования позволили ему занять выдающееся положение и в философской области Тертуллиан находится под сильным влиянием стоической философии, которое обнаруживается особенно в его учении о Боге, в психологии и учении о познании.

Отношение Тертуллиана к философии не отличается последовательностью. Он не разделяет того взгляда, что только с помощью философии христианство может достигнуть совершенства. Напротив, он часто очень резко восстаёт против философии. «Что сходного, – говорит он, – между философом и христианином, учеником Греции и Неба, между домогающимся славы и жизни... между другом заблуждения и врагом его, между подделывателем истины и верным толкователем ее, между вором ее и стражем» (Ароl. 46). Даже то, что философы в познании истины заимствовали из Священного Писания, они исказили своими мнениями ради философских доктрин (Ароl. 47; сравн.: De anima 2). Философия произвела все ереси (De praescr. haeret. 7). Философы – патриархи еретиков (De anima 3). Философия – дело демонов (De anima 23).

Однако, Тертуллиан не мог отказаться от своего философского образования, почему он невольно признаёт за философией некоторое обладание истиной (De resur. carnis 1).

Философия согласна с христианством в основных истинах догматики и морали, и некоторые из ее представителей имели хотя смутное понятие о Логосе, об Ангелах и демонах и о некоторых других предметах христианской веры (Ароl. 21, 22, 48). «Сенека часто наш», говорит Тертуллиан (De anima 20). Основание этого находится в том, что разум от Бога и Бог всё устроил разумно, почему Он и хочет, чтобы ничего не рассматривали и ничего не старались понять без разума (De paenit 1). Человеческому духу доступно естественное познание их творения (Adv. Marc. 1:17–18). Поэтому разум и вера не стоят в противоречии друг с другом. Мысль «credo, ut intelligam» обычна у Тертуллиана.

Но познание их природы, конечно, несовершенно (De paenit 1). «Чтобы мы полнее и точнее познали как Самого Бога, так и Его веления и желания, Он даровал священные Книги для всех, которые хотят искать истинного Бога, Искомого найти, в Найденного уверовать, уверовавши служить» (Ароl. 18). Проповедь пророков древнее греческой мудрости и подтверждается исполнением предсказаний (Ароl. 19).

Священное Писание состоит из двоякого instrumentum – Ветхого и Нового Завета (Adv. Marc. 4:1; De praescr. haeret. 36). Имея своим источником Святого Духа, Священное Писание неложно и имеет безусловный авторитет (De carne Christi 3). Противоречие между Апостолами исключено (De pudic 19; De praescr. haeret. 24). Ветхий Завет Тертуллиан энергично защищает против Маркиона.

Относительно Нового Завета он стоит на той же точке зрения, что и Ириней. Против гностиков Тертуллиан чувствовал необходимость доказать, что Церковь – хранительница Апостольской истины. Эту истину Она почерпает, во-первых, из Священного Писания, весь состав которого – Апостольского происхождения. Писатели Евангелий – отчасти Апостолы, отчасти apostolici, авторитет которых утверждается на авторитете Апостолов (Adv. Marc. 4:5). Эти Писания принадлежат Церкви и только Она одна имеет право ссылаться на них в подтверждение Своего учения (De praescr. haeret.).

Во-вторых, источником Церковной истины служит Предание основанных Апостолами Церквей. Только Сын знает Отца; это знание Он получил от Отца и сообщил Апостолам, которые одни обладали Его учением. Апостолы в свою очередь сообщили его основанным ими Церквам.

Эти Церкви являются хранительницами христианской истины. Тот пребывает в истине, кто разделяет их веру; а кто не согласен с ними, тот заблуждается (De praescr. haeret. 21, 32, 36). Тертуллиан приглашает своих противников-еретиков посетить Апостольские Церкви, где ещё стоят на прежних местах кафедры Апостолов, где можно услышать чтение их подлинных Посланий. Для Ахаии такою Апостольской Церковью является Коринф, для Македонии – Филиппы или Фессалоники, для Азии – Ефес, для Италии – Римская Церковь, к Которой в нужных случаях прибегает и Африканская Церковь (De praescr. haeret. 36).

На основании идущего от Апостолов чрез основанные ими Церкви предания Тертуллиан отказывает еретикам в праве ссылаться на Священное Писание в пользу своего учения. Писания принадлежат Церкви, составляют Ея достояние, а не еретиков. Кратким выражением Предания является символ – regula fidei, lex fidei (De praescr. haeret. 13–14; De virg. velandis 1).

Это правило веры заключает всё существенно необходимое для христианина и не подлежит исследованию: символ должен оставаться неизменным; но вне символа Тертуллиан допускает исследование и богословские предположения там, где наблюдается темнота или неопределённость.

В Богословском учении Тертуллиана, с одной стороны, заметны элементы Богословия апологетов и, например, в учении о Логосе Тертуллиан является продолжателем их; с другой стороны, под влиянием борьбы с монархианством он вносит в учение о Троице такие дополнения и поправки, которые ставят его Богословскую систему значительно выше его предшественников.

Тертуллиан – строгий монотеист и сознательный тринитарий. Монотеизм он оттеняет не потому только, что к этому вынуждала борьба с монархианами – он коренится в самом существе его религиозных воззрений. «Если Бог не один, то Он вообще не существует» (Adv. Marc. 1:3). Существо Божие Тертуллиан описывает такими же предикатами, как и апологеты. Бог – Существо Самобытное, Вечное, Не рождённое, Неизменяемое, Неопределимое, Бессмертное; Он невидим и не может входить в непосредственные отношения к конечному миру.

Особенностью учения Тертуллиана о Боге является его понятие о Нём, как о своего рода телесной субстанции. «Кто станет отрицать, – говорит он, – что Бог есть тело, хотя Он и дух? Ибо дух есть тело своего рода (sui generis), имеющее свою форму» (Adv. Praxean 7). Тертуллиан, вместе с стоиками, вообще не допускал чисто-духовного бытия и деятельности, независимой от той или иной телесности. «Нет ничего бестелесного, кроме того, что не существует» (De carne Christi 2). Отсюда различие между душой и телом он полагает в несравненно большей утончённости тела души по сравнению с обыкновенным телом (De anima 7). Но Бог есть corpus, а не caro (Adv. Praxean 27).

Бог, самодовольный и всеблаженный, от века «был один, Сам Собою составляя и мир и пространство, и всё» (Adv. Praxean 5). Раскрывая учение о Троице в этом предвечном Божественном бытии, Тертуллиан говорит собственно только о Логосе. «Бог был один, – пишет Тертуллиан, – однако и тогда Он не был собственно один, ибо Он имел с Собою Свой разум, который Он имел в Себе Самом.

Бог – Существо Разумное, и Разум был в Нём прежде (всякого бытия); затем уже от Него (получило бытие) и всё. Этот разум есть Его самосознание. Греки называют его Логосом, каковой термин мы передаём понятием «слово»... Хотя Бог и не изглаголил ещё Своего Слова, однако, имел Его в Себе с самим разумом, и в самом разуме в молчании обдумывая и располагая то, что имел в скором времени высказать чрез Своё Слово» (Adv. Praxean 5).

Когда наступил момент творения, когда Бог восхотел «субстанции и виды» в Нём привести в реальность, Он извёл Слово, чтобы осуществить всё чрез того, чрез кого оно было обдумано и предопределено. Это было «совершенное рождение Слова» (Adv. Praxean 7). Оно приурочивается Тертуллианом к тому библейскому «факту, когда Бог сказал: да будет свет» – тогда Слово Его в подлинном смысле родилось от Него, стало Сыном единородным. Если Логос сначала был имманентной силой Божией, не имеющею личного бытия, то теперь Он становится индивидуальной сущностью, отличною от Отца. И Бог в этот именно момент делается Отцом. Бог не всегда был Отцом, так как Он не мог быть Отцом прежде, чем Слово стало Сыном; было время, когда не было Сына (Adv. Herrn. 3).

От Отца чрез Сына (a Patre per Filium) получил бытие и Дух Святой (Adv. Praxean 4); а так как Сын в качестве отдельного от Бога лица явился только пред сотворением Мира, то и исхождение Духа могло быть только после этого.

Для выяснения того внутреннего процесса во внутренней Божественной жизни, который привёл к образованию в едином Божестве трёх Лиц, Тертуллиан употребляет термин истечение», «эманация» (προβολή). Этот термин давал ему возможность доказывать, что Сын и Дух – не твари, явившиеся по воле Отца, и не отдельные самостоятельные существа, рядом и нёзависимо от него существующие.

Проистекая от Отца, как Его собственные порождения, как внутреннее развитие Его существа, они стоят в неразрывной с Ним связи, хотя и не сливаются с Ним: «мы называем Сына истекшим (prolatum) от Отца, но не отделённым, потому что Бог производит Своё Слово, как ствол – ветвь, источник – поток и солнце – луч». «То, что произошло от другого, уже поэтому самому не становится отделённым от того, от чего оно происходит. Но так как оно – второе, то существует два. Третий же – Святой Дух, от Отца и Сына истекающий, как третий плод от ветки, третья река, истекающая из потока и третье от Солнца отражение луча». «Ничто из них не отчуждается от того корня, от которого происходят их особенности. Итак, Троица, происходящая от Отца, ни мало не противоречит монархии» (Adv. Praxean 8). Стало быть, троичность не разрушает единства, не ниспровергает единоначалия –  она выражает полноту Божественного бытия, так сказать, организует его.

Но троичность в Божестве не есть следствие внутренней потребности самого Божеского существа, она является только первым актом в том великом процессе, который обнимает всю совокупность отношений Бога к миру и который обозначается термином οἰκονομία – домостроительство: «Мы должны верить, – говорит Тертуллиан, – в одного Бога, но также и в икономию Его, в Его Откровение вовне, осуществляющееся в Сыне и в Духе» (Adv. Praxean 2).

С этой точки зрения развитие тринитарного учения у Тертуллиана представляется в таком виде: Бог – unicus, но Он изводит из Себя Логоса, посылает Его в Деву и на Землю, потом Отец, или Отец и Сын, или Отец в Сыне посылают Духа.

Это – Божественная икономия, в силу которой Бог действует в такой постепенности. Его монархическое dominatio не ограничивается тем, что Он осуществляет его чрез обоих лиц, которые участвуют с Ним в единой сущности и чрез откровение которых Его существо глубже обнаруживается пред людьми. Этим пресуществование трёх Лиц не исключается, но Троица открывается людям только мало-помалу, так что могут постепенно различат три Лица численно.

Как же решает Тертуллиан вопрос о единосущий и Ипостасном различии Божественных Лиц? Тертуллиан решительно утверждает, что все три Лица – Бог: «et pater deus, et filius deus, et spiritus sanctus deus, et deus unusquisque» (Adv. Praxean 13). Отец, Сын и Святой Дух находятся в постоянном союзе и общении между Собою (idid., 2), неотделимы и неразлучны (ibid., 18). Поэтому связь (conne us) Отца в Сыне и Сына в Святом Духе производит трёх соединённых (cohaerentes), одного из другого, так что три составляют одно, а не одного (tres unum sunt, sec non unus. Adv. Praxean 25).

Это единство сущности находит своё основание в том, что обособление Логоса от Отца в отличную от Него Ипостась не разрушает субстанциального единства Отца с Сыном, потому что оно не простирается на внутреннюю природу, подобно тому, как отделение луча от Солнца, реки от источника не разрушает их единства и равенства по существу с Солнцем и источником.

Различие между лицами Святой Троицы Тертуллиан понимает не как разделение Их сущности или отсечение (separatio, diversitas, divisio), в результате которого получились бы самостоятельные существа, но как внутреннее различение, распределение (distributio, distinctio), причем, ни полнота целого, ни взаимная связь частей с ним не изменяется.

Они отличаются не существенными свойствами, но по степени, не по субстанции, а по форме (nec substantia, sed forma) не по власти, но по виду (nec potestate, sed specie: Adv. Praxean 2). Тертуллиан выработал для такого учения и точную формулу, которая осталась формулою латинской Церкви: «tres personae, una substantia».

По вопросу об Ипостасном различии Божественных Лиц Тертуллиан устанавливает, что как отдельные виды одного и того же рода Они имеют Свои особые признаки, отличающие Их друг от друга: Отец ни от Кого не происходит и не рождается (Adv. Praxean 19), Сын рождается и открывается людям (20), Дух исходит от Отца чрез Сына (4). Со времени обособления Божественных Лиц Ипостасное различие их проводится у Тертуллиана очень резко. Они суть иный, иный и иный (alius, alius, alius), но не иное (aliud), и счисляются, как Первое, Второе и Третье (9 и 13).

Несмотря, однако, на решительное утверждение единосущие, Тертуллиан не возвысился до учения о равенстве Божественных Лиц. Это ясно сказалось уже в его учении о рождении Логоса во времени. Та же последовательность обнаруживается в его субординацизме, который составляет существенную черту в учении Тертуллиана об Ипостасном отличии Логоса от Отца.

Сущность Логоса качественно совершенно тожественна с субстанцией Отца, но по своему происхождению является уже истечением из нее и по объёму меньше Отчей сущности. Отец есть вся субстанция (tota substantia) и полнота Божества, Сын – только некоторая доля (portio) этой субстанции и полноты (Adv. Praxean 9). Также и Дух Святой есть только свет, возженный от Света (Сына), как бы portio Сына (Ароl. 21).

Вместе с апологетами Тертуллиан высказывает положение о безусловной невидимости и бесстрастности Отца в противоположность видимости и способности к страданиям Логоса. «Отец невидим по причине полноты Своего величия, а Сын видим по причине мерности Его истечения» (Adv. Praxean 14). Это различие между невидимым и видимым Богом было и до вочеловечения Логоса; это различие обусловливается постоянным различием в Ипостасных свойствах Отца и Логоса. Последний, в противоположность Отцу, с самого начала Своего Ипостасного существования имел Свою отличную от Отца форму – тело и обладал способностью быть видимым именно как носитель отдельной от Отца телесной формы, как образ Божий, а не Сам Бог (Adv. Marc. 5:19). Поэтому Сын один может войти в соприкосновение с конечным (Adv. Маrс. 2:27).

По отношению к Святому Духу Тертуллиан ясно и точно утверждает Его Божество. Будучи монтанистом в то время, как писал трактат «Против Праксея» (Adv. Praxean), и убеждённый сторонник новых Откровений, Тертуллиан энергично провозглашал величие Параклита. В общем же учение о Святом Духе представляет собою естественное развитие тех же начал, какие установлены в учении о Логосе.

Святой Дух есть Бог с Отцом и Сыном (Adv. Praxean 2), единой сущности с Отцом (ibid., 3,4). Но к Нему Тертуллиан равным образом прилагает и субординацистскую зависимость не только от Отца, но и от Сына; он отводит Ему третье место в ряду Божественных Ипостасей и мыслит Его по количеству Божественной субстанции меньшим не только в сравнении с Отцом, но и с Сыном (ibid., 8).

Хотя основание Своего бытия Святой Дух имеет в Отце, как «всецелой Божественной субстанции», однако, Он получал его не непосредственно из Отца, но чрез Сына, как река течет не непосредственно из источника, но образуется из ручья (Adv. Praxean 4).

Собственно Ипостасное бытие Святой Дух получает лишь по Вознесении Христа на Небо, являясь продолжателем Его дела на Земле, Устроителем Его Церкви.

По Своём Вознесении Господь «излил полученный от Отца дар Святого Духа – третье имя Божества и третью степень величия», «Истолкователя Домостроительства», начало «нового пророчества» и «проводника всецелой истины» (Adv. Praxean 30).

В Своих отношениях к миру Логос является прежде всего творцом его – мир вручается Богом под Его особое попечение и управление. Но это творение не есть собственно Его дело: Он только осуществляет во сне те субстанции и виды, какие Бог обдумывал вместе с Ним ещё до сотворения Мира (Adv. Praxean 6).

Как ближайший посредник между Богом и миром, Логос принимал самое деятельное участие в домостроительстве человеческого спасения. Он действовал в праведных людях, являлся на Земле в видении, во сне, в зерцале, в гадании Аврааму, Иакову, Исаии, Иезекиилю и другим (Adv. Praxean 14); но эти ветхозаветные явления Логоса были только пирикровенными указаниями на будущее Новозаветное Откровение Его людям. По исполнении времён «Он послан был от Отца в Деву и из Нея родился Богом и человеком, наименованным Иисусом Христом, пострадал и погребён по Писаниям, воскрес и взошёл на Небо и сел одесную Отца и опять придёт судить живым и мёртвым, и Он послал от Своего Лица Духа Святого, Утешителя и Освятителя веры тех, которые исповедуют Отца и Сына и Святого Духа» (ibid., 2).

Таким образом, пресуществующий Логос ради спасения людей сделался Человеком, так как только как Человек Он мог действовать среди людей.

Он родился от Девы. Логос был Сын Божий и в человеческом отце Он не имел нужды – Ему необходимо было только принять человеческую плоть; эту плоть Он и воспринял от Девы. Следовательно, от Марии родился Бог. Во Христе было, таким образом, два естества – Божественный Дух и человеческая плоть.

Тело Иисуса Христа, по учению Тертуллиана, реально, рождено, как наше, и состоит из плоти и кости (De carne Christi 1:5,9). Отрицая эту реальность, вместе с тем отрицают Страдания и смерть Спасителя и обращают в иллюзию всё Домостроительства Искупления.

Сын Божий принял наше тело, потому что Он должен был спасти это тело (De carne Christi 16:14); он принял также нашу душу – духовную и разумную (ibid., 10:14). Он совершенный человек, участвующий в наших страданиях, в немощах нашей природы кроме греха (ibid., 5:9): Он новый человек, новый Адам (De resur. carnis 53). Но Он и Бог. Таким образом, во Христе одно Лицо из двух естеств. Но как понять и выразить соединение в Нём Божественного и человеческого? Тертуллиан первый резко поставил вопрос о том, как понимать вочеловечение – в смысле ли метаморфозы или принятия плоти. Он понимает в последнем смысле.

Превращение Бога в Человека – невозможная мысль, прежде всего потому, что Бог и Слово Божие неизменяемы, а затем и потому, что таким образом Божество Христа, равно как и Его Человечность были бы уничтожены и получились бы не два естества, а нечто третье – mixtura quaedam (Adv. Praxean 27).

Воспользовавшись терминологией стоической философии (μῖξις, κρᾶσις, σύγχυσις), Тертуллиан очень точно, приближаясь к определениям Халкидонского собора, формулирует ответ на поставленный вопрос: «Сын Божий соединил (miscens) в Себе Человека с Богом (Adv. Marc. 2:27); Человек, соединённый (miscens) с Богом (De carne Christi 15). В Нём видим мы двойное состояние, не слитное, но соединённое (non cofusum, sed cojunctum) в одном лице, Бога и Человека. И при этом сохраняются свойства той и другой субстанции, так что как дух (Божество) совершает в Нём Свои дела, то есть добродетели, чудеса и знамения, так и плоть (caro = человечность) исполняет свои страдания, чувствуя жажду и прочее, и, наконец, умирает».

«Две субстанции различно действуют по своему состоянию, и плоть никогда не бывает духом, ни дух – плотью» (Adv. Praxean 27). Таким образом, в Иисусе Христе одно лицо и две природы: una persona, duae substantiae). Поэтому нельзя говорить ни о превращении Божества в Человечность, ни о слиянии двух природ в своего рода третью субстанцию (ibid., 27). Естественно поэтому, что Тертуллиан видит в Иисусе Христе двоякий ряд явлений – Божественное и человеческое, духовное и плотское, бессмертное и смертное, силу и слабость (De carne Christi 5). Если говорят, что Христос умер, то это относится к Человеческому естеству: Бог не страдает, почему и Божество во Христе не может страдать вместе с плотью (De patientia 3; De carne Christi 5; Adv. Marc. 2:27).

Но, с другой стороны, Тертуллиан употребляет такие обороты: nasci se Deus patitur, passiones Dei, vere crucifixus est Deus vere mortuus. человек Иисус и на Небе сохранил естество и образ человеческой плоти: «там теперь сидит одесную Отца Иисус, человек, хотя и Бог, последний Адам, хотя первоначальное Слово, плоть и кровь, хотя более чистого качества, чем наша, однако, тот же и по субстанции, и по внешнему виду, как и при Своём Вознесении. Он, по словам Ангелов, таким же опять придёт, чтобы Его могли узнать те, которые изранили Его... Будьте спокойны, плоть и кровь: вы уже овладели и Небом и Царством Божиим во Христе» (De resur. carnis 51).

Тринитарное учение Тертуллиана своею простотою и закончённостью должно было производить и производило импонирующее впечатление. Тертуллиан говорил языком науки и удостоверял то, что было религиозным убеждением – единство Бога и троичность лиц, применив понятия Substantia и persona. Той же ясности и определённости он достиг и в Христологии – в последней он даже превзошёл своё тринитарное учение.

Переходя к общей характеристике учения Тертуллиана о Спасении человека, необходимо отметить, что в этом отношении обнаруживается характерное отличие его от Иринея. Последний рассматривает Спасение человека как внутренний процесс оздоровления его, который в последовательном развитии приводит к вечной жизни; Тертуллиан понимает благодать как Спасительное воспитание посредством закона, в силу которого человек научается делать добро и чрез это приобретает вечную жизнь, как награду. В этом отразилось влияние Римской юриспруденции, духом которой Тертуллиан был проникнут всецело, если даже он и не был адвокатом. Он вращается в категориях права и в христианстве видит прежде всего факт и закон.

Как факт, его должно установить и усвоить, как закон, истолковать и в особенности соблюсти. Поэтому с точки зрения Тертуллиана совершенно справедливо в установлении религиозных отношений применить принципы человеческого законодательства и внести в эту область ту точность и строгость, какие преобладают в определении наших гражданских обязанностей и прав.

И действительно, у Тертуллиана всё христианство подпадает под точку зрения закона. Иисус Христос проповедал «Новый Закон» (De praescr. haeret. 13). Евангелие – закон Христа (De monogamia 8) Христос тем именно расширил древний закон, что запретил не только греховные дела, но и пожелания (De paenit. 3). Поэтому грех – преступление закона делом или помышлением. Грех – вина пред Богом и подлежит наказанию (там же). Напротив, благо – то, что Бог повелел (De paenit 4). Страх пред Богом – начало Спасения.

Следствием страха является послушание, как подобие души с Богом, которое и раб должен иметь по отношению к своему господину (там же). Кто исполняет выраженную в законе волю Божию, тот делает Бога своим должником (De paenit 2).

Таким образом, вся религия здесь обращается в правовые отношения к Богу, и такое понимание ее, естественно, не оставляет места ни мистическому созерцанию, ни непосредственному и внутреннему опыту, излиянию сердца и преданности души Богу. Следствие этого неизбежно простирается на всю нравственную жизнь: в христианской жизни главная задача сводится к тому, чтобы исполнить закон или приобрести заслугу пред Богом; а по заслугам даётся Божественная награда.

Это учение Тертуллиана о значении заслуг, как выражение всего духа его нравственно-догматического учения, оказало сильное влияние на латинское богословие. По замечанию одного римо-католического учёного (J.Tixeron, Histoire de dogmes, I, p. 330), латинское богословие было бы совершенно иссушено, если бы другие влияния в IV и V веках, в особенности влияние Августина, не исправили тех крайностей, какие представляло Богословие Тертуллиана.

Но, с другой стороны, как было сказано, Тертуллиан имеет пред латинским богословием исключительную заслугу: латинский богословский язык – его творение не обращая внимания на правила латинского классического языка и постоянно нарушая его чистоту, он обогатил его новыми терминами, приспособил для выражения новых идей, сообщил ему богословскую точность и определённость и создал значительное число догматических формул. Латинское богословие обязано Тертуллиану и формами мысли и формами языка.

II.   Святой Киприан, епископ Карфагенский

II.1 Сведения о жизни святого Киприана

Тасций Цецилий Киприан – наиболее привлекательная личность в Западной Церкви III века. Главным источником для сведений о жизни его после обращения в христианство служит написанная вскоре после смерти близким к Киприану диаконом Понтием «Vita Caecillii Cypriani» (сравн.: Hier. De vir. ill., 68); его собственные произведения и, в особенности, обширная переписка дают возможность не только понять ход духовной жизни его, но в известной степени ознакомиться и с внешними обстоятельствами его епископского служения.

Собственное имя Киприана – Тасций; прозвание же Цецилий он принял в честь карфагенского епископа этого имени, которому он обязан был своим обращением в христианство.

Киприан родился в начале III века в Северной Африке; родным городом его, вероятно, был Карфаген – по крайней мере, с ранней юности он воспитывался в Карфагене. Он происходил из знатной и богатой языческой семьи и получил хорошее образование – он в достаточной степени был знаком с латинской и греческой литературой. Кипран избрал для себя поприще учителя риторики, и, как представитель своей науки в Карфагене, пользовался известностью и славою (Лактанций, Div. Instit. 5:1, 24).

Жизнь его до обращения, вероятно, отличалась по языческим понятиям нравственною чистотою, но после Крещения с возвышенной христианской точки зрения представлялась ему самому греховною и неугодною Богу. Ничто, по-видимому, не предвещало решительной перемены в убеждениях и жизни Киприана. Но сознание суетности язычества, стремление к определённости в религиозных воззрениях, чтение Библии и влияние жившего в его доме престарелого пресвитера Цецилиана или Цецилия привели блестящего ритора к христианству.

В 245-м или 246-м году он принял Крещение. Непосредственно после своего обращения и, может быть, даже до Крещения Киприан большую часть своего имущества роздал бедным и безраздельно отдался изучению истин Христианства и осуществлению Христианских добродетелей. Для очищения своего ума он отказался от чтения классических произведений греческих и римских.

В скором времени после Крещения он был посвящён во дьякона, а в 247-м году удостоен и пресвитерского сана. После смерти епископа Доната, Киприан в конце 248-го или в начале 249-го года был избран во епископа карфагенского и вместе с тем сделался митрополитом Проконсульской Африки и вообще всей латинской Африки. Киприан из скромности отклонял выбор, но народ окружил его дом и вынудил у него согласие. Однако, среди старших пресвитеров оказалось несколько недовольных возвышением на Карфагенскую епископскую кафедру недавно крещённого.

Но народ не обманулся в своём выборе: благочестие и мягкость, смирение и самопожертвование в новом епископе гармонично сочетались с силой и твёрдостью в проведении Церковной дисциплины, административным гением, и всё это проникнуто было горячей любовью к Церкви.

С возвышением на епископскую кафедру для Киприана началась жизнь, полная неустанной борьбы и плодотворной деятельности. Прежде всего часть пресвитеров, недовольных избранием Киприана, объединилась в оппозиционную партию, которая очень затрудняла ему прохождение епископского служения, противодействовала его распоряжениям и не останавливалась ни перед чем, чтобы оклеветать епископа в городе и в широких кругах Церкви и подкопаться под его доброе имя.

Киприан относился к противникам с мудрою предупредительностью, называл пресвитеров compresbyteri и никаких распоряжений не делал без предварительного совета с ними; однако, скоро он вынужден был применить меры строгости к противодействующим элементам и со всей энергией защищать авторитет своего сана.

Особенно усердно Киприан занялся восстановлением сильно упавшей Церковной дисциплины и не останавливался пред строгими мероприятиями даже против пресвитеров и посвятивших себя Богу девственниц. Это ещё более увеличило число его врагов.

В конце 249-го года неожиданно разразилось гонение Декия, которое показало, насколько за время продолжительного мира ослабел дух христиан, что выразилось в многочисленных отпадениях от веры. Жизни Киприана также угрожала опасность: языческий народ неоднократно с неистовством оглашал цирк и амфитеатр криком: Сурr. ad leones (Сурr. Ер. 20, 1). Киприан спасся бегством. Имущество его было конфисковано. Это удаление дало врагам его новое оружие, чтобы обвинить в трусости и неверности епископа, который предъявляет к пастве высокие требования, а сам лишает её в тяжёлых обстоятельствах своей помощи и постыдно её оставляет.

Позаботились также и о том, чтобы известие о бегстве Киприана было распространено возможно шире и в особенности, чтобы оно дошло и до Рима и при том в самом неблагоприятном освещении.

Римская кафедра в то время была вакантна, но клир написал Киприану Послание, в котором не прямо, но довольно ясно осуждал его поведение. Киприан защищал себя в особом Послании к клиру, а потом и к епископу Корнелию излагал побуждения, которые заставили его бежать и ссылается между прочим на бывшее ему видение и Божественное повеление. Однако, неблагоприятные для Киприана толки по этому поводу не прекращались до самой мученической кончины его.

Можно думать, что Киприан скрывался в окрестностях Карфагена, хотя место убежища его оставалось в тайне до возвращения его. Во всяком случае Киприан не переставал зорко следить за состоянием своей паствы и управлять ею. Верный диакон передавал письма, а два епископа, посланные им, обследовали положение Церковных дел.

Гонение на христиан особенно усилилось, когда в Апреле 250-го года в Карфаген прибыл новый проконсул, который, чтобы снискать благоволение Правительства, неистовствовал при исполнении его распоряжений. Применены были не только заключения в темницу и изгнания, но и многочисленные казни. Многие умирали уже под пытками при допросе, другие увенчивались мученичеством в публичных казнях, многие же мужественным исповеданием христианства приобрели почётное наименование исповедников.

Но в очень многих случаях оказались печальные последствия усыпления христианского чувства и расшатанности при первом допросе, другие не выдерживали пыток. Затем, с тою же лёгкостью, с какою отреклись от христианства, добивались обратного принятия в Церковное общение без выполнения требований покаянной дисциплины; при этом в сильной степени злоупотребляли древним обычаем, который предоставлял исповедникам право заступничества за падших, пренебрегали требованиями Киприана и преданного ему клира относительного публичного покаяния.

Некоторые несерьёзные и высокомерные исповедники выступили против епископских распоряжений: они принимали в церковное общение не только отдельных, поимённо названных христиан, но целые дома и семейства, и в Церковь проникли сотни отпавших единственно на основании такого рода ходатайства исповедников. Наконец, пред смертью исповедники переносили право заступничества на других, в пользу всех; кто только будет искать возвращения в Церковь; выдавали даже разрешительные и общительные грамоты (libelli pacis).

Такого рода права присваивали себе исповедники иногда сомнительного достоинства. Всё это сильно подрывало Церковную дисциплину и авторитет епископов и клира. Киприан решительно восстал против такого бесчинства и требовал от падших действительного раскаяния и прохождения установленного дисциплиной покаянного искуса, а исповедников со всею осторожностью поучал и предостерегал, внушая ограничить пользование своими правами.

Свои взгляды по этому вопросу Киприан раскрыл в трактате «О падших». Он не хочет всех падших совершенно исключить из Церкви; однако, обратный приём должно отложить до более спокойного времени и только в случае смертной опасности падших немедленно давать им общение мира.

Но смятение в Карфагене не прекращалось. Исповедники одним росчерком пера разрешали падшим Церковное общение, презирая епископский авторитет, и в заносчивой форме уведомляли об этом Киприана. Одновременно с этим противники Киприана обвиняли своего епископа и в Риме. Киприан очень удачно защищался пред Римским клиром в двух письмах, и Римский клир и исповедники согласились с более строгим взглядом Киприана на отношение к падшим.

Но в Карфагене он не мог совершенно преодолеть противодействия: будучи строгим защитником единства Церкви, он должен был пережить почти одновременно два разделения в Церкви, из которых одно – раскол Фелициссима – началось в его собственной области. Душой этого раскола был пресвитер Новат, орудием которого был дьякон Фелициссим.

Когда в конце 250-го года епископы Калдоний и Геркулан, по поручению Киприана, предприняли посещение Церквей, чтобы оказать помощь бедным из присланных Киприаном денег и пополнить клир достойными и благородными мужами, то против этих распоряжений поднял громкий протест Фелициссим, которого Новат, в отсутствии Киприана, собственною властью посвятил во дьякона. Киприан отлучил его от Церкви. Тогда пять пресвитеров, и между ними Новат, стали на его сторону. Они восстали против строгой, как им казалось, практики Киприана по отношению к падшим и требовали для всех их слишком большой снисходительности. Киприан, после 15-месячнаго отсутствия, после Пасхи 251-го года возвратился в Карфаген и созвал собор, чтобы подвергнуть на нём обсуждению вопрос о падших и расколе Фелициссима.

Этот собор постановил, что libellatici могут быть приняты в Церковь после искреннего раскаяния, а те, которые принимали участие в языческих жертвах – только в случае смертной опасности. Падшие клирики должны быть лишены сана. Ещё мягче, под влиянием Римской Церкви, высказался следующий Карфагенский собор 252-го года.

Филициссим был осуждён и отлучён уже собором 251-го года. Его приверженцы приобрели нового члена в лице отлучённого епископа Привата Ламбетского и вся партия избрала своего епископа для Карфагена в лице Фортуната. Но Киприану пришлось отражать противников и с другой стороны, когда в Риме выступил Новатиан и потребовал от Церкви, чтобы Она ни при каких обстоятельствах не давала разрешения падшим. Новатианская партия избрала для Римской Церкви своего епископа в лице Новатиана, и для Карфагена – в лице Максима. Таким образом, Максим выступил за ригоризм по отношению к падшим, а Фортунат – за устранение всяких дисциплинарных требований по отношению к ним. Практика Киприана занимала средину между обеими крайностями.

На стороне Новатиана в Риме оказался и Новат. Горячий противник Кипріана в Карфагене, этот, как кажется, вообще склонный к оппозиции человек, по-видимому, сделался главной движущей силой и в Римском расколе; трудно сказать, произошла ли в нём радикальная перемена в мыслях, или же предмет спора для него имел второстепенное значение, а главным был спор.

Впрочем, обе крайности ослабляли друг друга и укрепляли положение Киприана, который, благодаря разумности своих воззрений, административной мудрости и настойчивости мало-помалу достиг признания его всеми епископами провинции и победы над разлагающимися схизматическими общинами. Для восстановления Церковного единства Киприан написал сочинение – «De catholicae ecclesiae unitate».

Едва затихли эти волнения, как новое бедствие обрушилось на христиан: летом 252-го года в Римской Империи разразилась моровая язва. Галл, устрашённый сильным развитием эпидемии, предписал совершить торжественные жертвоприношения и этим вновь возбудил ненависть черни против христиан, не участвовавших в языческом Богослужении. Стали обвинять «безобразных» (христиан) в постигшем Империю гневе богов. Но Киприан самоотверженною любовью победил эту ненависть.

Опустошение, произведённое язвой в Карфагене, не поддаётся описанию; мёртвые и полуживые валялись на улицах, трупы отравляли воздух и усиливали бедствие.

Киприан устно и письменно («De mortalitate») утешал христиан и воодушевлял их к деятельной любви («De eleemosynis»), которая должна проявляться не только по отношению к единоверцам, но и к язычникам. Пламенные речи епископа воспламеняли паству. Христиане организовали помощь больным и погребение умерших, собирали деньги для помощи нуждающимся, верным и неверным без различия.

Сам Киприан был образцом пастырской любви. Он проявлял сострадание даже к бедствию христиан в других областях. Когда Нумидийские епископы сообщили, что множество христиан уведено в плен Варварами, Киприан собрал значительную сумму денег для выкупа их. Такие проявления любви со стороны христиан склонили к ним даже сердца язычников, которые удивлялись их мужеству и самоотвержению. Для рассеяния предубеждения их Киприан возвысил свой голос (в произведении «Ad Demetrianum») на защиту христиан и христианства против упрёка в том, что они виновники общественного бедствия.

В Октябре 253-го года Галл был низвергнут Валерианом, гонение прекратилось, и верующие в течение трёх лет пользовались покоем. Киприан направил свои заботы на восстановление нарушенной разделениями и гонениями внутренне Церковной дисциплины. Авторитет его возрос необычайно и признавался в других Церквах – в Галлии, Испании и даже в Риме.

В последние годы жизни Киприан был участником большого спора – о действительности крещения у еретиков. Противными сторонами были: Киприан и Римский епископ Стефан I. Вопрос собственно шёл о том, может ли Крещение в еретическом обществе рассматриваться как действительное, или же принятие еретиков в Церковь должно производиться только под условием нового Крещения?

В то время как Стефан объявлял действительным то Крещение, которое, согласно установлению, совершено или во имя Иисуса Христа, или во имя Святой Троицы, и подтверждал его только возложением рук, Киприан, исходя из идеи единства Церкви, с совершенной последовательностью делал вывод относительно недействительности еретического крещения: вне Церкви не может быть действительного Крещения, не может быть благодати Святого Духа и пути к Спасению.

Крещение сохраняет силу только у тех, кто крещён был в Церкви, затем в течении известного времени принадлежал к еретическому обществу и с раскаянием возвращался в Церковь. Киприан в данном случае следовал воззрениям Тертуллиана и имел на своей стороне не только североафриканских епископов, но и Фирмиллиана Кесарийского (в Каппадокии), который решительно примкнул к Киприану (письмо его к Киприану около 256-го года). Стефан недвусмысленно заявил притязание на верховенство над всеми епископами. Киприан мудро и с достоинством отстаивал своё положение.

Фирмиллиан, возбуждённый страстным тоном Стефана, платил ему тою же монетою. Киприан твёрдо стоял на той точке зрения, что Римский епископ только равен с ними. Стефан в споре прервал Церковное общение с североафриканскими Церквами и с Востоком, хотя и не доказано, чтобы он провёл этот разрыв формально. Дионисий Александрийский в качестве посредника стремился прекратить спор и предотвратить печальные последствия его. (Eus. Hist. eccl. 7,2 sqq 7:2 и далее).

С своей стороны и Киприан старался устранить страстность в споре и опасность разделения и написал «De zelo et livore». Это печальное положение продолжалось до мученической кончины Стефана и Киприана.

В конце 256-го года вспыхнуло гонение на христиан при Валериане. В Риме Стефан (в 256-м году) и его преемник Сикст II (258-й год) сделался жертвой преследования.

В Африке мужественный епископ подготовлял паству к ожидаемому и там эдикту о гонении сочинением «De exhortatione martyrii», увещевал к твёрдости и сам показал лучший пример ее при первом допросе 30-го Августа 257-го года пред Римским проконсулом Аспазием Патерном. Последний требовал, чтобы Киприан принёс жертву богам. Киприан решительно отказался и мужественно исповедал себя христианином. Проконсул изгнал его в пустынный Курубис.

Пользуясь тем, что место изгнания находилось на расстоянии одного дня пути от Карфагена, Киприан утешал свою Церковь, в другие места посылал клириков и деньги. Из Курубиса он был переведён в своё поместье.

В это время вышел новый эдикт, повелевающий казнить всех предстоятелей. Киприан знал содержание эдикта и спокойно ожидал последнего допроса. Он отказался последовать совету друзей о бегстве и только ещё раз тайно посетил Карфаген. 13-го Сентября 258-го года он был схвачен по приказанию нового проконсула Галерия Максима. 14-го Сентября он был представлен на допрос ещё раз исповедал свою веру и отказался принести жертву; тогда последовал смертный приговор, которым, он как враг Римских богов, присуждался к усечению мечём. Киприан ответил: «Deo gratias».

Казнь совершена была на площади пред городом. Громадная толпа народа сопровождала его туда. Здесь он разделся, преклонил колена и молился; двое из его клириков завязали ему глаза. Он велел выдать палачу 25-ть золотых. Дрожащими руками глубоко тронутый палач выполнил приговор. Христиане похоронили тело мученика вблизи места казни.

II. 2. Литературная деятельность святого Киприана

Вся литературная деятельность святого Киприана стоит в тесной связи с его епископским служением.

Он был муж практики, а не теории и умозрения, и его трость всецело служит практическим целям и интересам. Почти все его трактаты и даже некоторые письма имеют характер пастырских Посланий, и их форма показывает, что они мыслились автором в качестве речей. Он не входит в теоретические разъяснения, а обращается к христианству и церковному сознанию верующих.

На содержании литературных произведений святого Киприана сильно сказалось влияние Тертуллиана: многие из них имеют заглавия, одинаковые с произведениями Тертуллиана («De habitu virginum», «De dominica oratione», «De bono patientiae»). Это свидетельствовал уже Иероним, заметивший (Ер. 84), что «блаженный Киприан пользуется Тертуллианом учителем, как доказывают его произведения». Но как ни велика его зависимость, однако, всюду обнаруживаются характерные особенности его своеобразной личности и его литературного дарования.

Насколько он близко соприкасается с Тертуллианом в мыслях, настолько решительно отличается от своего «учителя» по форме изложения. Его произведения носят печать спокойного, уравновешенного духа, ясного мыслителя и благородного мягкого человека. Спокойное и логическое развитие мыслей, тонкое эстетическое чувство, поэтически риторическая окраска, симметрия и плавность речи придают им привлекательность и поучительность. Часто в них встречаются с большим вкусом выбранные и с любовью раскрытые образы и аллегории, которые в значительном числе перешли и в позднейшую литературу. Его речь дышит живостью и теплотою чувства. У него нет тёмной краткости, сентенциозности, язвительного сарказма Тертуллиана.

Совершенно справедливо сравнивают речь Тертуллиана с. бурным горным потоком, низвергающимся по скалам и высотам, а язык Киприана с тихим ручьём, текущим в долине; но последний хранит в себе жизнь и энергию и вздувается в могучий поток, когда настаёт нужда охранить Церковь от произвола и самолюбия и защищать истину и Церковный порядок.

Подобно Тертуллиану и часто подражая ему, Киприан в своих трактатах разрабатывает апологетические, догматические и Церковно-практические темы. Несомненно подлинными признаются следующие произведения:

1)   «К Донату» (Ad Donatum), позднее – «О благодати Божией» (De gratia Dei). В нём Киприан в форме письма к другу своему Донату изображает порочность одряхлевшего язычества и воссоздающую силу христианства. Автор представляет себя беседующим с другом в винограднике и описывает совершившееся в нём возрождение и обновление духа, которое раньше он считал невозможным: возрождающие воды омыли скверну прежней жизни и в очищенное и оправданное сердце пролился Небесный свет; приняв Духа, он сделался новым человеком, его сомнения разрешились в уверенность, тайны начали открываться, мрак исчезать – началась новая жизнь, одушевляемая Святым Духом.

Чтобы яснее показать значение Божественной благодати, Киприан просить своего друга представить, что он взошёл на высокую гору и смотрит оттуда на лежащие внизу предметы. Всюду война и грабёж. В городах – игры гладиаторов и кровавые бои быков, безнравственные театральные представления, в которых представляются отцеубийство, прелюбодеяние и бесстыдство. Люди для удовольствия зрителей откармливаются и убиваются. Ещё необузданнее то, что скрывается внутри домашних стен. Продажность судей угрожает праву. Люди стремятся к преходящим благам к богатству и чести, как к истинному счастью, но они не удовлетворяют человека. Киприан приглашает Доната принять участие в пире Небесной благодати.

Произведение это написано, вероятно, вскоре после перехода Киприана в христианство. Поэтически-художественный стиль ещё напоминает прежнего ритора.

2) «Об одежде девственниц» (De habitu virginum) – пастырское увещание сначала к «всякому полу и всякому возрасту» твёрдо и непоколебимо стоять против напастей и искушений мира сего и чрез соблюдение заповедуемого в Священном Писании благочестия достигнуть Божественных даров, а затем преимущественно к посвятившим себя Богу девам – этому цвету Церковного древа – воздерживаться от роскошной и светской жизни и прежде всего от страсти к нарядам; непорочность должна одинаково проявляться во всём, и одежда тела не должна порочить добродетели души. – По своему содержанию это произведение часто напоминает «De cultu feminarum» Тертуллиана. Написано в 249-м году.

3) «О падщих» (De lapsis) – разумеются отпавшие во время гонения Декия. Написано в 251-м году, по прекращении гонений, и прежде всего выражает благодарную радость по поводу возвращения мира и проявленной многими мучениками и исповедниками твёрдости – а затем скорбь об отпадении значительного числа христиан.

Святой Киприан ставит вопрос о причинах постигшего испытания и указывает их в ослаблении духа христианской жизни. Затем очень живо и с сильною скорбью изображает, как многие из христиан были побеждены прежде сражения, низвержены без боя и даже не оставили для себя видимого предлога, будто они приносили жертву идолам по принуждению. Теперь появился новый вид поражения, когда вопреки Евангелию, вопреки закону Господа и Бога, неосмотрительно допускают падших к общению, дают им недействительный и ложный мир, пагубный для дающих и нисколько не полезный для принимающих. Святой Киприан восстаёт против злоупотребления общительными письмами и доказывает, что исповедники не могут требовать от епископов ничего, противного велению Божию. Примирению с Церковью должно предшествовать искреннее покаяние. Кто этого не сделает, тот допускает преступление против Тела и Крови Христовой, которых он причащается; кто же, раскаявшись в своём поступке и устыдясь своего греха, чрез самую болезнь падения приобретает больше доблести и веры, тот обрадует Церковь и заслужит от Бога не только прощение, но и венец.

4)   В 251-м году написано и бессмертное произведение Киприана «О единстве Кафолической Церкви» (De catholicae ecclesiae unitate), направленное против раскола в Карфагене и особенно против новатианского раскола в Риме; оно замечательно тем, что в нём раскрыт догмат о единой спасающей Церкви (преимущественно 6-я глава) ещё без примеси папистических тенденций.

Во Введении (1–3) – общее предостережение от ересей и расколов, которые изобрел сатана, чтобы ниспровергнуть веру, извратить истину, расторгнуть единство.

В первой части (4–9) доказывается единство Церкви. Господь основывает Церковь Свою на одном, то есть апостоле Петре (Мф. 16:18–19). Конечно, и прочие Апостолы были то же, что и Пётр – имели равное с ним достоинство и власть, но в начале указывается один, для обозначения единой Церкви. Это единство надлежит крепко поддерживать и отстаивать особенно епископам, которые председательствуют в Церкви, чтобы показать, что и самое епископство одно и нераздельно: епископство одно, и каждый из епископов целостно в нём участвует – так и Церковь одна, хотя, расширяясь, дробится на множество. Невеста Христова чиста и не растленна, знает один дом и целомудренно хранит святость единого ложа. Всякий отделяющийся от Церкви, соединяется с женой любодейцей, чужд для Церкви, непотребен, враг Ее. Тот не может уже иметь Отцом Бога, кто не имеет матерью Церковь. Находящийся вне Церкви мог бы спастись только в том случае, если бы спасся кто-либо из находившихся вне ковчега Ноева.

Таинство единства Церкви символически указано в нешвенном хитоне Христовом, который не был разделён, а достался целостно одному по жребию; тогда как в Ветхом Завете пророк Ахия разделение двенадцати колен на два царства образно представил, разодрав свои одежды. Нечестиво и вероломно раздирать единство Божие, одежду Господню – Церковь Христову. Только единомышленные и согласные живут и пребывают в доме Божием, в Церкви Христовой.

Вторая часть (10–22) говорит о преступности разделения в вере и необходимости Церковного единства. Ереси происходили и происходят от того, что строптивый ум не имеет в себе мира. Господь попускает быть разделениям, чтобы отделить пшеницу от плевел, открыть вероломных и испытать верных. По отношению к отделившимся от Церкви не находят применения слова Спасителя: идеже еста два или трие собрани во имя Мое, ту есмь посреде их (Мф. 18:20), потому что Господь говорит здесь о Своей Церкви и к находящимся в Церкви, согласным между собою и единодушным. Приведёнными словами Создавший и Учредивший Церковь не отделяет людей от Церкви, но, обличая отпадших от веры и увещевая верных к миру, показывает своими словами, что Он охотнее бывает с двумя или тремя единодушно молящимися, нежели с большим числом разномыслящих, и что более может быть испрошено согласною молитвою немногих, нежели несогласным молением многих.

Неизгладимая и тяжёлая вина раздора не очищается даже страданием: не может быть мучеником, кто не находится в Церкви; он может быть умерщвлён, но увенчаться не может. Он и христианином называет себя ложно. Великое дело и достойное удивления – пророчествовать, изгонять бесов и совершать великие чудеса, но совершающий это не достигнет Царства Небесного, если не будет идти прямым и истинным путём. Господь в Своём учении (Мк 12:29–31; Мф 22:37–40) преподал единство и вместе любовь: какое же соблюдает единство, какую любовь хранить тот, кто, предавшись порывам раздора, рассекает Церковь, разрушает веру, возмущает мир, искореняет любовь, оскверняет таинство. Зло это началось уже давно.

Дух Святой предвозвестил чрез Апостола, что так и должно быть при кончине века. Предсказанное исполняется. Но вероломство многих не должно смущать верующих; необходимо только удивляться от таковых, потому что они вооружаются против Церкви, противодействуют Божественному домостроительству; они – враги алтаря, возмутители против жертвы Христовой, изменники в отношении веры, святотатцы. Презрев епископов и оставив священников Божиих, они дерзают устраивать другой алтарь, составлять другую молитву из слов непозволительных, ложными жертвоприношениями осквернять истину жертвы Христовой и не хотят знать, что действующий вопреки Божию чиноположению наказывается за безрассудное дерзновение.

Уже в Ветхом Завете возмутители против Божественного порядка и священства подверглись тягчайшему наказанию (Корей, Дафан и Авирон, Озия). Даже исповедники должны быть на страже против искушений діавола: после исповедания веры опасность больше, так как враг больше прельщает. Соломон и Иуда пали после многих обнаружений в них благодати. Заключение составляет настойчивое увещание к единству.

5) «О молитве Господней» – De dominica oratione, написано в начале 252-го года и тесно примыкает к трактату Тертуллиана «О молитве», но разработка темы в общем самостоятельна.

Содержание трактата составляет истолкование молитвы Господней (главы 7–27); в начале и в конце сделаны общие наставления и замечания относительно настроения во время молитвы, необходимости соединять молитву с добрыми делами и относительно времён для торжественного совершения молитв.   

6) В 252-м году, а может быть в 253-м году написано произведение «К Деметриану» (Ad Demetrianum), язычнику, с которым Киприан неоднократно вёл горячие споры. Это – апология христианства, которая ставит своей задачей опровергнуть распространённые среди язычников обвинения христиан в том что из-за них чаще поднимаются войны, свирепствуют язвы и голод, дожди и росы останавливаются долгим вёдром. Но действительная причина указанных бедствий, во-первых, в том, что мир уже устарел, и в нём уже нет той крепости и устойчивости, какими он богат был прежде; во-вторых, в закоснелости и порочности язычников в особенности в гонениях на христиан, за которые их постигает праведный суд Божий. Автор яркими чертами изображает нравственный упадок языческого мира и красноречиво увещевает к покаянию и обращению в христианство.

7) «О смертности» (De mortalitate) – вызвано тем, что во время моровой язвы, свирепствовавшей в течении нескольких лет, особенно, как кажется, в 252–254-й годы, в Карфагене и его окрестностях, некоторые из христиан обнаруживали малодушие, а иные смущались особенно тем, что болезненная язва поражает христиан наравне с язычниками. Бояться смерти может только тот, кто не хочет идти ко Христу; а не хотеть идти ко Христу свойственно только тому, кто не верит, что он начнёт царствовать со Христом: Боязнь смерти происходит от недостатка веры в истину обещанного Богом. Христиане, пока находятся в этом мире, связаны с человеческим родом одинаковостью плоти, хотя и отделены духом и потому, что это тленное не облечётся в нетленное, и это смертное не облечётся в бессмертие, пока Христос не приведёт нас к Богу Отцу, до тех пор все немощи плоти будут для нас общи со всем родом Человеческим. Кроме того, христианину в этом веке должно претерпеть больше, чем другим; поэтому не должно роптать во время бедствий, но терпеливо сносит всё, что бы ни случилось. Страх Божий и вера должны делать его готовым на всё. Святой Киприан указывает даже на пользу и необходимость моровой язвы в том, что она обнаруживает истинное настроение людей и, приучая христиан не бояться смерти, приготовляет их к подвигу мученичества. Поэтому имеющий перейти в жилище Христово и в славу Небесного Царства не должен плакать и скорбеть, но, питая истинную веру в обетование Господа, должен лучше радоваться такому своему переходу и переселению.

8) «О благотворении и милостынях» (De opere et eleemosynis) – имеет целью побудить состоятельных членов Церкви к поддержанию нуждающихся братьев; написано, вероятно, во время тех же бедствий. Святой Киприан указывает на многоразличные и великие Божественные благодеяния, которыми устрояла и постоянно устрояет наше спасение – щедрая и богатая милость Бога Отца и Христа, и именно в Искуплении человека Сыном Божиим и в спасительном попечении о полном сохранении уже искуплённого человека.

Божественная любовь открыла некоторое средство к сохранению спасения, указавши на дела правды и милосердия, научив посредством милостыни омывать те скверны, которыми мы запятнали себя впоследствии. Милостынею и делами правды погашается пламя грехов, всегдашнее непрестающее благотворение снова возвращает нам милость Божию. Божественный голос никогда не умолкал – в Священных Книгах как Ветхого, так и Нового Завета – всегда и везде призывать народ Божий к делам милосердия и вменять в обязанность творить милостыню. Напрасны опасения, чтобы, начавши много благодетельствовать и иждивши всё своё состояние чрез щедрость, самому не впасть в нищету: откуда производится трата для Христа, чем приобретается Небесное Богатство, там не может быть оскудения.

9) «О благе терпения» (De bono patientia) – написано во время спора о Крещении еретиков (Сурr. Ер. 73, 26), вероятно, летом 256-го года, с целью показать и собственное мирное настроение и успокоить разгорячённых обсуждением этого вопроса членов Церкви; но о самом предмете спора Киприан совершенно не упоминает. Оно написано под влиянием произведения Тертуллиана «De patientia»; но Киприан самостоятельно и своеобразно ввёл целые ряды новых мыслей.

Заповедь Господня – со всяким тщанием хранить терпение. О нём заботились и философы, но их терпение было так же ложно, как была ложна и их мудрость, ибо как мог быть мудрым и терпеливым тот, кто не имел понятия ни о мудрости, ни о терпении Божием. Христиане же, будучи философами не на словах, а на деле, должны в духовном повиновении проявлять то терпение, которому научаемся из Божественных наставлений. Эта добродетель у них обща с Богом; от Него терпение начинается, и необходимо подражать терпению Владыки и Отца. И Киприан далее изображает примеры долготерпения Божия. И Иисус Христос не словами только, но и самым делом учил терпению. Патриархи, пророки и все святые, которые прообразовательно носили образ Христа, при похвале за свои добродетели особенно дорожили похвалою за то, что с твёрдым и постоянным спокойствием духа хранили терпение. Терпение не только хранит доброе, но и предотвращает злое; напротив, недостаток терпения причиняет много зла. Поэтому святой Киприан призывает быть непоколебимыми и прилежными в трудах и твёрдо пребывать во всяком терпении.

10) «О ревности и зависти» (De zelo et livore) написано, может быть, в то же время, что и предыдущее. Автор увещавает к благоразумию и умеренности в возникшем споре. Ревность и зависть не должны иметь места в христианском обществе, так как эти ядовитые произростания, происходящие от дьявола, являются корнем и источником всех зол: отсюда – ненависть, раздоры, расколы, недовольство, неповиновение. Лекарство против них – оттуда же, откуда нанесены раны: полюби тех, кого прежде ненавидел, возымей расположенность к тем, кого по зависти преследовал неправедным злословием; подражай добрым, если можешь следовать им, а если следовать не можешь, то, по крайней мере, сорадуйся им и приветствуй достойнейших. Помышляй о Рае, куда не входит Каин, по ревности убивающий брата. Помышляй о Царстве Небесном, в которое Господь принимает только согласных и единомысленных. Помышляй о том, что сынами Божиими могут называться одни миротворцы. Помышляй о том, что мы стоим пред очами Божиими, что Сам Бог наблюдает и судит о прохождении нами нашего жизненного пути.

11) «К Фортунату об увещании к мученичеству» (Ad Fortunatum de exhortatione martyrii). Написано во время гонения Валериана в 257-м году. По настойчивой просьбе Фортуната, Киприан решил извлечь из Священного Писания Заповеди Господни, которые были бы оружием и как бы доспехами для имеющих вступить в сражение. Изречения Священного Писания расположены по установленному самим Киприаном плану и имеют в виду предостеречь христиан против идолослужения (1–5) и служения миру (6–7), убедить твёрдо пребывать в вере, в добродетели, в совершении небесной и духовной благодати (8), разъяснить, что бедствия и гонения бывают для нашего испытания, и утешить указанием на верность Божественного обетования относительно воздаяний и наград (9–12).

12) «К Квирину, или Три книги свидетельств против иудеев» (Ad Quirinum, Testimoniorum libri III adversus Iudeos). Первоначально, как видно из предисловия к первой книге, автор написал две книги; в Первой он старался показать, на основании Священного Писания, что иудеи, согласно предсказаниям, отступили от Бога и утратили Господню благодать, которая дарована была им прежде и была обещана на будущее время, и что на место их вступили христиане, угождающие Богу верою и приходящие от всех народов и со всего мира. Вторая книга содержит изъяснение таинства о Христе – доказательство, что мессианские пророчества исполнились именно на Христе, как Боге, как Искупителе и будущем Судии.

Книжки разделяются на целый ряд положений, которые и доказываются местами из Священного Писания. Третья книга присоединена впоследствии и содержит заимствованные из Священного Писания основания и руководство к христианской добродетельной жизни. Уже древние Церковные писатели Запада (Коммодиан, Лактанций, Фирмик Матерн) использовали собранные здесь сокровища Библейских мест. Произведение имеет важное значение для истории перевода Библии на латинский язык.

13) «О суетности идолов (De idolorum vanitat)» или «О том, что идолы не боги» (Quod idola dii non sint). Небольшое произведение, первые главы которого (1–9) представляют компиляцию из «Октавия» Минуция Феликса, а последние – выписаны из «Апологетика» Тертуллиана (21–23). Автор доказывает, что идолы – не боги, так как языческие боги – прославленные люди; только монотеизм – истинная религия. Сперва благодать у истинного Бога имели иудеи, но потом они потеряли её вследствие нарушения уставов религии; на место иудейства вступило христианство.

Подлинность этого произведения подвергается сомнению, так как о нём не упоминает ни «Vita» Киприана, ни перечень его произведений 359-го года; рукописное предание также не благоприятствует признанию его подлинным. Во всяком случае в настоящем своём виде произведение едва ли предназначалось для опубликования.

II.3. Письма

Святой Киприан принимал живое участие во всех важнейших событиях, волновавших Церковь его времени, – это заставляло его входить в письменные сношения с представителями разных Церквей; кроме того, и обстоятельства жизни Карфагенской Церкви и личной жизни самого Киприана давали достаточно поводов для писем.

В новейших изданиях помещается восемьдесят одно письмо, но из них только 65-ть написаны самим Киприаном, остальные же адресованы ему. Хронология этих писем, насколько речь идёт об определении года их составления, в большинстве случаев не представляет затруднений; но попытки установить точную последовательность их не признаются безусловно удачными.

Все письма происходят из времени епископского служения Киприана: 248/249–258-й годы. По своему содержанию они дают богатый материал для суждения прежде всего о личном характере и литературной деятельности их автора, а затем служат богатым источником для истории Церковной жизни и Церковного права: дух и жизнь Церкви, Церковная дисциплина и управление его времени представляются здесь не в абстрактной рефлексии, но в конкретных фактах живой наглядности.

Письма святого Киприана касаются самых разнообразных вопросов, выдвигаемых потребностями жизни – дисциплины среди духовных и мирян, попечения о бедных и пленных, ободрения и утешения исповедников во время гонений, бегство Киприана во время гонения, требований по отношению к падшим и решения поспешно не принимать их в Церковное общение и не допускать к участию в таинстве Евхаристии, Церковных разделений в Карфагене и Риме и способов к их устранению, споров о Крещении еретиков и так далее.

II.4. Сомнительные и неподлинные произведения

Кроме перечисленных, несомненно подлинных произведений святого Киприана, распространено было под его именем много трактатов, писем и даже стихотворений, принадлежность которых Карфагенскому святителю или подвергается сомнению, или даже решительно отвергается. Важнейшие из них следующие:

1. «Похвала мученичеству» (De laude martyrii) – вдохновенная проповедь о сущности, значении и достоинстве мученичества. Принадлежность этого произведения святому Киприану засвидетельствована очень хорошо: им пользуется Люцифер; и оно находится в перечне 359-го года, его знает Августин, и оно находится во всех рукописях творений святого Киприана, но не доказано, что оно было уже в собрании «Vita Ріопіі». Отрицание принадлежности его святому Киприану основывается на значительных стилистических особенностях его по сравнению с подлинными творениями Киприана и на сильной зависимости его от Виргилия. При таких условиях подлинность этого произведения должно считать сомнительной.

2. «Книга о зрелищах» (De spectaculis) выставляет решительное требование отказаться от языческих зрелищ и обратить взор на те славные зрелища, которые предстоят христианам в будущем. Оно составлено епископом, который находился вдали от своей паствы. Это обстоятельство, в связи с зависимостью произведения от произведения Тертуллиана «О зрелищах» и родством с подлинными произведениями Тертуллиана, заставляет воздерживаться от решительного приговора относительно его подлинности. Перечень 359-го года не знает его; не свидетельствует о нём и ни один древний писатель. В последнее время настойчиво высказывается мысль о принадлежности его Новатиану главным образом на основании значительного стилистического родства с произведениями Новатиана.

3. Тому автору, которым написана книга «О зрелищах», принадлежит и трактат «О благе целомудрия» (De bono pudicitiae), с большим одушевлением восхваляющий добродетель целомудрия. Зависимость от Тертуллиана и здесь так велика, что и здесь настаивают на происхождении трактата от Киприана, опираясь ещё на стилистических соприкосновениях с подлинными его трактатами. Между тем другие утверждают принадлежность трактата Новатиану по тем же основаниям, которые приведены и по отношению к произведению «О зрелищах». Во всяком случае, автор трактата – епископ и, когда писал его, находился вдали от своей паствы.

4. Трактат «Против иудеев» (Adversus Iudeos) представляет собою проповедь, которая живым, риторическим языком увещевает Израиля придти в себя и покаяться. Он назван в списке 359-го года. Раньше в нём видели перевод с греческого и ставили в связь с именем Ипполита; теперь склоняются к тому, что латинский текст нужно считать оригинальным, и автора его искать в кругу друзей Новатиана, если им не был сам Новатиан.

5. Книга «Против Новатиана» (Adversus Novatianum), или, правильнее, трактат о Новатиане опровергает риторическую точку зрения в вопросе о падших; так как здесь довольно ясно отвергается мнение святого Киприана о крещении еретиков, то Киприану этот трактат не может принадлежать. Он написан скоро после гонения при Галле и Валериане (251–253 годы); впрочем, некоторые (например, Krüger) относят его ко времени после гонения Валериана.

Во всяком случае происхождение его от Ретиция Автунского, исключено по хронологическим основаниям; не обосновывается достаточными аргументами и авторство Римского епископа Сикста II – и вообще Римское происхождение трактата оспаривается.

6. Книга «О перекрещивании» (De rebaptismate) – полемическое произведение, направленное против взглядов и практики Киприана и других епископов, отстаивавших еретиков, в пользу Римской точки зрения о действительности крещения, совершённого в еретических обществах. Киприану оно, конечно, не может принадлежать. Утверждают (Ernst), что оно составлено в 256-м году, незадолго пред Карфагенским собором 1-го Сентября 256-го года, в Африке, весьма вероятно – в Мавритании. По мнению других, оно написано после собора, в Северной Африке (Koch) и вообще ещё в III веке, предполагая уже литературу по обсуждаемому вопросу (G.Krüger).

7. Трактат «Об игроках в кости» (De aleatoribus, правильнее – Adversus aleatores) – проповедь, написанная вульгарным, тяжёлым, но сильным и проникновенным языком, с огнём священной ревности, против игры в кости, как против изобретения дьявола.

В виду стилистических особенностей произведение не может принадлежать Киприану. Адольф Гарнак прежде, на основании отношения трактата к канону Ветхого и Нового Завета и особенно к «Пастырю» Ермы и «Учению 12-ти Апостолов», равно как и положения его в истории покаянной дисциплины, высказывался за докиприановское происхождение и автором его считал Римского епископа Виктора (189–198/199); но после долгой и горячей борьбы отказался от своей гипотезы. Неизвестный автор этого произведения несомненно пользовался произведениями Тертуллиана и в особенности «Ad Quirinum» (Testimonia) и проник в мысли и дух творений святого Киприана.

8. «Рассчисления относительно Пасхи» (De pascha computus) содержит пасхальные вычисления и является аналогическим составленному Ипполитом «Указателю времени Пасхи» (Ἀπόδειξις χρόνων τοῦ πάσχα). Автор не называет Ипполита, но работает на одинаковом с ним основании; однако значительные уклонения в частностях делают прямое влияние Ипполита невероятным.

Произведение написано в пятом году царствования Гордиана, пред Пасхой 243-го года. Киприану оно не может принадлежать. Адольф Гарнак возможным тожеством считает возможным тожество его с произведением Новатиана «De pascha».

9. «О двух горах» или «О горе Синае и Сионе» (De duobus montibus vel De monte Sina et Sion) – посредством очень широкого применения аллегорического метода старается представить доказательство, что Синай и Сион – типы Ветхого и Нового Заветов.

Трактат написан вульгарной Латынью и содержит древние черты, которые делают возможным происхождение его в первой половине III века.

2.5. Богословское учение святого Киприана

Святой Киприан не обладал спекулятивным умом и не был богословом в тесном смысле слова: он был человеком практической деятельности, администратором; в тонкости и трудности догматического учения он входил только в той мере, в какой это необходимо было для наставления паствы и стремился прежде всего к тому, чтобы утвердить мир в душах пасомых и все силы направлял на внутреннее преобразование их.

Эти качества обеспечили ему выдающееся значение и влияние как среди современников, так и вообще в древней Церкви. Но они же имели своим следствием то, что тринитарный, христологический и сотериологический вопросы нашли мало места в его творениях – центром его Богословия было раскрытие учения о Церкви.

До Киприана вопрос о Церкви уже подвергался более или менее широкому обсуждению (у святого Игнатия, Иринея, Тертуллиана), но святой Киприан объединил добытые раннейшей догматической мыслью результаты, подробнее развил их, дополнил новыми догматическими положениями, и его учение о Церкви представляется уже в виде сравнительно цельной системы.

Рассматриваемая со стороны своих видимых элементов, «Церковь заключается в епископе, клире и всех стоящих в вере» (Ер. 33:1; в Русск. пер. письмо 17; сравн.: 66:8:54). До своей мистической сущности Она – Невеста Христова, духовно раздающая сынов Богу (De cath. eccl., 4–6; Ep. 74:6:61). Церковь одна хранит и обладает всею властью Своего Жениха и Господа (Ер. 73:7:60); в Ней благодать и всякая истина, потому что благодать и истина одна (Ер. 71:1:58).

На основании Мф. 16:18 и далее Церковь утверждается на епископах, и им принадлежит право руководить и управлять «отсюда (то есть, из Мф. 16:18 и далее) последовательно и преемственно истекает власть епископов и управление Церкви, так что Церковь поставляется на епископах и всяким действием Церкви управляют те же начальствующие... это основано на Божественном законе»... (Ер. 33:1:17). «Епископ в Церкви и Церковь в епископе, и кто не с епископом, тот и не в Церкви» (Ер. 66:6:54). Пресвитеры и диаконы, разделяющие его труды, должны подчиняться ему и только по его поручению исполнять всё то, чего требует Церковное управление (Ер. 5:2:27).

Епископы – преемники Апостолов, избраны Самим Господом и Им поставлены в сей должности, как предстоятели и пастыри: «Апостолов, то есть епископов и предстоятелей избрал Сам Господь..., который поставляет епископов (Ер. 3:3:4). Мысль о преемственной от Апостолов власти епископов в Церкви раскрывал раньше святой Ириней, но для него преемство епископов было историческим аргументом в пользу истинности церковного предания – святой Киприан переносит вопрос на чисто догматическую почву и говорит о Богоучреждённости преемственной иерархии в Церкви: епископы – преемники Апостолов не только в историческом смысле, но и лично и именно чрез дарование Святого Духа.

Поэтому критиковать епископа – значит судить о суде Бога и Христа. «Это значит – не веровать в Бога, это значит – идти против Христа и против Его Евангелия... Его величие и истина утверждают, что ничто и самомалейшее не бывает без видения и допущения Божия, а ты (письмо к Флоренцию Дуниану) полагаешь, что священники поставляются в Церкви без Его ведома. Ибо верить, что поставляемые недостойны и законопреступны, не есть ли это – верит, что не от Бога и не чрез Бога поставляются Его священники в Церкви» (Ер. 61:1:54). Отсюда естественно, что Поставляющий священников отмщает за них: Корей, Дафан и Авирон восприяли наказание за святотатственную дерзость; и все покушения, предпринимаемые нечестивыми для разорения Божественного чиноположения делаются против Бога (De cath. eccl., 18).

Богом поставленный епископ есть тот орган, который объединяет вокруг себя отдельную Церковь – ему, как сказано, принадлежит полнота власти. Поэтому паства обязана повиновением, и Киприан неустанно говорит о повиновении епископу: нельзя думать о том, что можно наследовать жизнь и спасение, не повинуясь епископам и священникам (Ер. 3:4:4). Повиновение епископу необходимо для мира и целости Церкви: «если бы, согласно Божественному учению, всё братство повиновалось ему, то никто никогда не восставал бы против сонма священников, никто после Божественного определения, после голоса народа, после приговора соепископов, не делал бы уже себя судьёю – не над епископом, но над Богом, никто не раздирал бы Церкви расторжением единства Христова; никто в угоду себе и по надменности не стал бы отдельно основывать новой ереси вне Церкви» (Ер. 59:5:47).

В письме к Флоренцию Пупиану Киприан пишет: «пчёлы имеют матку, скоты – вожатого и сохраняют к ним верность, разбойники с совершенной покорностью повинуются атаману – насколько же честнее и лучше несмысленные скоты и животные бессловесные, а также кровожадные, с мечём и оружием свирепствующие разбойники.

И там признают, и боятся начальника, который поставлен не по определению Божию, но по соглашению распутной толпы и преступного скопища» (Ер. 66:6:54). Если повиновение епископу – основа единства Церкви, то неповиновение – начало разделения и ереси: «усилия еретиков и зломыслящих начинаются обыкновенно с самоугождения, соединённаого с надменным и гордым презрением к предстоятелю: так совершается отступление от Церкви и осквернение алтаря, так возмущается мир Христов, чиноположение и единство Божие» (Ер. 3:3:4).

Но святой Киприан не останавливается на единстве каждой отдельной Церкви, управляемой епископом – он с особенною любовью сосредоточивается на мысли о единстве всей Христовой Церкви: догматическому учению о единстве Церкви он дал ясное и систематическое выражение, посвятив раскрытию темы об единстве всех отдельных Церквей в одной Вселенской Церкви Христовой свой известный трактат «О единстве Кафолической Церкви».

Церковь, основанная Апостолами по всем концам мира, одна: они предали епископам только одну Церковь. По самому своему основанию Церковь едина: она кафолическая Церковь (Ер. 73:20:60). «Церковь одна, хотя, с приращением плодородия, расширяясь, дробится на множество. Ведь и у солнца много лучей; много ветвей на дереве, но ствол один, крепко держащийся на корне; много ручьёв истекает из одного источника, но хотя разлив, происходящий от обилия вод, и представляет многочисленность, однако, при самом истоке всё же сохраняет единство. Отдели солнечный луч от его начала – единство не допустить существовать отдельному свету, отдели ветвь от дерева – отломленная потеряет способность расти; разобщи ручей с его источником – разобщённый иссякнет. Равным образом, Церковь, озарённая светом Господним, по всему миру распространяет лучи Свои; но свет, разливающийся повсюду, один, и единство, что Церковь выросла из него, и Ея единство опирается на единение с ним и именно с ним.

Реальный принцип, действующая причина для Церкви и Ея единства как при начале, так и после есть только Сам Христос, а не Пётр. Он – не начало Церкви и не начало единства, но он только нумерическое единство, с которого Христос благоволил начать свою Церковь. Этим началом Основатель наиболее ясно показал, что Его Церковь должна быть навсегда единой и единственной. Это – и ничто другое – мысль Киприана (H.Koch. Cyprian und der römische Primat. Leipzig, 1910. S. 22).

Практический комментарий к своим словам об апостоле Петре в их применении к значению Римской кафедры дал сам святой Киприан. В письме к Римскому епископу Корнелию (59:14:47) Киприан резко осуждает тех схизматиков, которые осмеливаются предпринимать путешествие и к кафедре Петра и к Той главной Церкви, от Которой изошло священническое единство, считает справедливым и законным, чтобы дело каждого выслушивалось там, где совершено преступление, утверждает, что управляемые не должны бегать туда и сюда, не должны нарушать согласия епископов своим лукавым и лживым поведением: «разве только немногим отчаянным и потерянным людям может казаться малою важность епископов, поставленных в Африке, которые уже судили о них».

В споре о крещении еретиков Киприан решительно восстаёт против притязаний Римского епископа на главенство. «Не должно предписывать на основании обычая там, где следует доказать рассуждением. Ибо и Пётр, которого первого избрал Господь и на котором основал Свою Церковь, когда впоследствии Павел вступил с ним в спор об обрезании, ничего не присваивал себе нагло и не говорил с высокомерием, что ему, как первоизбранному, должны повиноваться новички последующие: он не пренебрег Павла, не принял совет истины и легко согласился на законное рассуждение, отстаиваемое Павлом, предоставляя нам пример терпения и согласия» (Ер. 71:3–58). В письме к Помпею (74:61) Киприан беспощадно порицает высокомерие Стефана, его слепоту, лукавство и жестокое упорство.

Святой Киприан впервые решительно формулировал положение, что вне Церкви нет Спасения (Ер. 73:21:60). Это было естественным выводом из его учения о единстве Церкви и о том, что только в Церкви благодать и истина и всё, что необходимо для Спасения. Поэтому, как погибли все бывшие вне дома Раави в Иерихоне, так погибнут и все находящиеся вне Церкви (Ер. 69:4:62). Оставляющий Церковь Христову лишает себя наград, предопределённых Христом: он для Нее чужд, непотребен, враг Ее. Тот не может уже иметь Отцом Бога, кто не имеет матерю Церковь. Находящийся вне Церкви мог бы спастись только в томе случае, если бы спасся кто-нибудь из находящихся вне ковчега Ноева» (De cath. eccl., 6).

III. Святой Ипполит, епископ Римский

В 1551 году близ Рима, на Веровом поле, по Тибуртинской дороге, открыта была статуя епископа, сидящего на троне; на сторонах последнего высечен список произведений лица, в честь которого сооружена статуя, и составленный им пасхальный круг на 112 лет – от 222-го по 333-й год. Статуя оказалась повреждённой – недоставало головы. В епископе, представленном статуей, на основании списка произведений признали святого Ипполита; памятник – весь сделанный из мрамора – воздвигнут был почитателями Ипполита, вероятно, не позднее второй половины III века. Голова впоследствии была приделана, так что памятник теперь имеет целостностный вид; но нельзя, конечно, определить, насколько эта приставленная голова соответствует первоначальной. Печальная судьба статуи, по роковой случайности, лишённой головы, прекрасно характеризует состояние научных произведений об Ипполите: несмотря на чрезвычайные усилия, до сих пор не удаётся точно установить черты образа этого древнего писателя – подлинный лик его ещё ускользает от исследователей.

Окутывавший жизнь святого Ипполита мрак только отчасти рассеялся около половины XIX века, когда были открыты и опубликованы значительные части произведения, известного под именем Φιλοσοφούμενα («Philosoph umena»). Первая книга его была известна давно и издавалась под именем Оригена, хотя автор ее в предисловии усваивает себе епископское достоинство (ἁρχιερατεία), которого не имел Александрийский учёный.

В 1842-м году Миноид Мина привёз в Париж открытую им на Афоне рукопись XIV века, которая заключала в себе 4–10 книги «Философумен» по нынешнему счёту. Эти книги были изданы в 1851-м году опять под именем Оригена. Тотчас возник оживлённый спор об авторе целого произведения. Были попытки приписать его Каю, Новатиану, Тертуллиану; но скоро почти общее мнение исследователей склонилось в пользу авторства святого Ипполита (особенно Döllinger и Volkmar). Хотя это произведение в древних перечнях сочинений Ипполита не названо, однако, за принадлежность его Ипполиту говорит во 1-х, то, что в «Философуменах» автор мимоходом называет несколько написанных им прежде произведений (Синтагму – в Предисловии, Хронику – в 10:30 и «О сущности Вселенной» – в 10:32), принадлежность которых святому Ипполиту доказывается на основании других свидетельств; во 2-х, некоторые другие произведения Ипполита – «Об антихристе», «Против Ноэта» – обнаруживают близкое родство с «Философуменами». Наконец, только благодаря «Философуменам» делаются ясными и понятными те скудные и противоречивые сведения об Ипполите, какими располагала наука до того времени и с какими она не в состоянии была разобраться в круге легенд, очень рано сложившихся в Западном предании вокруг имени Ипполита и не позволявших проникнуть к исторической действительности.

На основании данных древнего предания и собственных указаний Ипполита в «Философуменах» обстоятельства жизни его можно представить так: Ипполит родился, может быть, в Риме, в семье, говорившей по-гречески, вероятно, около 160–170 годов, в богословской области был учеником святого Иринея (Prot. Віbl., cod. 121), был пресвитером Римской Церкви и уже при епископе Зефирине (199–217-й годы) приобрел известность своею учёностью и литературною деятельностью.

В это время другим видным членом Римского клира был Каллист, с которым у Ипполита возникли разногласия на почве Богословия и Церковной дисциплины. Защищая против монархиан различие в Святой Троице Отца и Сына, Ипполит допустил субординацизм и навлёк на себя со стороны Каллиста обвинение в двубожии; сам же он подозревал Каллиста в склонности к учению Савеллия и Феодота.

В вопросах Церковной дисциплины Ипполит являлся представителем строгого направления и обвинял Каллиста, имевшего сильное влияние на Зефирина, в расстройстве Церковных нравственных требований чрезмерною снисходительностью; при этом он давал понять, что основанием такой снисходительности была прежняя небезупречная нравственная жизнь самого Каллиста.

После смерти Зефирина, претендентами на Римскую кафедру были Ипполит и Каллист; верх одержала партия Каллиста. Заняв Римскую кафедру, Каллист для отстранения подозрений осудил Савеллия, как человека неправомыслящего, и этим постарался укрепить пред паствой свою репутацию человека православных убеждений; затем он осудил «двубожие» Ипполита и его приверженцев; далее он ещё боле ослабил строгость Церковных правил и стал довольно легко и снисходительно относиться к согрешающим членам Церкви, смягчив требования относительно брака и покаяния и допустив возможность принятия в Церковь всех кающихся, каковы бы ни были грехи, вызвавшие их отлучение. В виду этого отношения между Ипполитом и Каллистом обострились настолько, что Ипполит совершенно прекратил общение с Каллистом стал во главе своих приверженцев и сделался епископом отделившейся общины.

Неизвестно, как и где произошло посвящение Ипполита во епископа; но можно думать, что в этом отношении не было нарушения установленных Церковных порядков: сам Ипполит называет себя «преемником Апостолов» и участником в благодати Святого Духа по преемству (Philos., prooem.). В Церковном предании он известен также с именем «предстоятеля», епископа (Eus. Hist. eccl. 6, 20; Hier. De vir. ill., 61; Theodor. Ep. 145 и др.).

Свою общину Ипполит считал действительною «Церковью» в противоположность обществу или «школе» каллистиан, содержащих антицерковное учение. Таким образом, Ипполит был Римским епископом. Подтверждением этого факта, который является прямым выводом из сообщений самого Ипполита в «Философуменах», служит также и то обстоятельство, что в Риме сосредоточены и внешние знаки почтения к личности Ипполита: здесь открыта его могила; недалеко от нее найдено тело остаётся неразделённым. По всей Земле Она распространяет ветви Свои, обремененные плодами; обильные потоки Ея текут на далёкое пространство; при всём том глава остаётся одна, одно начало, одна мать, богатая преспеянием» (De cath. eccl., 5). Это таинство единства, этот союз неразрывного согласия, обозначается в сказании Евангельском о хитоне Господа Иисуса Христа: хитон не был разделен и разодран, но достался целостно одному, кому выпал по жребию и поступил в обладание неиспорченным и неразделённым (De cath. eccl., 7).

Единение народа таинственно изображается и в таинстве Евхаристии, ибо как многие зерна, вместе собранные, смолотые и размещённые, образуют один хлеб, так точно образуют одно и то же тело многие верующие, соединяясь во Христе, Который есть Небесный хлеб (Ер. 63:13:63). Единство Церкви выражается в единстве веры, а также повиновении пастырям (De cath. eccl., 6:8, 10, 12). Внешнее выражение единство Церкви находит в епископате, который служит органом единения Вселенской Церкви. Единая Кафолическая Церковь сплочена и скреплена связью священников, взаимно между собою связанных (De cath. eccl., 5). Епископство одно, разветвлённое в едином лике многих епископов (Ер. 43:5:34; 55:24:43), и каждый отдельный епископ является носителем именно этого вселенского священства. Поэтому, кто, не соблюдая ни единства духа, ни союза мира, отделяет себя от Церкви и от общества священников, тот не признавая ни епископства, ни единства и мира, не может иметь ни власти, ни чести епископа (Ер. 55:24:43).

Наконец, святой Киприан приводит ещё одно основание единства Церкви, которым пользуются Римско-Католические богословы, как древним ясным и неоспоримым свидетельством о примате Апостола Петра, с соответствующими выводами относительно значения Римской кафедры. Святой Киприан пишет: «Господь говорит Петру: «Аз тебе глаголю, яко ты еси Петр» и так далее (Мф. 16:18,19). И опять он говорит ему же по Воскресении Своём: паси овцы Моя (Ин. 21:16). Таким образом основывает Церковь Свою на одном. И хотя, по Воскресении Своём, Он усвояет равную власть всем Апостолам, говоря: яко же посла Мя Отец, и Аз посылаю вы... и далее (Ин. 20:21–23). Однако, чтобы показать единство, Ему угодно было с одного же и предназначать это единство.

Конечно, и прочие Апостолы были то, что и Пётр – имели равное с ним достоинство и власть; но в начале указывается один, для обозначения единой Церкви» (De cath. eccl., 4). Киприан говорит о кафедре Петра и той главной Церкви, от Которой изошло священническое единство (Ер. 59:14:47).

Однако, в приведённых и подобных выражениях святого Киприана необходимо обратить внимание на слова: «конечно и прочие Апостолы были то же, что и Пётр – имели равное с ним достоинство и власть; но в начале указывается один для обозначения единой Церкви». Отсюда ясно, что основание Христом Церкви только на одном апостоле Петре для святого Киприана было только символом единства Церкви: Пётр есть временное начало Церкви и Ея единства, но не Ея происхождения в том смысле, мраморная статуя Ипполита, воздвигнутая его почитателями; в Риме же было построено в честь Ипполита несколько храмов. Затем, Восточные писатели до VII века, определённо называвшие место его епископства, говорят об Ипполите Римском; даже с VII века, когда начинает распространяться Западное предание о том, что Ипполит был епископом Пристани близ Рима, рядом с этим продолжает упорно держаться предание о нём, как епископе Римском (Леонтий Византийский – VI века, Евстратий, пресвитер Константинопольский – VI века, Анастасий Синаит – VІІ-го века, патриарх Герман, Иоанн Дамаскин – VIII века, патриарх Никифор – IX века, Феофилакт Болгарский – XI века: см.: Migne, PG 10, 575–576). Многочисленные манускрипты произведений Ипполита называют его римским епископом; то же большею частью и в греческих календарях, синаксарях, прологах и минеях. В виду этого в настоящее время считается твёрдо обоснованным и почти неопровержимым положением, что Иполлит был Римским епископом и являлся первым антипапой. Стало быть, необходимо перестать именовать его епископом Пристани близ Рима.

Сколько времени продолжался этот первый церковно-иерархический раскол в Римской Церкви, неизвестно. Можно думать, что он не получил широкого распространения, почему единственным источником сведений о нём служит только сообщение самого Ипполита в «Философуменах» (9:7, 11, 12). Вероятно, раскол прекратился со смертью Каллиста (222-й год), и в 235-м году Ипполит со вторым преемником Каллиста – Понтианом – был сослан за исповедание христианства в Сардинию (Catalogus Liberianus a. 354) и, весьма вероятно, там и умер. Тела Понтиана и Ипполита были перенесены и торжественно похоронены в Риме в один день – 13 Августа 236-го или 237-го года. Поэтому в Западной Церкви память обоих мучеников – 13 Августа. Святой Ипполит причтён к мученикам и Восточною Цёрковью (память 30 Января). Эта дата смерти святого Ипполита принимается большинством исследователей; но некоторые, принимая во внимание Западные и Восточные сказания о деятельности святого Ипполита в Александрии, Аравии, в Пристани близ Рима, полагают мученическую кончину его значительно позднее (например, в гонение Валериана).

Мученическая смерть святого Ипполита в мире с Церковью и была, можно думать, причиною того, что произведённый им раскол в скором времени был совершенно забыт даже в самом Риме.

III.1.  Литературная деятельность святого Ипполита

Наиболее важным свидетельством о литературной деятельности святого Ипполита служит надпись на сторонах кафедры посвящённой ему статуи. К сожалению, повреждения не дают возможности восстановить этот список. Этот перечень произведений Ипполита дополняют известия у Евсевия (Hist, eccl., 6:22) и Иеронима (De vir. ill., 61), а также случайные указания у других древних писателей – Софрония (перевод Иеронимова «О Знаменитых Мужах»), Георгия Синкелла (в Хронографе), Никифора, Каллиста (Hist. eccl. 4, 31) и собственно у Фотия. По всем этим данным объем и многосторонность литературной деятельности Ипполита представляются изумительными. Она простиралась на области – экзегетическую, гомилетическую, апологетически-полемическую, дидактическую, хронографическую и Церковно-каноническую. Ни один Западный писатель его времени не может быть поставлен рядом с ним – он напоминает многостороннюю учёность Александрийцев.

Но его литературное наследие дошло до нас в таком печальном состоянии, что не представляется возможным сделать определённое замечание об его духовном и литературном значении: кроме немногих полных произведений, с его именем сохранились только отрывки, на греческом языке и в переводах латинском, славянском, сирийском, коптском, арабском, эфиопском, армянском, грузинском. Здесь предстоит ещё много текстуально-критической и историко-литературной работы.

По-видимому, наиболее обширную часть произведений святого Ипполита составляли экзегетические труды. Как и современник его Ориген, он чаще всего следует аллегорически-типическому методу толкования, однако, и значительно отличается от него: если он ищет высшего, духовного, идеального смысла, то рассматривает, подобно Антиохийцам, историю и букву повествования, как необходимое предположение аллегорически-типического объяснения. Критическим исследованием текста Ипполит не занимался. Его толкования представляют преимущественно парафрастические объяснения текста Писания.

Восстановить подлинный объем его экзегетических работ не представляется возможным. Несомненно, что Ипполит изъяснял многие книги Ветхого Завета, или лучше сказать, отдельные отрывки в гомилитической форме. Упоминаются толкования: на Шестоднев (εἰς τὴν ἐξαήμερον), на повествование после Шестоднева (εἰς τὰ μετὰ τὴν ἐξαήμερον), на Бытие, Исход, замечания о Ноевом ковчеге и о Мелхиседеке, толкование благословения Исаака. Высказывается сомнение, что Ипполит написал комментарий на всю книгу Бытия (Bardenhewer); вероятно, он истолковал в монографиях четыре отдела этой книги: шестоднев (Быт. 1), повествование о Рае и грехопадении (Быт. 2–3), благословение Исаака (Быт. 27) и благословение Иакова (Быт. 49).

Последний отдел сохранился в Армянском и Грузинском переводах. Первые листы Грузинского манускрипта содержат также фрагментарное изъяснение благословения Исаака, которые, вероятно, нужно рассматривать, как остаток третьего трактата на книгу Бытия. Фрагмент, сохранившийся в Sacra Parallela, о месте Рая, вероятно, принадлежит ко второму трактату. Комментарием на шестоднев, по словам Иеронима (Ер. 84:7 и 84:19), пользовался святой Амвросий Медиоланский. Из комментариев на книги Исход и Левит (если они были написаны) фрагментов не сохранилось. От комментария на книгу Числ сохранился (у Леонтия Византийскаго) небольшой фрагмент с надписью «из благословения Валаама» – (ἐκ τῶν εὐλογιῶν τοῦ Βαλαὰμ) ο Христе, как Богочеловеке, а также три маленьких отрывка (у Феодора Кирского) из комментария на великую песнь (εἰς τὴν ᾠδήν τὴν μεγάλην), то есть на «песнь Моисея» (Втор 32). В Грузинском и Армянском переводах сохранился трактат на Втор 33 – благословение Моисея.

Известен, далее, греческий фрагмент «из объяснения книги Руфь». Трактат «о чревовещательнице» – об Аэндорской волшебнице (εἰς ἐγγαστρίμυθον), засвидетельствованный перечнем на статуе, утрачен, а известный под именем Ипполита фрагмент, кажется, неподлинный. Четыре отрывка (у Феодорита) «на Елкану и Анну» (εἰςτὸν Ἕλκανᾶν καὶ εἰς τὴν Ἄνναν), вероятно, взяты из гомилии. В Грузинском и Армянском переводах сохранилась беседа о Давиде и Голиафе (1Цар. 17). Псалмы Ипполит, можно думать, изъяснял не все, а только некоторые. Сохранились (у Феодорита) фрагменты комментария на псалмы 2,7; 22,1; 23,7; впрочем, они могли быть взяты из гомилий. Другие фрагменты на псалмы, помещаемые в изданиях и сохранившиеся в греческом тексте и в сирийском переводе, кроме самой незначительной части, неподлинны, в том числе и большой отрывок, в котором говорится о написании, авторе, делении и последовательности псалмов.

Комментарий на «Песнь Песней» в настоящее время известен, по-видимому в том объеме (1:1–3:7), в каком он составлен был Ипполитом. Первоначально были известны только отрывки на греческом языке и в славянском, армянском и сирийском переводах. Затем в 1901-м году обнародован был (Марром) на Грузинском языке (по рукописи X века) и переведён на Русский язык комментарий до 3:7, кажется, полный – по крайней мере ни один из Славянских фрагментов этого комментария не даёт изъяснения дальнейшего текста Священной книги. Грузинский перевод происходит, чрез посредство Армянского, от греческого оригинала. Ипполит видит в Песни Песней аллегорию отношений Христа к своей Невесте – Церкви и ко всякой боголюбивой душе.

Из комментария на книгу Притчей сохранились только рассеянные в катенах отрывки, а комментарий на Екклезиаст утрачен совершенно.

Из толкований на пророческие книги известен отрывок на Ис 19:1 (у Феодорита: ἐκ τοῦ λόγου τοῦ εἰς τὴν ἁρχὴν τοῦ Ἡσαΐαν. Πο свидетельству Евсевія, Ипполит написал комментарий на отдельные части Иезекииля (εἰς μέρη τοῦ Ἰεζεκιὴλ), а сирийский фрагмент на 1:5–10, касающийся символов Евангелистов, признаётся подлинным. Из комментария на пророка Захарию (Иероним) ничего не сохранилось. .

Наиболее полно сохранился «Комментарий на книгу пророка Даниила». Большая часть текста дошла в греческом оригинале, есть отрывки в сирийском и арабском переводах и весь или почти весь текст сохранился в славянском переводе.

Комментарий состоит из четырёх книг:

1) истории Сусанны,

2) Песнь трёх отроков,

3) толкование 1–6 глав и

4) толкование 7–12 глав.

Комментарий написан после трактата об антихристе, вероятно, между 203-м и 204-м годами и преследует практическую цель – успокоить смущённых гонением Септимия Севера. Живущее поколение не увидит конца мира. Второе Пришествие Господа, появление антихриста со всеми ужасами этого времени и страшный конец наступит только с падением Римского царства; последнее же будет существовать ещё около 300 лет. В доказательство этого Ипполит приводит своё толкование видения Даниила относительно четырёх царств (2), изъясняя виденный Навуходоносором во сне образ, согласно с большинством экзегетов, как указание на Вавилонское (золото), Персидское (серебро), Греко-македонское (медь) и Римское (железо) царства. Оторвавшийся от горы и разбивший статую камень – Христос, который на место царства этого мира положит основание Небесному и непреходящему царству святых и которое наполнит всю Землю. Подобным же образом объясняется и видение Даниилом четырёх зверей.

Комментарий на книгу пророка Даниила начинается историей Сусанны (Дан 13), которая в тексте, какой имел Ипполит, стояла в начале. Ипполит замечает, что это событие случилось позднее, но в книге поставлено раньше потому, что у священных писателей был обычай позднейшее ставить раньше и раннейшее позднее, чтобы лишить дьявола возможности понимать Священные книги.

Ипполит признаёт исторический характер повествования, но даёт ему типическое объяснение. Сусанна – образ Церкви, ее муж Иоаким – образ Христа, сад у его дома – званные святые, которые как плодоносные деревья насаждены в Церкви, священное собрание живущих в праведности и священное место, в котором насаждена Церковь. Вавилон – мир, а два старейшины – образы двух народов, которые вредят и всегда вредили Церкви – иудеев и язычников. Купанье Сусанны в саду в сопровождении двух служанок – образ Крещения, в котором новообращённые, в сопровождении двух дев – веры и любви – очищаются от грехов, ибо Церковь принимает Крещение чрез веру во Христа и любовь к Богу, произнося Исповедание.

Разъяснения Ипполита имеют важное значение для истории обрядов Крещения и миропомазания в древней Церкви. Миропомазание непосредственно примыкает к Крещению. Две девы, по распоряжению Сусанны, приносят елей и помазание; благоухающее помазание – заповеди Слова, а елей – сила Святого Духа, которым верующие помазываются после Крещения, как елеем. – Для истории канона имеет значение то, что Ипполит объяснял и известные только в греческом тексте части книги пророка Даниила: историю Сусанны (13) и песнь отроков (3:24–90), может быть, также отдел об идоле Бела и драконе (14).

Есть свидетельства и о комментариях Ипполита на Новый Завет. Иероним упоминает о комментарии на Евангелие от Матфея, и катены на Коптском, Арабском и Эфиопском языках содержат с именем Ипполита 24 фрагмента. Отрывок (у Феодорита) из слова на притчу о талантах (ἐκ τοῦ λόγου τοῦ εἰς τὴν τῶν ταλάντων διανομήν), вероятно заимствован из гомилии на притчу о талантах (Мф. 25:14 и далее); точно также и три отрывка (у Феодорита) «на двух разбойников» (εἰς τοὺς δύο λῃστὰς) принадлежать к гомилии о двух разбойниках (Лк 23:39 и далее).

Древние писатели (Иероним, Георгий Синкелл, Никифор Каллист) упоминают о комментарии Ипполита на Апокалипсис; некоторые сведения о нём можно получать на основании цитат и рефератов у позднейших писателей; самые богатые и ценные сообщения делает неизвестный автор Арабского комментария на Апокалипсис. Но этот комментарий нужно отличать от написанной Ипполитом апологии Апокалипсиса против алогов (ὑπέρ τοῦ κατὰ Ἰωάννην εὐαγγελίου καὶ ’αποκαλύψεως).

В тесной связи с экзегетическими трудами стоят гомилетические произведения святого Ипполита: весьма возможно, что некоторые экзегетические по содержанию произведения Ипполита по форме и происхождению были также гомилиями. Из гомилий Ипполита в целом виде сохранилась только одна: «На святое Богоявление» (εἰς τὰ ἄγια θεοθάνεια). Ο ней не упоминает никто из древних, но в манускриптах она подписывается именем святого Ипполита, епископа и мученика, и в содержании не представляет решительных признаков не подлинности (впрочем, подлинность не бесспорна).

В Первой части этой гомилии устанавливается, что принявший в образе раба Крещение есть Бог, Создатель и Спаситель мира, вечный, вездесущий, непостижимый для людей и Ангелов, Который один только мог изгладить грехи всего мира и усыновить людей Богу – говорится и о двух естествах в Нём, с указанием, в каких фактах земной жизни Спасителя проявлялось то и другое.

Во Второй части проповедник призывает все народы принять в Крещении дар бессмертия и свободу от рабства дьяволу и объясняет, что человек, возрождённый водою и Духом Святым, делается Богом, то есть приобретает и сонаследование Христу. Обетования пророка Исаии об убелении грехов приводятся, как свидетельство о действительности Крещения, а присоединённые к ним нравственные увещания указывают на необходимость для крещаемого отказаться от всего греховного и всецело посвятить себя Христу, исповедав Его Богом.

Вторая беседа на четверодневного Лазаря, помещаемая между неподлинными произведениями святого Иоанна Златоустого, сохранилась на Армянском языке в двух рецензиях под именем Ипполита с написанием: «Из комментария на Евангелие от Иоанна и воскрешение Лазаря».

По названиям ещё известны гомилии:

а) «О прославлении Господа Спасителя» («De laude Domini Salvatoris»), которую Ипполит произнёс в присутствии Оригена (Hier. De vir. ill., 61) – гомилия утрачена;

б) «О Пасхе», которую нужно отличать от хронологического произведения Ипполита с таким же заглавием; от нее сохранилось два сирийских фрагмента и отрывок в актах Латеранского собора, на основании которых можно думать, что она была проповедью на праздник Пасхи.

К числу догматических трактатов святого Ипполита относятся:

1)   «О Христе и антихристе» (Περὶ Χριστοῦ καὶ περὶ τοῦ Ἀντίχριστου)  – сохранилось в полном виде (67-мь глав) в трёх греческих списках и в древнеславянском, армянском и сирийском переводах. О нём упоминает сам Ипполит в своём комментарии на книгу пророка Даниила. Подлинность его не подвергается сомнениям.

Произведение написано под живым впечатлением гонения, вызванного рескриптом Септимия Севера в 202-м году и возникшего в связи с этим ожидания конца мира. Оно посвящено другу Ипполита некоему Феофилу и имеет целью предостеречь верующих и побудить их к большей преданности Христу. Поэтому автор убеждает Феофила распространять его только между людьми богобоязненными, а не между неверующими и порочными, ищущими только поводов к хуле на истину.

Ипполит не стремится сказать что-нибудь новое, а хочет представить только то, чему пророки учили о Христе и антихристе. В пророках действовало Слово; при этом пророки сравниваются с струнами музыкального инструмента, а Слово – с плектром – движимые им пророки возвещали волю Божию и ничего не говорили от себя. Чрез Воплощение Слово стало Отроком Господним и являлось любвеобильным врачом, Который исследует болезни всех людей всякого возраста и состояния, всех хочет спасти для совершенства и чрез Святого Духа усыновить Богу (1–4). С пятой главы начинается экзегетикодогматическое исследование о личности антихриста, его происхождении, времени пришествия, имени, господстве, о способах обольщения им людей, о преследовании избранников Божиих и, наконец, о погибели его с Пришествием Христа на Суд.

Антихрист представляется самостоятельною личностью; в своей жизни и действиях, при внешнем подражании Христу, он явится полною противоположностью Ему: так как Христос изображается в Библии как лев, царь, агнёц, то и антихрист придёт в мир как лев и так далее. Он произойдет из колена Данова (5–15). Автор приводит многочисленные места об антихристе из Исаии, Иезекииля и Даниила. Как мировые царства Вавилонские, Персов и Греков взаимно было разрушены, так погибнет и Римское царство – четвёртый зверь у пророка Даниила (7). Но Римское царство не самый антихрист, а только предтеча его (κατέχων) (2Фес. 2:7). Прежде чем явится антихрист, последует разрушение Римского царства (15–28). Изображается судьба великой блудницы – Рима – на основании Даниила, Исаии и Апокалипсиса (30–42).

Во второй половине автор старается возможно точнее определить время явления антихриста, относя его к последней седмине Даниила, во второй половине которой вновь явятся Енох и Илия. Имя антихриста в Апокалипсисе Иоанна обозначено числом 666. О значении его нельзя сказать ничего определённого – здесь возможны только предположения. Вероятнее всего видеть в нём указание на Латинян: λατεῖνος, по численному значению входящих в него букв равняется 666-ти (43–50). Языческие народы станут на сторону антихриста. Он соберёт и обольстит также и иудейский народ, а святые подвергнутся притеснению и преследованиям.

Антихрист объявляет себя Богом, и вместе с этим начнется гонение на Церковь, Которая уповает на Сына Божия (51–63). Потом явится Господь и неожиданно, при всеобщем ужасе, наступит конец Мира посредством мирового пожара, и Последний Суд. Этому будет предшествовать отпадение от веры и низвержение антихриста.

Пришествие Христа будет в силе и славе. Нечестивых постигнет вечный огонь, а праведники и ещё живые святые войдут с Господом в Его славу. Рассуждение заканчивается увещанием Феофилу блюсти себя непорочным пред Богом и людьми, чтобы быть всегда готовым встретить указанные ему и несомненно имеющие совершиться великие события (64–67).

На статуе названо сочинение Ипполита «О Боге и о воскресении плоти» (περὶ θεοῦ καὶ σαρκὸς ἀναστάσες). Иероним упоминает ο сочинении его «O Воскресении» («De resurrectione»). В сирийском переводе сохранились извлечения из произведения Ипполита «О Воскресении, к Императрице Маммее» – Юлия Маммея была мать Императора Александра Севера (222–235-й годы). К тому же произведению, вероятно, относятся фрагменты у блаженного Феодорита (Eranist., dial. 2 и 3) «из письма к некоей царице» (ἐκ τῆς πρὸς βασιλίδα τινὰ ἐπίστολῆς), а также фрагменты у Анастасия Синаита «из книги о воскресении и нетлении» (ἐκ τοῦ περὶ ἀναστάσεως καὶ ἀφθαρσίας λόγου) – об Ангельском состоянии людей после Воскресения.

Из надписи на статуе известен трактат «Увещание к Северине» (προτρεπτικὸς πρὸς Σεβηρεῖναν) – вероятно, к Юлии Севере, второй супруге Императора Гелиогабала (218–222 годы); из других источников произведение более неизвестно, и содержание его не может быть определено. Утрачено также произведение «О домостроительстве спасения и о вочеловечении Слова», о котором упоминает сирийский писатель Ебед-Иезу (Авдишо).

«Слово о Богословии» (περὶ θεολογίας λόγου) известно только из цитаты в актах Латеранского собора 649-го года.

Полемические произведения Ипполита направлены против язычников, иудеев и еретиков. К этому разряду относятся следующие трактаты:

В «Философуменах» (10, 32) автор цитирует своё сочинение: «О сущности Вселенной» (περὶ τῆς τοῦ παντὸς οὐσίας), которое отождествляется с упомянутым на статуе: «Против эллинов и против Платона, или о Вселенной» (πρὸς Ἕλληνας καὶ πρὸς Πλάτωνα περὶ ἤ καὶ τοῦ παντὸς), из которого сохранился значительный отрывок с надписью: «Иосифа из книги (против Еллинов), надписываемый против Платона о причине Вселенной». (Λόγου τοῦ ἐπὶ γεγραμμενένου κατὰ Πλάτωνας (Πλάτωνα) περὶ τῆς τοῦ παντὸς αἰτίας) – в нём говорится об аде как о подземном, созданном вместе с миром и охраняемом ангелами местопребывании душ всех людей по смерти.

Здесь на лоне Авраама пребывают души праведных, ожидая неизмеримо высшего блаженства в вечной жизни на Небесах; здесь же, но в особенно мрачном месте, души испытывают различные страдания; здесь, наконец, и озеро огня неугасимого, место вечных мучений, ожидает своих жертв в день Последнего Суда. Отвергая метемпсихоз, автор утверждает, что каждый человек воскреснет с собственным своим телом, при чём тела праведников сделаются нетленными, а тела грешников и по Воскресении сохраняют свои земные немощи и болезни. В настоящем своём виде отрывок содержит в себе несомненно чуждые и неподлинные мысли.

Фотий также знал произведение (περὶ τοῦ παντὸς (Bibl., cod. 48); указывая на разногласие рукописей относительно автора, сам он приписывает его вместе с «Философуменами» пресвитеру Каю. О содержании произведений Фотий говорит, что в двух небольших книгах обличался Платон в противоречии самому себе, опровергались мнения платоника Алкиноя о душе, материи и воскресении плоти, опровергалось изложением христианского учения по тем же вопросам, наконец, доказывалось, что Еллины не должны гордиться древностью своего происхождения, так как иудеи в данном отношении превосходят их.

«Доказательство против иудеев» – (ἀποδεικτικὴ πρὸς Ἰουδαίους) – указание на него некоторые думают видеть в окончании (ιους) стёршейся первой строки на статуе. Никем из древних писателей это произведение не упоминается. От него сохранился значительный отрывок в сирийском переводе, в котором на основании Священного Писания доказывается, что иудеи несправедливо хвалятся тем, что они осудили на смерть Иисуса из Назарета и дали Ему пить оцет и желчь, что Иисус из Назарета есть истинный Мессия, и что все бедствия, постигшие иудеев, являются следствием отвержения и распятия Сына Божия.

Небольшое произведение «Против всех ересей» (Eus. Hist. eccl. 6:22; Hier. De vir. ill., 61), обнародованное раньше «Философумен»; его отожествляют с тем произведением, которое Фотий называет (ВіЫ., cod. 121) σύνταγμα κατὰ αἱρεσέων или Βιβλιδάριον – в нём кратко указывалось учение 32 еретиков от Досифея до Ноэта и опровергалось в главных пунктах. Фотий говорит, что оно составлено было в зависимости от Иринея Лионскаго и написано было языком ясным и простым, но не аттически правильным.

Число ересей давало основание сближать это произведение с «Libellus adversus omnes haereses», составляющим позднейшую прибавку к «De praescriptione haereticorum» Тертуллиана и перечисляющим столько же ересей от Досифея до Праксея. Но отожествлять последнее произведение с Синтагмой не представляется возможным в виду больших различий ее по сравнению с «Философуменами»; но несомненно, что псевдо-Тертуллиан активно использовал произведение Ипполита, как впоследствии и Епифаний, и Филастрий в своих ересеологических трудах. Синтагма написана οκοπο 200-го года (по Адольфу Гарнаку не раньше первого десятилетия III века).

«Беседа Ипполита на ересь Ноэта» (Όμιλία Ἰππολύτου εἰς τὴν αἵρεσιν Νοήτου τινὸς). Из этого произведения сохранилось 18-ть глав, из которых видно, что название произведения «беседой» неправильно; но его не признают и самостоятельным сочинением, а скорее заключительною частью другого большого антиеретического произведения, под которым некоторые (А.Гарнак) разумеют неизвестный из других источников большой трактат против всех монархиан или же «Малый Лабиринт» (Kihn) или, наконец, Синтагму; но в последнем случае пришлось бы признать, что Фотий читал не самую Синтагму, а краткое извлечение из нее. Святой Епифаний Кипрский (Наеr. 57) повторяет известия, содержащиеся в первых восьми главах «Беседы», не называя своего источника.

В первой главе сохранившегося отрывка произведения сообщаются сведения о происхождении Ноэта из Смирны и об отлучении его от Церкви за учение о тождестве Отца и Сына, по которому воплощение, жизнь на земле и страдания усвоялись Самому Отцу. Затем (2–8) указываются места Священного Писания, на которых Ноэт основывал своё учение, и устанавливается правильное понимание их, а также приводятся из Писания и положительные доказательства того, что Иисус Христос ясно отличал Себя – Сына Божия – от Отца.

В дальнейших главах (8–18) автор убеждает обращать внимание на прямой смысл речей, выражающий то учение, которое Сам Бог чрез Святого Духа хотел внушить людям, а не усиливаться изысканными толкованиями находить в нём желательное для нас учение, и излагает подробно и точно Церковное учение о троичности Лиц в Боге, о бытии Бога-Слова во Отце, рождении Его прежде мира, создании мира чрез Него, о деятельности Слова в мире чрез пророков и закон о Воплощении Сына Божия, чрез которое Он стал Сыном и по человечности, для Откровения людям истинного Богопочитания – прославления Бога, как Отца, Сына и Святого Духа, о непостижимости для разума человеческого тайны рождения Сына; для человека достаточно знать, что Слово Божие снизошло с Небес в утробу Девы Марии – приняло душу разумную и всё естество человеческое, кроме греха, что оно пришло спасти человека, павшего чрез грех Адама, и даровать бессмертие верующим, что Оно, наконец, совершенный Бог и совершенный человек, так что в Его земной жизни можно ясно различать действия, проявляющие Его Божество, и действия, свойственные Ему только как человеку.

Только по заглавию (у Евсевія и Иеронима) известно произведение Ипполита «Против Маркиона» (Πρὸς Μαρκίωνα). С ним, может быть, тожественно произведение «О благе и откуда зло» (περὶ τἀγαθοῦ καὶ πὸθεν τὸ κακόν), названное в перечне на статуе.

К полемическим произведениям можно причислить и два трактата, в которых Ипполит доказывает подлинность Евангелия и Апокалипсиса Иоанна.

1)   «В защиту Евангелия от Иоанна и Апокалипсиса» (τὰ ὑπέρ τοῦ κατὰ Ἰωάνην εὐαγγελίου και ἀποκαλύψειως) названо на статуе и у Ебед-Иезу († 1318-м году) совершенно утрачено. Можно думать, что оно было направлено против алогов, которые отрицали каноническое значение писаний Апостола Иоанна.

2)   Из второго произведения, названного у Ебед-Иезу «Главы против Каия» (в греческом, вероятно, κεφαλαία κατὰ Γαῖου), сохранилось пять отрывков на сирийском языке. В каждом из них приводится текст Апокалипсиса, мнение по поводу его Каия, и опровержение его Ипполитом. Анти-монтанист Кай, как видно, считал Апокалипсис произведением Киринфа, которое учит о тысячелетнем царстве, полном наслаждений, и вместе с тем становится в противоречие с признанными каноническими писаниями Апостолов.

«Против магов» (Κατὰ μάγων) упоминает в «Философуменах» (ВІ:39) и, вероятно, это произведение направлено было против ложных чудес Марка (сравн.: Iren. Adv. haer., 1:13–21) и подобных ему гностиков. Но может быть, под ним нужно разуметь просто Четвёртую книгу «Философумен».

«Малый лабиринт» (ὁ σμικρὸς λαβύρινθος) назван так блаженным Феодоритом в отличие от «Великого Лабиринта», то есть «Философумен». Это произведение, по-видимому, тождественно с Σπούδασμα μετὰ τῆς Ἀρτέμωνος αἰρέσεως у Евсевія (Hist. eccl. 5, 28) – такое отожествление, несомненно, у блаженного Феодорита, который приписывал его Оригену.

Фотий (Віbl., cod. 48) приписывает λόγος κατὰ τῆς Ἀρτέμωνος αἰρέσεως пресвитеру Каю. Если отождествление правильно, то о содержании его можно судить на основании сохранившихся у Евсевия отрывков Σπούδασμα. В них речь идёт о заблуждениях Артемона и Феодота Кожевника (из Византии), которые, подобно Павлу Самосатскому, отрицали истинное Божество Иисуса Христа и утверждали, что древние и даже Апостолы учили так, как они сами учат, и что эта вера сохранялась до епископа Виктора и искажена была при Зефирине (202–219-й годы). Ипполит противопоставляет лжеучениям авторитет прежних отцов и повеление самого Виктора по отношению к Феодоту, который около 192-го года пришёл в Рим и за своё учение был отлучён Римским епископом от общения с Церковью. Ипполит порицает метод еретиков, которые для подтверждения своего лжеучения злоупотребляют «науками неверных» и извращают смысл Священного Писания, отвергая их авторитет и Богодухновенность.

Самым важным произведением Ипполита должно признать так называемые «Философумены». О нём нет упоминания ни в перечне на статуе, ни у Евсевія и Иеронима; однако, как сказано было, принадлежность его святому Ипполиту считается наиболее вероятною. Произведение, соответственно содержанию, вероятно, называлось «Обличение всех ересей» (Κατὰ πασῶν αἱρέσεων ἔλεγχος). Фотий называл его «Лабиринтом» (λαβύρινθον), и сам автор к концу произведения (10:5) говорит о «лабиринте ересей» τὸν λαβύρινθον τῶν αἱρέσεων). Название «Философумены» (Φιλοσοφούμενα) относится собственно к первой или, правильнее, к первым четырём книгам: автор в дальнейшем течении речи на эти именно четыре книги указывает словами: «в изложении философских учений» (9:8: ἐν τοῖς φιλοσοφουμένοις δόγμασιν).

По своему содержанию «Философумены» представляют не столько прямое опровержение ересей, сколько их изложение. Автор хочет доказать, что еретики выработали свои системы не на основании Священного Писания или Предания, а заимствовали их из языческой мудрости, из учения философов и мистических вымыслов астрологов. В виду этого первые четыре книги посвящены изложению мудрости язычников в самом широком смысле слова.

Это изложение философских систем должно показать, что языческое учение древнее еретического и более его достойно уважения, а сопоставления с ним отдельных еретических систем сделает очевидным, как именно еретики пользовались философией, усвоили ее принципы, а выводы из них сделали ещё более несостоятельные.

Первая книга даёт очерк греческой философии от Фалеса и Пифагора до стоиков, эпикурейцев и академиков, при чём философские системы разделяются на три класса: физиков, этиков и диалектиков. Сведения заимствуются из очень недостаточных источников.

Вторая и Третья книги не сохранились и о содержании их можно только сказать, что, как видно из заключительных слов Первой книги, во второй книге речь шла «о мистериях и очень любопытных мыслях, о звездах и пространствах»; то же должно было составлять предмет и Третьей книги, потому что и Четвёртая книга, начало которой не сохранилось, имеет дело ещё с представителями магии, астрологии и других суеверий.

Необходимо, впрочем, отметить, что вопреки общепринятому мнению, что Вторая и Третья книги «Философумен» вместе с началом Четвёртой утрачены, в последнее время представлены интересные доказательства (d’Ales. La Teologie de eit. Hyppolite. Paris, 1906, p. 80–90) того, что в Четвёртой книге нынешних изданий содержится как Вторая книга (1–27), так и третья (28–42) и Четвёртая (43–51), но все три в несколько испорченном виде.

Изложив учение языческой философии, на которое опирается лжеименной гносис, о Боге и творении мира, он хочет в следующих книгах представить системы их учеников и обкрадывателей, которые обозначены общим именем «гностиков». Таким образом, с пятой книги начинается вторая часть произведения – изложение ересей в связи с доказательством их языческого происхождения. Для этой цели он описывает отдельные ереси, сначала стоящие под влиянием иудейства: офитов, ператов, сифитов, иустиниан (V книга), а затем (в VI и VII книгах) гностическияе секты, возникшие на языческой почве, при чём учение их излагается, главным образом, по извлечениям из сочинений основателей этих сект.

За Симоном, родоначальником этого вида гносиса, следуют: Валентин – последователь Пифагора и Платона, с его многочисленными учениками. Василид (с Исидором и Сатурнином), подчинявшийся влиянию Аристотеля, Маркион – подражатель Эмпедокла, чистый дуалист, и ученики его, вводившие разных посредников для примирения противоположных начал: Карпократ, Керинф, евиониты, Апеллес, Феодот кожевник и Феодот Меняла.

Восьмая книга говорит о докетах, Татиане, Гермогене, квартодециманах и монтанистах. Девятая книга занимается современными Ипполиту ересями в Риме: последователями Ноэта – патрипассианами, к которым примкнул и Каллист ради привлечения их на свою сторону и обеспечения себе епископства в Риме. По этому поводу излагается в весьма непривлекательных чертах биография противника Ипполита – Каллиста и его учение, направленное против двубожников (то есть Ипполита) и представляемое прикровенным патрипассианством. Другая ересь – елкезаитов – проповедовала отпущение всяких грехов под условием нового крещения обрезания и соблюдения Моисеева Закона, и также примыкала к Каллисту, снисходительному в приёме грешников в Церковь. Заметкой об иудейских сектах – фарисеях, саддукеях и ессеях заканчивается обзор ересей, которых представлено тридцать две.

Десятая и последняя книга резюмирует изложенное в философах и ересях, о которых была речь раньше, затем даёт краткий обзор истории народов от Авраама до Египтян, Халдеев и Греков, чтобы показать, что вера в единого Бога и Творца мира, которого не познали Греки и следовавшие им ересиархи, изначальна.

В завершении кратко указывается содержание Ветхозаветного и Новозаветного Откровений с призывом ко всем народам Вселенной последовать Христу как Богу и Творцу мира, чтобы преобразованные по Его образу, обожествлённые, бессмертные по телу и душе, достигли Царства Небесного. Наконец, прилагается исповедание веры самого Ипполита о Боге едином и единородном Боге Слове, о творении и искуплении, о человеке и его назначении.

Исследование источников, сообщаемых в «Философуменах» сведений о еретиках и их учении привело к тому, что те отделы, в которых Ипполит повторяет Иустина, Иринея и Тертуллиана, и некоторые краткие замечания, которые он ввёл самостоятельно и на основании собственного знакомства с предметом речи, стоят вне сомнений; но значительная часть известий заимствована из таких источников, которые ложно приписаны были основателям сект, почему в пользование этого рода сведениями нужна большая осторожность. Во всяком случае опубликованием этого произведения Ипполита пролит был в некоторых отношениях новый свет на историю древних ересей. Особенно исторический интерес представляют сообщаемые в Девятой книге сведения о разделении в Римской Церкви – первом папском расколе.

Произведение написано в последние годы жизни Ипполита, вероятно, около 230-го года, во всяком случае уже после смерти Каллиста.

К хронографическим трудам Ипполита относятся два произведения:

1)   «Указание времени празднования Пасхи» (ἀπόδειξις χρόνων τοῦ πάσχα καὶ τὰ ἐν τῷ πίνακι) в перечне на статуе должно быть тождественно с произведением Ипполита «О Пасхе» (περὶ τοῦ πάσχα), упоминаемым Евсевіем (Hist, eccl., 6:22), по словам последнего, оно состояло из хронологических замечаний и шестнадцатилетнего Пасхального круга, начатого с первого года царствования Александра Севера. Можно думать, что высеченная на статуе таблица с вычислением времени празднования Пасхи по 1б-тилетнему кругу на 112-ть лет (222–333-й годы) представляет Вторую часть этого произведения. По расчислению Ипполита днём Весеннего равноденствия считается 18-е Марта, а в Пасхальном круге чрез каждые 16-ть лет повторяются одни и те же числа месяца для Пасхального полнолуния, а чрез 112-ть лет эти числа совпадают вновь и с днями недели. Это расчисление Ипполита исправлено было в написанном в 243 году произведении «De pascha computus», ложно приписанном святому Киприану.

2)   В перечне на статуе названо произведение Ипполита χρονικῶν βίβλος весьма вероятно, это произведение названо самим автором в «Философуменах» (10:30). Это был хронографический компендиум, который начинался сотворением мира и доведён был до 234-го года – последнего года царствования Александра Севера – может быть им Ипполит и закончил свою литературную деятельность. В своём произведении Ипполит пользовался «Хронографией» Юлия Африкана и «Строматами» Климента Александрийского.

В оригинальном греческом тексте произведение в полном виде не сохранилось: до последнего времени известны были только отрывки, встречающиеся в позднейших византийских хрониках, но в 1905-м году опубликован (Ваuer’oм) греческий текст значительной части произведения, почти первой половины его. Сохранились также латинские переработки этого произведения Ипполита: Liber generationis (hominum), которая дошла в двух видах:

а) отдельно в рукописях и б) и в Хронографе 354-го года, который основывается на Хронике 334-го года; второй, так называемой Barbarus Scaligeri (Chronicon Alexandrinum). Эти переработки имеют в своей основе уже две рецензии оригинала хроники Ипполита, из которых древнейшею была, вероятно, более пространная – Chronicon Alexandrinum.

Из замечания Иеронимова (Ер. 71:6) можно сделать вывод, что Ипполит писал канонические произведения, касающиеся церковных правил и церковных обрядов; и предание настойчиво усвояет Ипполиту канонические труды. Но в настоящее время не представляется возможным определить, что действительно написано им в этой области. Ипполиту приписываются следующие произведения этого рода:

а)   «Каноны Ипполита» (Canones Hippolyti) сохранились в Арабском и Эфиопском переводах и опубликованы были в 1870-м году; они приписаны здесь Ипполиту «высшему епископу Рима». Всех «канонов» 38. В них речь идёт о Троице, особенно о вере в Иисуса Христа, Сына Бога живого (глава 1-я), о посвящении епископов, пресвитеров, диаконов, о чтецах и иподиаконах, равно как и качествах этих степеней клира (8–9), далее о нехристианах, принятии их в Церковь, о недозволенных занятиях (10–15), о жёнах, девах и оглашаемых, о Крещении и порядке совершения литургии (17–19 и 29), о постах и молитве (20, 22, 28, 32), об учении, о попечении о больных и бедных, о временах молитвы и чтении Священного Писания (гл. 23–27), о твёрдости и нравственном поведении оглашаемых христиан (глава 30), о питании бедных и агапах (33–35), о приношениях и богослужебных одеждах клира (36–38).

Первый издатель Канонов (D.B.V. Haneberg) смотрел на них, как на подлинное произведение Ипполита, однако, уже и он признавал, что в них есть такие положения, которые противоречат дисциплине христианской древности и сведениям о воззрениях Ипполита.

При дальнейшем обсуждении памятника высказаны были совершенно противоположныя суждения. Различно решался вопрос об отношении «Канонов Ипполита» к другому древнему каноническому памятнику – так называемым «Египетским Церковным Правилам», представляющим собою Вторую часть того канонического кодекса, во главе которого стоят «Апостольские Церковные Правила». Последние разделены на 30 канонов, а «Египетские Церковные Правила» обнимают 31–62 каноны.

По содержанию «Каноны Ипполита» и «Египетские Церковные Правила» обнаруживают такое близкое родство, которое может быть объяснено только тем, что одно произведение является переработкою другого.

В решении вопроса о взаимном отношении этих памятников существует два течения. По мнению одних (Aeneiis), «Каноны Ипполита» заключают в себе зерно подлинной работы этого антипапы, составленной между 218–221-м годами, которою он регламентировал жизнь части Римских христиан, признававших его, а не Каллиста, законным Римским епископом. Дальнейшее отношение древних канонических памятников построяется так: Подлинные «Каноны Ипполита» (в Арабском переводе признаются прибавки и искажения) переработаны были в первой половине IV века в «Египетских Церковных Правилах», а последние в свою очередь послужили основой для Восьмой книги «Апостольских Постановлений».

По мнению других (А.Нагпаск), Восьмая книга «Апостольских Постановлений» послужила источником для «Египетских Церковных Правил», представляющих извлечение из «Апостольских Постановлений», сделанное не раньше V века; а из «Египетских Церковных Правил», не раньше конца V века, может быть даже гораздо позднее, сделано извлечение, известное под именем «Канонов Ипполита».

Таким образом, о подлинности «Канонов Ипполита» (в какой бы то ни было степени) с этой точки зрения не может быть и речи.

Второе мнение в настоящее время, по-видимому, является преобладающим. Во всяком случае, нынешний текст «Канонов Ипполита», независимо от позднейших прибавок, заключает в себе такие положения (в учении о Троице, о Слове, в учении о возможности прощения тяжких грехов), которые противоречат известным из «Философумен» воззрениями Ипполита.

б)   Под именем Ипполита дошли отрывки произведения «Constitutiones per Hippolytum», которые, за исключением некоторых месть, буквально совпадают с восьмою главою Апостольских Постановлений. Каждый из пяти отрывков имеет особое написание:

1) Διδασκαλία τῶν ἀγίων ἀποστολω'ν περὶ; χαρισμάτων (= «Апостольские Постановления» 8:1–2);

2) Διατάξις τῶν αὐτῶν ἀγίων ἀποστόλων περὶ χειροτονιῶν διὰ Ἰππολύτου («Апостольские Постановления» 8:4–5; 16–18; 30–31);

3) Παύλου τοῦ ἀγίου ἀποστόλου διατάξις περὶ κανόνων ἐκκλησιαστικῶν («Апостольские Постановления» 8:32);

4) Πέτρου καί Παύλου τῶν ἀγίων ἀποστόλων διατάξις («Апостольские Постановления» 8:33–34; 42–45);

5) Περί εὐταξέας διδασκαλία πάντων τῶν ἀγίων ἀποστόλων («Апостольские Постановления» 8:46). Только в надписи второго отрывка стоит имя Ипполита и, таким образом, только он притязает на происхождение от Ипполита. Но и здесь, как в отношении к «Канонам Ипполита», высказаны совершенно противоположные суждения.

С одной стороны утверждают (Fr. Funk, P. de Lagarde), что все пять отрывков представляют извлечение из Апостольских постановлений и, следовательно, к Ипполиту не имеют никакого отношения.

С другой стороны высказывается предположение (Achelis, A. Harnack), что извлечение сделано не из Восьмой книги «Апостольских Постановлений», а из другого более древнего произведения, которое родственно по содержанию с этой книгой и послужило источником для нее. Если таким произведением признаются «Каноны Ипполита», то этим устанавливается прямая связь по крайней мере второго отрывка с изучаемым Римским епископом.

Что касается первого отрывка «Учения Апостолов о духовных дарованиях», то в нём можно видеть переработку указанного на статуе сочинения Ипполита: «Апостольское предание о духовных дарованиях» (Περὶ χαρισμάτων ἀποστολική παράδοσις). В нём речь шла о сверхъестественных духовных дарованиях и доказывалось, что они вовсе не предполагают особой святости лиц, получивших их, и в широком смысле даются каждому верующему, потому что и вера в Бога Отца и Иисуса Христа, Бога воплотившегося, и чистота от ересей, и терпение и воздержание – также дарования Божии. Это сочинение, вероятно, написано ещё до раскола, то есть до 217-го года, но направлено уже против Римского епископа Зефирина.

III.2. Богословское учение святого Ипполита

О богословских воззрениях святого Ипполита нельзя составить вполне определённого суждения, потому что большая часть его догматических сочинений утрачена. Он, по-видимому, занимает среднее положение между святым Иринеем и Тертуллианом.

Своё учение об отношении Отца и Сына Ипполит раскрыл в полемике с модалистами, после опровержения их заблуждений, особенно в 10-й и 11-й главах трактата против Ноэта.

Исходным пунктом Богословского учения Ипполита является, как и у Тертуллиана, представление о Боге Отце, как всецелой Божественной сущности, как «едином» Боге в преимущественном значении этого слова. «Един Бог, в Которого должно веровать» – не рожденный, бесстрастный, бессмертный, совершающий всё, что хочет, как хочет и когда хочет» (Contra Noet., 8). «Бог единый, первый и единственный» (Refut. X, 32). «Будучи единственным и не имея ничего совечного Себе... Он был всё и всё было в Нём» (Contra Noet., 10). Из этого понятия Ипполит выводит учение о Логосе. «В начале Отец был один; однако, будучи совершенно единым, Он был и многим (μόνος ών πολὺς ἢν), потому что Он не был неразумным, лишённым мудрости, бессильным, лишённым совета.

Стало быть, Отцу от века были присущи разнообразные качества. Само слово – Логос – первоначально не было объективированной Ипостасью в собственном смысле: «Отец содержал Его в Себе». Когда же Отец восхотел сотворить мир, Он явил Свое Слово: Отец делает Его видимым в самый момент произнесения первого звука. Рождая Свет от Света, Он произвёл для твари Господа, Свой Разум, прежде видимый только для Него одного и невидимый для мира». Это произведение есть рождение (γενιῶν); этого рождения Ипполит не может изъяснить, но он энергично утверждает его: Слово не сотворено (Contra Noet., 10): «Ты не можешь разъяснить даже того, как ты сам родился... Как же ты исследуешь происхождение Слова, Которое родил Бог Отец по своему изволению, как восхотел... Знание об этом рождении Отец сохраняет при Себе, намереваясь открыть его только святым, которые достойны будут видеть Лице Его». Таким образом, Логос становится «иным» по отношению к Отцу, отличным от Него «Лицом» (πρόσωπον).

Как имманентная сила Отца, Логос совечен Отцу, но рождение Его в качестве отдельной Ипостаси было собственно историческим актом: «Отец явил Свое Слово в определённое Им время, когда восхотел и как восхотел» (Contra Noet., 10). Рожденное от Отца, Слово единого существа с Отцом: «Говоря иной, я не утверждаю, что суть два Бога, но (разумею двух), как свет от света, воду от источника, луч от Солнца» (Contra Noet., 11). «Логос один только (рождён) от Бога, почему и Сам есть Бог, будучи по существу присущ Богу» (Refut. Х:33).

Логос рождён Отцом «в качестве Начальника, Советника и Исполнителя всего сотворённого» (Contra Noet., 10) и был Посредником, Который открывался в Ветхом Завете.

Но в собственном смысле Сыном Божиим Он стал только со времени Своего Воплощения: «Оставаясь бесплотным и Словом Самим по Себе, Логос не был совершенным Сыном, хотя и был при этом совершенным Сыном единородным. И плоть сама по себе не могла составить Ипостаси, так как только в Слове она имела свой состав. Так явился единородный совершенный Сын Божий» (Contra Noet., 15).

Как видно из изложенного, Ипполит воспроизводит тринитарные воззрения апологетов. У него отмечают также довольно ясный субординацизм – в связи с этим стоит обвинение его в двубожии. Вместе с тем указывают, что Ипполит не признаёт Святого Духа Лицом в собственном смысле слова: он считает в Боге «два лица, а по домостроительству третью благодать Святого Духа» (Contra Noet., 14).

Действительно, Ипполит ясно не даёт Святому Духу наименования Лица; но необходимо помнить, что в то время еретиками ставился только вопрос об отношении Отца и Сына – Святый Дух оставался вне полемики, и потому не чувствовалось нужды в точном определении учения о Нём. Но в Троице (Tria) Ипполит называет и Святого Духа: «един есть Бог: повелевающий – Отец, повинующийся – Сын, сообщающий знание – Святой Дух; Отец над всеми, Сын чрез всё, Святой Дух во всём» (Contra Noet., 14).

Слово, сначала бесплотное, ради нас сделалось истинным Человеком, воплотилось и вочеловечилось, приняв душу разумную и наши немощи и наши страдания (Comm. in Dan. 2:33,5; Contra Noet., 4,17,18,12,15; De Christ, et Antichrist. 4). Это Воплощение произошло не чрез превращение Слова в человека – двойство элементов Божественного и человеческого Ипполитом энергично утверждается; но единение их самое тесное (συγκεράσας, μίξας): один и тот же есть вместе Бог и человек (De Christ, et Antichrist 4:26; Contra Noet., 6,13,14,17,18). Слово воплотилось, чтобы спасти нас всех, чтобы освободить Своим послушанием (De Christ, et Antichrist. 3:4; Contra Noet., 17).

Примыкая к святому Иринею, Ипполит часто выражает мысль, что Слово соединилось с Адамом, что Иисус Христос – Новый Человек, и в Его лице воссоздан древний Адам (De Christ, et Antichrist. 26; Contra Noet., 17). Соответственно этому сообщение бессмертия – собственная цель Воплощения. Преобразование человека совершается Святым Духом в крещении, которое делает его Богом и обеспечивает наследование Христу в вечности (Orat. in S.Theoph., 8). Христос Своею смертью искупил грешников, понёс на Себе закон, связал дьявола, спас от него и от грехов, смертью победил смерть, Крестом даровал жизнь (De Christ, et Antichrist. 26; Comm. in Dan., 4:33; 4:11,3,8). Ипполит в самых разнообразных выражениях говорит о значении страданий Христа, причём главная мысль заключается в том, что смертью Христа мы освобождаемся от смерти. В зависимости от Иринея он понимает Спасение, как проникновение человечества духовною жизненною силою, как обожение.

Ипполита особенно сильно занимали эсхатологические вопросы, которые разрабатывались им на основе Ветхозаветных пророчеств, особенно Даниила, и Апокалипсиса. Его рассуждения своей исходной точкой имеют пророчество Даниила о мировых царствах: вместе с идеей «домостроительства» и четырёх Заветов они составляют у него фундамент христианской философии истории. Но это знание предназначено не для широкой массы верующих – оно – тайна знающих, и тот, кто знает, должен молчат о ней (De Christ, et Antichrist. 1; Comm. in Dan., 4:5,6; 15,1). Четвёртое мировое царство – Римское, которое простирает власть на все народы (Comm. in Dan., 4:8,3,7; De Christ, et Antichrist. 25). Его благосостояние продолжится 500 лет от Р.Хр., когда исполнится 6000 лет; потом беззаконие будет всё более увеличиваться, и царство распадётся на десять частей. Теперь возвышается антихрист и побеждает части Римского царства, которое до того противостояло ему как κατεχων (Comm. In Dan., 4:24,7; 12:2; 21:3). Он безгранично неистовствует против христиан; в нём чуждый и злой дух, так как иудеи возбуждают его к преследованию (Comm. in Dan., 4:12,5; De Christ, et Antichrist. 56:58).

Антихрист – иудей из колена Данова. Он восстановит храм в Иерусалиме и царство иудеев (De Christ, et Antichrist. 6:25).

Для каждого человека Суд наступает непосредственно после смерти (Comm. in Dan. 4:18,7); пророки, Апостолы и мученики уже царствуют со Христом (De Christ, et Antichrist. 30:31,59). Грешники подвергнутся мучению огня, которое будет вечным (De Christ, et Antichrist. 5; Comm. in Dan., 4:10,3; 4:12,1). В какой момент оно начнётся, это не ясно; во всяком случае конец мира не замедлит наступить, как только окончится шесть тысяч лет и начнётся седьмая. Достойные и верующие, которые получили Святого Духа, войдут со Христом в Вечное Царство (Comm. in Dan. 4:59,3). Ипполит не мог отказаться от мысли о Тысячелетнем царстве вследствие связи ее с пророчеством о седминах; но она является у него как реликвия – все чувственные черты этого царства тщательно устранены (Comm. in Dan., 4:23,4). Святой Ипполит, несмотря на обширную литературную деятельность, не оказал влияния на последующую историю богословской мысли. Его догматические воззрения отражали на себе влияние момента, который скоро был пережит.

Большое значение имели экзегетические труды Ипполита, но на Востоке в это время был Ориген, а на Западное Богословие он не мог оказать влияния, потому что писал по-гречески.

* * *

6

23-е правило Святых Апостол, а также 1-е Правило Первого Вселенского Никейского собора, – но оно было принято лишь в 325-м году, то есть много спустя после смерти Оригена. (См.: Кормчая, С-Пб., «Воскресение», 2004, с.146, 195–196). – Ред.


Источник: Полный корпус лекций по патрологии : с прил. / Николай Иванович Сагарда, Александр Иванович Сагарда. - Изд. 1-е. - СПб. : Воскресенье, 2004 (ГП Техн. кн.). - 1209, [5] с.; 25 см.; ISBN 5-88335-037-2 (в пер.)

Комментарии для сайта Cackle