Николай Иванович Сагарда

Второй период

Введение. Возникновение научной христианской письменности. Общие замечания об условиях происхождения литературы этого периода и ее видах

Древнецерковная письменность первого периода – времени Мужей Апостольских – вызвана была внутренними потребностями юных христианских Церквей в Палестине, Сирии, Малой Азии и Риме и, отличаясь литературною простотою в высшей степени, сосредоточивалась на интересах исключительно внутренне-христианской жизни; характерная черта ее – совершенное отсутствие какого-либо соприкосновения с влиянием эллинской и греко-римской культуры – только в Послании Климента Римского оно находит некоторые малоуловимые отзвуки. Но как Церковь не могла оставаться долго в состоянии первоначальной непосредственной простоты и почти полной обособленности от окружающего культурного мира, так и древнецерковная литература, отражающая в себе жизнь Церкви, не могла ограничиться теми вопросами и теми формами изложения их, какими можно было довольствоваться в конце I и в самом начале II века.

Важнейшим фактором в изменении характера церковной жизни и церковной письменности было постепенное знакомство культурных кругов общества с христианством и проистекающее из этого соприкосновения взаимное влияние. Это было результатом усиленной миссионерской деятельности, которая почти исключительно велась на языческой почве. Живое соприкосновение с языческим миром имело три важных следствия для христианства:

а) Враждебное положение, какое заняли по отношению к христианству римская государственная власть, образованное общество и народная масса, вынудило приверженцев христианства к самоутверждению и к самозащите;

б) К этому первому противнику скоро присоединился второй, более могущественный – из тех кругов, которых привлекало содержание христианского учения и которые стремились воспользоваться им в интересах господствующей религиозной философии – таким образом явился гностицизм и с ним выступили первые великие противоположности в раскрытии христианства;

в) Третьим противником оказался монтанизм (в первой половине II века) – внутренняя реакция против общения христианства с миром и попытка сохранить религиозное настроение (энтузиазм) и эсхатологические чаяния апостольского века.

Разнообразные соприкосновения с миром и необходимость определить положение христианства в греко-римской империи вызвали церковную литературу, которая не только служила целям назидания, но и имела научный характер. Эта литература вытекала не из внутренней необходимости исторического положения, а из чисто литературных побуждений и отвечала назревшим потребностям церковной жизни в разных направлениях.

Самозащита христианства против римского государства и языческого общества свое раннейшее литературное выражение нашла в апологетической письменности II века. Здесь необходимо было объяснить языческому обществу сущность и истину христианства не для обращения его в христианство, но для обеспечения справедливого отношения к христианам. Для внутреннего развития христианства гораздо опаснее был второй противник – гностицизм. Эта опасность, как и первая, в существенном была непобеждена живым противодействием христианства путём исторического осуществления кафолической мысли, которая в идее с самого начала была присуща христианской Церкви, как носительнице христианской мировой религии, и только особенно отчётливо была проведена в борьбе с гностицизмом; параллельно с этой церковной борьбой развивалась и борьба литературная, которая в этом отношении была тем более уместна, что дело шло об идеях и о духовном понимании христианства. Антигностическая литература ставила своей задачей утвердит правильность церковного учения против реформаторских тенденций гностиков.

Наконец, монтанизм вызвал подобную литературную противоположность в монтанистической и антимонтанистической литературе. Три отмеченные литературные области и характеризуют собой Второй Период древнецерковной письменности, в которой выдающимся моментом является образование церковной и антицерковной литературы.

Разнообразие тенденций, в этой литературе даёт возможность обнаружиться в ней различным течениям во внутренней жизни Церкви. Языческому государству и обществу христианство противопоставляет себя, как разумную религию и нравственность; философии и культуре того времени – как мудрость, которая выше всякой мудрости; гностицизму и монтанизму – как церковный традиционализм.

К сожалению большинство памятников этого периода, который простирается приблизительно от 120-го до 200-го года, утрачены, так что нельзя дать исчерпывающей характеристики произведений этого времени.

В обычном представлении апологетическая и антиеретическая (антигностическая и антимонанистическая) группы церковной литературы рассматриваются как последовательные стадии в развитии и церковного богословия, причём Второй век определяется, как период исключительно апологетической литературы. Но при этом забывают тот факт, что большинство греческих апологетов наряду со своими апологиями, написали целый ряд произведений антиеретического характера, и если даже они почти все утрачены, то все-таки их нельзя игнорировать при характеристике апологетов.

Кроме того Евсевий знал, что апологеты Иустин, Аполлинарий, Феофил и особенно Мелитон Сардийский писали произведения, которые с немногими дошедшими до нас остатками образуют особую группу литературных памятников этого периода – внутреннецерковную литературу, имеющую своим предметом внутрицерковные и богословские вопросы.

В этих произведениях должно видеть начало целого ряда разветвлений Богословской литературы, которые в позднейшие стадии развития образовали формальные дисциплины Богословия в широком смысле слова.

Вся литература этого рода или совершенно утрачена, или дошла до нас только в отрывках – но достаточно обратить внимание на заглавия этих произведений, чтобы видеть в них обширную область Богословской письменности, которая касалась многих важных проблем внутрибогословской и внутрицерковной жизни. Поэтому, необходимо признать, что церковная литература II века была не только обширна, но и многостороння: она одновременно удовлетворяла разнообразным потребностям времени – и защите христианства против языческого государства и общества, и борьбе с гностицизмом и монтанизмом, и назревавшим вопросам внутрибогословской и внутрицерковной жизни.

С другой стороны несомненно, что несмотря на это разнообразие в характере и темах II века, литература этого времени всё-таки более обрисовывается с своей апологетической стороны, потому что самое положение Церкви было таково, что вызывало Её на энергичную самозащиту: Она подвергалась ожесточённым нападениям с разных сторон – от населения римской империи, проникнутого ложными взглядами на христианство и ненавистью к нему, от правительства, от греческой философии и от иудеев – причём на стороне нападающих было видимое превосходство, в то время как представители христианской идеи внешне казались более слабыми и по необходимости должны были все свои силы сконцентрировать на защите; будучи плодом и средством отражения повторяющихся враждебных нападений, литература сама получает преимущественно апологетический характер.

Кроме того, памятники апологетической литературы начинают появляться раньше произведений других литературных групп, хотя впоследствии развиваются параллельно с ними, и сохранились до нашего времени в несравненно большем количестве. Поэтому апологетическая литература и рассматривается как первая ветвь, характеризующая собою второй период древнецерковной письменности.

Часть I. Произведения апологетов II века

Введение

В своём последнем основании апологетическая литература возникла из внутренней противоположности, в которой христианство

Но с самого начала стояло по отношению к язычеству во всех направлениях – в учении, культе, частной и общественной жизни; эта противоположность во II веке выступала всё более резко и во вне.

Но конкретно и исторически поводом к развитию апологетической литературы служила не эта всеобщая отвлечённая противоположность между христианством и язычеством, а развившаяся мало-помалу противоположность между римским государством (и иудейством) и древнехристианскою Церковию.

Отсюда вытекает безусловная необходимость при изучении апологетической литературы всегда иметь в виду те отношения, какие установились между христианством с одной стороны и язычеством и иудейством – с другой – чтобы знать почву, на которой возникла и развилась эта литература.

Обстоятельства, среди которых христианская Церковь должна была осуществлять Своё назначение, были в высшей степени сложны. Это вполне зависело от разнообразия и сложности отношений в греко-римской империи, в обширных пределах которой она прежде всего должна была завоевать положение и право свободного распространения.

Под внешним однообразием, обязанным сильной власти Рима, империя представляла весьма пёстрое сочетание разнообразных народностей, имевших некогда более или менее развитую государственность, свой особый строй нравственно-религиозной жизни, свои верования, предрассудки и отношения к иным верованиям. Но разделённые глубокой взаимной антипатией, все эти силы соединились, когда обстоятельства потребовали вступить в борьбу, которая по самому характеру врага и его стремлений исключала возможность какого бы то ни было компромисса.

Никогда во всём течении мировой истории не сталкивались более резкие противоположности, чем какими являются христианство и античная культура, христианская Церковь и римское государство. Между ними должна была произойти борьба за господство над миром – такая борьба должна была закончиться только полной победой одного из противников. В нашу задачу не входит подробное изложение этой борьбы и исследование причин такого или иного направления ее, средств, результатов и так далее.

Для нас важно отметить только те существенные черты ее, которые нашли отображение в произведениях апологетов; поэтому в дальнейшем изложении мы всюду предполагаем дополнительные сведения из общей церковной истории, ограничиваясь констатированием отрицательных для интересов Церкви условий и имея в виду установить, какие действительные проблемы представлялись апологетам – этим пионерам христианской цивилизации.

Отношение к христианам со стороны иудейства

«Иудеи враждуют против христиан и эллины, подстрекаемые иудеями, христиан преследуют» – такими словами автор «Послания к Диогнету» (5:17) характеризует положение христиан среди враждебного им мира. Иудейство было старым и хорошо известным врагом христианства.

Между христианством и иудейством было слишком много точек соприкосновения, чтобы на самых же первых порах не заметить и той глубокой пропасти, какая разделяла их по самым коренным вопросам; в этом же соприкосновении находит объяснение и та упорная ненависть, с какою иудейство относилось к новым «отщепенцам» и именно в то время, когда на иудейской почве и без того выступило много разнообразных течений, которые были с решительностью отвергнуты руководившими народом раввинами.

Вопрос об отношении между христианством и иудейством не потерял своей остроты и во II веке. Неужели иудеи допустили роковую ошибку, не признав в Иисусе из Назарета истинного Мессию? Неужели закон Моисеев не имеет вечного и для всех обязательного значения? По какому праву христиане называют себя истинным Израилем, отказывая в этом чадам Авраама? По какому праву они считают их священные книги – дорогое наследие и достояние их истории – своею собственностью и на основании их доказывают неразумие и осуждение «избранного народа»?

Но разногласия в богословских вопросах тесно переплетались с вопросами национального характера, так как и мессианские чаяния иудеев насквозь проникнуты были национальными стремлениями.

Если христиане признали в Иисусе из Назарета, позорно казнённом, Того Мессию, о Котором предвозвещали пророки и Который давал смысл всей их предшествовавшей истории, и мессианское достоинство Его почитали необходимым условием спасения на грядущем Суде, если они отвергали вечное и абсолютное значение иудейского закона, в понимании его становились на почву аллегорического истолкования не по указаниям раввинов и не считали необходимым восстановление иудейского культа в храме Небесного Иерусалима, то они отступают от преданий отцов и являются изменниками народному делу.

Иудеев и христиан разделяло нечто большее, чем богословские различия: образовалась пропасть в чувствах, которая исключала возможность взаимного понимания. Следует только представить то в крайней степени повышенное национальное возбуждение иудейского народа, которое после страшной катастрофы 70-го года было достаточно сильным, чтобы вызвать новое восстание Бар-Кохбы, и ту глубину озлобленности, которая была естественным следствием постигшей неудачи и национального унижения и разгрома – и тогда понятна будет жестокая ненависть к христианам – этим «предателям», которые в бедствиях иудейского народа увидели карающую руку Божию, грозный суд над народом, отвергшим своего Мессию: то, что приводило иудеев в ужас и отчаяние, вызывало в христианах радость и удовлетворение.

Коренящаяся в такой глубокой почве ненависть обострялась постоянными враждебными столкновениями между христианами и иудеями, которые были следствием их соседства по месту жительства. В большинстве городов, где возникли христианские общины, издавна были и иудеи – и именно важнейшие опорные пункты христианской миссии, большие гавани и порты на Востоке, Рим на Западе, были также центрами жизни и иудеев в рассеянии. Это сожительство давало постоянные поводы к неудовольствиям. Враждебность иудеев по отношению к христианам сделалась в высшей степени страстною и вследствие ревности, которая вызывалась у иудеев распространением христианства.

Миссия христиан обращалась к тем же кругам, на которые рассчитывала доселе иудейская пропаганда, то есть к душам тех, которые искали монотеизма, уверенности в вечной жизни, безгрешности и нравственной чистоты, и которые в этом стремлении не находили удовлетворения в философии. В этих кругах христианская пропаганда поражала иудейство. Привлекательная сила иудейства после 70-го года, а в особенности после восстаний при Траяне и Адриане, должна была значительно понизиться; кроме того, христианство предлагало те же блага, какие делали привлекательным и иудейство, но в форме гораздо более приемлемой для Греков, и сообщение которых обеспечивалось недавним Пришествием с неба Сына Божия и совершением таинств.

Христианство даже выступало за пределы национальных рамок. Кто примыкал к христианству, тот находил, что там нет никакого различия между иудеем и эллином: «несть иудей и ни Еллин. Несть раб, ни свобод, несть мужеский пол и ни женский. Вси бо едино есте о Христе Иисусе» (Гал 3:28) – все пользуются одинаковой любовью. Разумеется, это вовсе не означало отмены существующих национальных различий или, тем более, отмены мужского или женского пола – речь шла лишь о равенстве ответственности всех пред Христом.

В храмах на первых местах стояли, например, природные Греки; здесь не полагалось никакой разницы между полноправными и прозелитами, которые в иудейских общинах рассматривались только как члены второго и третьего ранга. Это были главнейшие основания, которыми христианская миссия побеждала иудейскую. Христианские писатели при случае с торжеством указывали на этот факт.

При изъяснении Ис 54:1 «у оставленной гораздо более детей, нежели у имеющей мужа», автор второго Послания Климента говорит: «наш народ кажется оставленным Богом, но теперь нас, верующих, больше, чем тех, которые думают, что у них есть Бог» (2:3).

Послание Варнавы с особенной выразительностью подчёркивает пророчество о двух народах в утробе Ревекки и благословение Иаковом Ефрема и Манассии; в них он видит указание на отношение между новейшим народом христиан и древнейшим – иудейским. При таком положении вещей понятно, что иудейские общины вели борьбу против христианства всеми имеющимися в их распоряжении средствами.

Около 100-го года в ежедневную синагогальную молитву (schemone – esre) включены были такие слова: «и еретикам да не будет никакой надежды, и все, кто делает зло, да погибнут скоро и все да будут немедленно истреблены; и порази, и сокруши, и низрин, и смири скоро, немедленно, в наши дни. Благословен Ты, Господи, сокрушающий врагов и смиряющий надменных» (Schürer. Gesch. d. jüdisch. Volkes, Bd. II, S. 461). Введением этой формулы достигалось ежедневное проклятие еретиков. Эта мера должна была исключить еретиков от общения с правоверными иудеями в синагоге, так как, если еретик отваживался произносить эту молитву, то сам проклинал себя, а с другой стороны – удержать правоверных от уклонения в ересь.

Кроме проклятия христиан в этой общей формуле проклятия еретиков, против них направлены были и нарочитые проклятия. Святой Иустин неоднократно упрекает иудеев в том, что они в синагоге проклинают тех, которые веруют, что распятый ими есть Христос, и стараются доказать, что Он распят как враг Божий и проклятый; они проклинают Его и верующих в Него (Dial. 16:47, 93, 95, 96, 108, 117, 137).

Иудеи, конечно, готовы были подвергнуть христиан и кровавым преследованиям; это доказывают события из времени восстания под предводительством Бар-Кохбы. Святой Иустин говорит: «(иудеи) почитают нас врагами и противниками и, подобно вам (язычникам) убивают нас и мучат, когда только могут; в этом сами можете удостовериться. Да и в бывшей последней иудейской войне Бар-Кохба, предводитель иудейского возмущения, велел одних только христиан предавать ужасным мучениям, если они не отрекутся от Иисуса Христа и не будут хулить Его» (Ароl. 1:31,5).

Но не имея права и возможности подвергать христиан прямым преследованиям, иудеи тем с большим усердием выступали в качестве обвинителей христиан пред Римским Правительством, как это было в процессе внуков Иуды и Симеона, сына Клеопы, или же возбуждали против них население, как об этом свидетельствует, например, Martyrium S. Polycarpi. Оно заключает в себе несомненно подлинные известия о событиях, которые описывает.

Когда Поликарп остался твёрдым пред проконсулом, и герольд среди стадия громко возвестил об этом, то язычники и иудеи, которые жили в Смирне, с неукротимым неистовством и громким криком потребовали его смерти (12:1). Когда Поликарп был осуждён на сожжение на костре, то народные массы стали тащить дрова и хворост, причём особенно усердными оказались иудеи, как это было обычно, по замечанию автора, и в других случаях. Когда, наконец, христиане добивались получить прах мученика, то и в этом главными противниками их были иудеи (18:12).

Такое враждебное отношение к христианам со стороны Смирнских иудеев засвидетельствовано и в позднейшее время: сведения из Martyrium Пиония, пострадавшего в гонение Декия, говорят о значительном участии иудеев в преследовании христиан (с. 3, 4, 13, 14). Кроме того, всякого рода подозрения и клеветы относительно христиан, распространённые в языческом мире, большею частию своим источником имели иудеев и ими питались. Христианские писатели прямо выставляют против них это конкретное обвинение. Святой Иустин пишет: «Другие народы не столько, как вы, виноваты в этой несправедливости, которая оказывается в отношении к нам и ко Христу; ибо вы виновники их предубеждения против Праведника и против нас, Его последователей. Когда вы распяли Его, единого, непорочного и.праведного Человека, язвами Которого исцеляются все приходящие чрез Него к Отцу, и когда вы узнали, что Он воскрес из мертвых и восшел на Небо, как предвозвещено в пророчествах, но ещё послали избранных людей из Иерусалима во всю землю разглашать, что явилась безбожная ересь христианская, и распространяет клеветы против нас, которые все незнающие нас обыкновенно повторяют. Таким образом, вы – причина несправедливости не только вашей собственной, но и всех других людей (Dial., 17; сравн. 108).

Это же характерное обвинение иудеев в том, что они были виновниками дурных слухов, которые распространены были в кругах язычников, повторяется и у позднейших писателей: Тертуллиан называет Иудейский народ рассадником (seminarium) злословия против христиан (Ad nation. 1:14) и в иудеях указывает источник клеветы против них (Adv. Iudaeos, 13).

Ориген говорит, что слухи об эдиповских кровосмешениях и фиестовских вечерях христиан были пущены именно иудеями (Contra Ceis. 6:27) и определённо свидетельствует, что опровергаемый им Цельс знал и пользовался произведениями иудеев против христиан. Таким образом, иудейство всюду было ожесточённым врагом христианства и, что иудеи могли делать во вред христианству, то они делали с большим усердием.

Отношение к христианам со стороны языческого населения

Языческое население в массе встретило исповедников новой религии с недоверием и даже с ненавистью. Враждебное отношение его к христианам проявлялось в городах и провинциях почти всякий раз, как только узнавали о появлении христианской общины. Это совершенно достоверный факт, подтверждаемый как церковными, так и языческими источниками.

Даже и Римское Правительство осуждало христиан большею частию по обвинениям со стороны народа. Часто правительственные чиновники готовы были освобождать христиан, но настроение народа побуждало их произносить смертные приговоры против них.

Каковы же были мотивы этой ненависти, которая приводила христиан в изумление? Существовал целый ряд оснований, которые делают понятным, каким образом общественное мнение приняло враждебное направление по отношению к христианам. На первом месте необходимо поставить своеобразный склад религиозной жизни языческого общества.

Мы так привыкли составлять своё мнение о религиозной жизни населения греко-римской Империи на основании великих классических писателей, что незаметно отожествляем их отношение к народной религии с отношением к ней самого народа; а между тем трудно представить более ошибочного заключения, чем это.

И если мы желаем правильно понять и оценить проявления религиозной веры в греко-римской истории, мы должны раз навсегда исключить из рассмотрения великих аристократов мысли и обратить внимание на писателей, стоящих на более подлинном народном уровне. Что народ крепко держался политеистических верований и при надобности способен был защищать их с крайним изуверством, это безусловно верно. Смерть Сократа служит достаточным доказательством этого. Правда, это произошло в V веке до Р.Х. Последующее время отмечено непрерывным интеллектуальным прогрессом с преобладающим скептическим направлением, вследствие чего трудно ожидать найти то же общее господство искренней веры через шесть столетий.

В продолжение этого длинного периода поэты и философы продолжали разрушать и осмеивать народную мифологию. Они обращались к всё более расширяющемуся кругу слушателей; они прямо указывали на факт, что немногие из занимающих видное положение исповедовали религиозную веру; они с поразительным эффектом доказывали бессилие богов – отсюда следовало с непреодолимою логичностью то заключение, что религия, исповедующая таких богов, должна быть признана ложною.

Однако несомненно, что народом такое, по-видимому, естественное заключение не было сделано. Скептическая философия не могла удовлетворить исканий даже образованных классов и никогда, за редкими исключениями, не касалась низших классов общества. Масса людей никогда не была без веры в сверхъестественное. Что в языческом народе продолжало господствовать искреннее убеждение в истинности языческой религии до позднейшего времени, об этом свидетельствуют, например, Тертуллиан и Августин: в противном случае эти писатели не боролись бы с нею так энергично. Основания этого явления лежат во всеобщем влечении человеческого духа к религиозной вере.

При недостатке здравой веры, сохранялась привязанность к часто отвергаемым сказаниям мифологии, как единственному следу, оставленному чем-то, стоящим выше грубой реальности видимого мира, как единственному звену, которое связывало дух с возвышенным и счастливым прошлым.

Народности, подобные Галлам, которые не имели развитой мифологии, или подобные азиатским племенам, для которых сила служит символом Божества, без сомнения, приняли апофеоз кесаря, как нечто большее, чем приём государственной политики. Если и не считали Императора действительным Божеством, то во всяком случае смотрели на него, как на представителя Неба. И в общем упадке духовной и нравственной жизни это могло казаться единственной преградой против чистого материализма и удерживалось с неразумными и отчаянными усилиями. Из этих и из других причин к концу I века христианской эры обнаружились явные признаки религиозной реакции против скептицизма философов и интеллигентных классов.

Во втором столетии реакция усилилась и век Антонинов был временем ее высшего расцвета. Постройка храмов, учреждение новых штатов жрецов, умножение религиозных обрядов и празднеств дают убедительное свидетельство об этом факте.

По различным мотивам возрождение язычества взято было правительством под своё покровительство. Вследствие этого в массах религиозное чувство сделалось крайне и даже болезненно деятельным. Физическое изъяснение мифологии, которое удовлетворяло людей науки, не привлекало к себе простого народа. Но для него найдены были другие пути осмысливания мифологии, именно в примирении ее с религиозным чувством чрез отожествление древних богов с теми посредствующими духовными существами, которые действуют в качестве агентов верховного Бога в материальном мире.

Эти духовные существа, которым дано было имя демонов (δέμονας), обладали в некоторой степени телесной природой и в их господство отданы были почти все области человеческой жизни. Им можно было поклоняться под древними, знакомыми именами богов, и человеческий дух находил удовлетворение своему стремлению к единению с невидимым миром. Это учение так глубоко отвечало потребности века, что было принято значительной частью человечества. И вера в демонов, в вездеприсутствие их, в постоянное воздействие их на мир, историю и человека является одною из характерных и поражающих своею особенностью сторон того эллинского миросозерцания, среди которого вращалось первоначальное христианство. Не только языческие идолопоклонники, но и христианские апологеты примкнули к этому взгляду. Но в то время, как одни открыли в этом учении новый источник религиозного удовлетворения, другим оно казалось страшным ослеплением, вследствие которого силы зла приняты были за силы добра.

Большая часть апологетов признают реальность этих посредствующих существ и не сомневаются в их влиянии на умы людей, и не малая часть их аргументации состоит в доказательстве неоспоримой очевидности их злой природы и невыносимого рабства, к которому они ведут человеческий род. Эта популярная реформация язычества имела сильное влияние на более чистые и благочестивые умы.

Если мы обратим внимание на двоякий конфликт, в который вступила Церковь, с одной стороны с грубым язычеством, с другой стороны с более возвышенными эсотерическими формами его, то мы заметим, что в обоих случаях отношение христианских апологетов было различно: в первом случае это была решительная враждебность без всяких компромиссов, в другом – хотя и более сочувственное отношение, когда имеется в виду цель, к которой стремилось реформированное язычество, но вместе с тем и отрицательное, когда взвешиваются рекомендованные им средства для этого, которые представляются пустою тенью действительного способа спасения.

Несомненно однако, что из обоих источников возобновлённой религиозной жизненности возникал искренний, хотя и превратный религиозный энтузиазм. Поэтому было бы несправедливо по отношению к национальным религиям видеть в них только слепую неразумную ненависть к христианству – это была действительная сила, с которою должно было считаться христианство, и кажущиеся утомительными пространные рассуждения апологетов о безрассудности и непристойности языческой религии с ее мифологией отвечали насущным потребностям времени.

Но если мы обратимся к тому обычно обширному среднему классу, который не разделяет религиозного воодушевления народа и не проникнут всецело философским скептицизмом, то и здесь встретим такое настроение, с которым христианству необходимо было считаться весьма серьёзно.

Консервативные по своему настроению, такие люди твёрдо держатся той религии, в которой они родились – не по избранию, не по склонности, но из благопристойности, из любви к спокойствию; они не мечтатели, не мистики, напротив даже немного сомневаются, иногда над кое-чем смеются, однако неохотно допускают попытки поколебать их в традиционных взглядах и легко распаляются гневом против тех, кто стремится ввести новшества в религиозных делах. Представителем этого класса людей является Цецилий в диалоге под названием «Октавий», который Минуций Феликс написал в защиту христианства.

В христианстве ничто так не возбуждает гнева Цецилия, как то, что оно провозглашает себя обладателем точной истины. «Достойно негодования или соболезнования то, что некоторые необразованные – невежды, чуждые понятия о самых простых искусствах – осмеливаются рассуждать о сущности вещей и Божестве, о чём в продолжении стольких веков спорят между собою философы различных школ».

«Ограниченности человеческого ума так далеко до познания Бога, что ему недоступно ни то, что находится над нами на небе, ни то, что заключено в глубоких недрах земли; ему не дано этого знать и постигать и даже нечестиво пытаться проникать в эти тайны». Но, не смотря на свой скепсис, он строго держится традиционных верований. «Когда повсюду встречаешь или решительный случай или таинственную природу, то не лучше ли всего и почтеннее следовать урокам предков как залогам истины, держаться преданной религии, почитать богов, которых родители внушили бояться прежде, чем мы ближе узнали их. Хотя природа и происхождение богов нам неизвестны, однако все народы согласно и твёрдо уверены в их существовании, так что я не могу выносить такой дерзости нечестивого безрассудства людей, которые бы стали отвергать или разрушать религию столь древнюю, столь полезную и спасительную» (Octav., 58).

И Цецилий, вовсе не принадлежавший к черни, однако произносит беспощадный приговор христианству. «Так как нечестие разливается скорее при помощи всё более усиливающегося с каждым днём развращения нравов, то ужасные святилища этого общества умножаются и наполняются по всему миру. Надо его совсем искоренить и уничтожить» (Octav., 9).

Таковы были религиозные основы, которыми определялось отношение общества к христианству. Имея их в виду, мы поймём, что язычники не могли мириться с отрицательным отношением христиан к тому, что в религиозной и общественной жизни составляло гордость и радость населения: кто делался христианином, тот больше не почитал отечественных богов, не участвовал в празднествах, процессиях и играх, которые были установлены в честь их.

Христиане не преклонялись пред богами и не воскуряли пред ними фимиама – вообще это были люди, которые порвали со всем, что почитал народ и что он получил от отцов, как дорогое наследие.

Для язычников было совершенно непонятно духовное Богопочитание христиан: без храмов и изображений, без алтарей и жертв ни один язычник не мог мыслить религиозного культа.

Если христиане не имели всего этого, то они не имели Бога. Правда, они говорили о невидимом, вездесущем Боге, но для язычников это было непостижимо. «Какие диковины, какие странности выдумывают христиане! – говорит Цецилий. Они говорят что их Бог, Которого они не могут ни видеть, ни другим показать, тщательно следит за нравами всех людей, делами, словами и даже тайными помышлениями каждого человека, всюду проникает и везде присутствует; таким образом, они представляют Его постоянно беспокойным, озабоченным и бесстыдно любопытным, ибо Он присутствует при всяких делах, находится во всяких местах и оттого занятый всем миром, не может обнимать его частей или, развлечённый частями, обращать внимание на целое» (Octav., 10).

Невидимый Бог для язычников не был Богом. Поэтому христиане были для них атеистами. «Долой безбожников!» – было обычным криком народного неистовства во время преследований.

«Безбожники-христиане» должны были подвергнуться гневу богов; в отношении к этим нечестивцам небожители, может быть, слишком милостивы и долготерпеливы, но из-за них невинная толпа их благочестивых поклонников наказывается тяжкими испытаниями.

Далее, язычник не мог усвоить самой мысли о возможности новой религии. Достоинство и истинность всякой религии определяется ее древностью: «святость обрядов и священных учреждений тем более возвышается, чем они древнее» (Octav., 4). Христианство – совершенно новая религия, следовательно, по взгляду язычников, ложная. Насколько упорно было это возражение против христианства и насколько казалось сильным, об этом говорит та настойчивость, с какою апологеты доказывают древность христианской религии.

Еще более недоумений, подозрений и вражды вызывала в язычниках церковная и общественная жизнь христиан. Чем менее знали христианство, чем более в нём представлялось им странного и противоречащего существующим взглядам, тем легче возникали всякого рода слухи, и чем противоречивее они были, тем легче находили доступ не только у толпы, которая всегда легковерна, но и даже в широких и правящих кругах.

Тесную связь между собою христиан, их братскую любовь, их сплочённость до смерти, думали, можно объяснить только тем, что они связаны были в тайное преступное общество страшною клятвою и ужасными обрядами. Здесь зарождался тот дух недоверия, который служил хорошей почвой для развития враждебного предубеждения и слухов, предрасполагая верить всему дурному и подозрительному относительно ненавистных людей. Начинали смотреть на христиан, как на нравственно испорченных, боящихся света преступников.

Обращали внимание на то, что они держались далеко от общественной жизни, от празднеств и увеселений, где сходились честные граждане, расположенные друг к другу, что они были безмолвны в публичных местах, но собирались тайно и там много говорили друг с другом. Это показалось в высшей степени подозрительным – не замышлялись ли там всякого рода преступления, которые боятся дневного света.

Далее, христиане обнаруживают удивительное пристрастие к грешникам, и всякий кто проводит даже самую соблазнительную жизнь, оказывался для них желанным, если только примыкал к ним. Вечери любви и вкушение Тела и Крови Христовой в таинстве Евхаристии в подозрительно настроенном воображении обратились в фиестовские вечери и эдиповские кровосмешения.

В какой форме эти обвинения и клеветы распространены были в обществе, об этом особенно подробно говорит Минуций Феликс, влагая их в уста язычника Цецилия. «Не следует ли, – говорит он, – сожалеть о том, что дерзко восстают против богов люди жалкой, запрещённой, презренной секты, которые набирают в своё нечестивое общество последователей из самой грязи народной, из легковерных женщин, заблуждающихся по легкомыслию своего пола, люди, которые в ночных собраниях с своими торжественными постами и бесчеловечными яствами, сходятся не для священных обрядов, но для мерзостей. Это – люди, скрывающиеся, бегающие света, немые в обществе, говорливые в своих собраниях».

«Эти люди узнают друг друга по особым тайным знакам и питают друг к другу любовь, не будучи даже знакомы между собою; везде между ними образуется какая-то как бы любовная связь; они называют друг друга без разбора братьями и сестрами для того, чтобы обыкновенное любодеяние чрез посредство священного имени сделать кровосмешением: так хвалится пороками их пустое и бессмысленное суеверие. Если бы не было в этом правды, то проницательная молва не приписывала бы им столь многих и отвратительных злодеяний.

Слышно, что они, не знаю по какому нелепому убеждению, почитают голову самого низкого животного, голову осла: религия достойная тех нравов, из которых она произошла! Другие говорят, что они почитают genitalia своего предстоятеля и священника и благоговеют как бы пред действительным своим родителем. Не знаю, может быть всё это ложно, но подозрение очень оправдывается их ночными священнослужениями.

Говорят также, что они почитают человека, наказанного за злодеяние страшным злодеянием, и бесславное древо креста – значит, они имеют алтари, приличные злодеям и разбойникам, и почитают то, чего сами заслуживают. То, что говорят об обряде принятия в их общество новых членов, известно всем и не менее ужасно.

Говорят, что посвящаемому в их общество предлагается младенец, который, чтобы обмануть неосторожных, покрыт мукою, и тот, обманутый видом муки, по приглашению сделать будто бы невинные удары, наносить глубокие раны, которые умерщвляют младенца и тогда о, нечестие, присутствующие с жадностью пьют его кровь и разделяют между собою его члены. Вот какою жертвою скрепляется союз их друг с другом, и сознание такого злодеяния обязывает их к взаимному молчанию.

Такие священнодействия ужаснее всяких поруганий святыни. А их вечери известны – об этом говорят все, об этом свидетельствует речь нашего Циртинского оратора (Корнелия Фронтона). В день Солнца они собираются для общей вечери со всеми детьми, сёстрами, матерями – без различия пола и возраста. Когда после различных яств пир разгорится и вино воспламенит в них жар любострастия, то собаке, привязанной к подсвечнику, бросают кусок мяса на расстоянии большем, чем длина верёвки, которою она привязана: собака рванувшись и сделав прыжок, опрокидывает и гасит светильник: в незнающей стыда тьме начинаются такие проявления похотливости с кем придётся, о которых нельзя и говорить. Таким образом все они – если не самым делом, то в совести – делаются кровосмесниками, потому что все участвуют желанием своим в том, что может случиться в действии того или другого.

О многом я умалчиваю, потому что очень довольно уже и сказанного; а истинность всего или по крайней мере большей части этого доказывается самою таинственностью этой развратной религии.

В самом деле, для чего же они всячески стараются скрывать и делать тайным для других то, что они почитают, когда похвальные дела совершаются обыкновенно открыто и скрываются только дела преступные?

Почему они не имеют никаких храмов, никаких жертвенников, ни общепринятых изображений? Почему они не осмеливаются открыто говорить и свободно делать свои собрания, если не потому, что то, что они почитают и так тщательно скрывают, достойно наказания или постыдно» (8–10)?

Самым опасным для христиан было то, что эти обвинения имели и политическую сторону или могли быть легко объяснены в политическом смысле. Так как общественная жизнь всецело была проникнута язычеством, то христиане должны были уклоняться от неё; но из этого делались для них не очень благоприятные выводы.

Ясно было для всех, что интересы христиан лежали во всяком случае не в Римском государстве, не в его величии и славе, и что они жили не для Отечества и государства – как прилично гражданам.

В то время, как языческие религии национальны, христианство является религией универсальной, религией для всех народов; поэтому христианство представляется языческому обществу антинациональным, а твёрдо сплочённая в вере и замкнутая для других людей община их – опасной фракцией в государстве.

Поводов и оснований для таких политических подозрений христиане давали достаточно. Праздновался ли день рождения Императора – дома христиан в иллюминированном городе оставались тёмными, устраивались ли в честь какой-нибудь победы игры – ни один христианин не присутствовал в цирке или амфитеатре. Воскурить фимиам в честь императора, благоговейно почтить его изображение, поклясться гением кесаря для христианина было равносильно отпадению в идолослужение. Естественно было заключить, что они – враги Кесаря, повинны в оскорблении Величества.

С этой точки зрения в каком свете должны были представляться надежды христиан относительно ближайшего будущего язычникам, для которых прочное существование Рима – «вечного города» – было непреложной истиной.

Какие чувства должен был испытывать народ по отношению к тайному, подозрительному обществу, которое страстно жаждало скорой кончины мира, молилось об этом, желало наступления дня, когда огонь с неба уничтожит Вселенную, с торжеством изображало, как потом громадное множество не принадлежащих к ним перейдут в тягостное, вечное мучение?

Гордое здание Римского царства – этой величественной Империи, в культе которого соревновали многие города Востока – оно называло делом сатаны и предсказывало ему страшный конец.

Естественно, что в этих надеждах некоторые видели проявление невежества и безмерного суеверия, относительно которых рассудительным людям не следует беспокоиться. Но другим здесь представлялись опасные признаки злостного настроения, ненависти к человеческому роду. Не обладают ли христиане какими-нибудь сокровенными волшебными знаниями, которыми они заставляют служить себе неприязненные сверхчеловеческие существа? Не могут ли они послать на ненавистный им мир тёмных демонов? Ведь в их писаниях и речах так часто упоминаются духи, ангелы, демоны и разные сверхчеловеческие существа!

Наконец, если то или другое несчастие или поразительное событие имеет своей причиной магию христиан, то не следует ли в будущем ожидать ещё более тяжких бедствий?

Конечно, не могло оставаться неизвестным народу и то мнение, какое имели христиане относительно язычников, их жизни и стремлений.

Если христиане в своём кругу считали язычников находящимися под властию злых сил, обречёнными на неизбежную погибель, то естественно, что и с другой стороны порождались соответственные взгляды и выражения.

Наконец, распространение христианства затрагивало много личных интересов, что всегда является источником более повышенных чувств и острых отношений.

При всех неблагоприятных условиях христианство привлекало к себе очень многих, христианские общины возникали и возрастали быстро, и из города в город передавалась весть об их учении и нравах, всюду ища и находя приверженцев нового учения.

Из-за отрицательного отношения христиан к миру и всему тому, что с ним связано, принадлежность к новому обществу по необходимости разрушала многие старые узы. Член языческого семейства, сделавшись христианином, отчуждался от своих ближайших родственников. Он проводил резкую грань между собою и окружающими, чтобы не запятнать себя культом демонов, которым по учению нового братства проникнута вся семейная жизнь, все обычаи, которыми обставлены были все печальные и радостные дни семейной жизни.

Во многих случаях исполнялось слово Спасителя: «Мните ли, яко мира приидох дати на землю? Ни, глаголю вам, но разделения. Будут бо отселе пять в едином дому разделены, трие на два, и два на три. Разделится отец на сына, и сын на отца, мати на дщере, и дщи на матере, свекры на невесту свою, и невеста на свекровь свою» (Лк 12:51–53).

Распространение христианства наносило, далее, ущерб некоторым отраслям ремесел. Культ богов давал средства к жизни многим людям – от верховных жрецов и до скромных торговцев фимиамом, так что пропаганда христианства у всех их уменьшала доходы. Само собою понятно, что все такие люди были исполнены ярости против новой, безбожной секты христиан и старались возбудить эту ярость и в других.

Совокупность всех этих взглядов и чувств народа имела своим следствием то, что население греко-римской империи, давая из своей среды многочисленных последователей новой религии, оказалось наиболее жестоким и упорным врагом христианства.

Отношение к христианству со стороны правительства

Нерасположение к христианству со стороны языческого народа, всякого рода клеветы, возбуждавшие против них общественное мнение, не оставались без влияния и на действия правительства. Одного факта, что христиане вызывали отвращение и раздражение у многих, достаточно было, чтобы побудить римское правительство к враждебным действиям против них: порядок и спокойствие имели важный общественный интерес, и всякие новшества, причинявшие беспокойство и носившие признаки своеволия, никогда не могли рассчитывать на терпимое отношение к себе. Поэтому и христианство, обнаруживающее стремление распространить своё влияние в обществе, резко противоречившее религиозным основам, на которых покоилась вся система империи, обнаруживающее стойкость пред всякими мерами увещания и наказания, естественно рассматривалось правительством, как явление, стоящее вне покровительства и дозволения закона.

Наконец, христианству удалось организовать своих последователей посредством системы установленной администрации; во всех местах империи оно образовывало общества и соединяло их в одно целое.

Ничто не могло быть более противным римской государственной идее, чем подобные организации, когда они учреждались без санкции и разрешения государственной власти.

Известно, как правительство боялось sodalites – ассоциаций или цехов всякого рода, которые, по его мнению могли быть использованы всегда для целей политических.

Переписка Траяна с Плинием показывает, что преследование тайных обществ было одною из выдающихся черт политики этого императора. Этих оснований вполне достаточно для того, чтобы римское правительство видело в христианстве серьёзную угрозу благополучию империи и считало себя обязанным принять необходимые меры. Но правительство имело и более глубокие побуждения установить те отношения к христианству, какие отмечены историей.

Все государства древности были в некотором смысле теократичными, Рим не представлял исключения, как государственная жизнь всюду проникнута была религией, так и религиозная жизнь составляла часть политической жизни. Считалось обязанностью гражданина почитать отечественных богов и в религиозных, как и во всех прочих делах повиноваться законам государства.

Жизнь человека по всем своим сторонам входит в государственную, государство обнимает и регулирует все области ее. Язычник не мог себе представит существования такой сферы человеческой жизни, на которую не простиралась бы власть государства. Для него было совершенно не понятно, что человек, ссылаясь на свою совесть, повинуясь своему Богу, мог отказываться от подчинения закону, государственному порядку. Для него само государство является, так сказать, Богом, и его законы имеют божественный характер.

В Риме эта теократическая черта имела своё завершение в культе императора. Каких богов почитает человек – это его частное дело – в этом отношении римское государство было терпимым в нынешнем смысле слова: от приверженцев покорённых религий оно требовало не больше, чем и от исповедников собственных религий; но каждый подданный обязательно должен был выполнить культ императора: это его обязанность, как гражданина. Таким образом, crimen laesae majestatis и crimen laesae publicae religionis тесно связывались друг с другом. В этом смысле строились и все обвинения против христиан.

Христианство было для римлянина антинациональным, враждебным государству, враждебным императору, представляло оппозицию против государственной религии и вместе с тем против самого государства, и пока государство не было перестроено на новых основаниях, до тех пор оно не могло относиться к христианству иначе, как к религии запрещённой. Non licet vos esse – таков общий приговор правительства против христиан: «Вы не имеете права существовать». «Вы стоите вне законного порядка» – такими словами Цельс начинает свою книгу против христиан и этим всему процессу предпосылает смертный приговор.

Многочисленные мученические акты свидетельствуют, что судопроизводство всегда заканчивалось в том именно пункте, что христиане отказывались воздать императору божеские почести. По взгляду римского государства этим они собственно отрицали государство в его глубочайших основаниях.

Может быть, если бы христиане уступили в этом пункте, то христианству прощено было бы и то, что оно не могло, так сказать, представить требуемых законом документов относительно своего происхождения, но для христиан это значило бы отречься от христианства.

Здесь заключается сущность конфликта, который не допускал никакого примирения: только когда сам император преклонился пред высочайшим Богом, когда само христианство принято было в основание государственной жизни, наступил конец периода гонений.

Здесь же нужно искать объяснения и того печального факта, что наиболее благородные и патриотичные государи оказываются в числе гонителей на христианство, и именно потому, что стремились сохранить и усилить древнеримский дух и строй, поднять государство и народную жизнь на древний фундамент: они чувствовали или понимали ту опасность, какая угрожала государству от нового духа христианства и старались защитить его.

Чрез все разнообразные, по-видимому, мероприятия правительства проходит непрерывная нить определённой политики. В этом отношении древнейшие апологеты обнаруживают несколько поверхностное понимание, когда обвиняют правительство в непоследовательности; правительство в теории было беспощадно последовательно, и римский император по самому положению своему стража закона не мог оказывать снисхождения запрещённой религии. Но с другой стороны апологеты были и правы, когда указывали на господствовавший в отношении к христианам произвол со стороны разных органов власти.

Для преступлений против величества не было установленных твёрдо процессуальных форм и твёрдо определённых карательных законов; преследование по ним было предоставлено магистрату в силу принадлежащей ему полицейской власти, на обязанности которой было подавлять всякие движения и стремления, которые угрожали опасностью для государства. Они могли наказывать, особенно в случаях неповиновения и противодействия, даже смертной казнью. И в процессах над христианами проконсул или префект выступал собственно не как судья, который расследует определённое преступление, за которое положено определённое наказание, а как носитель полицейской власти. Но она по самой своей природе не имеет определённых границ. Этим и объясняется различие в отношении к христианам в разное время и в разных местах.

Правда, даже одно имя христиан, одна принадлежность к христианскому обществу, без всяких других преступлений считалась виною, за которую подвергали смертной казни; однако большею частью множество христиан оставались спокойными, а при возникновении процесса чиновники могли относиться к ним одни строго, другие мягче – в зависимости от того, насколько христианство представлялось им опасным для государства или же в зависимости от личного характера, степени умственного и нравственного развития и разных соображений служебного и неслужебного характера.

Но всё-таки самым тяжёлым в этом положении было то, что христиане, как сказано было, не имели законного права на существование и во всякое время могли подвергнуться неожиданным преследованиям: где только число христиан было более или менее значительно и где оказывался какой-нибудь повод для обнаружения враждебности толпы, там не трудно было заставить начальство привести в действие закон против христиан.

Попытки литературной борьбы против христиан со стороны языческих писателей

В знатном, образованном римлянине общество ремесленников и рабов на первых порах вызывало презрение, а суеверие их представлялось слишком бессмысленным, чтобы вообще заниматься им или даже только точнее расспросить, каково его содержание.

Религия, привнесённая из варварских восточных стран, не имела права на серьёзное внимание мудрого человека. Писатели этого времени в своих произведениях собирают всё достопримечательное, но о христианстве до половины II века у них почти нет упоминаний. Плиний Младший и даже Тацит, который рассказывает о гонении Нерона, очевидно не считают презренную секту достойною подробного изображения ее судьбы. Но когда языческие писатели начали говорить о христианстве, то в их речах сразу же слышится ясный тон вражды.

Причина этого заключается главным образом в исключительности притязаний, какие предъявлены были христианами для своей религии.

Ничего подобного они прежде не знали. Философские системы могли быть логически несовместимы, но для всех было фактом, что они существовали рядом. Последователи Платона и Аристотеля могли ссориться, стоик и эпикуреец могли предаваться взаимной перебранке, но в сущности каждый понимал другого, и их общие интересы перевешивали их различия. Но Бог, единство Которого проповедовали христиане, был исключительный Бог: о существовании Его нельзя было ни строить каких-либо предположений, ни доказывать аргументами. Он раз навсегда открыл Себя человеку, и долг человека был принять это откровение.

Для образованного язычника казалось решительно неприемлемым христианское: не исследуй, а вере (Contra Ceis. 1:9,12). Права разума затронуты были этим с самой чувствительной стороны, и он не мог простить неуважения. Блестящие приобретения его, внесённые в течение многих веков и с большими усилиями, но самостоятельно, в сокровищницу высшей культуры, как казалось, бесцеремонно уничтожались супра-натуралистическим учением варварского народа, нисколько не содействовавшего цивилизации человечества.

Первые проповедники христианства с своей стороны не искали примирения с языческой философией. Они резко настаивали на неспособности человеческой мудрости, разрешить или даже только осветить те проблемы, с которыми имело дело откровение. Апостол Павел ясно видел и понимал, что его проповедь для эллинов – безумие (1Кор. 1:23). Поэтому первые известные нам попытки литературной борьбы с христианством во II веке показывают, что образованные язычники, скептики в отношении ко всякой теории (Θεωρία – Боговидение – Ред.) и холодные ко всякой вере, говорят о христианстве с нескрываемой иронией, стараясь отметить в жизни и учении христиан смешные стороны; вместе с тем, чем дальше, тем всё более в противохристианской литературе проявляется ненависть к христианству и страх пред ним.

Лукиану Самосатскому христианство представляется таким же безумием, как и языческая мифология. В своей сатире «О смерти Перегрина» (Περι τῆς Περεγρίνου τελευτῆς) он осмеивает сумасбродного философа, который, от юности запятнанный преступлениями, был принят христианами в Палестине, здесь достиг славы великой святости, высших степеней священства, пользовался исключительным почётом, особенно, когда во время гонения заключён был в темницу.

Вкусив запрещённой пищи, он был исключён из общества христиан. Теперь он выступает как Египетский аскет, потом как циник и, наконец, в Олимпии сожигает себя на костре пред собравшимся народом; при этом земля поколебалась и из пламени вылетел коршун.

Перегрин сделался предметом религиозного почитания. Сатира собственно направлена против циников, в особенности против современного ему циника Феагена; но вместе с тем автор старается представить в смешном виде и общество христиан.

В целом ряде отдельных черт Лукиан обнаруживает своё знакомство с внешней жизнию христиан. Их легковерность, которая делает их жертвою ловкого обманщика, их трогательная забота друг о друге и презрение к смерти кажутся Лукиану глупостью, поклонение Распятому – абсурдом; но внутреннее содержание христианства осталось недоступным языческому писателю.

Произведение ритора Фронтона из Цирты (ск. после 175-го года) – учителя Марка Аврелия и Луция Вера – не сохранилось. Из древнейшей латинской апологии христианства, диалога «Октавий» Минуция Феликса (9:6; 31:2) видно, что Фронтон обнародовал речь и что он привёл в ней расхожие обвинения против христиан и в особенности фиэстовские вечери и эдиповские кровосмешения.

Первым обширным литературным произведением, направленным против юной религии, было сочинение эклектического платоника Цельса: (Λόγος ἀληθὴς κατὰ χριστιανῶν).

О личности этого врага христианства известно мало. Несомненно, что он был многосторонне образованный учёный, знакомый с разными философскими школами и религиями в Римской Империи, на которые он обращал внимание во время своих путешествий. Он вступал в споры с христианами и знает их литературу, даже гностическую. Он находился под преимущественным влиянием эклектического платонизма, хотя и не усвоил его положительного религиозного настроения.

Скепсис, с которым он выступает против христианства, даёт возможность отожествлять его с другом Лукиана. Произведение Цельса утрачено; но почти девять десятых его содержания и семь десятых буквального текста сохранено в направленном против него произведении Оригена, написанном в царствование Филиппа Аравитянина (244–249-й годы).

Ориген разбирает сочинение Дельса, как он сам говорит, предложение за предложением, а потому на основании его возражений можно восстановить общий план и частнейшее расчленение произведения Цельса. Христиане представляются Цельсу незаконным и тайным обществом, их учение – варварское и не может быть доказано волшебными чудесами Иисуса.

Это общее суждение обосновывается таким образом. Цельс прежде всего выводит против христиан иудея, который доказывает, что христианство не поняло иудейской идеи мессианства, которая будто бы в нём осуществилась.

Он передаёт иудейские клеветы относительно Евангельской истории, что Иисус родился от прелюбодеяния, научен был Египетской мудрости и посредством неё привлёк толпы народа, и обращает внимание на контраст между утверждением Его Божественного достоинства и бедною, позорно закончившеюся земною жизнью Его, обвиняет приверженцев ложного Мессии в отпадении от древнего закона, старается показать неосновательность ссылки христиан на ветхозаветные пророчества и оттенить недостоверность Воскресения, которое сделалось известным только последователям Христа. Словом, Цельс устами иудея выставляет Основателя христианской религии как обманщика и всё чрезвычайное в Его жизни объясняет измышлением Его последователей:

Продолжение спора берёт на себя сам язычник Цельс и прежде всего доказывает несостоятельность иудейской мессианской идеи и этим старается поколебать самый фундамент христианства; впрочем иудейство, по взгляду Цельса, имеет преимущество пред христианством, как религия древняя. Затем он направляёт свои возражения против отдельных положений вероучения и нравоучения христиан и вооружается против основных мыслей о воплощении Бога и Сына Божия, о распятом Боге, как противных здравому смыслу, против мысли об историческом Искуплении, как несовместимом с Божественною праведностью и беспристрастною любовью.

Христианское учение противоречит непреходящему и неизменному порядку в природе, где зло и грех, имеющие источник в самой материи, должны неизбежно иметь определённое место и значение, и человек не должен быть настолько высокомерным, чтобы смотреть на себя, как на исключительную цель Божественных действий; поэтому все части иудейско-христианского мировоззрения, как конец Мира, Суд, Воскресение бессмысленны, проповедь о Прощении и Искуплении полна противоречий, так как никто не может изменить природы, и не согласуется с чистым понятием о Боге, так как Бог должен предпочитать праведных, а не грешных.

Вопреки христианству не только не понятая христианами философия, но даже языческая религия с ее мифами – давно отвергнутыми образованными людьми и скопированными христианами – относительно лучше.

Христиане должны бы примкнуть к лучшим философским и поэтическим авторитетам классического мира, должны бы убедиться, что правильно понятое служение Божествам и демонам может быть совмещено с чистым монотеизмом, должны, наконец, оставить нелепую мечту, что они могут обратить правительство в свою веру или что вообще можно достигнуть всеобщего согласия относительно Божественного.

Цельс явно боится христианства, и оно представляется ему в высшей степени противным: в свидетели против него он призывает небесный и земной мир – очевидно им руководило не одно презрение. Не смотря на это, он считает необходимым посоветовать христианам примириться с государством. Таким образом, в конце концов религиозный интерес подчиняется политическому.

На основании сказанного ясно, что возражения язычников против христиан были весьма многочисленны. Некоторые из них могли быть направлены и против других религий и только комбинация всех их казалась столь ужасной в христианстве. Кратко они могут быть сведены к следующим положениям: .

1) христианство было новой религией и следовательно неистинной;

2) это была религия невежественных фанатиков,

3) христиане – народ тёмный, бесполезные члены общества и непатриотичные граждане;

4) они составляют какое-то тайное подозрительное общество;

5) они атеисты, так как не имеют никаких изображений богов и храмов;

6) отвергая почитание всех признанных богов и издеваясь над ним, они повинны в оскорблении святыни (sacrilegium);

7) отказываясь приносить жертвы императору, они повинны в оскорблении Величества, в измене;

8) они занимаются магией;

9) они грубо безнравственны: они имеют «вечери любви», на которых допускают кровосмесительные оргии и «священные таинства», в которых употребляют человеческую плоть и кровь;

10) частый голод, войны, моровая язва, землетрясения были проявлением небесного гнева на человечество за то, что оно терпит в своей среде таких нечестивцев;

11) Евангельская и апостольская история полна противоречий;

12) учение их не может быть принято и оправдано разумом; особенно несостоятельно учение о Божественном достоинстве Христа, о совершённом Им Спасении и о Воскресении мёртвых.

Задачи христианской апологетики II века

Представленным положением христианской Церкви в мире и выставленными против Неё обвинениями определяются и задачи ее защиты. История Церкви показывает, что самою действительною защитою христианства была жизни христиан и исповедание христианской веры; высшее доказательство глубочайшего убеждения в его истинности давали в том, что умирали за него.

Кровь мучеников была семенем Церкви (Тертуллиан. Apolog., 50), а факт нравственно преобразующей силы христианства – поразительные действия которой не ускользали и от наблюдения язычников – вызывал удивление у самых заклятых врагов и настойчиво требовал объяснения.

Древнецерковные писатели ясно понимали значение его и неустанно обращали внимание язычников на серьёзную, строгую, полную смирения, чистую жизнь исповедников новой веры. «Наш Спаситель молчал, когда Его обвиняли пред судом, – говорит Ориген. – Разве не может наша религия сама защищать себя? Не должна ли беспорочная жизнь учеников Иисуса обратить в ничто все клеветы?» (Contra Ceis., 1).

Но фактически этим нельзя было ограничиться: самую твёрдость мучеников истолковывали как ожесточение и ослепление. Конкретное положение требовало, чтобы к этой молчаливой апологии присоединилась апология говорящая.

Необходимо было опровергнуть клеветнические обвинения, рассеять предубеждения, показать христианство таким, каким оно было на самом деле; необходимо было защищаться не только пред трибуналом судьи, но, для устранения угрожающего положения вообще, и литературным путём очистить христианство пред языческим сознанием и государственною властью; вместе с тем выяснилась и чувствовалась потребность отстаивать права христианства и против иудейства.

Христианская апологетика такая же древняя, как и само христианство. Уже давно обращено внимание на богатство апологетических мыслей в новозаветных писаниях, откуда почерпается обильный апологетический материал; основною целью новозаветных писателей было доказать, что в христианстве единственное Богом данное спасение и высшая истина. Здесь же мы находим и первую в собственном смысле апологию христианства пред язычеством, предвосхитившую, так сказать, основные мысли и приёмы позднейшей апологии – такою апологией является речь апостола Павла в Афинском ареопаге, в которой очень типичны выражения против изображений богов, стремление установить связь между новой и древней религией, понятие о Боге, цитата из стоического поэта, утверждение единства всех народов вселенной, краткое предупреждение обычного возражения язычников, почему Бог только теперь дал спасение (Деян 17:16–33).

Однако положение апостола Павла в ареопаге было исключительным для Апостольского века и даже единственным, если не считать защиты его пред Агриппой (Деян 20); вообще же в этот первый период проповедь о Царстве Божием и Благовестие о Распятом и воскресшем Спасителе в ее простом величии обращается не к противникам и сомневающимся, а к нуждающимся в одобрении, утешении и способным к вере душам.

Только в начале II века, когда выяснилось положение Церкви в государстве и когда христианство начали принимать образованные люди, знающие самый языческий мир с его культурой, появились литературные произведения, специально предназначенные для защиты веры и верующих от нападений. Большинство апологетов, как и можно было ожидать, были обращены из язычества. Они хорошо знали обе стороны по личному опыту и в собственной жизни испытали силу как того, от чего они отказались, так и того, что принимали.

Древнейшие апологии представляют собою защиту не столько христианства, сколько христиан; они менее имеют целью доказать истину Евангелия, чем показать, что последователи его не должны считаться ни грубо безнравственными, ни. непатриотичными, ни дурными, ни бесполезными. Они не столько стремятся к тому, чтобы христианство было принято, как истинная вера, сколько к тому, чтобы принявших его не считали вредными людьми; если же и обвиняют их, как уголовных преступников, то чтобы обращались с ними так же, как и со всеми другими обвиняемыми. Это – защитительные речи с ходатайством о терпимости и справедливости, мольбы об устранении притеснений и исключительных мероприятий.

На обвинения в атеизме и нечестии, в непочитании богов и презрении к богам государственной религии, в возмущении против авторитета закона, в оскорблении императора и народа, в детоубийстве и ядении человеческого мяса (фиестовские вечери), в распутстве и эдиповских кровосмешениях апологеты могли отвечать только энергичным отрицанием и апелляцией к фактам. Не могут быть врагами империи те, которые, отказываясь от всяких земных почестей, молятся об ее благополучии и спасении Императоров, благонадёжность которых абсолютна, и которые, стремясь образовать добродетельных людей, тем самым доставляют государству лучших граждан.

Обвинения в тайных преступлениях отвергали с справедливым негодованием, кроме того, указывая на известное и язычникам внутреннее преобразование, какое производит христианская вера в принявших её и вообще на святую жизнь христиан.

Таинственность, в которую они облекают свою жизнь, является делом необходимым: пока их преследуют, самосохранение заставляет их скрывать свою религию. Они не безбожники, но поклоняются Богу, Который есть дух и не живёт в храмах, созданных руками человеческими. Они не повинны в оскорблении святыни, так как отказываются приносить жертвы тем, которые не боги, а приносить жертвы смертному – богохульное безумие. Магия запрещена им, их Священные книги не содержат никакого чарования или колдовства; демоны изгонялись не какими-нибудь незаконными средствами, а именем Иисуса Христа, христианам воспрещаются даже нечестивые помыслы, и о расположении к кровосмешению не может быть и речи.

Человеческой плоти они не едят – им запрещено всякое кровопролитие, даже такое, какое обычно терпится в языческом обществе, как детоубийство и гладиаторские состязания. «Лобзание мира» – чистое и святое приветствие, и все христиане называют друг друга «сёстрами» и «братьями», как дети одного Бога, а не вследствие противоестественных связей. Если бедствия, постигающие человечество, были Судом Неба, то они были судом на тех, которые отвергают истинного Бога и покланяются диаволам.

Мир устарел и его силы истощились, и христиане ответственны за переживаемые им тяжёлые времена не более, чем и за обветшалость и упадок мира. Вместе с этим переходили уже на почву положительного доказательства в пользу внутреннего оправдания веры.

Вместе с свидетельствами из жизни ссылались на победоносную силу христианства, обнаруживаемую преследованиями, и на продолжающую действовать в Церкви силу чудес. Впрочем, в век, когда всякий верил в магию, последний аргумент был не особенно применим, и потому к чудесам апеллировали не часто. Больше настаивали на внутреннем духе и силе христианского учения. Кто читает Евангелие, тот получает силу, которая выше его; слова, которым христиане веруют, полны духа, силы и благодати.

С другой стороны, они суть выражение разума и могут рассчитывать на согласие с ними всех разумных людей: каждому человеку естественно признавать злом прелюбодеяние, распутство и убийство; каждого его разум влечёт к праведности. Моисей, пророки и Христос учили не иному чему, как только прекрасному и справедливому по природе. Поэтому христианская мораль не нуждается ни в каком доказательстве, она врождена разумному человеку и своими действиями в нём доказывает свою Божественную силу.

Что касается христианской догматики – учения о едином Боге, Христе, Суде, конце мира – то в этом отношении решительным доказательством истинности и божественности христианства служат ветхозаветные пророчества. Они содержат всё, что надлежит знать философу о начале и конце всего и отвечают тому условию, которое даже Платон поставил для истины, что она должна происходить от Бога. Что пророки говорили о Христе, Его жизни и учении, о благочестии, о награде и наказании, исполнилось и продолжает исполняться во всех подробностях. Но Бог один может предрекать отдалённое будущее и совершать так, чтобы настоящее было прообразовано в прошедшем.

Истинные пророчества не могут быть изречены без божественного просвещения и не могут исполниться без божественной помощи. Следовательно, религия, которая так изобильно была предвещена и прообразована с самых древних времён, должна быть божественною. Апологеты весьма настойчиво и тщательно проводили это доказательство на основании пророчеств. Таким образом, у них Новый Завет обосновывался Ветхим: чему учит Новый Завет, чего он требует, что обещает, то истинно, ибо в отдалённом прошлом оно предсказано Боговдохновенными мужами.

В проведении деталей этой аргументации апологеты иногда заходили чрезвычайно далеко. Ветхий Завет делался очень эластичным, чтобы изъяснять его всюду, как предварение и предчувствие Евангелия, причём пользовались иногда и неканонической письменностью. Ветхий Завет с его пророчествами и прообразами служил также средством для отклонения упрёка в новизне христианской религии: основание христианской религии древнее.

Пред пророками должны умолкнуть те язычники, которые ссылаются на глубокую древность своей религии; пророки древнее всех языческих мудрецов, священные книги превосходят древностью самые первые начала греческой истории и греческой философии.

Вообще же упрёк, что преданную отцами и ими освящённую религию оставляли ради новой, апологеты считали слабым, так как в вопросе о религии решающее значение имеет не происхождение, а истина: она – дело личного убеждения и против неё не могут быть применены насильственные меры: religio cogi non potest. Нужно более повиноваться Богу, чем людям.

Таким образом апологеты настаивают на праве свободы совести, праве следовать познанной истине, а христианство и есть абсолютная истина. Не ограничиваясь защитой, апологеты переносили борьбу на собственное поле противников, с особенною силою доказывая бессмысленность и безнравственность язычества, относительно которого они говорили на основании близкого знакомства с ним.

Они доказывали, что политеизм – явление противоестественное и неразумное, уклонение человеческого духа от истинного Бога, что языческие боги не что иное, как деревянные, каменные, золотые и серебряные изображения – существа, сделанные человеческими руками, или, в лучшем случае, наделённые человеческими пороками и страстями.

Что представляет собою история этих богов, как она изложена в языческой мифологии. По-видимому, нет таких преступлений, которые бы в своём высшем проявлении не были приписаны божествам. Мифология – если понимать буквально то, что она рассказывает о богах, – была школой безнравственности.

Апологеты в достаточной степени использовали этот материал; но они шли дальше и искали, откуда явился в мире политеизм и идолопоклонство. Нравственную причину его они находили в ухищрениях демонов.

Демон, чтобы развратить человека, отвратить его от Бога и принудить служить себе, заставил его признать его самого за Бога; он вселяется в статуи, подчиняет своей власти чародеев, трепещет во внутренностях жертвенных животных, управляет полётом птиц и так далее. Отсюда – если апологеты согласны с философами в отвержении таких богов и с поэтами (в осмеянии их), то они не могут, однако, допустить, что принесение жертвы им есть акт, не имеющий значения и невинный: поклоняться тому, что есть ничто – является профанацией поклонения, но поклоняться этим Божествам хуже, потому что это – поклонение демонам, во всяком случае оно является изменой истинному Богу и Его Христу.

В связи с критикой мифологии апологеты в очень резких чертах изображали недостатки нравственной и общественной жизни язычников: всякого рода преступления, жестокость, распутство, кровавые жертвы цирка и так далее, подчёркивая, что и христианам язычники приписывают всякие дерзости только потому, что сами безнравственны и способны на тяжкие преступления.

Все эти речи имели в виду доказать, что для людей с такою верою и нравственностью совершенно непоследовательно поднимать гонения против христиан за мнимые суеверия и нравственную нечистоту, и что несправедливо для тех, чьё участие в бесстыдных и жестоких обрядах никогда не отрицалось, наказывать других за Богопочтение, чистота которого никогда не была опровергнута. Следовательно, если христиане были даже и повинны в чём-либо, то противники их не имели нравственного права осуждать их. Критика языческого культа и нравов составляет классическую тему всех апологий.

Языческая философия и языческая культура нашла у апологетов противоречивую оценку, колеблясь между преувеличенным суждением и пренебрежительным отношением. И такое отношение вполне понятно: если христианство – абсолютная религия, то язычество – заблуждение; но с другой стороны, язычество заключает в себе такие истины, которые в христианстве находят своё завершение.

Таким образом, христианство стоит в исключительной противоположности ко всем религиям, и, однако, является также и заключением их. Все апологеты согласно выставляют одно положение, что человеческое исследование обманчиво и недостаточно, что очевидные заблуждения религиозной и философской мысли в язычестве дают красноречивое доказательство потребности человеческого духа в высшем просвещении, что от философов необходимо обратиться к пророкам.

Они подчёркивали неуверенность, противоречия и ошибки в системах философов с целью показать, что и языческая цивилизация свидетельствует об отпадении язычества от истины к заблуждению, от истинной сущности к тени.

По этой причине сознание абсолютной противоположности христианства язычеству было очень сильно. Все религии человечества, даже иудейство, ставились на одной стороне и только христианству отводилось место на другой стороне.

Но вместе с тем апологеты видели в язычестве не только те стороны, которые ставили его в противодействие к христианству, но и те, которые могли быть благоприятно оценены. Их стремлением было не расширять и утверждать пропасть между христианством и язычеством, а найти между ними точки соприкосновения, чтобы облегчить язычникам обращение к христианству. Поэтому и в язычестве они искали элементов истины, предчувствия христианства, подобий между учением мудрецов и учением христианства, прообразов и пророчеств о нём в язычестве.

Некоторые из апологетов утверждали, что между христианством и учением лучших философских школ нельзя не признать сходства или даже тожества. Разделяющие их отличия – скорее только оттенки, чем противоположности. Вера утверждает то, что исповедали Платон, Менандр, стоики; только она утверждает с большею полнотою и Божественным авторитетом, и не довольствуется утверждением, но и доказывает.

Это согласие некоторых положений философских теорий с христианским учением объяснял и двояким образом. Во-первых, зёрна истины, какие заключаются в языческой философии, возводили к писаниям пророков, как последнему основанию и источнику, из которого почерпали и философы. Платон или был учеником Моисея, или списывал у него.

Во-вторых, развивал теорию о Божественном Слове. Логос, Который в последнее время явился в образе человека, всегда действовал и непрерывно обнаруживал Себя в мире. У иудеев он проявлял себя в Богоявлениях, говорил чрез пророков и учил в священных книгах. Но семена Логоса рассеяны были также и в язычестве, потому что свет естественного разума есть мир Божественного Логоса.

В языческом мире Логос действовал в мудрецах, в поэтах, в законодателях, Отсюда объясняются намёки на христианскую истину в языческих философских и поэтических произведениях, а также в языческом законодательстве. Даже великие и добродетельные мужи среди язычников всем лучшим обязаны Логосу. Всё это, так сказать, часть христианства в язычестве.

Но хотя этот образ Логоса позволял философам открывать важные истины, однако они не могли возвещать их с уверенностью. Философы иногда, даже часто, ошибались – потому ли, что они обладали Логосом только частично; или потому, что демон, враг людей, ведёт их к заблуждениям.

Но с воплощением Слова явился полный свет, и теперь не должно быть места для неполной философии, полуистины, которая никогда не в состоянии просветить народ и сделать его нравственным. Поэтому должно признать христианство. Правда, борьба с язычеством толкала некоторых апологетов (Татиан, Ермий) на чрезмерное унижение и даже несправедливые порицания языческой философии и всей языческой цивилизации, но это было исключениём.

В общем же в апологетике II века звучит тон симпатии к лучшим сторонам язычества. Для христиан ясно представлялась внутренняя необходимость апологетических разъяснений и об отношении христианства и иудейства.

Если ветхозаветный носитель идеи Спасения отказывался в признании Богоустановленного порядка видеть и понимать, что его миссия с наступлением нового царства закончилась, то пред христианством возникала задача доказать против этого народа божественность своей миссии, доказать, что в действительности наступил уже предвещённый пророками поворот божественного домостроительства от иудейского партикуляризма к универсализму и вместе с тем Ветхий Завет отменён Новым.

Это апологетическое доказательство необходимо было и по другим соображениям. Для распространения христианства среди «языков» было немалым препятствием то, что иудейский народ – среди которого христианство получило своё начало и с которым оно было тесно связано – в своём большинстве оказался враждебным христианству.

Правда, вместе с апостолом Павлом (Деян. 28:25–28) из этого можно было извлечь доказательство, что спасение Божие послано язычникам; но этим не устранялись отдельные возражения иудеев.

Кроме того, последние, как известно, не останавливались ни пред какими средствами, чтобы повредить новому учению и подавить его.

Против лжи и клеветы иудеев пред языческим народом и Правительством необходимо было вступить в борьбу не столько ради собственной защиты, сколько потому, что, если бы такие превратные суждения об учении и жизни христиан не были опровергнуты со стороны христиан, то трудно было бы ожидать обращения язычников.

Наконец, Церковь из язычников сама чувствовала потребность дать отчёт в отношениях христианства и иудейства.

Способ защиты был указан в Новозаветных писаниях: если она хотела быть принципиальной и обоснованной, то она должна была опираться на книги Ветхого Завета и в них найти указание на Новый, в котором завершилась вся система Божественного предвозвещения и предъизображения в Израильском народе и нашла своё неотрицаемо точное исполнение в Церкви Христовой. Средоточием этих пророчеств и прообразов, и вместе с тем и основывающихся на них апологетических рассуждений с иудеями было лицо Иисуса Христа и Его мессианский характер; при этом твёрдо устанавливается, что с действительным пришествием обетованного Мессии открылся Новый Завет, новое царство Израиля и закончился Ветхий Завет.

Апологии христианства против иудейства значительно уступают в числе апологиям против язычества, из II века известны только две таких апологии: Аристона «Прение Иасона и Паписка» и Иустина «Разговор с Трифоном иудеем».

Таким образом, апологеты ставили своей задачей миру заблуждений противопоставить христианство, как истинный народ Божий, истинного Израиля. Здесь господствует чистое и истинное учение Христа. Его содержание – вера в премирного Бога, в новый закон – который принёс Христос – в награду и наказание за гробом.

Но прежде всего Христос научил людей истинной нравственности, которая обнаруживается в жизни христиан.

С гордостью указывают апологеты на жизнь христиан, в которой господствуют чистота и целомудрие, истинность, честность, любовь к ближним и любовь ко врагам. Грехи и преступления подобны яростным бурям, которые волнуют житейское море, а Церкви подобны островам, на которых можно найти убежище. Вопреки путанице языческих воззрений здесь единая истина. Поэтому неправильно думают язычники, что христианство принесло с собою вред миру.

Напротив христианство сохраняет мир. Море мира давно иссякло бы, если бы не питалось потоком свежей воды закона и пророков. Даже можно сказать, что и вообще мир продолжает существовать только ради христиан и по их молитве. Наконец, необходимо обратить внимание и на то, что христианство является лучшею опорою для государства, так как мысль о вечных мучениях гораздо лучше ведёт к исполнению закона, чем представление временных наказаний.

Ещё далее идут, когда утверждают, что расцвет римского государства при Августе должен быть поставлен в связь с возникновением христианства, и что только дурные императоры преследовали христианство (Мелитон у Евсевия: Hist, eccl., 4:26,7).

В основе таких доводов лежит великое самосознание христианства, предназначенного быть солью и светом миру и осуществить всемирно-историческую спасительную миссию: христиане обладают истиной и нравственностью, они народ истинных философов и потому являются сердцем, сущностью мировой истории.

Возникновение апологетической письменности. Оценка литературного и богословского значения апологетических произведений II века

Первых научных защитников дало христианству философское движение времени Возникновения апологетической литературы; характером этого движения обусловливались и особенности деятельности апологетов и написанных ими литературных произведений.

В течение первого века христианской эры характер управления и времени внушал чувство недоверия и постоянного опасения, делал интеллигентных людей циниками в отношении к истине и добру и располагал их мыслить – насколько они мыслили методически – по эпикурейскому образцу. Отдельные личности, ценившие идеалы и иногда жившие сообразно с ними, вообще примыкали к стоической школе. Но как только мы переходим во Второй век, мы сразу же чувствуем заметную перемену. С наступлением лучших порядков в управлении и с появлением на троне благородных и просвещённых правителей, серьёзная мысль обнаруживает больше бодрости и открывается возможность для благотворной реакции. Конечно, она не была всеобщей: остроумные памятники цинического и насмешливого духа существуют и во II веке (в произведениях Лукиана). Но люди, руководящиеся нравственными целями, находят слушателей и сами проникнуты сознанием важности своей миссии; возобновились усилия найти теории, которыми религиозная и нравственная жизнь могла оправдать свои стремления и религиозные системы, подобные мистериям, которые ставили своей задачей очистить и освятить жизнь, находили искренних приверженцев.

Средством, которым это влияние главным образом распространялось, было модное развитие интереса к публичным речам и состязаниям. Образование по греческому методу было строго литературным и целью его ставили развитие способности эффектно писать и говорить. Едва ли можно сказать, что книги были дороги и редки, но господствующий вкус предпочитал публичные чтения и прения.

Так как вкус этого рода был развит в обширной части общества, то появилось много риторов, которые в удовлетворении ему искали себе славы и пропитания. Не смея касаться политики, они находили темы для своих речей в истории и в великих поэтических преданиях Греции; несомненно, и вопросы человеческой жизни, обязанности и назначения, которые дебатировали философы, открывали широкое поле для красноречивых ораторов в приискании предметов для бесед.

Такое соприкосновение риторики и философии было тем более возможно, что II век был эпохой, когда философия заметно сделалась общим достоянием. Конечно, это сопровождалось явным ущербом для глубины философского мышления: чем больше образование распространялось, тем более оно делалось поверхностным, и рядом с избранным числом мыслителей и серьёзных читателей стояла масса поверхностно образованных людей. Как в настоящее время такого рода публика избавляет себя от настоящего чтения классических писателей чтением избранных отрывков из них, так и тогда пользовались собранием цитат для того, чтобы придать своему образованию и речам философский блеск.

Язвительный семит Лукиан смеётся над странствующими философами, которыё состязаются друг с другом пред всем народом и стараются поразить один другого общими и избитыми сентенциями. Даже платонизм должен был заплатить дань такому положению дела и его представители не всегда брали в руки самого Платона, а знакомились с ним по набранным отрывкам.

Естественно, что решение философских проблем этими странствующими философами не всегда отличалось глубиною. Темой для речей служили также и современные социальные вопросы. Угождение вкусам своих слушателей эти люди часто соединяли с болтливостью, скептицизмом и безнравственностью; но между ними могли встречаться и люди серьёзной мысли относительно глубоких вопросов жизни. Понятие о Боге, добродетели и бессмертии, к которым приходили серьёзные и пытливые умы, открывали им путь к христианскому благовестию. Обращённые в христианство из числа таких странствующих философов и риторов, приносили с собою готовый опыт борьбы, способность произносить пламенные речи и навык в литературной обработке. Сделавшись христианами, эти писатели и ораторы по профессии не отказывались от прежнего звания, философской мантии и привычек, и только изменяли содержание своих речей; они явились учителями и полемистами среди христиан.

Вместе с деятельностью в кругу своей общины или ещё более тесном кругу ближайших учеников (Иустин – Татиан, Татиан – Родон) они являлись представителями христианской мысли в научной форме в публичных местах или в собственной аудитории пред более широким кругом слушателей, причём не было недостатка и в прениях с другими философами (Иустин – Крескент); часто защитительная речь обращалась в миссионерскую проповедь, апология в увещание к язычникам (cohortatio ad Graecos). Служение этих христианских философов и риторов представляло некоторую аналогию первоначальному институту странствующих апостолов или евангелистов и пророков.

Обладая известной степенью духовных дарований, которые они принесли на служение Церкви, апологеты явились и первыми литературными защитниками общецерковных интересов с средствами современного образования. Литературная деятельность их была широка, направляясь часто и на вопросы внутреннецерковной борьбы и жизни; но так как пред нами она яснее всего выступает в своей апологетической стороне, то они и обозначаются общим именем апологетов, то есть писателей, посвятивших свои силы защите христианства пред враждебным ему Правительством и общественным мнением язычников.

История знает довольно значительное число авторов, которые известны литературными трудами в этом роде. К сожалению, их произведения разделили общую участь памятников этого времени – большая часть их погибла совершенно: от апологетических произведений Кодрата, Аристона, Родона, Мильтиада, Аполлинария, Мелитона остались одни названия или же только незначительные отрывки.

Между сохранившимися, первое место – по объёму и по важности, если не по времени происхождения – принадлежит произведениям Иустина: две апологии его и «Разговор с Трифоном-иудеем» составляют главную часть этой литературы. Прежде него написана была апология Аристида. После него – «Речь против Греков» Татиана, «Прошение о христианах» и «О воскресении мёртвых» Афинагора, «Три книги к Автолику» Феофила, «Осмеяние языческих философов» Ермия.

Кроме этих произведений, авторы которых известны, дошло до нас несколько анонимных сочинений, дата которых точно не установлена, но обычно относится к этой же эпохе, именно: «Речь к эллинам», «Увещание к эллинам», «О единовластительстве», «Послание к Диогнету» – все они некоторыми манускриптами приписываются святому Иустину и часто издавались под его именем.

Перечисленные апологии написаны на греческом языке. К концу второго века появляется первая апология и на латинском языке: «Октавий» Минуция Феликса. Это только обломки той обширной апологетической литературы, какая развилась в Церкви до II века.

Эти апологетические произведения различной даты и формы – написанные авторами весьма различными по положению, образованию и характеру – представляют в своей сущности реальное единство, потому что подчиняются одному и тому же основному настроению.

Для всех апологетов дело шло относительно защиты христианства, в обстоятельствах хорошо определившихся, против предубеждений, предметом которых оно было, о способах достигнуть терпимого отношения со стороны государства и сочувствия со стороны интеллигентных классов.

Для достижения одной цели и средства употреблялись подобные, если даже не тожественные. Поэтому апологеты, несмотря на индивидуальные различия, составляют одну группу церковных писателей, одно целое со свойственными ему характерными особенностями.

Апологеты в последнее время у различных авторов находят далеко неодинаковую оценку как в литературном, так и в богословском отношении. По обычному, издавна установившемуся взгляду, апологеты были сильные духом, крепкие в вере, философски образованные представители древнехристианского Богословия, которые не только прилагали к себе имя философов, но и самым делом доказывали это. Неустрашимо они обращаются к Императору и предлагают его вниманию дело христиан, «смело бросают пламя истины в душу деспота», показывают ему и современному обществу безумие греческого богопочитания, богослужения, дают ему возможность взглянуть в жизнь христиан, культ, мир понятий, учение о спасении, указывают на Суд в конце мира. Но против этого резко выставляется и противоположный взгляд, отрицающий у апологетов прежде всего широкое и серьёзное образование и литературные способности: апологетов, говорят, можно причислить к низшему философскому клиру, а часто даже только к самому низшему.

Высокая нравственность, занятие учением о Боге и божественными предметами случайно создали им звание философов, с которым в то время обращались довольно свободно; но в сущности они были недостойны его, и апологеты принадлежат к так называемым мудрецам (софистам), которые в свои напыщенные речи вставляли философские отрывки; но христианские апологеты, конечно, не стояли на образовательной высоте даже своих языческих коллег, – таким образом, апологеты лишаются прежде всего славы учёных.

От Аристида до Феофила Антиохийского это были духовно незначительные люди, плохо владели греческим литературным языком, не могли расположить своих мыслей в стройное, гармонически упорядоченное целое; всю свою мудрость они выписывают из нескольких руководств. Этим прежде всего, по мнению исследователей этого толка и объясняется тот факт, что апологеты не производили никакого впечатления на современных им образованных язычников: их произведения встречали с улыбкой сожаления. Но этого мало: апологетам отказывают и в том богословском значении, каким они прежде пользовались.

У них находят только неясные следы евангельского христианства и доказывают, что в их произведениях источник живого благочестия засыпан современной моралистической философией. Если не принимать во внимание Иустина, который – по согласному мнению учёных, даже отрицательного направления – составляет исключение и заслуживает отдельного изучения, то догматика апологетов оказывается слишком простою.

Издавна замечают, что не только в кратких и слишком общих увещаниях к эллинам, но даже и в более обширных апологиях Татиана, Афинагора, Феофила, Минуция Феликса не названо имя Иисуса Христа. Далее говорят, не получается результат благоприятный для христиански-богословского значения апологетов, если обратить внимание на всё вообще содержание их Богословия, которое может быть сведено к следующим положениям. Бог – единый, духовный, всемогущий, Творец и Вседержитель. Эту идею апологеты защищают против детских и грубых извращений ее в языческой мифологии, но в такой форме, что как будто пишут очерк по светской философии. Но этот основной тезис апологетических произведений не был исключительно христианским – он был основным положением апологий иудейских и даже платоновских.

Бог апологетов трансцедентен и не может входит в непосредственные отношения к миру. Ему нужен посредник, и таким посредником является Логос. Логос сотворил мир; Он имеет попечение о порядке и руководит его силами, направляя их к добродетели. Бог сотворил Ангелов – свободные и высшие твари, которым Логос вверил наблюдение над Его делом. Некоторые из этих ангелов уклонились от своей миссии: по нерадению или вследствие похоти они сделались неверными. И люди, предоставленные самим себе или обольщенные этими неверными духами впали в неведение, в нравственную испорченность и отсюда во всеобщее идолослужение.

Однако Логос, после того как многократно возвещал истину чрез своих пророков, наставил в ней христиан, которые Ему обязаны знанием истинного Бога и соответственного служения Ему. Им указан и путь спасения для человека. Бог сотворил его свободным и господином своей судьбы: если человек будет повиноваться голосу Логоса, если он сохранит Его заповеди, то он достигнет жизни бессмертной и нетленной, если же нет, то его постигнет вечная смерть и бесконечные мучения. Такова в главнейших чертах система догматического учения апологетов, извлечённая из их произведений.

Характерною особенностью его – на чём часто настаивают сами апологеты – является то, что христианство в их глазах есть философия. Но кто, – говорят, – не видит, что из этой философии устранены все специально христианские истины? Троичность, даже Воплощение, первородный грех, Искупление, Благодать, Таинства, не имеют в ней места.

Даже учение о Логосе отсутствует в апологии Минуция Феликса; вообще же оно представляет переработку философского или иудейско-философского (филоновского) учения.

Апологеты хотели сделать христианство приемлемым для разума; но было ли это христианство? Здесь мудрость, – говорят, – заменила Евангелие.

Всё это даёт видимое основание для новейших исследователей утверждать – в произведениях апологетов – эллинизацию христианства, секуляризацию его (Adolf Harnack. Lehrbuch der Dogmengeschichte. 3 Aufl., Bd.I Leipzig, 1899, S. 455 ff; Loofs. Leitfaden zum Studium der Dogmengeschishte, 4 Aufl. Halle, 1906, S. 114129).

Несомненно, что апологеты II века не были выдающимися учёными и блестящими писателями; несомненно также, что их нельзя назвать философами в строгом смысле слова. Верно и то, что в христианских кругах обнаруживалось некоторое пристрастие к званию «философа». Если христианство рассматривалось как «Христианская философия», то образованный христианин – который верил, что в христианстве нашёл мировоззрение, превосходившее языческую философию, и свидетельствовал об этом открыто, следуя языческим философам в образе жизни и в одежде – назывался христианским философом.

Но это не даёт права ставить апологетов на одну линию с обычным типом «софиста в том несколько унизительном и обидном значении, какое привыкли соединять с этим термином и образцом которого может служить известный противник святого Иустина – Крескент, «любитель шума и блеска», не стоящий того, как говорит святой Иустин, чтобы называться философом, так как в угоду и удовольствие обольщённой толпы обвинял христиан в том, чего не знал, «не философ, а славолюбец», который не уважает известного и достойного всей любви правила Сократова: никого не должно предпочитать истине (Iust. Ароl. 11:3).

Но между теми представителями красноречия в эпоху Антонинов, которых обыкновенно обозначают именем софистов, индивидуальные различия часто бывали очень велики: софистами называют как риторов, приверженных единственно к словам и внешнему построению речи, так и писателей более серьёзных, искренно преданных философии или морали. И апологеты были различных дарований и различной подготовки, почему о них нельзя произносить общего приговора в этом отношении; а от чрезмерного унижения их должен держать уже тот факт, что, будучи философами и софистами, допустим, обычного типа, они, при всех отрицательных сторонах людей их профессии способны были порвать со своим прошлым, с карьерой, способны были понять разницу между известными им системами учений и тою истинной философией, какую они познали в христианстве, имели смелость выступать на защиту новой религии до готовности положить за неё свою жизнь.

Эта именно преданность апологетов христианству и великая услуга, оказанная ими христианству, если и не в прямом достижении поставленной цели, то в назидание и утверждение верных, и была главною причиною – быть может, несколько преувеличенного суждения современников о степени образованности и литературных способностях их.

Нельзя забывать и того, что апологеты представили в своих произведениях первые опыты научно-философского обоснования христианского учения, в которых приходилось подыскивать соответствующие выражения для обозначения новых идей и при том в такой форме, чтобы быть понятными интеллигентным язычникам. Наконец, и неизвестная нам обстановка происхождения апологий могла оказать влияние на характер литературного изложения. Несомненно, должен иметь значение тот факт, что «Разговор с Трифоном иудеем» в литературном отношении далеко превосходит апологии Иустина.

В виду сказанного вопрос о степени образованности апологетов и литературных достоинствах их произведений не имеет существенного значения. В речи об отдельных апологетах и их произведениях мы будем касаться и этих сторон.

Более важно остановиться на вопросе о литературных источниках апологетических произведений. И в этом отношении заметна склонность делать решительные выводы, на которые нет достаточных оснований в добытых доселе наукою данных. Считают бесспорным, что древнейшие христианские апологеты находятся в зависимости от возникшей в эллинистический период дохристианской иудейской апологии; в этом отношении допускаются даже явные преувеличения (M. Friedlander. Geschichte der jüdischen Apologetik. Zürich, 1903). Ho и иудейская апология не оригинальна – она развилась под сильным влиянием эллинистической литературы. Иудеи рассеяния при столкновении с греко-римской культурой неизбежно почувствовали необходимость отстаивать основы своей теократической культуры – монотеизм и достоинство ветхозаветной религии, а в целях миссионерства – и превосходство ее над всеми другими религиями.

Как для отражения нападений и издевательств язычников греко-римской империи, так и для перехода в наступление иудейские писатели не имели собственной твёрдой почвы. Но так как вследствие чрезвычайного распространения эллинизма, они и сами сделались почти совершенными греками, то и в борьбе с эллинизмом они воспользовались оружием эллинской философии, которая задолго пред этим раскрыла слабые стороны народной (языческой) веры и оттенила ничтожество богов.

С заимствованными отсюда аргументами они полемизируют против политеизма и доказывают, что прав только иудейский народ, почитающий единого, не произошедшего (откуда-либо) Бога. Когда они начинают изображать свойства этого Бога, то пользуются представлениями современной греческой философии, из которой почерпают и обычные доказательства бытия Божия. У греков же иудеи заимствовали и самый метод защиты своих священных книг; как греки хотели устранить соблазн преступных деяний богов посредством аллегорического изъяснения, так и иудейские апологеты подобным же образом объясняли те библейские повествования, которые могли казаться сомнительными. Стремление привести нравственное законодательство – которое также подвергалось критике язычников – в согласие с разумом, дало в результате полное противоречий соединение откровенной религии с эллинской философией.

Иудейские эллинисты ценили очень высоко греческих философов и принимали многие из выработанных античной философией положений. Но, с другой стороны, им необходимо было согласовать это отношение к философии с тем основным положением собственного религиозного сознания, что истина дана только в исповедуемой ими откровенной религии.

Выход из затруднения они находили в той своеобразной теории, что греки почерпали свою мудрость из Библии – этим объясняли согласие во многих воззрениях античной философии с учением иудейской религии. Этот взгляд надолго сделался своего рода догматом даже для многих христиан.

Сравнивая иудейскую апологетику с христианской находят, что иудейская апологетика дала род схемы для христианской полемики против язычества: опровергали сначала богопочитание греков, насколько оно касалось богов Гомера, почитания стихий, поклонения светилам, потом идолослужение и переходили, наконец, к изложению учения об истинном Боге. Когда христианские апологеты говорят о превосходстве библейских книг пред языческими произведениями, излагают религиозное и нравственное учение пророков, настаивают на древности Библии, в которой они стремятся показать источник всякой мудрости, всякой истины, учат о частичном откровении Логоса, то христианская апологетика не отличается от апологетики александрийских иудеев.

Кроме этого влияния иудейско-философской апологетики, отмечают несомненное пользование со стороны христианских апологетов материалом, какой давала греческая научная и популярная философия, которая за два века до Р.Х. уже предприняла борьбу против антропоморфических представлений божества и идолослужения и вырабатывала понятие о духовном божестве и духовном служении ему.

Апологеты брали на себя задачу, аналогичную той, какая лежала и пред защитниками философии против народных предубеждений. Поэтому их речи к эллинам или к народам являются как бы христианской переделкой тех «Протрептиков» или «Увещаний», типом которых может быть Hortensius Цицерона. Подобно тому, как авторы «Протрептиков», имея в виду восхвалить философию, считали необходимым первоначально нападать на пороки и предубеждения народа, чтобы очистить почву, так же поступали апологеты, чтобы приготовить победу для веры.

Полемика всегда занимает значительное место в их произведениях; но в самой сущности своих аргументов – нападают ли они на мифологию и культ, возражают ли учению философских школ, осуждают ли общественную нравственность и ходячие мнения, опровергают ли астрологию и магию – они, можно сказать, не изобретают ничего нового; они берут оружие из хорошо оборудованного арсенала языческой литературы.

Таковы обычные в настоящее время суждения относительно литературной самобытности и источников христианской апологии II века. Несомненно, что они основаны на наблюдениях, сопоставлениях и связи христианской апологии с иудейской, а также с произведениями языческой философии. Совершенно отрицать нельзя, но всё-таки приведённых категорических утверждений нельзя признать совершенно бесспорными. Необходимо иметь в виду, во-первых, что это сходство с иудейской апологетикой и популярной языческой проповедью было результатом не намеренного подражания, а вытекало из совпадения в нуждах, которые для христиан создавало их положение в империи. Во-вторых, нельзя и слишком увлекаться разыскиванием определённых источников, из которых апологеты почерпали свой материал. По справедливому замечанию A. Ehrhard’a (Die altchristl. Litterat. Abt. 1, 1900, S. 210) «страсть отыскивать всюду отношения зависимости и указывать на отдельные произведения, как конгломерат цитат и добычу литературного хищничества, представляет одну из дурных сторон нашего современного сравнительного способа изучения, для которого часто всякая оригинальность является сучком в глазу».

При всех доказательствах такого рода, не отличающихся убедительностью очевидного факта – почему и возможны в решении вопросов совершенно противоположные суждения – упускают из внимания то важное обстоятельство, что соприкосновения в мыслях могут быть объяснены совершенно естественно тем, что апологетический материал не составлял чьей-либо литературной собственности, а принадлежал, так сказать, апологетическому духу времени, общему религиозно-философскому сознанию. В этой области более, чем в какой-либо другой, невозможно не только проследить отдельных мотивов, но и схватить целый состав идей и наблюдать их развитие и изменение в течение времени.

Эти идеи распространяются в обществе, легко запечатлеваются в умах, в особенности, если выражены в краткой форме, и затем находят где-нибудь литературное выражение в том или другом сочетании, сообразно с задачами целого произведения и потребностями времени; причём естественно, что печать оригинальности они получают только в произведениях выдающихся писателей, которые в состоянии или задержать их течение, или дать им новое направление.

Поэтому можно говорить о заимствовании апологетических идей только в общем смысле, отмечая иудейско-философский или эллинско-философский источник их; частнейшее применение этого общего положения можно сделать только при тщательном изучении каждого апологетического произведения. Но здесь ещё не найдено твёрдой почвы для такого исследования.

Наконец, всегда остаются собственностью апологетов применение современного апологетического материала и апологетических форм к специально христианским целям и содержанию христианского учения.

Содержание Богословского учения апологетов может быть представлено только при изучении отдельных памятников апологетической литературы; после этого можно будет оценить и справедливость заключений об эллинизации в нём христианства. Здесь же достаточно ограничиться замечаниями общего характера.

Действительно, апологеты стремятся представить христианство, как «единую, надёжную и полезную философию», древнейшую и лучшую эллинской. Но важно заметить, что этим апологетами нисколько не отрицается откровенный характер христианской религии: христианство есть единственно истинная философия, но она имеет своим предположением открытие, так как определённо провозглашается, что истинного познания о Боге и о божественном не может дать человеческий разум; оно может быть сообщено только посредством особого откровения Самого Бога.

Название её философией должно, с одной стороны, обозначать ее духовный характер в отличии от чародейства восточных религий; с другой стороны, оно указывает, что в христианстве всё разумно, всё согласно с здравыми положениями философии, и что оно одно обладает истиной, которая в сущности едина.

Если христианство апологетов сведено к философской сущности его – что в известной степени замечено правильно – то причину этого должно искать не в извращении их веры, не в рационализме их Богословия, как будто, по их представлению, содержание христианского учения должно быть ограничено пределами постижимого для разума. Характер произведения и форма изложения определяется его целью – она должна быть и масштабом, по которому следует судить о нём. Новейшая критика оставляет без внимания этот момент. А между тем достаточно поместить апологетов в их среду, в ту обстановку, в которой протекала их действительность, и представить те задачи, которые они ставили себе – и содержание апологий их будет понятно без предположения искажения ими христианства в пользу современной философии.

Цель апологетов, как сказано, естественно и преимущественно сводилась к тому, чтобы очистить христианство от обвинений, представить его, как учение безвредное, почтительное к установившемуся порядку, согласное с разумом, данные которого оно утверждает и дополняет. В виду этого они должны были излагать преимущественно естественные догматы, учение, которое согласовалось с положениями великих спиритуалистических школ – единство Бога, будущее бессмертие, нравственный закон и его санкцию в иной жизни, или если и говорили о специально христианском возвышенном учении и установлениях, то только в такой мере, чтобы показать, что у христиан не совершается ничего постыдного.

При таких условиях их христианство принимает вид человеческой мудрости, весьма высокой, или очищенной религии, которая некоторыми сторонами соприкасается с известными религиями. Этим достаточно объясняется, почему по вопросам догматического учения апологии содержат только общие положения. И нет ничего более неосновательного, как из умолчания их заключать к незнанию ими тех или других положений христианского учения.

Наконец, ошибка новейших историков отрицательного направления заключается в желании их найти всё Богословие в таких произведениях, которые по самой своей задаче не могут притязать на исчерпывающее изложение предмета, и рассматривать случайные защитительные речи, как «сумму» богословских взглядов авторов. Легко заметить, что у святого Иустина догматическая постановка в «Разговоре с Трифоном-иудеем» настолько отличается от постановки ее в апологиях, что были даже попытки на этом основании отрицать принадлежность «Разговора» автору апологий. А дело заключается в том, что апологии адресованы были не христианам, тогда как «разговор» под видом обращения к иудеям, предназначен был преимущественно для употребления верующих.

Поэтому эллинизация веры у апологетов имеет значение только метода, педагогического искусства, тактики защитника, и святой Иустин своим исключительным положением подтверждает общее правило: между всеми апологетами его апологетические произведения самые обширные и наиболее отличаются философским характером, и в то же время догматические положения у него изложены настолько ясно, что не позволяют пренебрегать его исключительным свидетельством.

Нельзя упускать из внимания и того, что многие из апологетов, кроме апологий писали и другие произведения, в которых они имели гораздо более доводов высказываться по вопросам внутреннецерковной жизни.

Утрата этих произведений не даёт права характеризовать их богословие так, как если бы дошедшие до нас апологии были единственным выражением их христианских мыслей. Если эта утрата заставляет сознаться, что о Богословии апологетов мы имеем далеко несовершенные знания, то уже одного обстоятельства, что потерянные произведения были направлены против гностицизма, достаточно, чтобы признать преувеличенным то различие между богословием апологетов и антигностиков, имеющих в святом Иринее своего выдающегося представителя, по которому Ириней первый привёл во внутреннюю связь апологетический рационализм с новозаветным учением и с содержанием церковного символа.

Если апологетические произведения не выражают во всей полноте личных христианских взглядов их авторов, то ещё менее можно признать их выражением голоса всей Церкви того времени и на основании их говорить вообще об эллинизации христианства в то время. Необходимо помнить, что борьбу вела Церковь, апологеты же были только ее сотрудниками и в своих произведениях выражали только отдельный момент ее деятельности, неся службу, аналогичную службе разъездов в армии; момент был, несомненно важный, но он скоро прошёл, а вместе с тем и миссия первых апологетов закончилась.

Результаты апологий

Было в высшей степени интересно знать, какое впечатление апологии производили на язычников; но, к сожалению, мы должны отказаться от решения этого вопроса, так как для этого нет данных. Правда, Иероним (De vir. ili., 19) утверждает, что апологии Кодрата и Аристида, в числе других обстоятельств, побудили Императора Адриана издать известный эдикт на имя Минуция Фундана, который помещён в конце второй апологии Иустина.

Но к подобного рода известиям необходимо относиться с большою осторожностью, так как сомнительно, были ли действительно представлены Императором те апологии, которые в своём адресе имеют их имена – более вероятно, что они предназначались для публики и только им придавали форму прошений на высочайшее имя.

С другой стороны, если Цельс, ко времени которого уже написано было несколько апологетических произведений, как будто, не читал ни одной апологии, то вообще должно сказать, что образованные язычники с половины Второго века не могли уже игнорировать новой религии и тех доводов, какие приводились ее защитниками.

В самом Риме философ Крескент ведёт диспут с Иустином о христианской вере. Ритор Фронтон – учитель Марка Аврелия, один из выдающихся людей своего времени, оратор, споривший с Цицероном о первенстве – считал себя обязанным обратить своё искусство против христиан. Поэтому можно думать, что их апологии производили известное впечатление на общественное мнение.

Даже не читавшие этих трактатов могли слышать о приводимых в них доказательствах в пользу христианства от христиан или от язычников, изучавших их. Но, что самое главное, апологии научали рядовых христиан, как защищать своё исповедание и отражать нападения противников.

I.  Аристид

I.1.  Древние свидетельства об апологии Аристида и открытие текста ее

Древнейшим христианским апологетом, от которого до нас сохранилось целое произведение, был Афинский философ Аристид.

Евсевий два раза говорит о нём в непосредственной связи с апологетом Кодратом (от апологии последнего Евсевий сохранил только небольшой отрывок). В Хронике (ad an. Abrah. 21–40, по Армянскому переводу) он называет его nostri dogmatis philosophus Atheniensis (Афинский философ нашего учения) и сообщает, что он представил свою апологию Императору Адриану во время его пребывания в Афинах.

В «Церковной Истории» после речи о Кодрате и его апологии, Евсевий продолжает: «подобно Кодрату и Аристид, муж верный, исповедник нашего благочестия, обратился к Адриану с апологией в защиту веры и оставил (её нам). Это сочинение его сохраняется доныне у очень многих».

О самой апологии, таким образом, Евсевий говорит очень кратко и не приводит из неё ни одной строчки. Можно думать, что Евсевий или не нашёл в ней важных для него исторических указаний или, что весьма вероятно, не имел под рукой этой апологии и не читал ее; об апологии Аристида он не прибавил: «есть она и у нас», как это он заметил относительно апологии Кодрата.

Иероним в Хронике (ad an. Abr. 2142) повторяет Евсевия; но в труде «О Знаменитых Мужах», дополняет его некоторыми подробностями: «Аристид, – говорит он, – весьма красноречивый Афинский философ и под прежнею одеждою ученик Христов подал Императору Адриану в одно время с Кодратом книгу, содержащую доказательства нашего учения, то есть апологию за христиан, которая существуя до настоящего времени, по мнению учёных, свидетельствует о великом уме его» (De vir. ili., 20)

В письме к Магну (Ер. 70) Иероним пишет: «Аристид философ, муж красноречивейший, тому же Императору (Адриану) представил апологетик в пользу христиан, составленный из философских сентенций». Этой «апологии впоследствии подражал Иустин».

Трудно сказать, насколько самостоятелен Иероним в этих суждениях об Аристиде и его Апологии – сам ли он читал Апологию, или же только расширил и округлил сведения, сообщённые Евсевием, дополнивши их собственными предположениями. Но необходимо согласиться, что прибавки Иеронима не заключают в себе ничего неестественного и сомнительного и, с другой стороны, едва ли без натяжек могут быть выведены из слов Евсевия. Орозий (Hist. adv. paganos 7:13, 2) называет Аристида Афинским virum fide sapientiaque plenum.

Западные мартирологи говорят об Аристиде, как о муже весьма славном верою и мудростию, и свидетельствуют, что в своей апологии, которая у Афинян пользуется большим почётом наряду с другими памятниками древности, он учил, quod Christus Iesus solus esset deus (al. quod Iesus Christus verus esset deus) (cm. E. Hennecke. Die Apologie des Aristides. Recension und Rekonstruktion des Textes. Leipzig, 1893. S. 45–46).

Такими скудными сведениями об Аристиде и его апологии наука располагала до последней четверти XIX века, когда постепенно стало обнаруживаться, что судьба была более благоприятна к нему, чем к Кодрату. Общее мнение о том, что апология Аристида погибла бесследно, разрушили прежде всего Мехитаристы, монахи монастыря святого Лазаря в Венеции, которые в 1878-м году издали в Венеции на основании Армянской рукописи важный апологетический фрагмент (с латинским переводом), который имел надписание: «к Императору Адриану» и гомилию: «Аристида, философа Афинского о возгласе разбойника и ответе Распятого» – оба памятника носят имя философа Аристида Афинского (Aristidis philosophi Atheniensis sermones duo ed. Mechitaristae, Venetiis, 1878).

Относительно гомилии, автор которой на основании Лк 23:43 старается доказать Божественность Господа, большинство исследователей скоро вынесли заключение не в пользу ее подлинности или, по крайней мере, признали её сомнительною; что же касается апологетического фрагмента, то в нём большинство увидело подлинный отрывок Армянского перевода апологии Аристида.

Впрочем, раздавались и серьезные возражения против принадлежности отрывка к апологии Аристида; причём основанием служил наперёд выработавшийся взгляд на апологию Аристида, в которой, согласно свидетельству Иеронима, должен особенно обнаружиться талант писателя и многочисленные выдержки из языческих философов, чего отрывок не давал; подозрительными оказались также сведения автора в области физической мифологии. Но вопреки этому подлинность апологии, к которой принадлежал опубликованный мехитаристами отрывок, скоро подтвердилась самым неожиданным образом.

Весною 1889 года Англичанин J. Rendel Harris открыл в монастыре святой Екатерины на Синае (где К. Тишендорф нашёл Codex Sinaiticus) полный сирийский перевод апологии Аристида в рукописи VII века.

Но скоро учёный мир поражён был ещё более удивительным известием. R.Harris дал прочитать корректурный лист своего перевода с сирийского текста учёному Armitage Robinson’y, который в это время был в Вене и занимался изучением латинских рукописей о страданиях христианских мучеников, отыскивая потерянный манускрипт о страданиях Перпетуи. Случайно он прочитал латинский перевод повести о Варлааме и Иоасафе и в изумлении остановился на словах: Ergo, rex, providentia Dei veni in mundum; et considerans coelum, et terram, mare, et solem, et lunam, et cetera admiratus sum ornatum eorum, – которые составляли начало апологии Аристида, как она читалась в присланных ему A.Harris’ом листах.

Дальнейшие исследования привели его к заключению, что в повести о Варлааме и Иоасафе почти целиком приведена апология Аристида. Повесть, а вместе с нею и греческий текст апологии был напечатан уже в 1832 г. и, следовательно, давно был известен учёному миру (перепечатано у Migne, PG 96:851–1240).

Первоначально составленная в Индии повесть о Варлааме и Иоасафе окончательную художественную обработку получила в монастыре святого Саввы, около Иерусалима, не позднее VIII века. Сущность ее состоит в следующем.

Индийский царевич Иоасаф, относительно которого при его рождении предсказано было одним придворным мудрецом, что он будет великим покровителем гонимой тогда христианской религии, воспитан был своим отцом в полном неведении бедствий человеческой жизни. Но он случайно узнал, что есть бедные и несчастные люди, что есть старость и смерть. Когда эти познания произвели на него сильное впечатление и душа его была открыта для восприятия неведомых ему учений, к нему явился, в виде продавца драгоценных камней христианский отшельник Варлаам и легко обратил его в христианство.

Отец, узнавший об этом, был сильно встревожен и решил отвратить его от веры ненавистных христиан. Для этого избрано было такое средство: языческий отшельник, по имени Нахор, по внешности весьма похожий на Варлаама, должен был в присутствии царевича и многочисленного собрания языческих мудрецов, неудачно защищать христианскую веру против возражений со стороны язычников.

Однако, царевич в сонном видении получил предупреждение относительно замысла и его угрозы произвели в Нахоре чудо Варлаама. Он произнёс смертный приговор над язычеством и превознёс христианство, как единую, истинную и спасительную религию на земле.

После краткой речи одного из главных ораторов со стороны язычества, Нахор дал знать рукою, чтобы собрание умолкло, отверз свои уста и произнёс во всеуслышание то, чего не предполагал говорит: «Я, Царь, по Провидению Божию вступил в мир...» – и далее следует апология христианского философа Аристида.

Свои открытия R.Harris и A.Robinson опубликовали в 1891 году, в первом выпуске первого тома «Texts and Studies», с соответствующим критическим введением.

Таким образом, апология Аристида в настоящее время известна в трёх редакциях:

а) Армянская, обнимающая небольшую часть апологии, именно две первые главы и известная в двух рукописях 981-го года (cod. Venetus), по которой фрагмент издан мехитаристами, и XI века (cod. Etchmiadzinus) – обе рукописи согласны почти слово в слово и не представляют разнородного предания. Перевод, по мнению мехитаристов, с которыми согласуются Западные учёные, сделан в V веке, известном в Армянской литературе под именем золотого века;

б) Сирийская – в рукописи Синайского монастыря – из второй половины VI или VII века, а самый перевод восходил к первой половине IV века;

в) Греческая – как сказано, содержится в повести о Варлааме и Иоасафе по объёму меньше сирийской, сохранилась во многих списках повести.

Как и другие находки в области древнехристианской письменности, открытие апологии Аристида вызвало сильное литературное движение, которое обнаружилось в многочисленных сообщениях об издании R. Harris’а и A. Robinson’а, а также в больших и малых трактатах, всесторонне обсуждающих новый памятник. Прежде всего перед исследователями, естественно, вставал вопрос, какую форму текста считать первоначальною.

Дело в том, что хотя три рецензии в целом согласны между собою, однако в некоторых частностях, а также и расположении (некоторых) небольших отрывков они сильно расходятся.

Впрочем, армянский перевод, как отрывок, обнаруживающий при этом очевидную свободу в передаче текста, теряет самостоятельное значение, и спор может быть о сравнительном достоинстве только греческого и сирийского текстов. A.Robinson, открывший греческий текст, высказался о первоначальности и относительной неповреждённости греческого текста; к нему примкнул в числе других исследователей, и Adolf Harnack (Theol. Litteraturzeitung. 1891. S. 301–309, 325–329).

Ho дальнейшие тщательные изыскания привели большинство учёных к тому заключению, в настоящее время утвердившемуся в науке, что греческий текст представляет собою свободную переработку оригинала, так как автор повести о Варлааме и Иоасафе психологически вынуждался приспособить апологию для своих ближайших целей, в виду чего допустил ряд сокращений и перестановок, заменил устаревшие выражения и обороты новыми формулами.

Между тем, если автор сирийского перевода не преследовал никаких других интересов – как только возможно точную передачу текста, то сирийский перевод должно считать верным отображением оригинала, хотя, с другой стороны, этим не исключается возможность, что переводчик по местам допустил свободу в передаче подлинника или же был повинен и в некоторых ошибках от недосмотра.

Поэтому в основу опытов восстановить первоначальный текст апологии (важнейшие принадлежат R.Seeberg’y и E.Hennecke) полагается сирийский перевод. Но при этом не лишается важного значения и греческая рецензия, так как в ней, несомненно, сохранилось много частей подлинного греческого текста, что даёт возможность проникнуть в способ выражения и лексикон оригинала и в некоторых – по крайней мере с достаточною уверенностью сирийский перевод – вновь передать на языке автора.

I.2.  Вопрос о времени происхождения апологии Аристида

Много споров вызвал также вопрос о времени происхождения апологии Аристида. Евсевий (в Хронике и в Церковной истории), а за ним и Иероним свидетельствуют, что апология представлена была императору Адриану. Армянский фрагмент также называет адресатом апологии императора Адриана (Imperatori caesari Hadriano Aristides philosophus Atheniensis).

Надпись единственной рукописи сирийского текста говорит о том же: «апология, которую философ Аристид держал пред Императором Адрианом в защиту Богопочтения» – (ὑπὲρ τῆς θεοσεβείας). Но к этому заглавию непосредственно примыкают следующие слова: «Самодержцу кесарю Титу Адриану Антонину, благочестивому и милостивому, от Маркиана Аристида, философа Афинского».

Таким образом, в сирийской рукописи два заглавия; первое – краткое указание относительно автора и содержания – несомненно происходит от переписчика, а второе имеет все признаки первоначального адреса в собственном смысле. Но адрес в том виде, в каком он стоит в рукописи представляется непонятным, особенно слова: «благочестивые и милостивые» – множественное число ничем здесь не оправдывается.

Неизвестно, повинен ли в этой ошибке переписчик, или же её необходимо возводить к самому переводчику.

В исправленном виде и в обратном переводе на греческий язык этот адрес может быть представлен в такой форме: (Αὐτοκράτορι καίσαρι Τίτῳ Ἀδριανῷ Ἀντονινῷ Σεβαστῷ Εὐσεβεῖ Μαρκιανὸς Ἀριστείδης φιλότοφος Ἀθηναῖος).

Как в той первоначальной форме, какую представляет сирийский перевод, так и в исправленном виде в особенности, адрес указывает, что апология была представлена Аристидом не Адриану, а Императору Антонину Пию, на чём настаивает большинство известнейших исследователей апологии (A.Harnack, Th.Zahn, A.Ehrhrard, E.Egli, E.Hennecke, R.Seeberg, O.Bardenhewer и другие), указывая на то, что Антонин Пий именовался: Тит Элий Адриан Антонин Пий и что обращённая к нему первая апология Иустина надписывалась: (Αὐτοκράτορι Τίτῳ Ἀδριανῷ Ἀντονινῷ Εὐσεβεῖ Σεβαστῷ Καίσαρι). Поэтому и в адресе апологии Аристида считают возможным вставить Αἰλίῷ между Τίτῷ и Ἀδριανῷ.

Происхождение ложного предания, по которому адресатом апологии явился Император Адриан, объясняют таким образом: как показывают сирийский и армянский переводы очень рано явилось желание дать книге краткое заглавие, но при выборе имени Императора была допущена ошибка; позднее адрес совершенно опустили, или, где он был удержан, не замечали противоречия между заглавием и адресом (так в сирийском переводе). Евсевий возвёл эту ошибку на степень господствующего учёного предания. Со своей стороны он также был введён в заблуждение ложным заглавием и в этом нет ничего удивительного, если принять за вероятное, что самой апологии он не читал.

В содержании апологии нет ничего, что могло бы говорить против появления ее в царствование Антонина Пия, а утверждение Иеронима, что Иустин подражал Аристиду, не может иметь значения, так как произведения Иустина не обнаруживают никаких следов подражания (A.Harnack, Die Chronologie der Litteratur bis Irenäus. Leipzig, 1897. S.271–272; O.Bardenhewer Geschichte der altkirchlichen Litter. Bd. 1, Freiburg i. Breisgau, 1902. S. 180–181).

Как видно, убедительности в этих доводах слишком мало: ясному и категорическому утверждению Евсевия и Иеронима, а также заглавий сирийского и армянского переводов противопоставляются догадки относительно действительного смысла неясного адреса в рукописи сирийского перевода – и относительно происхождения заглавия апологии и возможности ошибки со стороны Евсевия.

Поэтому некоторые исследователи продолжают отстаивать происхождение апологии при Адриане (Robinson, Hilgenfeld; И. Крестников. Христианский апологет II века, афинский философ Аристид и его новооткрытые произведения. Казань, 1904) или в крайнем случае оставляют вопрос открытым, не решаясь высказаться определённо в пользу того и другого царствования (G. Krüger).

Единственным серьёзным основанием в пользу царствования Антонина Пия является то соображение, что даже если в адресе сирийского перевода допущена ошибка, то всё-таки он содержит имя Тита Адриана Антонина, и это имя должно признать первоначальным, так как позднейшая вставка его совершенно необъяснима.

Если признать, что апология Аристида обращена к Антонину Пию, то время ее происхождения падает на 138–161-е годы, и исследователи всячески усиливаются точнее установить, в каком именно году царствования названного Императора она написана. Указывались различные годы: 138-й (R.Harris), 154-й (Egli), 138–147-й (Volkmar), около 140-го (Seeberg), 141-й (Veil.). Но само собою понятно, что при отсутствии в самой апологии и в других источниках указания на точную дату происхождения апологии, попытки определить год ее написания обречены – на неудачу.

Тем не менее то обстоятельство, что в адресе апологии Аристида в отличии от апологии Иустина нет имени Марка Аврелия, который сделался соправителем Антонина Пия в 147-м году, архаические черты в учении и жизни христиан у Аристида, отсутствие указаний на гностические системы, различие в изображении политического положения христиан по сравнению с первой апологией Иустина вынуждают относит время написания апологии к самому началу царствования Антонина Пия и ни в каком случае не выходит за 147-й год.

I.3.  Содержание Апологии

Апология Аристида не велика по объёму – состоит из 17-ти небольших глав. Она начинается рассуждением о бытии Бога, Творца вселенной, познание о Котором приобретается чрез рассматривание природы, и чисто философским, рациональным путём устанавливает истинное понятие о Боге.

Необходимо заметить, что автор не выступает в начале апологии в качестве христианина и не делает даже и намёка на то, что он защищает христианство. За точку отправления он берёт понятие «истины» и вместе с читателями апологии приходит к выводу, что истина – в христианстве. «Я, Государь, Промышлением Божиим вступил в этот мир, и когда Я созерцал небо и землю и море и солнце и луну и всё прочее, пришёл в изумление от того дивного устройства, какое нашёл в мире».

Путём размышлений автор пришёл к убеждению, что этот мир со всем, что в нём заключается, не мог явиться сам собою, что движение и стройный порядок в мире имеют свою причину не в нём самом, что движет им Тот, Кто выше и могущественнее всего. Познание этого Верховного Существа невозможно: Оно по своей природе непостижимо: «И Я уразумел, что мир и всё, что в нём приводится в движение силою другою, и я постиг, что Тот, Кто всё движет, есть Бог, Который сокрыт в вещах и покрывается ими, а известно, что то, что движет – сильнее того, что движется. Доискиваться же относительно этого Движителя всего, каков Он, кажется бесполезным, ибо Мне ясно, что Он по Своей природе непостижим; и исследовать, крепость Его правления как будто я постиг Его в совершенстве, для меня бесполезно, потому что никто не мог вполне постигнуть Его. Но о Движителе мира я утверждаю, что Он – Бог над всем, Который всё создал ради людей. И это мне ясно, что надлежит каждому бояться Бога, а людей не притеснять. Я утверждаю далее: Бог не рождён, не создан, неизменяемое Существо, без начала и без конца, бессмертен, совершен, непостижим. Но «совершенный», как Я сказал, означает, что в Нём нет никакого недостатка и что Он ни в чём не нуждается, в то время, как всё нуждается в Нём. Что Он, как Я сказал, без начала, значит то, что всё, имеющее начало, имеет также и конец, а, что имеет конец, то подлежит разрушению.

Он не имеет имени, ибо всё, что имеет имя, принадлежит к твари. Он не имеет образа и состава членов, ибо то, что имеет такой состав, принадлежит к созданным существам. Он ни мужеского, ни женского пола, ибо тот, кто так создан, подвержен страстям. Его не ограничивает Небо, а скорее Им объемлется всё видимое и невидимое. Он не имеет противников, так как нет никого, кто был бы сильнее Его. В Нём нет гнева и ярости, так как Он весь и всецело есть мудрость и видение. Им всё существует. Он не нуждается ни в жертвах, ни в возлияниях или в чём-нибудь из видимого, но всё нуждается в Нем» (гл. 1).

С точки зрения установленного в приведённых словах понятия о Боге или «истины» Аристид подвергает испытанию все существующие религии, чтобы показать, кто обладает истинным понятием о Боге и кто находится в заблуждении, и для этой цели он разделяет человечество по религиозным воззрениям на четыре рода или класса: с одной стороны Варвары и Греки (политеисты), с другой – иудеи и христиане (монотеисты). Так в сирийском тексте; в греческом же три класса – политеисты, иудеи, христиане.

Автор Апологии кратко указывает генеалогию этих четырёх классов людей: варвары происходят от Хроноса и Реи, греки – от Гелекоса, иудеи – от Авраама, а христиане от Иисуса Мессии.

Об Иисусе Христе он не ограничивается одним только простым замечанием, как о родоначальниках других народов, но сообщает о Нём некоторые сведения из Евангелия.

Иисус Христос называется Сыном Бога Вышнего, в Духе Святом сошедшим с Неба и приявшим плоть от еврейской Девы, так что в Дочери Человеческой обитает Сын Божий; Он избрал двенадцать Апостолов, чтобы они совершили Его домостроительство, был распят иудеями, умер, погребён, восстал в третий день и вознёсся на Небо; апостолы же проповедали во вселенной Его величие, и верующие в Него называются христиане (гл. 2). После этого автор переходит к определению, какие из названных им классов человечества обладают истиной относительно Бога и какие из них впали в заблуждение.

Варвары оказали религиозное почитание стихиям и воздали поклонение твари вместо Творца. Люди сделали изображения их, заперли их в храмах и тщательно охраняли их, чтобы разбойники не украли их. Но Варвары не могли понять, что тот, кто охраняет выше того, кто охраняется и что, следовательно, их идолы, которые не в состоянии сами себя охранять и спасать от врагов, не могут никого спасти и потому бесполезны. Тем удивительнее, что философы Варваров называли изображения богами и утверждали, что они сделаны в честь стихии, тогда как самые стихии не имеют признаков Божества (3).

Обращаясь мыслию к отдельным стихиям, Аристид показывает, что они тленны и подвержены изменениям и, следовательно, не отвечают установленному понятию о Боге. Земля, вода, огонь, ветры, солнце – служат человеку и суть творения Божии, но не Бог (4–6).

Заблуждаются также и те, которые людей считали богами: человек принадлежит к тому же творению Божию, состоит из четырёх стихий и из души и духа и без какой-нибудь из этих частей он не существует; он имеет начало и конец, рождается и умирает.

Таким образом, варвары уклонились от истины, служа тленным стихиям и мёртвым образам, и их Божества не выдерживают испытания пред судом здравого человеческого разума (7). Затем апологет переходит к религиозным верованиям греков.

Если против варваров Аристид особенно указывал на тленность почитаемых стихий, то греков он порицает за то, что они наделили свои Божества человеческим образом, человеческими страстями, грехами и преступлениями: между ними были прелюбодеи, убийцы, обманщики, отцеубийцы, воры, разбойники, некоторые умерли, были убиты молнией, принимали образ животных, чтобы совершить прелюбодеяние с смертными женщинами, повинны в мужеложстве, вступали в незаконные связи с своими матерями, сёстрами и дочерьми и так далее.

В критике религиозного культа греков он вводит новую точку зрения, которой остаётся верен в дальнейшем изложении: то или иное представление о Божестве имеет влияние на нравственную и социальную жизнь людей; пороки и преступления богов побуждают и их почитателей делать подобное. Ведь если те, которые именуются богами, делают всё это, то тем более будут делать это люди, которые верят в такого рода богов».

У людей не было такой нравственной силы, которая сдерживала бы их грубые инстинкты. Отсюда происходят войны и всякого рода другие бедствия; люди страдали от этих бедствий и не сознавали, что всё это обрушивается на них вследствие их заблуждений (8).

С указанной точки зрения он говорит далее о греческих богах в отдельности – при этом он не стремится ни к систематической полноте, ни к обусловленному мифологией порядку, а выбирает те Божества, которые казались особенно пригодными для того, чтобы изобразить безнравственность и бессилие греческих богов, отсюда беспорядочность в перечислении их. Он начинает повествованием о несчастной и жалкой судьбе «первого из богов» Кроноса, о похотливом и прелюбодейном Зевсе и указывает те нравственные последствия, какие образ действий этих богов производил в людях (10–11).

Затем переходит к изображению недостатков других богов и на отдельных примерах иллюстрирует, как мало соответствуют истинному понятию о Боге религиозные представления греков. От безумия греков автор переходит к высшей степени нелепости, какую представляет обоготворение животных египтянами – самыми неразумными из всех народов, какие существуют на земле.

Сначала, подобно грекам, они поклонялись таким божествам, как Озирис, Изида, Тифон, а потом перешли к поклонению животным и растениям: «и не могли понять, несчастные, того, что их боги ничто, так как ежедневно пожираются и уничтожаются людьми и друг другом; одни сгорают, другие умирают, сгнивают и обращаются в помёт». После этого апологет опять обращается к грекам.

Если в заблуждении греки оказались превзойдёнными со стороны египтян, то всё-таки остаётся удивительным, каким образом греки, выделяющиеся среди всех прочих народов своими нравами и разумом, могли дойти до поклонения мёртвым Божествам и бездушным изображениям, которые изготовляются мастерами, обтёсываются, обжигаются, ветшают, разбиваются, истлевают.

Против возражения некоторых образованных язычников, защищавших греческий культ, что идолы – не боги сами по себе, но делаются для почитания всемогущего Бога, Аристид замечает, что заблуждаются поэты и философы, когда доказывают, что эти изображения суть боги в том смысле, что они сделаны в честь всемогущего Бога; заблуждаются, когда говорят, что они подобны Богу, относительно Которого никто никогда не видел, кому Он подобен, и не мог видеть.

Отсюда происходит неправильное представление о Боге, будто Ему приятны жертвы и Он требует кроплений, убиения людей и возведения храмов. Доказав, что греческое богопочитание несовместимо с истинным понятием о Боге, Аристид отмечает, что философы и поэты, желая оправдать народный культ, оказались в противоречии с мифологией. Они утверждали, что природа всех богов едина, но тогда как же между ними возникла борьба, о которой передают мифы: один бог преследует другого, убивает его, причиняет ему зло и так далее.

Наконец, греки повинны и в дальнейшем противоречии: они ввели закон и не заметили, что своими законами они осудили своих богов, ибо если законы справедливы, то неправедны их боги, которые допускают нарушения законов; и если их боги хороши и так делают всё, как о них написано, то неправедны законы греков, потому что они даны несогласно с волею их богов (13). Этим заканчивается отдел о греках.

Аристид показал:

1) Что боги греков, как изображает их мифология, не могут быть истинными Божествами;

2) Что почитание этих богов имеет своим следствием безнравственность и бедствия в человечестве;

3) Что только египтяне превзошли греков в безумии;

4) Но что греческое идолослужение не слишком отличается от греческой религии, вопреки той защите его, какую представляют образованные люди;

5) Что речи философов и поэтов о единстве Бога стоят в противоречии с мифологией;

6) Что нормированная законами человеческая нравственность несовместима с греческой мифологией.

После этого Аристид обращается ко второй группе народов – к иудеям и христианам. Иудеи имеют веру в единого Бога, Творца мира, и Ему одному поклоняются, и вследствие этого они стоят ближе к истине, чем все другие народы.

Соответственно с правильным понятием о Боге и нравственная жизнь их, как утверждает Аристид, была на более высокой ступени, чем у язычников; они подражают своему Богу в любви к людям, в милосердии к бедным, выкупают пленных, погребают мёртвых. Однако, и они уклонились от точного Богопознания: думая, что служат Богу, они самым способом Богопочитания показывают, что служат ангелам, когда соблюдают Субботы, новомесячия, опресноки, великий день, пост, обрезание, чистоту пищи (14). «Но христиане, Государь, нашли истину». И как мы заключили из их писаний, они подошли к истине и правильному познанию гораздо ближе, чем все прочие народы. Ибо они знают Бога, Творца всего – и иного Бога, кроме Него, они не почитают. И заповеди, которые они получили от Него, они написали в своём сердце и следуют им в надежде и ожидании будущего мира. Поэтому они не допускают никакого прелюбодеяния и распутства, не лжесвидетельствуют, не бывают неверными в доверенном им, не желают чужого.

Они почитают отца и мать, любят ближних своих и судят праведно. Божествам в человеческом образе они не поклоняются, и чего они не хотят, чтобы случилось с ними, того они не сделают, и жертвенного мяса они не едят. Своих обидчиков они увещевают и делают их своими друзьями; и своим врагам они стараются благодетельствовать.

Их жёны, государь, чисты, как девы, их дочери скромны (стыдливы), их мужи воздерживаются от всяких незаконных связей и от всякой нечистоты в надежде на воздаяние в ином мире. Но рабов, служанок или детей, если кто из них имеет их, они наставляют, чтобы они сделались христианами, из любви к ним.

И если они сделались христианами, то называют их братьями без различия. Они живут во всяком смирении и кротости, а лжи у них нельзя найти. И они любят друг друга, принимают участие в вдовах и защищают сирот, и кто имеет, даёт без зависти тому, кто не имеет. Если они видят пришельца, то вводят его под свой кров и радуются о нём, как об истинном брате, ибо они называют себя братьями не по плоти, но по духу.  

Но если кто из их братьев отходит из этого мира и кто-нибудь из них видит это, то он по своим силам несёт заботы об его погребении. И если они слышат, что кто-нибудь из них пленён или преследуем за имя их Христа, то все они принимают участие в его нуждах и если возможно, освобождают его. И если между ними оказывается нуждающийся или бедный и они сами не имеют избытка, то они постятся два или три дня, чтобы можно было дать бедному, сколько нужно.

Они следуют заповедям Своего Христа с большим усердием и живут честно и праведно, как Господь Бог их повелел им. Во всякий час они славят и величают Бога за Его благодеяния и благодарят Его за пищу и питие. И если праведный среди них отходит от мира, то они радуются и благодарят Бога и провожают тело его, как если бы он переселялся из одного места в другое.

И если у кого из них родится дитя, то они славят Бога; но если случится, что оно умирает в детстве, то они ещё более прославляют Бога, потому что оно без греха прошло чрез мир. Но если они видят, что кто-нибудь из них умирает в нечестии или в своих грехах, то они плачут о нём горько и жалеют его, как такого, который идёт на мучение (14).

Далее Аристид указывает значение христиан для мира. Они молят Бога о том, что Ему прилично дать, а им принять, и ради их знания благодеяний Божиих в мире продолжает существовать доброта. Они одни, насколько известно, близки к истине.

Но если о христианах можно сказать то, что сказал автор, то возникает вопрос, почему о них так мало известно? Это объясняется тем, что они с большим старанием скрывают свои добрые дела; они стремятся быть праведными в чаянии увидеть Христа и получить от Него обетованные блага. Аристид только кратко изобразил пред императором жизнь и истину христиан; но кто обладает чуткостью к истине, тот несомненно почувствует величие и истинность учения нового народа. Для этого необходимо читать их писания.

Это чтение кроме того убедит, что им ничего не измышлено и сказанное вытекает не из адвокатского искусства, но он говорит об этом потому, что верует и считает себя обязанным возвестить истину тем, которые имеют склонность к ней и ищут будущего мира (16).

Здесь Аристид в первый раз открывает, что он христианин; не без цели, конечно, он скрывал это до сих пор и самое понятие о Боге представлял, как результат естественного познания: император и все читатели должны были оценить его произведение чисто объективно – теперь он считал уже возможным обнаружить свою принадлежность к христианскому обществу.

Оттенив снова, что мир продолжает существовать по молитвам христиан, а прочие народы впали в глубочайшее заблуждение, Аристид в заключении апологии настаивает, что в обвинениях против христиан необходимо видеть обращение на них тех постыдных деяний, какие совершают сами греки; христиане же праведны и святы, всегда имеют истину пред глазами, терпеливо переносят преследования, сожалеют о преследователях, как о людях, не познавших истины, и молятся об их обращении.

И действительно, гонители христиан обращаются к их религии и тогда они стыдятся того, что раньше делали и сознаются, что они делали это по неведению. И очищает обращённый своё сердце и получает прощение грехов. Поэтому пусть умолкнут языки тех, которые пустословят против христиан и поносят их; им самим полезно поклониться истинному Богу.

То, что сказано устами христиан – воистину Божественно, и их учение есть дверь света. Аристид заключает пожеланием, чтобы не знающие истинного Бога обратились к христианству и восприняли непреходящие слова, которые пребывают отныне и до века; они достигнуть Страшного Суда, который будет совершён Иисусом Христом над всем человеческим родом (17).

1.4. Литературный характер и богословское значение Апологии

Как показывает сжатое изложение содержания апологии, она представляет произведение, написанное по строго обдуманному и хорошо выполненному плану. Во главе своих рассуждений апологет поставил «истину», пред которой должны преклониться и язычники, то есть философское понятие о Боге. С точки зрения этой истины он потом судит о религиях варваров и греков с одной стороны, иудеев и христиан – с другой.

В результате этой оценки оказывается, что только христиане обладают истиной, и это доказывается их жизнию в послушании заповедям, данным истинным Богом.

Таким образом, христианство получает своё место в истории религий: формально оно имеет одинаковые права с другими религиями, но по содержанию бесконечно превосходит их, ибо обладает истиной. Доказывая это, Аристид ставит пред собою высокую задачу: он хочет изменить суждение образованного мира – во главе с Императором – о христианстве. Последний поворот, который наступит в истории религий, должен быть поворотом к спасению. Четвёртый класс людей обладает истиной и любовью, и ради него мир продолжает своё существование.

Если в виду этих фактов дурные суждения о христианах являются ложью, то автор может уже выразить надежду, что мир уразумеет, что служит его спасению. То есть, Аристид не просит об улучшении положения христиан, не защищает и не оправдывает их: он желает и надеется, что император и с ним все подданные его обратятся в христианство – истина победит заблуждение.

Несмотря на простоту плана и изложения, автору нельзя отказать в литературном таланте. Он уверенно охватывает своим взором всё человечество как целое, и ставить его на испытание пред истиной. Он глубоко проникает в мировое значение и миссию новой религии; и возвышенное христианское самосознание ясно сказывается в том, что о всячески поносимом, ненавидимом для многих и преследуемом «малом стаде» христиан он говорит как о полноправном члене в ряду великих родов людей.

В частностях он также умеет группировать свой материал довольно удачно; некоторые отделы, как, например, изображение христианской веры и христианской жизни, изложены с большим ораторским искусством и искренним чувством. Если в других местах, именно в речи о богах греков, в изображении их слабостей и ничтожества он говорит слишком пространно и монотонно, нередко повторяется, то нельзя забывать, что для современных ему читателей эти разъяснения его могли представлять особенный интерес.

В догматико-историческом отношении апология не представляет какого-нибудь ценного материала. В этом отношении важнейшим местом во всей апологии являются выражения ее об Основателе христианства: Он назван Сыном Вышнего и сказано, что «Бог сошёл с Неба и от еврейской девы принял плоть и облекся ею, и что Сын Божий обитал в человеческой дщери». В греческой редакции это место читается так: «учат, что этот Сын Божий во Святом Духе сошёл с Неба ради спасения людей и от Святой Девы бессеменно и без истления (ἀσπόρως τε καὶ ἀφθόρος) родился, принял плоть и явился людям». Он был убит иудеями, умер, погребён, в третий день восстал и восшёл на Небо (15:1).

В заключительных словах апологии Аристид говорит о Страшном Суде, который совершён будет Иисусом Христом над всем человечеством.

Если же принять во внимание всё содержание апологии, то в ней мы найдём прежде всего решительное утверждение монотеизма и монотеистической космологии: Бог – Творец и движитель всего; Он – духовное, совершенное и всемогущее существо, в Котором всё нуждается и Который Сам ни в чём не имеет нужды.

Не менее решительно Аристид излагает веру в Иисуса Христа, Сына Высочайшего Бога, рождение Его от Девы Марии и Крестную смерть, погребение и Воскресение в Третий день, Восшествие на Небеса и грядущий Суд над Человечеством.

Вообще же Аристид не имел в виду излагать содержания христианского учения и говорит только то, что считал необходимым сказать сообразно с задачами произведения и степенью понимания читателей.

Также мало нового материала даёт он и в изображении христианской жизни, но общая картина наряду с некоторыми частностями, очень поучительна; частности были известны, но целое производит новое, сильное впечатление.

I.5.  Сведения о личности апологета Аристида

Апология Аристида даёт возможность уловить хотя некоторые черты личной жизни автора. Если в Апологии видеть свидетельство автора о том внутреннем процессе, который привёл его к христианству, то обнаружится явная параллель с тем, что рассказывает о своём обращении святой Иустин (Dial. cum Triph. 1:8).

Оба мужа исходят из горячей жажды к истине; оба искали удовлетворения этому стремлению в современной философии; оба уразумели, что истинная философия в христианстве, занялись изучением Священного Писания и «навсегда были приобретены для христианства, видя, как христиане живут и умирают» (Аристид – Иустин – Апология, 11:12). Можно сказать с уверенностью, что в то время многие искатели истины шли тем же путём и таким же образом приходили к христианству (сравн.: также Татиан, Oratio ad Graecos 42:29; 35:1; Пантен у Евсевия, Hist, ессl., 5:10.1).

Аристид называется Афинским философом. Но из Апологии его видно, что он был просто образованный человек. Он свободно пользуется философской терминологией, но ничто в его произведении не указывает на то, что он владел глубоким и самостоятельным знанием греческой философии: приводимые им общие места и фразы были доступны всякому образованному человеку того времени.

Его знание религий и учений Востока не выходит за пределы общеизвестных положений. Поэтому должно сказать, что учёность афинского философа не возвышалась над уровнем общего многим христианам образования. Но располагая и такими сравнительно скромными данными – впрочем, весьма ценными для христианского общества в то время – Аристид в сознании важности тех результатов, каких он достиг – может быть, после многолетней и напряжённой внутренней работы и борьбы – решил представить свою книжечку Главе Мировой Империи и с ним образованному Римскому обществу.

Его заслуга заключается в стремлении в общераспространённых философских взглядах, в философском представлении о Божестве, в критике нравственных воззрений, обусловленных языческою мифологией – найти почву, на которой возможно было бы установить взаимное понимание между образованными язычниками и исповедниками новой религии.

Позднейшее христианство не забыло этой заслуги Аристида: (σῴζεται δέ γε εἰς δεῦρο παρὰ πλείστοις καὶ ἡ τούτου γραφή), – говорит Евсевий (Hist. eccl. 4:3,3), и ещё в VII веке монах монастыря святого Саввы воспользовался сжато написанной апологией Аристида, как самой удобной формой для опровержения язычников и обращения врагов христианства.

I.6.  Вопрос о подлинности беседы и отрывка послания Аристида

Армянское предание о литературной деятельности Аристида приписывает ему ещё Беседу и отрывок Послания.

Беседа издана в первый раз мехитаристами в 1878-м году по Венецианской рукописи XII или XIII века; затем она оказалась и в эчмиадзинской рукописи. Она носит заглавие: Aristidis philosophi Atheniensis de latronis clamore et crucifixi responsione (sermo).

Частые обращения к слушателям (1:2; 7:1,2) ясно показывают, что это беседа; не подлежит сомнению и то, что она произнесена была непосредственно после чтения библейского текста (1:1; 2:2; 7:3,4), в котором заключалась молитва разбойника: «помяни меня, Господи, когда приидешь во Царствие Твое!», и ответ Спасителя: «ныне же будешь со Мною в Раю» (Лк 23:42,43).

Проповедник призывает слушателей быть внимательными к тайне этих слов. Изобразив событие и поставив в определённое место беседу между распятым разбойником и Спасителем, он останавливается на выяснении религиозного и догматического значения молитвы разбойника и ответа Спасителя, а в заключении увещевает следовать примеру покаявшегося разбойника в его вере в животворящую и благодатную силу слова Христова; судьба же другого разбойника должна служить предостережением.

В ответе Спасителя разбойнику проповедник видит доказательство истинного Божества Спасителя: «обыкновенному человеку, которого природа смертна, невозможно другой равным образом смертной природе даровать бессмертие» (4:2). «Кто из людей мог открыть двери Рая, которые Бог заключил для первозданного человека, при чём повелел Херувиму с пламенным мечём охранять вход в Рай» (6:3)?

И раньше уже Распятый показал Своё слово, как животворящее, когда воскресил Лазаря, исцелил слепорожденного; и всякий раз именно вера в Его Божество была награждаема чудесною помощью (6).

Поэтому необходимо остерегаться смотреть на Господа иудейскими ослеплёнными глазами, как на простого человека (5:1). «Будьте по вере учениками распятого одесную и в своём исповедании согласуйтесь с ним: от распятого же ошуюю отстранитесь, а равно и от разделяющих его исповедание» (7:1); должно быть твёрдым в убеждении, что «Распятый есть Бог и Сын Божий» (7, 4).

Фрагмент Послания, найденный в позднейшей армянской рукописи (1704 г.), надписывается: «из Послания ко всем философам философа Аристида». Из него сохранилось только несколько строк – а именно: «все скорби (страдания) претерпел истинный (Сын Божий) в Своём теле, которое Он по воле Отца и Святого Духа воспринял от еврейской Девы, от святой Мариами и соединил в Себе в неизреченном и нераздельном единстве».

Беседа – довольно краткое по объёму и простое по изложению произведение, написана с большим одушевлением; мысли развиваются последовательно и стройно. Она вполне заслуживает быть поставленною во главе дошедшей до нас древнехристианской проповеднической письменности, и это положение вполне приличествует ей, если она была произнесена в Афинах в первой половине II века. По времени происхождения с нею может спорить Беседа, дошедшая до нас под именем второго Послания Климента Римского, но последняя значительно уступает первой по внутренним достоинствам.

Что касается «письма философа Аристида ко всем философам», то, очевидно, оно было апологетического характера, и отрывок его сохранился потому, что он отвечал целям и потребностям Православного Богословия V века: когда с V века началось собирание изречений древнецерковных писателей в догматико-полемических интересах, то и рассматриваемый отрывок был взят, как «свидетельство» в пользу Православного учения против несторианства.

Но действительно ли Беседа и отрывок из Послания принадлежать апологету Аристиду? Вопрос о подлинности того и другого должен быть разрешён для каждого произведения отдельно. Когда Беседа была обнародована мехитаристами одновременно с отрывком апологии Аристида, то на первых порах на неё не обратили особенного внимания и, хотя большинство высказалось против подлинности ее, однако никто не подвергал её тщательному и всестороннему исследованию. И только когда после издания полного текста апологии выяснены были существенные вопросы, вызванные ее опубликованием, тогда поставлен был на правильную научную почву и вопрос о Беседе.

Однако, результаты исследования оказались настолько противоположными, что и до настоящего времени не представляется возможным привести их в согласие. Th.Zahn (в Forschungen zur Gesch. des neutestament. Kanons und altkirchl. Litt. Teil 5, 1893. S. 415437: Geschichte der altchristl. «Eine Predigt und ein apologetisches Sendschreiben des athenischen Philosophen Aristiden») самым решительным образом утверждает подлинность гомилии; с ним согласен и R. Seeberg, который (в трактате Der Apologet Aristides. Erlangen, 1894, S. 825) подробнее раскрывает и обосновывает существенные положения Th.Zahn’a.

В то же время Adolf Harnack (в Gesch. d. altehr. Lit. 1,99) признал гомилию несторианскою; его взгляд раскрыл и старался защитить Р.Раре (в «Text, и Untersuch» XII,2 (1894): Die Predigt und das Brieffragment des Aristides auf ihre Echtheit untersucht), который тоже относит происхождение ее к V веку.

Трудно найти почву для такого решения, которое не вызывало бы справедливых возражений. Внешние свидетельства не отличаются безусловным авторитетом: Армянские рукописи, в которых сохранилась гомилия, принадлежат слишком позднему времени.

С другой стороны, необходимо считаться с тем, что надпись гомилии в этих рукописях именем Аристида естественно предполагает более древнее предание, на которое должно обратить внимание уже потому, что Аристид не был знаменитостью древнецерковной литературы; незначительные известия о нём, которые переданы Евсевием, не давали никакого основания приписать ему безымянную беседу, если бы она каким-либо образом не была связана с именем Аристида.

Не может иметь существенного значения и то возражение, что вся древность, насколько известно, не знает о какой-либо гомилии философа Аристида, так как и об апологии его из всех Восточных и Западных писателей сообщают только Евсевий и Иероним.

Самый текст гомилий также не даёт возможности придти к определённому выводу. Если признать, что нынешний текст гомилии представляет собою перевод с греческого, то остаётся ещё неизвестным, насколько верно в данном случае передан переводчиком подлинник. Армянский текст во многих местах напоминает христологические споры V века, в частности полемику между православными и несторианами; эти черты позднейшего богословия настолько определены, что и защитник подлинности гомилий R. Seeberg вынужден согласиться, что армянский переводчик истолковал и расширил греческий оригинал в антинесторианском смысле.

Вместе с этим защита подлинности гомилий переводится на довольно скользкую почву и открывает широкое поле для всякого рода возможностей, которые, однако, не могут привести даже к вероятности. Сопоставление гомилии с Апологией Аристида по мыслям и выражениям также не представляет убедительных данных.

В виду сказанного по вопросу о подлинности гомилии в настоящее время нельзя произнести окончательного суждения – во всяком случае, если нельзя утверждать неподлинности ее, то, с другой стороны, должно признать весьма сомнительною и подлинность.

Меньше затруднений вызывает решение вопроса о подлинности отрывка из «письма Аристида-философа ко всем философам», насколько, конечно, можно говорить только об отрывке, а не о целом письме, из которого он взять. И здесь Th. Zahn и R. Seeberg высказывались в пользу подлинности, а Р. Раре – признаёт отрывок неподлинным. Но самый отрывок с характерным выражением: «от еврейской девы» напоминает приведённое выше место из апологии Аристида: «Он назван Сыном Вышнего, и сказано, что Бог сошёл с Неба и от еврейской Девы принял плоть и облекся в неё, и что Сын Божий обитает в человеческой дочери» (2:6).

Нет оснований предполагать, что отрывок составлен по образцу Апологии и с намерением приписан Аристиду; поэтому можно принять, что отрывок, по крайней мере, в существенных своих чертах принадлежит Аристиду.

II.   Святой Иустин философ и мученик

II.1. Сведения о жизни святого Иустина

Mежду апологетами II века выдающееся и, можно сказать, исключительное по своему значению положение занимает святой Иустин мученик. По своей апологетической деятельности он явился образцом для целого ряда последующих апологетов – Татиана Афинагора, Феофила, Мелитона, Минуция Феликса, Тертуллиана и других, затмив своего предшественника Аристида. Восхищённый его учёностью и литературной деятельностью Татиан называет его ὁ θαυμασιώτατος Ἰουστῖνος (Orat., 18).

Очень рано ему усвоен был титул «философа» и «мученика»; уже Тертуллиан говорит: «Iustinus philosophus et martyr» (Adv. Valent. 5) Мефодий Олимпийский называет его мужем «не далёким от Апостолов ни по времени, ни по добродетели» (ἀνὴρ οὔτε τῷ χρόνῷ πόῤῥω ὤν τῶν ἀποστόλων οὔτε τῇ αςρετῇ).

Ο жизни, духовном развитии и деятельности Иустина известно следующее. Он происходил, по его собственному указанию (Ароl. 1:1), из Флавии Неаполя, древнего Сихема в Самарии, нынешнего Наплуса. Опустошённый и уничтоженный во время иудейской войны (66–73 г.г.), этот город, как показывает его имя, был вновь построен (νέα πόλις) Императором Веспасианом, из дома Флавиев, и населён греческими и римскими колонистами. Из семьи таких греческих колонистов происходил и святой Иустин. Название его Самарянином (ὁ Σαμαρείτης) указывает только на место его рождения, а не на семитское происхождение.

Несомненно, родители его были язычники (Dial., 28). Сам Иустин еврейского языка не знал, был необрезанным и воспитан в языческих обычаях (Dial., 28:41). Отец его назван Приском, а дед Вакхием. Точная дата его рождения неизвестна, но так как время юности падает на время управления Антонина Пия, а смерть на время префектуры Рустика (с 163-го по 167-й годы), причём Иустин тогда не достиг ещё преклонного возраста, то время рождения его можно отнести к первому десятилетию II века.

Подобно тому, как в отношении к большинству отцов Церкви, и о святом Иустине более точно известна история его духовного и религиозного развития, чем история внешней жизни. В «Разговоре с Трифоном» он даёт интересные сведения о тех усилиях, какими он стремился достигнуть истинной мудрости. Трудно решить, насколько верно в этом произведении вообще отображено действительное событие; но если признают, что в основе его без всякого сомнения лежит исторический факт собеседования между автором и иудейским учёным, то тем менее оснований лишать исторического характера сообщения автора о самом себе.

Ещё в юношестве он чувствовал в себе непреодолимое влечение к истине; как высшая цель, ему предносилось непосредственное созерцание Божественного и проистекающая отсюда религиозно-нравственная жизнь, которая умиротворяла бы дух и чувство.

Такие стремления, возникшие, несомненно, под влиянием основательного образования, полученного им в родном городе, заставили его покинуть родительский дом и искать ближайшего общения с представителями различных философских школ (вероятно, в Малой Азии – в Ефесе).

Об этом Иустин сам говорит таким образом: «когда я впервые пожелал познакомиться с одним из них (философов), я отдал себя в руководство стоика; но когда я прожил с ним значительное время и познание моё о Боге нисколько не возросло – ибо он сам не имел, да и не считал такого познания необходимым, то я отстал от него и обратился к другому, называющемуся перипатетиком, человеку остроумному, как он думал о себе.

Он потерпел моё присутствие несколько дней, а потом потребовал от меня назначить плату, чтобы наше собеседование не было бесполезно нам. По этой причине я оставил и его, почитая его недостойным имени философа. Но так как душа моя жаждала узнать то, что составляет сущность и предмет философии, то я пришёл к знаменитому пифагорийцу, человеку, очень гордившемуся своею мудростию.

Когда я объявил ему о своём желании сделаться слушателем и учеником, он спросил меня: а учился ли ты музыке, астрономии и геометрии? или думаешь, можно понять, что-нибудь из науки, ведущей к счастью если ты прежде не занимался основательно тем, что отвлекает душу от чувственного и приготовляет её к умственному, так чтобы она была способна созерцать красоту и добро в их сущности. Затем он много говорил в пользу этих знаний и о необходимости их изучения и отослал меня, как скоро я признался в неведении их.

Естественно, я опечалился о том, что разрушилась моя надежда, и тем более, что я считал его человеком с некоторым знанием; но с другой стороны, раздумывая, как много времени мне надо было употребить на те науки, я не решился на дальнюю отсрочку.

В таком затруднении мне пришло на мысль попытать также платоников, потому что и они пользовались великою славою. Один из знаменитых платоников, человек разумный, недавно лишь прибыл в наш город; с ним я занимался много времени, усовершался и делал быстрые успехи с каждым днём. Сильно восхищало меня Платоново учение о беcтелесном, и теория идей окрыляла мою мысль; в скором времени, казалось, я сделался мудрецом и в своём безрассудстве надеялся скоро созерцать самого Бога – ибо такова цель Платоновой философии».

Таким образом платоник более или менее успешно овладел умом Иустина и оживил в нём надежды на достижение предмета его желаний. Здесь Иустин усвоил то монотеистическое и нравственное мировоззрение, по которому мир представляется как творение единого, нерождённого, совершенного и возвышенного над миром Бога, а также и правильное

Богопочитание, состоящее с одной стороны в возвышении души в область сверхчувственного, а с другой – в практическом осуществлении нравственного начала, как Божественного принципа, предназначенного господствовать в человеке.

Отцы Церкви питали особенные симпатии к возвышенному учению Платона, находя в нём. близость к христианским «идеям». И не было случайностью, что Иустин от Платона прямо приведён был ко Христу. По словам Иустина это произошло таким образом.

Погружённый в размышление об учении Платона и возбуждённый надеждою на скорое созерцание Самого Бога, Иустин захотел предаться покою и удалиться от всякого следа человеческого; он направился в уединённое место на берегу моря.

Когда он приближался к тому месту, где хотел остаться наедине с самим собою, неожиданно появился здесь древний старец, почтенный видом, с приятной и важной осанкой, который следовал за ним и в недалёком расстоянии. Старец вступил с ним в разговор, который скоро же сосредоточился на вопросе о том, может ли философия действительно разрешить проблемы жизни или дать уверенность сомневающейся душе. Старец привёл Иустина к сознанию, что платоновская философия не в состоянии удовлетворить стремления человеческого духа к истине и сердца к покою. «Какому же учителю, – спросил Иустин, – человек может довериться или откуда ожидать помощи, если нет истины и у этих философов?

«Были некогда люди, – отвечал старец, – которые гораздо древнее кого-либо из этих почитаемых за философов – люди блаженные, праведные и угодные Богу, которые говорили Духом Святым и предсказывали будущее, которое и сбывается ныне; их называют пророками. Они одни и знали и возвестили людям истину, несмотря ни на кого, не боясь, не увлекаясь славою, но говорили только то, что слышали и видели, когда были исполнены Святого Духа. Писания их существуют ещё и ныне, и кто читает их с верою – получит много вразумления относительно начала и конца вещей, равно как и то, что должен знать философ. Они в своих речах не пускались в доказательства, будучи достоверными свидетелями истины; самые события, которые уже совершились и которые теперь ещё совершаются, вынуждают принимать их свидетельство. Также ради чудес, которые они совершили, они заслуживают веры, потому что прославляли Творца всего – Бога и Отца, и возвещали о посланном от Него Христе, Сыне Его; чего не делали и не делают лжепророки, исполненные духа лжи и нечистоты; последние, напротив, осмеливаются совершать некоторые чудеса для изумления людей и распространяют славу духов лжи и демонов. Но ты прежде всего молись, чтобы открылись тебе двери света – ибо этих вещей никому нельзя видеть или понять, если Бог и Христос Его не дадут разумения».

Сказав это и многое другое, старец удалился, внушая Иустину размыслить об его словах. Разъяснения его упали на восприимчивую почву – эта беседа составила поворотный пункт в жизни Иустина. Старца он больше не видел, но слова его оставили неизгладимый след в душе Иустина: «В сердце моём тотчас возгорелся огонь, и меня объяла любовь к пророкам и тем мужам, которые суть слуги Христовы; и размышляя с самим собою о словах его, я увидел, что эта философия есть единая, твёрдая и полезная.

Это сообщение относительно обстоятельств обращения Иустина в христианство необходимо несколько дополнить на основании других указаний. Нельзя думать, что этот переход был результатом только теоретического рассуждения и тщательного сравнения платоновского и христианского учения. Беседа с почтенным старцем способствовала лишь скорейшему разрешению того процесса, какой совершался в душе Иустина под влиянием различных впечатлений в связи с внутренними потребностями.

Чистота жизни и величие смерти христиан производили на Иустина не меньшее впечатление, чем и на других искренних язычников, сталкивавшихся с ними. Вероятно ему предносился собственный пример, когда он писал: «Христос увещавал нас терпением и кротостию отводит всех от постыдных дел и пристрастия к злу. Это я могу показать на многих из наших, которые из наглых и свирепых переменились, будучи побеждены или тем, что видели в спутниках чудное терпение в перенесении обид, или из опыта узнали нравы тех людей, с которыми соприкасались по делам» (Ароl. 1:16).

Ещё яснее Иустин говорит в другом месте: «И сам я, когда услаждался учением Платона, слышал, как поносят христиан, но видя, как они беcстрашно встречают смерть и всё, что почитается страшным, почёл невозможным, чтобы они преданы были пороку и распутству. Ибо какой распутный и невоздержанный, почитающий за удовольствие есть плоть человеческую (намёк на обвинения в эдиповских кровосмешениях и фиэстовских пиршествах) может охотно принять смерть, чтобы лишиться своих удовольствий. Не будет ли он, напротив, стараться всячески продолжать свою настоящую жизнь и скрываться от властей, а не объявлять о себе для осуждения на смерть» (Ароl. 11:12).

Эти наблюдения над образом жизни обратившихся в христианство и мужество христиан пред лицом смерти несомненно имели не меньшее значение для Иустина, чем и теоретические рассуждения о превосходстве христианского учения пред учением греческих философов. Так «непритворный любитель истинной философии, занимавшийся также и греческими науками» (Eus. Hist. eccl. 4:8) сделался христианином.

Обращение Иустина в христианство произошло, вероятно, незадолго до Иудейской войны 132–135-й годы (около 130-го года), так как «Разговор с Трифоном» Иустин относит ко времени этой войны (гл. 1 и 9) и, можно думать, в Ефесе.

Таким образом, в том же месте, где Иустин изучал древнего эфесского философа Гераклита (сравн. 1:46; 1:7), Сократа, Платона и этику стоиков (сравн. 2:6,7) и искал объяснения истории мира в распространённом тогда гераклито-платоновско-стоическом учении о Божественном Логосе, он погрузился в изучение Ветхого Завета (в греческом переводе) и христианского учения и христианской письменности. Благоговейное отношение к Ветхому Завету и глубокое проникновение в его смысл и дух, можно сказать, предохранило его от опасности вступить на путь христианского гностицизма, а эта опасность была несомненна при особенном направлении его философского мышления, и не только предохраняло, но даже сделало ревностным противником современного гностицизма, в особенности учения Маркиона.

На своё обращение Иустин смотрел не как на поступательный переход в новую философскую школу, но как на вступление в совершенно новую духовную сферу: христианство в его глазах – учение особого рода, более чистое и возвышенное, чем платоновское, богооткровенное и совершенное учение, которое даёт ему свет и полное изъяснение о происхождении и цели мира.

Таким образом Иустин убедился, что только в Откровении, данном Христом заключается новая истинная Божественная философия; но он не сделался врагом греческой философии, которая не удовлетворяла его желаниям и ожиданиям.

Проникнутый взглядом на исключительное значение христианства, он не осудил своих прежних исканий, не отвернулся от них с пренебрежением и даже ненавистью, как это сделал, например, Татиан, но воздал им должное, видя в лучших стремлениях языческой философии предчувствие высшей действительности, предрассветный сумрак пред ясным днём.

С особенною любовью и почтением он относился к Сократу и Платону. Став христианином он не оставил сделавшегося дорогим для него занятия философией и не снял философской мантии (Dial. 1). Евсевий (Hist, ессl. 4:11,8) говорит, что он в одежде философа служил Божественному слову (сравн. Phot. Bibi., cod. 125: φιλοσοφῶν καὶ τοῖς λόγοις καὶ τῷ βίῳ καὶ τῷ σχήματι). В этой одежде он тем успешнее надеялся выполнять служение христианской истине, что мог всюду вступать в общение с людьми различных убеждений, располагая их к беседе с собою своим внешним видом.

Кроме того, философские школы пользовались тогда известной свободой, поэтому Иустин и другие апологеты, нося одежду философов и открывая философские школы, могли рассчитывать на те преимущества у публики и у полиции, какие предоставлены были языческим философам и философским школам.

Своё призвание Иустин видел в беcстрашной проповеди и защите христианства, как единой, надёжной и полезной философии. Он был убеждён, что всякий, кто может говорить истину, а не говорит, будет осуждён Богом (Dial., 82) и вступал в рассуждение со всяким, кто приходил к нему: «Мне кажется, – говорит ему Трифон, – что ты часто бывал в состязании со многими обо всех спорных предметах и потому теперь можешь отвечать на всё, о чём тебя не спросят» (Dial., 50). Это призвание он осуществлял, не принимая посвящения в какую-нибудь церковную должность (предположение, что Иустин был пресвитером не имеет достаточных оснований), а в качестве странствующего учителя по примеру и обычаю философов. В этом он следовал духу своего времени: тогда даже мужи, не принадлежавшие к тому классу, который по сану своему призывался к выполнению обязанностей учительства, смотрели на себя, как просвещённых и наученных Богом, и считали себя призванными во имя Божие возвещать истину (сравн.: Ep. ad. Diogn., 1). Евсевий, упоминающий о странствованиях Иустина, к сожалению, не называет тех городов, где он находил своё служение; вероятно, это были центры духовной жизни.

Путешествия странствующих христианских учителей вообще обнимали большие пространства. Около половины II века Игизипп предпринимает многолетнее путешествие с Востока, посещает многие Церкви и, наконец, чрез Коринф, приходит в Рим; об Юлии Африкане сообщают, что он проживал в Эдессе, Риме и Александрии; Ориген посещал Кесарию Каппадокийскую, Никомидию, Афины, Никополь, Рим и другие города (см. A.Harnack. Die Mission und Ausbreitung des Christentums. Leipzig, 1902).

В особенности Рим составлял цель стремлений как Православных учителей, так и сектантов; все признавали значение центра церковной жизни. Здесь могли свободно развивать свою деятельность и восточные и эллинисты. Последние находили в Риме благоприятное поле деятельности, потому что высшая духовная жизнь в Риме развивалась под влиянием греческого языка и образования. Еретики-гностики – родиной которых был почти исключительно Восток – могли в столице мира распространять своё учение на греческом языке.

Также и Православные противники их с Востока и Запада могли в своих речах и письменных произведениях пользоваться греческим языком, который более, чем латинский язык был пригоден для выражения новых христианских идей. И эллински образованный Иустин находил в Риме всё необходимое для успеха своей деятельности и поэтому неудивительно, что он избрал столицу мира преимущественным местом своих просветительных трудов. В Риме Иустин был два раза. Здесь он основал и свою школу, и дом его был гостеприимно открыт всем, кто хотел получить у него наставление в христианской религии (Acta S.Iust., 3).

Как свободно и смело он оспаривал своих противников в публичных состязаниях, показывает его собственное сообщение о состязании с циником Крескентом (Ароl. 2:3; сравн.: Татиан, Orat., 19).

По-видимому, он имел обыкновение таких жалких философов, которые в угоду толпе всенародно обвиняли христиан в безбожии и нечестии, приводить в полное замешательство сократовским методом посредством вопросов, наглядно показывая, что они не знают учения тех, на кого нападают. Этот – Крескент, который, по мнению Иустина, не заслуживает того, чтобы называться философом, оказался злейшим врагом Иустина, и он выражает опасение, что сделается жертвою его происков (Ароl. 2:3).

О дальнейшей жизни Иустина мы не имеем верных сведений. Известно только, что свою веру во Христа он запечатлел мученическим подвигом. Хотя он не искал мученичества, но был вполне готов к нему; он неоднократно показывает, какое сильное впечатление производила на него благородная смерть из-за убеждений: он с восторгом говорит о смерти Сократа и других великих язычников, как о решительном свидетельстве их невинности; твёрдость христиан пред пытками и смертью убеждает его в ложности возводимых на них грязных обвинений.

И сам он призван был дать такое же свидетельство об истине христианства. Мученическую кончину его удостоверяют древнейшие писатели, начиная с Иринея, которыми ему по преимуществу усвоено имя мученика. До нас сохранились древние, написанные на греческом языке, акты его мученичества, заключающие в себе, несомненно, достоверное известие, основанное можно думать, на официальных протоколах судопроизводства над ним (Acta SS. Iustini et soc.).

Евсевий на основании выражений Иустина (Ароl. 2:3) и ученика его Татиана (Orat., 18) заключает, что Иустин был привлечён к суду по проискам циника Крескента (Eus. Chron. ad a Abr. 2168; Hist. eccl. 4:16, 78). Ho ни слова Иустина и Татиана, ни акты не говорят о Крескенте, как ближайшем виновнике смерти Иустина, и потому нельзя определить степени и характера действительного участия несомненно враждебного Иустину Крескента в возбуждении процесса против христианского философа.

Из актов вообще нельзя заключить ни о ближайшем, ни об отдалённейшем поводе к заключению Иустина в темницу. Это было во время вторичного пребывания его в Риме, когда он ревностно проповедовал христианство, сообщая христианскую истину всякому, кто приходил к нему. С пятью другими христианами (Харитоном, Евелпистом, Иераксом, Пеоном и Либерианом) он предстал пред префектом города Юнием Рустиком.

Когда Рустик после предварительного предложения почтить богов и повиноваться императорам, спросил Иустина, какое учение он исповедует, он ответил: «я старался познакомиться со всеми системами философии, но решил в пользу истинного учения христиан, хотя они и не пользуются одобрением людей, которые пленены ложью». Рустик сказал: «и это учение находит твоё одобрение, несчастный человек?» Иустин ответил: «да, ибо я твёрдо держусь его в согласии с истинными догматами». Префект спросил: «что это за догматы?» Иустин ответил: «мы почитаем Бога христиан, Который, как мы убеждены, один есть от начала, Творец и Зиждитель всего творения, видимого и невидимого, и Господа Иисуса Христа, Сына Божия, о Котором пророки предвозвестили, что Он придёт к людям, как Вестник спасения и учитель истины. Я, как человек, сознаю, что говорю недостаточно по сравнению с Его бесконечным Божеством и исповедую, что необходима пророческая сила (чтобы можно было изложить истину в полноте); ибо тот, Которого я сейчас назвал Сыном Божиим, был предвозвещён. Я знаю именно, что прежде пророки предвозвестили Его Пришествие к людям».

На вопрос префекта о том, где собираются христиане, Иустин отвечал: «где кто хочет и может; разве ты думаешь, что все мы собираемся только в одно место? Нет. Бог христиан не ограничивается каким-либо местом, но невидимый, Он наполняет Небо и Землю и везде принимает от верных поклонение и славу. А я, – продолжал Иустин, – живу в доме Мартина, близ Тимофеанской бани; кто хотел приходить ко мне, тому я сообщал учение истины». «Ты христианин?» – спросил префект. «Да, христианин», – был решительный ответ Иустина. Другие товарищи Иустина так же мужественно исповедали себя христианами. Тогда префект обратился к Иустину с такими словами, в которых ясно сквозила насмешка: «Послушай ты, который называешься учёным и думаешь, что знаешь истинное учение: если после бичевания тебе отсекут голову, уверен ли ты, что взойдёшь на Небо? «Я надеюсь, – отвечал Иустин, – получить этот дар, если претерплю всё это». «Так ты думаешь, что взойдёшь на Небо и получишь там награду?» – снова спросил Рустик. «Не только думаю, но знаю и вполне уверен в том» – с твёрдостью отвечал Иустин. Рустик приказал всем принести жертву богам, и когда они отказались исполнить это, угрожал им нещадным наказанием. «Наше пламенное желание, – сказал Иустин, – пострадать за Господа нашего Иисуса Христа, ибо это дарует нам спасение и дерзновение на Страшном и Всемирном Суде нашего Владыки и Спасителя». «Делай, что хочешь, – прибавили прочие исповедники, – мы – христиане и жертв идолам не приносим». Тогда последовал приговор: «так как они отказались принести жертву богам и подчиниться повелению самодержца, они должны быть подвергнуты бичеванию и отведены на смертную казнь, сообразно с требованием закона». Им были отсечены головы.

Мученическая кончина Иустина падает на время совместного управления Марка Аврелия и Луция Вера (161169 г.г.); точнее можно определить по времени префектуры Юния Рустика 163167 г.г.

II.2.     Литературная деятельность святого Иустина

Святой Иустин философ и мученик, по свидетельству Евсевия, «оставил нам очень много полезных памятников ума образованного и ревностно занимавшегося предметами Божественными» (Hist, ессl., 4:18,1).

Действительно, он был первым из отцов Церкви, развивших обширную литературную деятельность. Он опровергал не только иудейство и язычество, но и ереси. Слава Иустина, его почтенной личности, окружённой ореолом мученичества, равно как его литературной деятельности, учёности и Православия проходит чрез всю древность.

Как высоко ценили его произведения, об этом свидетельствуют отзывы о нём и буквальные заимствования из его произведений у последующих церковных писателей. Если и нельзя доказать, что ученик Иустина Татиан, называвший его ὁ θαυμασιώτατος Ἰουστ ῖνος, пользовался его произведениями и делал заимствования из них, то несомненно, что в своём произведении Oratio ad Graecos он вводит Иустина как известную и знаменитую личность.

Игизипп – писавший почти одновременно с Иринеем – по-видимому, пользовался противоеретическим произведением Иустина: Σύνταγμα κατἀ πασῶν τῶν γενενημένων αἱρέσεων, ο котором Иустин сам упоминает в своей апологии (Ароl. 1:26). Несомненно, что и Ириней делал извлечения из произведений Иустина; он не только два раза ясно указывает на Иустина (Adv. haer., 4:6.2 и 5:26,2), но и в первой книге своего противогностического труда несомненно использовал Σύνταγμα Иустина, и во всех пяти книгах обнаруживает значительную зависимость от апологий и «Разговора с Трифоном-иудеем». Составитель Chronicon paschale обращает внимание на родство между не сохранившеюся апологией Мелитона Сардийского и апологиею Иустина, которое может быть объяснено только пользованием последнего со стороны Мелитона.

Феофил также обнаруживает знакомство с апологией Иустина, хотя вообще его произведение отличается самостоятельностию. То же должно сказать и о псевдомелитоновской Апологии, известной только в сирийском переводе. Отмечают пользование апологией Иустина со стороны Минуция Феликса.

Не подлежит никакому сомнению, что Тертуллиан знал различные произведения Иустина, пользовался ими при составлении своих трактатов даже позднейшего времени, не называя источника: «апологетик» Тертуллиана написан на основании весьма тщательного чтения апологии Иустина. Один раз Тертуллиан называет его имя, как писателя против еретиков (Adv. Valent., 5), при чём даёт понят, что Иустина он считает древнейшим противоеретическим писателем, писавшим также и против Валентиниан, и что уже в начале III века ему усвоено было почётное наименование «philosophus et martyr».

Современник Тертуллиана Ипполит также знает «Иустина мученика» (Philos. 8:16), а автор «Малого лабиринта» между церковными апологетами и полемистами называет Иустина на первом месте (Eus. Hist, eccl., 5:28,4).

Таким образом несомненно, что до половины III столетия апологии Иустина и другие полемические произведения его читали в Риме, в Антиохии, в Лионе и в Карфагене, и сам он почитался, как апологет и противоеретический писатель. Но у писателей этого времени мы не находим более точных сведений относительно литературной деятельности его. Единственное его произведение, названное вполне определённо, это Σύνταγμα πρὸς Μαρκίωνα (Ириней. Adv. haer. 4:6,2).

В конце III или начале IV века Мефодий Олимпийский в своём произведении: περὶ τῆς ἀναστάσεως, из которого сообщает выдержки Фотий (Вibl. cod. 234), цитирует одно изречение «Иустина из Неаполя – мужа, который как по времени, так и по своим добродетелям стоял близко к Апостолам», – приведённого им выражения нет в известных нам произведениях апологета.

Подробные и наиболее определённые сведения об Иустине и его произведениях впервые даёт Евсевий; его сообщение имеет важное значение для определения объёма литературной деятельности апологета, времени его жизни и текста дошедших до нас его произведений. Сведения о произведениях и многочисленные извлечения из них показывают, что Евсевий тщательно перечитал то, что из этих произведений было под руками у него и взял из них все важнейшие исторические замечания.

После общего указания, что Иустин «оставил много полезнейших памятников ума образованного и ревностно занимавшегося предметами Божественными», Евсевий (Hist, ессl., 4:18) пишет: «Довольствуясь обозначением тех из них, которые дошли до нашего сведения, мы отсылаем к ним любознательных. Во-первых, есть у него сочинение к Антонину, прозванному благочестивым, к его сыновьям и к Римскому сенату. Оно написано в защиту нашего учения. Другое же сочинение, которое содержит в себе также защищение нашей веры, написано им к преемнику и соименнику упомянутого Императора – Антонину Веру, о временах которого мы теперь повествуем. Есть у него ещё книга против эллинов (Λόγος πρὸς Ἕλληνας), в которой он обширно рассуждает о весьма многих вопросах, составляющих предмет иcследования, как у нас, так и у эллинских философов, и высказывает своё мнение о природе духов, которое, впрочем, излагать здесь нет надобности.

Дошло до нас и другое его сочинение против эллинов, под заглавием: Обличение (Ἕλεγχος πρὸς Ἕλληνας).

Сверх того он написал книгу о единовластительстве Божием (Περὶ θεοῦ μοναρχίας) и извлёк доказательства на это не только из наших писаний, но и из сочинений эллинских. Затем следует его сочинение под заглавием «Певец» (Ψάλτης) и также замечания о душе (Περὶ ψυχῆς), в котором он предлагает различные исследования вопросов, относящихся к этому предмету и, приводя мнения эллинских философов, обещается в другом сочинении опровергнуть их и изложить собственное мнение. Иустин также написал разговор против иудеев, который был у него в городе Ефесе с Трифоном, знаменитейшим между тогдашними евреями». Следует несколько цитат из этого произведения. Затем Евсевий продолжает: «Есть, говорят, в разных руках братий очень много и других произведений Иустина. Сочинения этого мужа так уважаемы были ещё древними, что слова его приводит Ириней». Следуют две цитаты из сочинения против Маркиона (πρὸς Μαρκίωνα).

Евсевий заканчивает своё сообщение о произведениях Иустина такими словами: «Упомянуть обо всём я считал необходимым, чтобы расположить любознательных к тщательному изучению сочинений Иустина».

Таким образом, Евсевий знал восемь произведений Иустина и при этом он сообщает, что в то время были в обращении и другие произведения апологета.

Иероним (De vir. ill., 23) дополнил сообщение Евсевия только ошибочным указанием, что Иустин изъяснял Апокалипсис. Руфин заимствовал из апологии Иустина латинский оригинал письма Адриана, которое в «Церковной истории» Евсевия (4:9) помещено в греческом переводе.

С IV столетия на Западе, по-видимому, ни один писатель не знает более произведений Иустина. На Востоке же продолжали читать произведения Иустина и пользоваться ими. Как жива была память о святом Иустине в греческой Церкви, об этом, помимо указаний у Феодорита, в Chron. paschal. ad a. 165, у Анастасия Синаита, Леонтия, Максима Исповедника, свидетельствуют многочисленные цитаты у Иоанна Дамаскина и сообщения об Иустине у Фотия (Bibi., cod. 125). Цитаты из Иустина в Sacra Parallela Иоанна Дамаскина см.: K. Holl // «Texte und Untersuchungen» XX, N. F. V(1899), S. 3255.

В своём довольно обстоятельном сообщении об Иустине (Bibi., cod. 125) Фотий сначала говорит о таких произведениях его, о которых не упоминает Евсевий, затем на основании их характеризуют апологета, как писателя, далее называет произведения его, поименованные у Евсевия и заканчивает краткими указаниями относительно происхождения, жизни и мученичества святого Иустина.

Фотий называет следующие новые произведения Иустина:

1) Ἀπολογία ὑπὲρ Χριστιανῶν καὶ κατὰ Ἐλλήνων καὶ κατὰ Ἰουδαίων. Βπροчем, возможно, что это заглавие объединяет апологии и диалог с Трифоном иудеем, так как Фотий не называет этих произведений в том списке, который даётся им далее согласно с Евсевием.

2) Κατὰ τοῦ πρώτου καὶ δευτέρου τῆς φυσικῆς ἀκροάσεως, то есть «против первой и второй книги чтений о природе», или против формы, материи и соединения (κατὰ εἴδους καὶ ὕλης καὶ στερήσεως), по Фотию также против «пятого тела» и «вечного движения» (κατὰ τοῦ πέμπτου σώματος καὶ κατὰ τῆς ἀϊδίου κινήσεως) Аристотеля, и

3) Ἀποριῶν κατὰ τῆς εὐσεβείας κεφαλαιώδεις ἐπιλύσεις – «суммарное разрежение направленных против веры недоумений».

Рукописное предание произведений Иустина вносит ещё больше запутанности в решение вопроса о подлинном объёме литературной деятельности его. В так называемом кодексе Арефы, архиепископа Кесарийского, написанном для него Вааном нотарием в 914-м году (Cod. Parisinus 451 – о нём см. у Adolf’a Harnack’a в Texte und Unters. 1, 12 (1882), S. 24 ff.) в качестве произведений Иустина помещены следующия два:

1) Ἰουστῖνος Ζήνᾳ καὶ Σερήνω τοῖς ἀδελφοῖς χαίρειν и

2) Τοῦ ἁγίου Ἰουστίνου φιλοσόφου καὶ μάρτυρος λόγος παραινετικὸς πρὸς Ἕλληνας.

Заглавие первого произведения встречается здесь в первый раз; второе может быть тожественно с названным уже у Евсевия (Λόγος πρὸς Ἕληνας). От Codex Parisinus 451 находятся в зависимости несколько кодексов XI и следующих веков, которые содержат названные два произведения, как принадлежащие Иустину; но в одном из этих списков непосредственно после Λόγος παραινετικός, помещено, без имени автора, произведение Ἕκθεσις πίστεως ἤτοι περὶ Τριάδος; в другом кодексе (X век) το же произведение уже присваивается Иустину: Ἰουστίνου φιλοσόφου καὶ μάρτυρος (εςκ τοῦ) περὶ τῆς οςρθῆς πίστεως; именем Иустина, философа и мученика, оно надписывается и во многих других списках (около 20ти).

Самым обширным и богатым по содержанию, настоящим Corpus operum Justini является Codex Parisinus 450, написанный в 1364-м году. Он начинается сообщениями Фотия и Евсевия об Иустине и затем следуют двенадцать произведений его. На первом и втором (12) местах поставлены произведения, известные из Codex Parisinus 451. Затем идут:

3)   диалог с Трифоном-иудеем,

4–5) две апологии, причём сначала краткая с надписью: Ἀπολογία ὑπὲρ Χριστιανῶν πρὸς τὴν Ῥωμαίων σύγκλητον, за нею следуют большая с надписью: Ἀπολογία δευτέρα ὑπὲρ Χριστιανῶν πρὸς Ἀντωνῖνον τὸν Εὐσεβῆ.

На шестом (6) месте поставлено Ἰουστίνου φιλοσόφου καὶ μάρτυρος περὶ μοναρχίας.

Седьмое (7) место занимает expositio fidei – ἔκθεσις τῆς πίστεως.

Далее,

8) ἀνατροπὴ δογμάτων τινῶν Ἀριστοτελικῶν, которое по заглавию напоминает трактат, описанный у Фотия,

9) ἐρωτήσεις Χριστιανικαι πρὸς τοὺς Ἕλληνας

10) ἀποκρίσεις πρὸς τοὺς ὀρθοδόξους περὶ τινων αςναγκαίων ζητημάτων,

11) ἐρωτήσεις ἑλληνικαί πρὸς τοὺς Χριστιανοὺς περὶ τοῦ ἀσωμάτου καὶ περὶ τοῦ θεοῦ καὶ περὶ τῆς ἀναστάσεως τῶν νεκρῶν и ἀποκρίσεις χριστιανικαὶ πρὸς τὰς προῤῥηθείσας ἐρωτήσεις ἀπὸ τῆς εὐσεβείας τῶν φυσικῶν λογισμῶν;

12) без надписи трактат περὶ άναστάσεως. Меньшие по объёму сборники известных из названных прежде кодексов произведений Иустина даны в Codex Argentoratensis 9 (XIII или XIV век), сгоревшем при осаде Страсбурга в 1870-го году, и Codex Ottobanianus 274 (XV век). В первом из них именем Иустина надписывается Послание к Диогнету.

В списках Sacra parallela Иоанна Дамаскина помещён довольно обширный трактат τοῦ ἀγίου Ἰουστίνου φιλοσόφου καὶ μάρτυρος ἐκ τοῦ περὶ ἀναστάσεως, представляющий самостоятельное целое и отличный по тексту от трактата περὶ ἀναστάσεως, в Codex Parisinus 450.

Таково в общих чертах предание о литературной деятельности святого Иустина. Как видно из сказанного, в течение столетий оно настолько запутано, что в настоящее время в высшей степени трудно разобраться в нём и решить, что действительно написано Иустином и что принадлежит позднейшему времени, тем более, что нет уверенности даже в том, действительно ли им написаны все те произведения, о которых говорит Евсевий, так как не исключена возможность фальсификации и в течение III века, то есть, до Евсевия; с другой стороны, Евсевий говорит, что с именем Иустина были в обращении и другие произведения кроме названных им.

Научные исследования относительно литературного наследия Иустина привели к тому печальному заключению, что в то время, как подлинные произведения его большею частью были потеряны очень рано, с именем знаменитого апологета распространено было значительное число таких произведений, которые ни по внешним, ни по внутренним основаниям не могут быть признаны принадлежащими ему. Выделение подлинных произведений и ближайшее определение несомненно неподлинных ещё не закончено и потому необходимо констатировать здесь наличность значительной неустойчивости.

Обычно все известные с именем Иустина произведения, сохранившиеся до настоящего времени в полном виде, относительно которых поэтому может быть высказано более или менее определённое суждение, в отношении к вопросу о подлинности разделяются на три класса:

а) произведения, несомненно принадлежащие Иустину;

б) произведения спорные, относительно которых положительно не установлена принадлежность их Иустину и, с другой стороны, наглядно не доказана и не признана всеми подложность их;

в) несомненно подложные.

К первому классу относятся:

1) περὶ αςναστάσεως и

2) Ἀπολογία ὑπὲρ Χριστιανῶν πρὸς τὴν ῥωμαίων σύγκλητον – сохранились только в одной рукописи (Cod. Parisinus 450, an. 1364 и отрывок первой апологии в Codex Ottobanianus 274, saec. XV). Подлинность их как по внешним, так и по внутренним основаниям устанавливается совершенно твёрдо и никогда не была серьёзно оспариваема.

3) Πρὸς Τρύφωνα Ἰουδαῖον διάλογος (Dialogus cum Tryphone) – также признаётся безусловно подлинным.

Ко второму классу относятся следующие произведения, которым усвоено имя Иустина:

1–3) Евсевий в своём сообщении о литературной деятельности Иустина после апологий называет три произведения:

а) Λόγος πρὸς Ἕλληνας, в котором он пространно говорит о весьма многих вопросах, составляющих предмет наследования как у нас, так и у эллинских философов, и высказывает своё мнение о природе духов (δαιμόνων);

б) другое произведение к эллинам, под названием: обличение (ἕτερον πρὸς Ἕλληνας σύγγραμμα, ὃ καὶ ἐπέγραφεν ἔλεγχον);

в) сочинение ο единовластительстве Божием περὶ θεοῦ μοναρχίας, которое он обосновал не только по нашим писаниям, но и на эллинских сочинениях (Eus. Hist, eccl., 4:18, 34).

В настоящее время известно также три произведения с такими или подобными заглавиями:

а) Λόγος πρὸς Ἕλληνας или Oratio ad Gentiles или ad Graecos,

б) Λόγος παραινετικὸς πρὸς Ἕλληνας – Cohortatio ad Gentiles или ad Graecos и

в) Περὶ Θεοῦ μοναρχίας – De monarchia Dei.

Возникает вопрос: эти произведения, текст которых имеется в настоящее время, тожественны ли с теми, о которых говорит Евсевий, и далее, если тожественны, то можно ли признать их действительными произведениями святого Иустина? Из утвердительного ответа на первую половину вопроса не вытекает непременно и последовательно такой же ответ и на вторую половину его: если даже и маловероятно, однако, как сказано, не исключена возможность, что уже Евсевий имел в руках такие произведения, которые не по праву носили имя Иустина.

Небольшое по объёму произведение Λόγος πρὸς Ἕλληνας – Oratio ad Gentiles, состоящее из пяти глав, представляет собою краткую живую и сильную, составленную по прекрасному плану, речь к эллински образованным язычникам (ὦ ἄνδρες Ἕλληνες). Она излагает основания, почему автор ее сделался христианином и оправдывает этот поступок указанием на бессмысленность и безнравственность языческих мифов о богах, как они изложены у Гомера и Гезиода, бичует бесстыдные пиршества, которыми сопровождаются религиозные национальные празднества. На основании несравненной мудрости и возвышенности христианской религии он с одушевлением призывает слушателей к принятию христианства. Речь известна по греческому Codex Argentoratensis, сгоревшему 24 Августа 1870-го года, и издана, с необходимыми пояснениями (см. Adolf Harnack. Die pseudojustinische «Rede ad die Griechen» // Sitzungsberichte der k. preuss. Akad. d. Wiss. zu Berlin, Jahrg, 1896, S. 627–646). В новейшее время почти всеми признаётся, что это произведение не принадлежит Иустину; основанием для этого служит слишком резкая и очевидная разница в стиле между Oratio ad Gentiles и подлинными произведениями Иустина.

Однако, памятник по всей вероятности принадлежит ещё ко времени первого расцвета апологетической литературы. Adolf Harnack полагает время происхождения его между 180–240 годами. В виду того, что настроение автора этого произведения родственно с настроением Климента Александрийского, считают довольно вероятным предположение, что местом происхождения этой прекрасной апологии была Александрия (Alb. Ehrhard. Die altchristl. Litterat. Abt.l. Freiburg im Br. 1900, S. 225).

Известна также расширенная переработка этой речи, сохранившаяся на сирийском языке, но, вероятно, представляющая перевод греческой переработки, происшедшей до времени Константина. В ней основное содержание речи сохранено – прибавки касаются второстепенных вопросов, примеров и доказательств. Автором ее был знаменитый грек Амвросий, имя которого сохранил и сирийский перевод.

Λόγος παραινετικὸς πρὸς Ἕλληνας, Cohortatio ad Gentiles или ad Graecos, состоит из 38-ми глав и доказывает, что истинной религии нельзя искать у греческих мудрецов, поэтов и философов, которые в отношении к высшим принципам запутались в неразрешимых противоречиях; напротив, Моисей и пророки, которые по древности далеко превосходят все языческие авторитеты, суть надёжные учителя истины. Правда, и у греков можно находить превосходные выражения о существе Божием, Его единстве, духовности и премирности, рассеянные отрывки религиозной истины; но они, как утверждается, не могут говорить в пользу греческой мудрости, потому что заимствованы из священных книг христиан, то есть, из (тогда ещё) ветхозаветной письменности. Орфей, Гомер, Солон, Пифогор, Платон и другие Греки в Египте изучили именно иудейство и чрез это достигли по крайней мере частичного исправления своих ложных воззрений на божество.

В заключении автор увещает оставить греческую мудрость и принять христианство, как единственно истинную религию.

И Cohortatio ad Gentiles почти всеми исследователями – как католическими, так и протестантскими – признаётся неподлинным. Против подлинности этого произведения выставляются внутренние основания, заключающиеся в указании на различие между несомненно подлинными произведениями Иустина и Cohortatio ad Gentiles в стиле и существенных воззрениях.

По сравнению с подлинными апологиями Иустина Cohortatio, как и Oratio ad Gentiles, отличается чистым, изящным и плавным языком, ясностью изложения, логическим расположением и упорядоченностью мыслей. Нет недостатка и в фактических противоречиях или разностях. В особенности обращают внимание на то, что Cohortatio о стремлениях и приобретениях предоставленного самому себе человеческого разума судит с такою строгостью, резкостью и пренебрежением, которые совершенно далеки от взглядов святого Иустина на этот предмет. Автору Cohortatio учение о Боге древнейших греческих мудрецов и философов представляется более смешным, чем воззрения греческих поэтов (πολλῷ γελοιοτέραν τῆς τῶν ποιητῶν θεολογίας, с. 3), тогда как Иустин пишет: «Я не хочу сказать, что учение Платона совершенно различно с учением Христа, но только, что оно не во всём согласно с ним, равно как и учение других – стоиков, поэтов и историков» (Ароl. 2:13).

Cohortatio в исследованиях Ионийской школы до Платона и Аристотеля хочет видеть одни только заблуждения и даже Платона и Аристотеля признаёт учителями только в том, в чём они были учениками восточной мудрости (5); Иустин же говорит, что у всех философов и поэтов есть семена мудрости (Ароl. 1:44); каждый из них, поскольку он на основании своего причастия в рассеянном в зёрнах Божественном Логосе имел глаз, способный к восприятию родственного (этому Логосу), настолько он давал прекрасные изречения (Ароl. 2:13).

Cohortatio ничего иного не может сообщить о Гераклите, кроме того только, что первоосновой и последнею целью всего он признавал огонь, Анаксимандр – бесконечное и Анаксимен – воздух (3); а для Иустина Гераклит – духовно и нравственно выдающаяся личность, даже христианин до Христа (Ароl. 1:46; сравн.: 2:8; см. О. Bardenhewer. Gesch. der altkirchl. Litter. Bd. 1, Freiburg im Br., 1902. S. 215–216). Ho исследователи, отвергающие подлинность Cohortatio, далеко не согласны между собою в решении вопроса о действительном происхождении его.

Попытка (D.Völter в Zeitschr. für wissensch. Theol. Bd. XXVI (1883), S. 180–215) доказать тожество этого произведения с первою из двух книг Аполлинария Иерапольского De veritate (περὶ αςληθείας), ο которых свидетельствует Евсевий (Hist, eccl., 4:27), не нашла сочувствия уже потому, что Cohortatio не отрывок, а полное и законченное произведение.

Ещё большие возражений вызывает другой опыт (J. Dräseke, Zeitschr. für Kirchengesch. Bd. VII (18841885), S. 257–302; Он же. Apollinarios von Laodicea. Leipzig. 1892, S. 8399 (Text u. Unters. VII:34); Он же в Zeitschr. fiir wissensch. Theol. Bd. XLIII (1900), S. 227–236 и J.R. Asmus в Zeitschr. f. wiss. Theol. Bd. XXXVIII (1895), S. 115–155; подробнее cm. y O. Bardenhewer’a Gesch. der altkirchl. Litter. Bd. 1, Freiburg im Br., 1902. S. 217–218) – доказать, что «Cohortatio» есть книга, в защиту истины (ὑπὲρ ἀληθείας), которую Аполлинарий Лаодикийский направил против Юлиана Отступника и языческих философов (Sozom. Hist, eccl., 5:18), в частности, против известного школьного закона Юлиана (7-го Июня, 362 года), коим христианам воспрещалось получать классическое образование. Первоначально оно будто бы носило заглавие: ὑπὲρ ἀληθείας ἤ λόγος παραινετικός πρὸς Ἕλληνας.

Произведение Юлиана «против Галилеян» служило как бы ответом на Cohortatio. Но и этот взгляд на происхождение Cohortatio не устоял пред теми неоспоримыми доводами, что это произведение произошло во всяком случае до конца III века. С другой стороны, нельзя считать окончательно решённым вопроса и о подлинности Cohortatio. Выставленные против этого возражения не могут считаться непреодолимыми. Как исторические свидетельства (Стефан Гобар в VI веке, может быть даже Кирилл Александрийский в V веке, Sacra Parallela в VII веке), так и надписи в кодексах (cod. Parisin. 451 (914 г.) и другие списки) удостоверяют происхождение его от Иустина.

Сила доказательства на основании разницы в стиле значительно ослабляется тем общепризнанным фактом, что она наблюдается и между несомненно подлинными произведениями святого Иустина – апологиями с одной стороны и диалогом с другой. Фактические противоречия окажутся далеко не столь очевидными, как представлено выше, если обратить внимание на то, что Иустин в тех же местах, из которых заимствуются возражения, говорит: «всё, что сказано кем-нибудь (из философов, поэтов и историков языческих) хорошего принадлежит нам – христианам» (Ароl. 2:13). «Моисей древнее всех греческих писателей, да и во всём, что философы и поэты говорили о бессмертии души, о наказаниях по смерти, о созерцании Небесного и о подобных предметах, они пользовались от пророков – чрез них они могли понять и излагать это».

Напротив, находят, что внутренние основания говорят именно в пользу подлинности (H.Kihn. Patrologie. Bd. 1 Paderborn, 1904, S. 152). Если доказывают (E.Schürer в Zeitschr. für Kirchengesch. Bd. II (1877–1878), S. 319–331), что в хронологическом отделе (19) Cohortatio стоит в зависимости от Хронографии Юлия Африкана, что происхождение его, таким образом, отодвигается по меньшей мере на вторую четверть III века, то с другой стороны не с меньшим основанием утверждают (D.Völter), что не исключено и обратное отношение. Вероятнее же всего предположить общий источник и для Cohortatio, и для Хронографии. Недавно ещё W.Widmann после тщательного взвешивания возражений новейших противников подлинности, пришёл к убеждению в принадлежности Cohortatio святому Иустину, обосновав это положение заслуживающими внимания доводами (Die Echtheit der Mahnrede Iustins d. Mart, an die Heiden. Mainz, 1902).

Одновременно с ним W.Gaul (Die Abfassungsverhältnisse der pseudojustinischen Cohortatio ad Graecos. Berlin, 1902) на основании анализа содержания произведения помещает его на рубеже II и III веков. При таких условиях нельзя считать вопрос о подлинности Cohortatio поконченным в отрицательном смысле; а время происхождения его во всяком случае не выходит за пределы II века.

Евсевий, как сказано, упоминает произведение Иустина (περὶ Θεοῦ μοναρχίας), и трактат под таким заглавием сохранился в Codex Parisin. 450 (1364 г.), а также находился в сгоревшей Страсбургской рукописи (cod. Argentoratensis). Он состоит из шести глав. Автор его на основании свидетельств (большею частью подложных) выдающихся поэтов Греции (Эсхила, Софокла, Филимона, Орфея и других) доказывает единство Божие, праведность Его суда и ничтожество языческих богов. В этих голосах поэтов, по мнению автора, нашёл выражение первоначальный правильный взгляд на существо Божие, а языческий политеизм обязан своим происхождением печальному заблуждению человеческого духа.

К этим доказательствам, как естественный вывод, присоединяется увещание оставить языческих богов и исповедать неизменяемого Бога христиан. Но существующий текст Περὶ Θεοῦ μοναρχίας не соответствует тому описанию, какое дано Евсевием. Последний говорит, что Иустин в своём произведении Περὶ Θεοῦ μοναρχίας доказывал единство Божие «не только на основании наших собственных писаний, но также на основании произведений эллинов». Между тем имеющееся произведение не приводит Библейских доказательств и ясно стремится дать собрание цитат только из языческих писателей. Нельзя признать его и второю сохранившеюся частью названного Евсевием произведения, первая часть которого потеряна (H.Kihn. Patrologie, Bd. 1, S. 153), так как оно представляет собою законченное целое, исчерпывающее поставленную тему. Поэтому необходимо признать, что Евсевий имел в виду другое произведение, не сохранившееся до нас. Должно, впрочем, заметить, что Adolf Harnack – раньше (в Texte und Unters. Bd.l, H.12, Leipzig, 1882) доказывавший, что «эта бесцветная компиляция не может быть произведением Иустина» – в позднейшее время изменил свой взгляд, находя, что нет действительно убедительных оснований против принадлежности его Иустину, и что оно принадлежит доиринеевскому периоду.

Sacra Parallela святого Иоанна Дамаскина содержат отрывки из произведения Иустина περὶ ἀναστάσεως. Особенно обширный первый фрагмент, обнимающий восемь глав. Из него видно, что всё произведение предназначено было для укрепления слабых в вере в Воскресение (1) и направлено против отрицания или извращения учения о Воскресении со стороны гностиков.

Положения и аргументы последних, заимствованные частию из существа дела, частию также из Священного Писания, изложены обстоятельным образом, после чего следует объяснение, что сперва будут опровергнуты возражения противников, а потом будут представлены положительные доказательства в пользу церковного учения (2). Сохранившийся первый отрывок обнимает, вероятно, большую часть первой половины произведения.

После опровержения тех выводов, какие противники извлекали из церковного учения, автор переходит к прямым нападкам, направленным против возможности Воскресения. Три следующие цитаты представляют отрывки второй положительной части произведения. Есть основания предполагать, что уже Ириней (Adv. haer., 1:5) и Тертуллиан (De resurrectione) пользовались этим произведением. Мефодий Олимпийский в своём диалоге о Воскресении ссылается на свидетельство Иустина, не называя, впрочем, заглавия произведения. Прокопий Газский (около 500-го года) прямо указывает на произведение Иустина περὶ ἀναστάσεως. Евсевий о таком сочинении Иустина не упоминает. Эти свидетельства показывают, что Иустин действительно написал произведение περὶ ἀναστάσεως и сохранившиеся отрывки действительно взяты из него. Если Adolf Harnack хочет поставить решение вопроса о подлинности его в зависимость от тщательного исследования языка и терминологии, хотя и признаёт, что оно существовало уже раньше 180-го года и около 300-го года считалось принадлежащим Иустину, то для оценки богословского отпечатка языка и терминологии произведения необходимо обратить внимание на то, что полученные подлинные произведения не дают возможности точно определить полный объём языка и Богословия Иустина, самая тема произведения в достаточной степени объясняет некоторые уклонения в терминологии. Внешние свидетельства вполне достаточны для признания подлинности произведения περὶ ἀναστάσεως, и потому принадлежность его Иустину необходимо считать достаточно обоснованною.

В) Третий разряд составляют такие произведения – носящие имя Иустина – неподлинность которых очевидна из самого содержания их и никем не оспаривается.

1) Во главе их стоит Expositio rectae fidei (ἔκθεσις τῆς ὀρθῆς πίστεως) которое первоначально может быть называлось Expositio fidei seu de trinitate ἔκθεσις πίστεως ἤτοι περὶ Τριάδος); излагает учение ο троичности (1–9), единстве существа Божия и троичности лиц и учение о воплощении (10–18), о единстве лица Богочеловека и о двойстве Его природ. Греческий текст известен в двух редакциях – пространной и краткой, из которых последняя не имеет первой и заключительной главы, а также больших или меньших отрывков прочих глав. Вопрос о первоначальности той или другой редакции составляет предмет разногласия среди исследователей. Но древнейшие писатели, пользующиеся в своих произведениях Expositio, как Леонтий Византийский, автор Doctrina antiquorum patrum de Verbi incarnatione, Патриарх Никифор Константинопольский, знают только пространную редакцию, и она большинством исследователей считается древнейшею. Тринитарные, в особенности христологические, выражения в ней, направленные главным образом против несториан и евтихиан, устанавливают время происхождения этого произведения в V веке и именно во второй половине его.

2) Послание к Зине и Серину – монахам, представляет собою пространное руководство к христиански-аскетической жизни с наставлениями относительно добродетелей смирения и миролюбия, обуздания языка и ограничения в жизненных потребностях, осторожности в обращении с женским полом, относительно обязанности к бедным и больным и так далее.

В начале автор упоминает о двух посланиях, написанных им прежде, к Папе (ad Papam, πρὸς Πάπαν – вероятно, собственное имя, а не обозначение епископа) и ad eos qui praesunt, πρὸς ἀρχοντας – оба нравственно-аскетического содержания.

Время происхождения этого интересного труда, которое ни в каком случае не может быть присвоено Иустину Мученику, с большей вероятностью относят к концу IV века, называя автором его новацианского епископа Сисиния (P.Batiffol в Revue Biblique internationale. Т. V (1896), р. 114–122; сравн.: A.Ehrhard, Die aitchrist. Litter. Abt.I, S. 226).

3)   Неподлинны также:

а) Quaestiones et responsiones ad orthodoxos (ἀποκρίσεις πρὸς τοὺς ὀρθοδόξους περὶ τινων ἀναγκαίων ζητημάτων) – собрание вопросов и ответов относительно самых разнообразных предметов, заимствованных из всевозможных богословских и небогословских областей (апологетического, догматического, этического, экзегетического, богослужебно-обрядового, естественнонаучного характера);

б) Quaestiones Christianorum ad Gentiles (ἐρωτήσεις χριστιανικαὶ πρὸς τοὺς Ἕλληνας) – пять вопросов христиан и ответов язычников с опровержением со стороны христиан;

в) Questiones Gentilium ad Christianos (ἐρωτήσεις ἐλληνικαί πρὸς τοὺς Χριστιανούς) ο Воплощении, ο Боге, ο воскресении мёртвых – пятнадцать вопросов язычников и ответов христиан, при чём последние обнаруживают удивительную виртуозность в диалектике;

г) Confutatio dogmatum quorundam Aristotelicorum» (ἀνατροπὴ δογμάτων τινῶν Ἀριστοτελικῶν), посвящённое пресвитеру Павлу, стремится привести доказательства главным образом из Физики Аристотеля, что рассуждения языческих философов о Боге и творении представляют сплетение всяких противоречий.

Все эти произведения стоят на одной и той же философско-богословской точке зрения и имеют тожественный круг интересов, потому и усваиваются одному и тому же автору. Была попытка приписать их блаженному Феодориту Кирскому, которому они усвоены в Константинопольской рукописи X века (cod. Metoch. s. sepulcri 273) и под именем которого изданы Пападопуло-Керамевсом (СПб., 1895).

Принадлежность их Феодориту доказывает и F.X. Funk (Kirchengeschichte Abhandlungen und Untersuchungen. B. 3, Paderborn, 1907, S. 323350). Ho больше вероятности в предположении, что автором всех этих произведений является Диодор Тарсийский (A.Harnack. Diodor von Tarsis. Leipzig, 1901).

Трудно, конечно, определить, каким образом эти произведения могли получить имя Иустина. Предположительно, этот факт можно объяснить двояко. Они могли существовать без надписи и только впоследствии получить имя Иустина на основании одного места во второй Апологии, где сам Иустин спор с циником Крескентом называет «вопросами и ответами» (αἱ ἐρωτήσεις μου καὶ αἱ ἐκείνου ἀποκρίσεις) и вместе с тем как будто намекает, что эти прения были записаны и опубликованы.

Но так как к произведениям Иустина причислено и Confutatio, то считают (O.Bardenhewer. Gesch. der altkirchl. Litterat. Bd. 1, Freiburg im Вr., 1902, S. 226) более вероятным другое объяснение, именно, что когда несторианство было осуждено Церковию и вместе с этим затронуто было и Богословие Диодора, то в надписании произведений последнего поставили известное имя Иустина с целью предохранить их от уничтожения.

Из произведений, несомненно написанных с Иустином, но не дошедших до нас, самое важное Σύνταγμα κατὰ πασῶν τῶν γεγενημένων αἱρέσεων, ο котором упоминает сам Иустин в Апологии (1:26).

О содержании его известно только (на основании указаний на еретиков самого Иустина в других произведениях), что в нём опровергались Симон Волхв, Менандр, Маркион (может быть, также валентиниане, василидиане, сатурнилиане). Тертуллиан, можно предполагать, имел в виду именно это произведение, когда называет Иустина древнейшим борцом против ересей (Adv. Valent. 5). Весьма вероятно, что и другие ересеологи II и III веков знали и пользовались этим произведением Иустина.

Ириней (Adv. haer. 4:6,2) ссылается на сочинение Иустина против Маркиона: Ἰουστῖνος ἐν τῷ πρὸς Μαρκίωνα συντάγματί φησιν). Других свидетельств об этом произведении нет. Евсевий (Hist, eccl., 4:18,9; сравн.: 4:11,89), правда, упоминает о нём, но, кажется, только на основании указания у Иринея. Поэтому остаётся открытым вопрос: считать ли произведение против Маркиона самостоятельным, или же только отделом в названном прежде сочинении против всех ересей. Нет также никаких сведений и о названных Евсевием сочинениях Иустина Ψάλτης и σχολικὸν περὶ ψυχῆς.

Наконец, под именем Иустина у разных авторов приводятся многочисленные фрагменты без указания произведений, из которых они заимствуются; некоторые из них могли бы быть признаны принадлежащими к произведениям Иустина, хотя краткость и отрывочность их не позволяет высказать о них сколько-нибудь определённого суждения; другие же и в таком виде имеют ясные признаки неподлинности. Таким образом, в качестве несомненных произведений Иустина могут быть рассматриваемы: две апологии, диалог с Трифоном-иудеем, и отрывки трактата о Воскресении.

II.3.     Апологии Иустина

В сборнике произведений Иустина, который представлен написанным в 1364 г. манускриптом Парижской Национальной Библиотеки – Cod. Regius Parisinus 450, после диалога с Трифоном иудеем помещены две апологии с таким надписанием:

а) ἀπολογία ὑπὲρ Χριστιανῶν πρὸς τὴν ῥωμαίων σύγκλητον; и

б) ἀπολογία δευτέρα ὑπὲρ Χριστιανῶν πρῶς Ἀντωνῖνον τὸν Ευςσεβῆ. Первая апология значительно короче другой: в изданиях первая разделяется на 15ть глав, а вторая – на 68-м.

Однако, в изданиях этот рукописный порядок апологий изменён, и со времени издателя Марана (1742-й год) больше произведение называется первой апологией, а меньшее – второй. Основанием для такой перестановки послужил текст меньшей Апологии, из которого ясно, что она первоначально стояла не прежде, а после большей апологии.

В меньшей Апологии три раза (II Ароl. 4; 6; 8) указывается на прежния разъяснения, которых в этой апологии нет; при этом каждый раз употребляется ὡς προέφημεν – такая формула, которою в большей апологии обычно делаются ссылки на предшествующие места, а прежние разъяснения, к которым отсылает меньшая апология, находятся в действительности в большей апологии.

Кроме того, только большая Апология заключает в себе тот материал, какой обычно является в апологетических произведениях, тогда как меньшая говорит об отдельном событии недавнего прошлого и в дальнейшем изложении даёт только беглые штрихи апологетического характера. Наконец, большая Апология имеет полное, даже пространное надписание, в котором указаны адресаты и автор, между тем, как меньшая Апология не имеет никакого введения и начинается ex obrupto с «но»: Καὶ τὰ χθὲς δὲ καὶ πρώην. В виду этого совершенно справедливо большую Апологию считают первою, а меньшую – второю.

Первая Апология начинается торжественным указанием лиц, к которым Иустин обращается с своей защитой христиан: «Самодержцу Титу Элию Адриану Антонину, Благочестивому Августу Кесарю, и сыну его Вериссиму философу и Люцию философу, родному сыну Кесаря и усыновлённому сыну Благочестивого, любителю науки, и священному сенату и всему народу Римскому, за тех, которые из всего рода людей несправедливо ненавидимы и гонимы, я – Иустин, сын Приска, сына Вакхия, бывших из Флавии Неаполя в Сирии Палестинской – будучи одним из них обращаю своё слово и мольбу».

Самое изложение содержания апологии представляет значительные затруднения в виду недостигнутого ещё согласия среди исследователей относительно последовательного развития в ней мыслей. Попытка Th. Wehofer’a, посвятившего первой апологии литературно-историческое или скорее литературно-эстетическое исследование в собственном смысле слова, приложить к ней законы эллинской риторики и таким путём достигнут правильного понимания ее построения, несмотря на богатство в остроумных и оригинальных наблюдениях, не может быть признана убедительною.

Анализ Th.Wehofer’a подтверждает давно известные литературные недостатки апологии, тщательно старается открыть источник этих недостатков, отмечая переходы в речи, выделяя отступления, положения и противоположения, к которым Иустин любил обращаться (Die Apologie Justins des Phil. u. Märt, in litterarhistor. Beziehung zum Erstenmal untersucht. Rom, 1897), однако эти отступления настолько многочисленны и так сильно нарушают течение речи, что едва ли возможно приложить к Апологии без слишком явных натяжек, мерку античной риторики. Проще будет признать, что на Апологию нельзя смотреть, как на художественно расположенную речь, и что к составлению ее Иустин приступил без наперёд приготовленного плана, предоставив свои мысли их свободному течению.

Из наименования Императора философом святой Иустин выводит обязанность уважать и любить только истину и судить христиан только по строгом и тщательном исследовании, а не руководствоваться предубеждением: «Вы называетесь благочестивыми и философами и везде слывёте блюстителями правды и любителями наук; теперь видно будет, таковы ли вы на самом деле». Чтобы дать правителям возможность правильно оценить христиан, Иустин считает своею обязанностью изобразить жизнь и учение их (23). Для выполнения этой задачи Иустин прежде всего опровергает выставляемые против христиан обвинения в атеизме, враждебности государству и безнравственности. Императоры не должны осуждать христиан за одно только имя, которое само по себе не показывает, хорошо ли что, или худо. Впрочем, христиане (Χριστιανοί) соответственно своему имени – превосходные люди (χρηστότατοι ὑπάρχομεν). Несправедливо ненавидеть доброе (то есть христианское): τὸ δὲ χρηστὸν μισεῖσθαι οὐ δίκαιον (4).

За этим argumentum ex nomine следует agrumentum ex causa. Причина преследования христиан – безрассудная страсть и наущение злых демонов, христиане не безбожники, так как они поклоняются истинному Богу, Его Сыну и пророческому Духу (56).

Если бы относительно отдельных христиан и было доказано, что они преступники, то это ещё не служило бы доказательством против их религии. Они должны быть судимы и наказываемы, как преступники, а не как христиане (7). «Мы желаем вечной и чистой жизни, мы стремимся к пребыванию с Богом, Отцом и Создателем всего мира, и спешим исповедать нашу веру, будучи убеждены и веруя, что такой награды могут достигнуть те, которые делами своими засвидетельствовали пред Богом верность в служении Ему и любовь к жизни у Него, недоступной для зла» (8).

Христиане не могут приносить жертв языческим богам, вследствие решительного противоречия между этими богами – которые имеют имена и виды злых демонов – и понятием об истинном Боге (9–10). Если язычники слышат, что христиане ожидают царства, то это царство не человеческое, а Божие (11), не могут они быть врагами и общественного спокойствия, а скорее содействуют и способствуют правительству в устроении его (12). Этим Иустин мог бы, как он сам замечает, закончить свою апологию, так как христиане просят только справедливого и истинного. «Но так как я знаю, – говорит он, – что нелегко сделать внезапную перемену в душе, одержимой неведением, то для убеждения любящих истину, я решился присовокупить ещё несколько слов, зная, что не невозможно разогнать неведение, когда будет предложена истина».

Далее следует положительное доказательство, что Богопочитание христиан разумно, так как они покланяются Богу, Создателю мира, Его истинному Сыну на втором месте (ἐν δευτέρᾳ χώρᾳ) и пророческому Духу – на третьем (ἐν τρίτῃ τάξει); нравственное учение их возвышенно (13–17). Истинность христианской религии святой Иустин доказывает на основании:

а) удивительной перемены, какую она производит в обращённых язычниках;

б) превосходного нравственного учения, которое она содержит, и присущих христианам добродетелей любви к Богу и ближним, истинности и верности, терпения, повиновения законам, особенно добродетели целомудрия;

в) возвышенности христианского учения о воскресении и воздаянии;

г) согласия некоторых изречений мудрецов древности с христианским учением.

Чтобы ещё более убедить в превосходстве христианства, он ставит на рассмотрение основной догмат о Воплощении и на основании греческой мифологии доказывает, что учение христиан об Иисусе Христе, Сыне Божием, Божественном Слове, Его рождении, распятии, смерти, воскресении и вознесении на Небо не представляет ничего невозможного с точки зрения самих язычников, так как нечто подобное они говорят и о своих богах (1822). Но, как бы опасаясь, чтобы язычники на самом деле не подумали, что христианское учение не что иное, как особая форма языческого учения, равноценная ему, Иустин спешит оговориться: «впрочем, да будет вам известно, что только то истинно, что утверждаем мы, наученные Христом и предшествовавшими Ему пророками. И это древнее всех бывших писателей ваших. И надобно верить словам нашим не потому, что мы говорим схожее с ними, но потому, что говорим истину. Это учение преподал Иисус Христос, единый собственно Сын, родившийся от Бога, Слово «Его и Первенец и сила» (23).

Далее Иустин доказывает следующие положения:

а) откровенное учение Ветхого и Нового Завета – абсолютная истина,

б) Иисус Христос – истинный Сын Божий – есть соделавшийся человеком Учитель и Искупитель человеческого рода и

в) демоны чрез подражание христианскому учению и учреждениям пытались разрушить дело Христа и выдумали те порочные и нечестивые дела, которые возводятся на христиан.

Первое положение Иустин доказывает тем, что одних только христиан ненавидят за имя Христово и без всякой вины, как преступников предают смерти, что они от почитания развратных богов обратились к чистому служению нерождённому и бесстрастному Богу, несмотря на угрозы смерти, и что, наконец, христиане преследуются за истину, тогда как те, кто по внушению демонов извращает учение христиан, не только не гонимы, но и удостоились почестей (25–29).

На основании свидетельств, которые не подлежат никакому человеческому произволу, и стоят выше всяких сомнений, именно на основании Божественных пророчеств, Иустин доказывает, что Иисус Христос один в собственном смысле Сын Божий и по воле Божией явился основателем христианской религии для обновления и восстановления человечества; он указывает на исполнение мессианских пророчеств, начиная от Моисея и до Захарии (30–53).

Языческие представления, которые обнаруживают сходство с христианским учением о Христе, или безосновательные и бессодержательные измышления злых демонов, или же заимствования из Ветхого Завета (54–60). «Итак, – заключает Иустин, – не мы держимся мнений таких же, как другие, но все подражают и повторяют наше учение. У нас можно слышать и узнать это от тех, которые и букв не знают, от людей неучёных и говорящих Варварским языком, но мудрых и исполненных веры по духу, при всём том, что некоторые даже слепы и лишены зрения. Из этого можно понять, что это учение произошло не от человеческой мудрости, но изречено силою Божиею» (60).

Нравственно преобразующей силе христианского учения соответствуют также и формы христианского культа, из которого они не делают тайны. Купель крещения, которой предшествуют покаяние, пост и молитва, даёт очищение от прежних грехов и возрождение к новой жизни нравственной свободы и истинного Богопознания, почему и самый акт Крещения называется просвещением (61). И этим священным действиям возвещённым пророками, демоны научили своих последователей, требуя окропления или омовения (62–64). Далее Иустин описывает совершение таинства Евхаристии, к которому допускается крещённый после молитвы и братского лобзания (65–66) и воскресное Богослужение (67).

Изложив всё, что считал необходимым сказать императорам, Иустин обращается к ним с такими словами: «Если это кажется вам согласным с разумом и истиною, то уважьте; если кажется вам пустяками, то оставьте в презрении, как пустяки, и не осуждайте на смерть невинных ни в чём людей, как врагов. Мы наперёд, говорим вам, что не избежите будущего Суда Божия, если пребудете в вашей неправде, а мы воскликнем: “пусть будет, что Богу угодно”».

Иустин написал свою просьбу и изложение дела христиан, потому что уверен в том, что христиане просят справедливого. При этом Иустин присоединяет к Апологии копию рескрипта Императора Адриана к проконсулу Минуцию Фундану, по которому христиан предписано судить только на основании формального судопроизводства, а не на основании криков толпы и наказывать только за беззаконные деяния (68).

Вторая Апология. Ещё труднее, чём в первой апологии, определить руководящую мысль и расположение материала во второй Апологии и начертать план, который отвечал бы намерениям автора.

Вся апология представляет как будто ряд фундаментов, не объединённых между собою общею идеей. Отсюда явилось предположение, что вторая апология в настоящем виде не предназначалась для обнародования и что Иустин намерен был отдельные части ее при новом издании первой Апологии вставить в последнюю (Th. Wehofer. Die Apol. Justins, des Philos. u. Märt. Rom, 1897, S. 121).

Конечно, доказать это предположение невозможно; естественное объяснение такой беспорядочности в распределении содержания второй Апологии заключается в условиях ее происхождения.

Поводом к написанию второй Апологии послужило происшедшее в последние дни (χθὲς δὲ καὶ πρώην) событие – казнь трёх христиан; по доносу язычника, жена которого обратилась в христианство, они были подвергнуты преследованию за то только, что исповедали себя христианами. Иустин изображает угнетённое положение христиан, которые отданы в жертву всякому произволу и злостной клевете, и высказывает опасение, что и сам он кем-нибудь будет пойман в сети и повешен на дереве; в особенности он ожидает этого от Крескента (1–3).

Затем он отвечает на два упрёка, которые язычники с злой насмешкою всегда выставляли против христиан. Язычники говорили: «убивайте сами себя и отходите к Богу и нас избавьте от хлопот». Иустин возражает, что это было бы противно воле Божией. Не напрасно Бог сотворил мир, но для человеческого рода. «Если все мы станем сами себя убивать, то будем виноваты в том, что, сколько от нас зависит, никто не родится, не научится Божественному учению, и перестанет существовать человеческий род, и если будем делать так, то сами поступим против воли Божией». Однако, когда христиан допрашивают, они не отрекаются, потому что почитают нечестием не быть во всём верными истине (4).

Другой упрёк язычников: если Бог покровитель христиан, то почему Он не защищает их от насилия и мучений, Иустин опровергает подробнее. Бог, без сомнения, силен защитить христиан, но преследование христиан должно возводить к ненависти демонов против истины и добродетели. Сын Божий соделался человеком, чтобы спасти лучшую часть людей и упразднит силу демонов (6). Но так как люди одарены свободною волею и по собственному выбору становятся на сторону добра или зла, то Бог до времени предоставляет свободу и для деятельности демонов (7). Впрочем, благодаря влиянию демонов, и в дохристианском мире все, под воздействием семени Слова, насажденного во всём роде человеческом, старавшиеся жить согласно с разумом и удаляться от зла, были ненавидимы. Поэтому ни мало ни удивительно, если, по действию обличаемых демонов, подвергаются ещё большей ненависти те, которые стараются жить согласно не с какою-либо частью посеянного в них Слова, но руководствуясь знанием и созерцанием всего Слова, которое есть Христос.

Если демоны и ныне побеждаются от людей именем Иисуса Христа, то это свидетельствует о наказании, которое готовится для них и для служащих им в вечном огне (8). Вера христиан в ожидающее злых Божественное наказание основывается на неотрицаемом различии добра и зла.

Против указания на то, что у людей существуют различные законы, что у одних одно почитается хорошим или худым, у других – другое, Иустин говорит: «Истинное Слово, когда Оно пришло, показало, что не все мнения и не все учения хороши, но одни худы, а другие хороши (9).

Христианское учение возвышеннее всякого человеческого учения и оно осуществило то, что предносилось Сократу, когда оно принесло истину образованным и необразованным и дало силу презирать славу, страх и смерть (10). Демоны и неправедные люди не имели бы никакой власти над христианами, если бы Бог не приводил Своих верных чрез труды к добродетели и чрез смерть к блаженству (11).

Вместе с тем преследования дают христианам повод осязательным образом показать всем нехристианам превосходство христианства над язычеством и отсутствие у христиан пороков и распутства (12–13).

Заключение представляет просьбу к императорам о разрешении обнародовать это произведение Иустина, чтобы все, если возможно, переменили свои мысли, узнавши о делах христиан и освободившись от ложного мнения и неведения о добром. «Наше учение, по здравому суду, не постыдно, но выше всякой философии». «Я, наконец, заключу, – говорит святой Иустин, – сделав с своей стороны всё, что могу, и желая, чтобы все люди повсюду сподобились истины. О, если бы все ради самих себя судили правильно, как того требует благочестие и любомудрие» (15–14).

Вопрос о взаимном отношении первой и второй Апологий. Евсевий в своей «Церковной Истории» (2:13.2; 17:8,3; 2:11; 17:1; 18:2) говорит о двух Апологиях Иустина, из которых первая обращена к Антонину Пию, его сыновьям и Римскому сенату, вторая к преемнику Антонина, Марку Аврелию и его брату по усыновлению и соправителю Луцию Веру (4:16,1; 18:2), незадолго пред смертию Иустина.

Согласно с таким свидетельством Евсевия в прежнее время, да отчасти ещё и теперь, полагали, что известные апологии Иустина представляют два совершенно самостоятельных произведения, написанные в разное время и к разным лицам. Но против такого безусловного доверия Евсевию и решительного вывода из его свидетельства в последнее время настойчиво указывают на следующие факты.

Во-первых, в самой второй Апологии не указано, к кому она обращена, и утверждение Евсевия, что Иустин писал её для Марка Аврелия и его соправителя Луция Вера, вероятно, вытекает только из того представления, что вторая Апология написана незадолго пред смертию Иустина; а это предположение в свою очередь стоит в связи с тем необоснованным мнением Евсевия, что смерть Иустина была результатом происков Крескента. Слова Иустина (II Ароl. 3), где он допускает возможность или вероятность, что сделается жертвою происков со стороны циника Крескента (Ароl. 2:3), Евсевий (Hist, eccl., 4:16,7), присоединивши ещё то место из Татиана (Orat. 19), в котором он говорит, что Крескент старался причинить смерть Иустину, а также самому Татиану, истолковать в смысле указания на действительную причастность Крескента к последнему процессу Иустина.

А между тем в самой Апологии есть такие указания, которые заставляют думать, что и вторая Апология написана к тем же Императорам, к которым обращена и первая.

В конце Апологии Иустин высказывает желание, чтобы Императоры судили правильно, как того требует благочестие и любомудрие (15-я глава, ἀξίως εὐσεβείας καὶ φιλοσοφίας). Луций, один из трёх христиан, осуждённых Урбиком за одно исповедание христианства, говорит: «ты, Урбик, судишь, как не прилично ни Самодержцу благочестивому, ни философу, сыну Кесаря, ни священному сенату» (II Ароl. 2: οὐ πρέποντα εὐσεβεῖ αὐτοκράτορι οὐδὲ φιλοσοφῳ Καίσαρος παιδὶ οὐδὲ τῇ ἱερᾷ συγκλήτῳ).

В этих выражениях ясно указание на благочестивого Императора Антонина, известного с именем Пия, и его сына (по усыновлению) Марка

Аврелия – философа. Что апология была написана при тех же Императорах, при каких Урбик производил суд над Луцием, для удостоверения в этом достаточно вспомнить начало Апологии, где Иустин этот возмутивший его суд называет событием, совершившимся вчера и третьего дня (II Apol. 1).

Во-вторых, несомненно, что Евсевий хорошо знал известные нам первую и вторую Апологии – это видно из многочисленных цитат; но при этом обнаруживается то удивительное обстоятельство, что он несколько раз приводит места (Hist, ессl., 4:8,5; 4:17,1) из второй Апологии, как места первой Апологии, и только один раз (4:16,2) отрывок второй Апологии он, по-видимому, относит именно ко второй Апологии (хотя это оспаривается). Отсюда делают вывод, что наши обе Апологии Евсевием рассматривались, как одно целое и в тесной связи и обозначались, как первая Апология, в то время, как вторая Апология Евсевия, к Марку Аврелию и Луцию Веру, не сохранилась до нас. Подтверждением этого как будто служит свидетельство Фотия, который, кроме двух апологий κατὰ τῶν ἐθνῶν, из которых первая обращена к Антонину Пию, его сыновьям и Римскому сенату, а вторая – к преемникам Антонина, называет ещё ἀπολογία ὑπὲρ Χριστιανῶν κατὰ Ἐλλήνων καὶ κατὰ Ἰουδαίων.

Ηο в свидетельстве ο первых двух Апологиях нельзя не видеть зависимости Фотия от Евсевия; что же касается ἀπολογία ὑπὲρ Χριστιανῶν κατὰ Ἐλλήνων καὶ κατὰ Ἰουδαίων, то здесь правильнее видеть не особое произведение Иустина, а общее описание его деятельности, как апологета, боровшегося и против язычников и против иудеев. И вообще должно признать, что основания для существования ещё одной апологии, которую знал Евсевий, очень шатки.

Ни Евсевий, использовавший в достаточной степени существующие Апологии, не приводить из предполагаемой Апологии ни одной выдержки, ни другой какой-либо церковный писатель не сообщает ничего об этой третьей Апологии Иустина. Невероятно, чтобы такое произведение в позднейшей церковной литературе не оставило никакого следа. Adolf Harnack, поколебавший авторитет свидетельства Евсевия относительно второй самостоятельной Апологии Иустина указанием на то, что Евсевий места, которые стоят в нынешней второй Апологии, приводить как составные части первой Апологии, но сам не может установить определённого взгляда относительно третьей Апологии. Таким образом, вопрос об апологии Иустина, неизвестной в настоящее время, но которую знал Евсевий, можно считать устроенным.

С другой стороны, можно считать доказанным, что свидетельства Евсевия об известных нам Апологиях Иустина отличаются неопределённостию: во-первых, неизвестны источники, на основании которых он определяет адрес второй Апологии, а во-вторых, он не точно указывает, откуда берёт цитаты; следовательно, открывается возможность более или менее свободного отношения к свидетельству Евсевия.

Но всеми этими соображениями ещё не разрешается вопрос об отношении между первою и второю апологией. Имея в виду начало второй Апологии, в котором не указан адрес и нет обычного Введения, а также вообще отрывочный характер Апологии, некоторые исследователи, начиная с XVIII века, отказывались видеть в ней самостоятельное произведение, предназначенное для отдельного существования и отдельно опубликованное; отсюда взгляд на вторую Апологию, как на дополнение, приложение или сопроводительное письмо к первой Апологии, составленное самим Иустином под непосредственным впечатлением несправедливой казни трёх христиан, или даже приложенное при втором издании Апологии другими лицами на основании оставшихся записок Иустина (F.Emmerich. De Iustini philos. et martyr apologia altera, Münster, 1896).

Как дальнейшее развитие этого взгляда, высказано мнение, что вторая Апология даже не приложение, а нераздельная заключительная часть целого, которая случайно в рукописном предании поставлена была на первом месте. Более простое и естественное предположение, что так называемая вторая Апология явилась в качестве дополнения или приложения к первой.

Неизвестно, была ли уже обнародована первая Апология или нет – скорее, впрочем, должно допустить последнее в виду начала второй Апологии с δε – казнь в Риме трёх христиан, которая своею несправедливостию поразила, можно думать, не одного Иустина, заставила последнего снова взяться за перо, чтобы использовать в интересах христиан столь осязательное доказательство несправедливости Римского судопроизводства.

Изложив факт, Иустин решил несколько дополнить первую Апологию в тех пунктах, которые, как казалось ему, были недостаточно раскрыты в ней. Поэтому во второй Апологии мы и находим только небольшие дополнения и разъяснения, а всё изложение носит отрывочный характер. Если принять во внимание поспешность, с какою, вероятно, написано было это дополнение, то вполне понятны будут и существенные недостатки Апологии в литературном отношении. При таком взгляде на вторую Апологию можно понять и неопределённость в указаниях Евсевия. Относя происхождение второй Апологии ко времени Марка Аврелия, он ясно различает две Апологии, а когда приходится пользоваться текстом ее, он смешивает её с первою.

Время написания апологий. Установленным отношением между первой и второй Апологиями упрощается решение вопроса о времени происхождения их, так как оказывается достаточным установить время написания одной из них, в данном случае первой. Основанием для решения вопроса служит прежде всего адрес первой Апологии. Но здесь же мы прежде всего и встречаемся с историческими и текстуально-критическими затруднениями. Евсевий (Hist, eccl., 4:12) цитирует адрес первой Апологии, но вносит в текст его некоторые изменения: «Самодержцу Титу Элию Адриану, Антонину благочестивому, кесарю Августу, Вериссиму, сыну философу, и Люцию, родному сыну кесаря философа, усыновлённому благочестивым, любителю учёности, священному сенату и всему Римскому народу».

Должно заметить, что и свидетели текста Евсевия, рукописи и древние переводы, не во всём согласны между собою. Во всяком случае здесь существенная разница в словах: «Люцию, родному сыну кесаря философа, усыновлённому благочестивым», тогда как в рукописи Апологии стоит: «Люцию философу, родному сыну кесаря, усыновлённому благочестивым».

Кроме этого, обращают внимание на отсутствие титула «кесарь» у Марка Аврелия, между тем как Марк Аврелий получил этот титул в скором времени после вступления на престол Антонина Пия – в 138-м году или же в начале 139-го года. На этом основании полагают (в последнее время G.Krüger в: Jahrb. für protest. Theol. Bd. XVI (1890), S.579 и далее), что Апология написана в первые же дни правления Антонина Пия. Но против такого датирования выставляются весьма основательные возражения. Как бы ни оценивали правильность и неповреждённость адреса Апологии, во всяком случае ясно, что на ряду с Антонином Пием, на прославленное благочестие которого Апология указывает неоднократно (I Ароl. 2; 3; 12 и II Ароl. 2; 15), всюду стоит – если не в равном достоинстве, то однако как соучастник в управлении и в ответственности перед Богом – его сын философ, то есть, Марк Аврелий Вер или, как Иустин вслед за Адрианом называет его, Вериссимус; на философское образование и философский образ мыслей его Иустин рассчитывает не меньше, чем на благочестие и справедливость его отца по усыновлению.

Марк Аврелий родился в 121-м году и соправителем сделался, по достижении установленного возраста трибуна и проконсула в 147-м году. Из переписки М.Аврелия с его учителем красноречия Корнелием Фронтоном можно с уверенностию заключать, что раньше этого года Иустин не мог называть его и философом; так как после занятий красноречием под руководством этого Корнелия Фронтона и Ирода Аттина, он только около 25летнего возраста убедился в бессодержательности ее и со всею ревностию принялся за изучение стоической философии под руководством Аполлония из Халкидона и Римских государственных мужей Юния Рустика и Клавдия Максима, хотя Фронтон ещё в течение года тщетно усиливался возвратить своего прежнего ученика к оставленным им риторическим занятиям. Из этого следует, что в общественном мнении Марк Аврелий мог почитаться философом только по достижении зрелого возраста; а в Апологии Иустин всюду обращается к нему, как к серьёзному представителю стоической философии – Иустин даже желает иметь его третейским судьёй между ним и циником Крескентом (Ароl. 2:8).

Но допустим, что имеет значение пропуск титула «кесарь» в приложении к Марку Аврелию и что философом он мог быть назван и значительно раньше официального, так сказать, обращения к стоической философии; в таком случае остаётся неустранённым препятствие для раннего датирования первой Апологии, вытекающее из помещения в адресе Луция Вера. Последний родился в 130-м году и в адресе назван философом и другом наук – такими почётными именами, которые, если только Иустин относился сколько-нибудь серьёзно к обозначаемым ими понятиям – а в этом не может быть сомнения – не могли быть приложены им к восьмилетнему мальчику. Правда, в той форме адреса, которая сохранена Евсевием, он называется не философом, а родным сыном кесаря философа (то есть Луция Элия Вера, умершего 1-го Января 138-го года); однако, именем любителя наук (ἐραστὴς παιδίας) он называется и в тексте Евсевия. Это название указывает, что Луций Вер в то время занимался изучением поэзии и риторики, был artium liberalium studiasus, то есть по меньшей мере 18-летним юношей. Так как в царствование Пия Луций никогда не принимал участия в управлении и всегда жил как частный человек, то упоминание его имени в адресе объясняется, вероятно, только тем, что он принадлежал к числу членов сената, который также назван в обращении, а в сенат он вступил в 153-м году.

Таким образом, на основании адреса Апологии можно утверждать, что она написана не раньше 147-го года, причём остаётся открытым всё дальнейшее время царствования Марка Аврелия, то есть до 161-го года. Другие соображения, подтверждая происхождение апологии в этот именно промежуток времени, дают возможность определить его несколько точнее.

а) Иустин говорит (I Ароl. 46), что «Христос родился за 150 лет при Квиринии» (πρὸ ἐτῶν ἑκατὸν πεντήκοντα γεγεννῆσθαι τὸν Χριστὸν). Ο Квиринии и его переписи Иустин, без сомнения, знал из Евангелия от Луки, и на основании того же Евангелия (3:23) рождество Христово он полагал почти за 30 лет до 15-го года царствования Императора Тиверия. Этим, конечно, ещё не устанавливается твёрдо, какой собственно год Иустин считает годом рождения Христа, однако даётся некоторая гарантия того, что 150-й год по счислению Иустина более или менее совпадает с 150-м годом обычного летосчисления, хотя в последнем, как известно, время Рождества Христова датируется несколько позднее. Кроме того, можно думать, что и сам Иустин не имел в виду дат точное число лет, протекших от Рождества Христова; цифра 150, очевидно, представляет круглое число. Несмотря на все эти ограничения, такое хронологическое умолчание Апологии служит хорошим подтверждением сделанному прежде выводу относительно происхождения Апологии не раньше 147-го года.

б) Тот же результат получается из рассмотрения выражений Иустина относительно его современника гностика Маркиона: Иустин говорит, что «он и ныне ещё учит верующих ему» и что он по всей вселенной (κατὰ πᾶν γένος ἀνθρώπον) имеет приверженцев (I Apol. 26). «Многие верят этому человеку, как единственному, который знает истину, и смеются над нами» (58). Таким образом, Маркион в то время, когда Иуетин писал свою Апологию, развил свою деятельность до высшей степени и достиг громадного значения. Но он пришёл в Рим около 140-го года и около 144-го года выступил здесь как основатель своего религиозного общества. Изображённое Иустином положение дела могло создаться не раньше 150-го года, даже, может быть, немного позднее.

в) На короткий промежуток времени между составлением первой и второй Апологий падает казнь трёх христиан по приговору префекта города Урбика – событие, послужившее поводом к написанию второй Апологии (II Apol. 1; 2). Время состояния Урбика в должности префекта до сих пор не определено, но так как известны три предшественника Урбика при Антонине Пии и ни одного преемника, то время его управления должно относить скорее на вторую половину царствования Антонина Пия, чем на первую, то есть опять-таки после 150-го года.

г) В I Ароl. 29 Иустин упоминает об Александрийском префекте Феликсе, которому один христианин подавал прошение. Так как из префектов Александрии во II веке известен только один, носивший прозвание Феликса, и так как этот Феликс был префектом во всяком случае около того времени, когда Иустин писал свою Апологию, то тожество упомянутого Иустином Феликса с префектом Египта Луцием Мунатием Феликсом (Lucius Munatius Felix) стоит вне всякого сомнения. Феликс же был префектом между 150–154-м годами. Когда Иустин писал свою Апологию, Феликс, по-видимому, был ещё префектом, так как Иустин говорит о нём ἡγεμονεύοντι, а не ἠγεμονεύσαντι.

д) Наконец, Евсевий время выступления Крескента против Иустина полагает на 152153-й годы.

На основании всех этих данных, в общем согласных между собою и подтверждающих друг друга, время происхождения первой Апологии должно полагать почти с уверенностью в 151–153-й годы. Вторая Апология в качестве дополнения к первой написана была в скором времени после первой.

Местом написания Апологий, вероятно, был Рим. Здесь Иустин два раза проживал довольно продолжительное время. На Рим указывают и некоторые отдельные намёки в Апологиях, особенно в первых трёх главах второй Апологии; также и дышащие ревностью слова Иустина против Маркиона (I Ароl. 26 и 58) более понятны, если они написаны под непосредственным впечатлением римской деятельности еретика.

II.4.     «Разговор с Трифоном-иудеем» вопрос об исправности полученного текста, содержании произведения, исторический характер его

 «Диалог Иустина с Трифоном иудеем» – древнейшая из сохранившихся до нас антииудейских апологий; к сожалению и это произведение Иустина сохранилось только в одной рукописи – Cod. Parisinus 450 (1364 г.) и при том, как в настоящее время доказано, с весьма существенным пропуском в средине и, вероятно, в начале. В рукописи пропуск ничем не отмечен; однако уже прежние критики признавали его после 74-й главы, хотя и не считали его особенно большим и важным.

Ho Th.Zahn (в: Zeitschrift für Kirchengeschichte Bd.VIII (1886), S. 37 ff.) доказал, что здесь опущена значительная часть диалога, обнимавшая в рукописи один или несколько листов.

Основания для этого заключаются в следующем. Начало и конец диалога дают наглядное представление о месте, где происходил разговор; кроме того, и в течение пространного богословского рассуждения Иустин не оставляет без внимания обстановки и последовательности в развитии действия.

Разговор начинается утром на аллеях Ксиста (1:2); после длинной беседы Трифон замечает, что уже прошло значительное время дня (ἤτε ἡμέρα προκόπτει, 56). Когда Трифон и его товарищи по диспуту замечают, что они не готовы отвечать на некоторые вопросы, то Иустин, по-видимому, указывает и на предстоящее временное прекращение разговора в этот день и на вытекающую отсюда возможность наедине заняться предметом разговора, и незадолго пред пропуском (с. 74:2) рекомендует своим собеседникам без предубеждения рассмотреть и взвесить изречение прежде цитированного псалма и при этом говорит: «таким образом вы в состоянии будете понять и многие другие изречения Святого Духа, оставшись сами с собою» (Καθ’ ἑαυτοὺς γενόμενοι), то есть когда придёте на свою квартиру. Скоро после пропуска мы видим, что наступил уже второй день беседы: Иустин несколько раз указывает на беседу предыдущего дня: 78:14 (сравн.: 70:814); 85:15,16 (сравн.: с. 36); с. 85 между 24–25; 92:11, 12; 94: 8,9; 118:14, 15; 122:6,7. Затем и относительно этого второго дня сказано: «теперь день скоро кончится, солнце уже на западе» (137:14). К этому присоединяется ещё и то наблюдение, что и общество беседующих на второй день было другое.

В первый день, когда двое из спутников Трифона ушли от них, смеясь над их ревностию к продолжению беседы (9:6), кроме Иустина и Трифона оставалось по меньшей мере четверо (56:30). На второй день общество было гораздо многочисленнее: «как будто в театре кричали некоторые из пришедших во второй день», – говорит Иустин (122:6). Около главных лиц сгруппировался настоящий кружок слушателей, которые выражают своё согласие с словами Иустина (главы 123–130). Имя одного из пришедших во второй день было Мнасей (85); другой не назван по имени, но о нём также ясно сказано, что он пришёл во второй день (94). Принимая во внимание это увеличение числа слушателей, пришлось во второй день повторять в главных чертах кое-что из того, что было сказано в первый день (главы 78; 85; 92; 118; 137).

Таким образом, несомненно, что разговор продолжался два дня и при том в несколько различной обстановке, и нет надобности доказывать, что предположение, будто Иустин прошёл молчанием этот перерыв в беседе и перемену сцены, совершенно противоречило бы характеру произведения. Он отмечает, что Трифон сказал с приятною улыбкою (1), что спутники Трифона засмеялись, а сам он улыбнулся (8), что Иустин посмотрел на Трифона (122), что Трифон взглядом своим выразил согласие (123), что Трифон рассердился, но, уважая Писание, как видно было по его лицу, сдержанно сказал, и что сам Иустин отвечал более мягким голосом (79); что спутники Трифона сидели на каменной скамейке и вели разговор о совершенно другом предмете (9) и тому подобное – всё это Иустин ввёл в своё произведение для оживления изложения: неужели он забыл бы сделать даже намёк на то, что весь разговор переменой сцены разделялся на две части. Поэтому можно считать несомненным, что пропуск заключал в себе описание конца первого дня и начало второго. Ho Th. Zahn вполне основательно доказывает, что кроме этого выпущено и кое-что другое, на что есть ясные указания в последующем; например, несомненно, что Иустин здесь не только подробнее раскрывал своё хилиастическое учение, о котором он говорит в главе 80, но и указывая на различие в мнениях между христианами по этому вопросу.

В конце диалога Трифон говорит о намерении Иустина при первой возможности отправиться по морю и говорит в такой форме, что необходимо предположить предварительное сообщение об этом со стороны Иустина, так как до встречи в аллеях Ксиста Трифон не был знаком с Иустином. Такое сообщение уместнее всего было в конце первого дня беседы во время приглашения продолжить её в ближайший же день. Необходимо обратить внимание также на ссылки, какие делают собеседники на сказанное прежде и которые не имеют соответствующих выражений в имеющемся тексте – все они находятся в ближайших главах, следующих за пропуском (главы 75–85); напротив, все ссылки на предыдущее, которые находятся в первой части до пропуска, действительно имеют основание в прежде сказанном.

Этот пропуск несомненно сделан ненамеренно, так как в противном случае последнее предложение перед пропуском и цитата после него не были бы оставлены неполными. Важный по своему содержанию пробел, вероятно, показал бы нам, что уже сам Иустин разделил всё произведение на две книги соответственно двум дням беседы. Собрание Sacra parallela проводит место из 82-й главы Диалога, то есть, из сообщения о втором дне беседы посредством такой формулы: ἐκ τοῦ πρὸς Τρύφωνα β' λόγου.

Что это разделение нельзя считать позднейшим, в этом можно убедиться чрез сравнение Диалога с разделённым на пять книг произведением Иринея, «Строматами» Климента Александрийского, книгами Оригена против Цельса, «Церковной Историей» Евсевия; Диалог Иустина даже в том неполном виде, в каком он дошёл до нас, значительно превосходит обычный объём отдельных книг в древнецерковной литературе. Если в сохранившейся рукописи это деление на две книги совершенно уничтожено, то в этом должно видеть новое доказательство испорченности дошедшего до нас текста Диалога.

Кроме важного пропуска в средине, Диалог не имеет также и начала; в литературно-историческом отношении это имеет больше значения, чем утрата какой-нибудь другой части его. В конце произведения Иустин говорит: «сказавши это, дорогой Марк Помпей, я перестал говорить» – ταῦτα εἰπών, ὦ φίλτατε Μάρκε Πομπήϊε, ὦπαυσάμην. Этому Марку Помпею, по обычаю христианских писателей того времени, Иустин посвятил свой труд, так что всё произведение получило как бы форму Послания к нему. К нему же относится φίλτατε и в 8-й главе, хотя там он и не назвал по имени.

Название Марка Помпея в конце произведения и обращения к нему без имени в 8-й главе противоречило бы всяким литературным правилам и требованиям, если бы в самом начале не было обращения к Помпею или в форме предпроводительного письма, или в виде посвящения, или вообще посредством какого-нибудь указания, которое давало бы читателям возможность понять смысл φίλτατε в 8-й главе. Можно думать, что в этом предисловии, обращённом к Марку Помпею, между прочим названо было и место беседы. Это отчасти ясно уже из 2-й главы. Единственно достаточным объяснением употреблённого здесь выражения ἐν τῆ ἡμετέρᾳ πόλει, которым Иустин обозначает место, где он сначала сделался учеником знаменитого платоника, а потом и христианином, будет то, что этим он указывает на город, в Ксисте которого он имел беседу с Трифоном. Нельзя здесь разуметь Флавии Неаполя, родины Иустина, прежде всего потому, что Иустин во всём произведении ни разу не говорит о себе во множественном числе и под «мы» понимает или себя и всех христиан или себя с Трифоном и его спутниками. Земляком Трифона он не был, так как при этой беседе они виделись в первый раз и во время знакомства сказано было только, что Трифон был недавно живший в Палестине «иудей из обрезания», родиной которого, вероятно не была языческая колония в стране Самарян, местом разговора был приморский город (142), но он же был и местом обращения Иустина, ближайшим поводом к которому была встреча со старцем на берегу моря (3).

Можно быть уверенным, что Иустин, указывающий в своём произведении разные мелочи относительно местоположения беседовавших, в предисловии к Марку Помпею назвал и место беседы. Подтверждением этого служит уверенность, с какою Евсевий указывает Ефес, как место, где происходил разговор (Hist, eccl., 4:18,6); он говорит об этом не на основании собственных догадок и не на основании предания, а как факт, который, несомненно, был заимствован им из не дошедшего до нас Предисловия. Из наличного текста Диалога о месте беседы можно заключать только косвенным путём (главы 2, 3, 142).

Известный нам текст Диалога в изданиях разделяется на 142 главы; по содержанию в нём указывают три части, кроме введения. Сообщив о встрече своей с Трифоном и о первоначальном разговоре с ним, в котором Иустин рассказывает о своём обращении в христианство (главы 1–8), в первой части (главы 10–47) он отвечает на упрёк Трифона, что христиане не соблюдают ни праздников, ни суббот, не имеют обрезания, а полагают своё упование на человека распятого и однако надеются получить благо от Бога, не исполняя Его заповедей. «Вы презрели этот завет (об обрезании) вместе с последующими заповедями, и однако стараетесь убедить нас, что знаете Бога, хотя не исполняете ни одной из тех заповедей, которые выполняют боящиеся Бога. Если можешь защититься в этом и показать нам, каким образом вы на что-нибудь надеетесь, когда не соблюдаете закона, то мы с большим удовольствием выслушали бы об этом от тебя, и тогда можем подобным образом исследовать и прочее» (10).

Иустин на основании самого Ветхого Завета доказывает необходимость отвержения его в пользу Нового Завета Христа: по пришествии Христовом, ветхозаветный обрядовый закон лишился своей обязательной силы и значения и заменён законом новым. Пророки предсказали об установлении для всех людей и на все времена Нового Завета, которым отменяется Ветхий5, данный только иудеям по их жестоковыйности. «Нам дарован закон вечный и совершенный и закон верный, это – Христос, после которого нет более ни закона, ни постановления или заповеди» (11). Отпущение грехов даруется не чрез иудейские омовения и жертвы, а верою чрез кровь и смерть Христа и праведность состоит не во внешних обрядовых делах, но во внутреннем очищении сердца. Обрезание, посты и праздники, жертвы, празднование субботы и подобные установления и узаконения Ветхого Завета при самом своём учреждении имели преходящее назначение, и последовавшее упразднение их было наперёд, возвещено.

Напротив, новый закон Христа содержит требования Бога к человеку, имеющие вечное значение: почитание истинного Бога, обращение от греха и заблуждения и веру в Мессию, Иисуса из Назарета. Праведники, жившие до закона и под законом, спасаются Христом. В нём исполнились все предсказания пророков. Ими предречено двоякое Пришествие Христа, одно – уничиженное, когда Он пострадал за людей, а другое, когда Он придёт во всей славе Своей. Поэтому нисколько не должно соблазняться тем, что Иисус Христос претерпел страдания и смерть на кресте.

Во второй части (главы 48–108) на основании пророков Иустин доказывает, что поклонение Иустину никаким образом не противоречит вере в единого истинного Бога и почитанию Бога Авраама, Исаака и Иакова. Пророки засвидетельствовали и удостоверили, что Иисус есть вочеловечившийся Сын Божий. На основании Священного Писания Иустин налагает и доказывает учение о Божестве Иисуса Христа, Его воплощении, страдании, Воскресении и Вознесении на Небо.

Иустин указывает на Богоявления патриархам, где ангел Божий отличается от Бога Творца и вместе является со свойствами Божества, объясняет тайну рождения Бога Слова от Бога Отца подобием огня, возжигаемого от огня, подробно излагает пророчество Исаии (7:14) о рождении Христа от Девы, раскрывает преобразования креста в воздетых руках Моисея, благословении Иосифа, в змие, вознесённом на древо, и доказывает Воскресение Христа из слов псалма 21-го и из истории пророка Ионы.

В третьей части (главы 109–141) Иустин старается показать, что иудеи и язычники, обращённые Апостолами к Иисусу Христу, и являются истинным Израилем, к которому относятся все обетования Ветхого Завета. В христианстве исполняется и совершается назначение религии Израиля быть мировою религией.

Собеседники расстались весьма дружелюбно, довольные результатом диспута. «Мы, – сказал Трифон, – не намеренно вступили в разговор об этих предметах, и признаюсь, что я чрезвычайно доволен нашею встречей, и думаю, что и эти друзья мои чувствуют то же самое, потому что мы нашли более, чем ожидали и могли когда-либо ожидать. Если бы мы могли делать это чаще, то получили бы ещё более пользы, исследуя эти самые слова (Писания); но так как, – сказал он, – ты готов оставить нас и ежедневно ожидаешь корабля, то не почитай за труд вспоминать нас, как друзей твоих, когда отправишься отсюда».

«С моей стороны, – отвечал Иустин, – если б я здесь остался, то желал бы ежедневно делать то же самое, но теперь, имея в виду, по воле и при помощи Божией, сесть на корабль, я убеждаю вас, обратитесь к этому великому делу для вашего собственного спасения и позаботьтесь предпочесть Христа Всемогущего Бога вашим учителям. После этого, – продолжает Иустин, – они оставили меня, молясь о моём спасении от опасностей путешествия и от всякого бедствия. И я молился за них и говорил: я не могу желать вам большего блага, чем то, чтобы познавши, что этим путём даётся мудрость всякому человеку, и вы могли несомненно веровать вместе с нами, что наш Иисус есть Христос Божий» (142).

В настоящее время признаётся не требующим доказательства то положение, что Диалог не представляет собою протокольной записи беседы, которая велась в течение двух дней; с другой стороны он и не является вымышленным во всём своём объёме: о некоторых фактах, которые встречаются в Диалоге, можно с достаточною степенью уверенности утверждать, что они имеют историческое значение. Например, нет никакого основания думать, почему Иустин считал необходимым измыслить, если бы это не было так на самом деле, что он около времени последней иудейской войны (132–135-й годы) в мантии философа появлялся в общественных местах Ефеса и неоднократно пользовался обстоятельствами, чтобы в качестве миссионера христианства вступать в беседы с людьми самых различных взглядов и направлений.

Вообще действительные факты из жизни, личные впечатления, встречи и разговоры, которые он имел с иудеями в Ефесе и в других местах, даже материал для целого произведения, будучи свободно переработаны и расположены по определённому плану приспособительно к поставленной цели. Поэтому и в возражениях Трифона против христианства несомненно отражаются мнения представителей современного Иустину иудейства.

Конечно, нет возможности провести точную грань между тем, что в содержании Диалога принадлежит истории, и тем, что относится к литературной композиции. Эта точка зрения сохраняет своё значение и для решения вопроса о том, кто был Трифон – одно из главных действующих лиц Диалога? Был ли он действительным историческим лицом или вымышлен Иустином? Евсевий, вероятно, на основании утраченного предисловия к Диалогу, называет Трифона знаменитейшим между тогдашними евреями, τῶν τότε Ἑβραίων ἐπισημότατον (Hist, eccl., 4:18,6). Это обозначение бесспорно указывает на часто упоминаемого в Мишне Палестинского равви Тарфона, современника Иустина. Τρύφων со времён Александра сделалось довольно обычным греческим именем, которое носили многие известные иудеи.

На основании иных аналогий можно думать, что иудеи это греческое имя заменяли созвучным именем еврейского образования и говорили и писали: Tarphon или Тагроп. В талмудической письменности из времени равви Акиба и Иустина встречается единственный Тарфон. Во всяком случае около этого времени иудейское предание не знает никакого другого известного иудея Трифона-Тарфона, кроме знаменитого равви. С этим именно Трифоном, если Евсевий сообщённое им указание позаимствовал из предисловия Диалога, и сам Иустин отожествил выведенного им в Диалоге Трифона. Равви Трифон хотя в юности, видел ещё совершение Богослужения в иерусалимском храме до 70-го года, однако дожил и до великой войны 132–135 г.г. Как Трифон Иустина, так и равви Тарфон до войны Бар-Кохбы жил в Палестине.

Выдающееся положение Тарфона, как учителя и главы школы в Лидде, по соседству с родиной Иустина, заставляет считать вероятным, что и до обращения в христианство последний мог слышать о нём; не исключена возможность, что Иустин когда-нибудь во время своих путешествий встречался с Тарфоном, вероятнее всего в Ефесе, во время войны 132–135 годов. Но в изображении личности Тарфона в Диалоге Иустин несомненно значительно уклоняется от исторической действительности, представляя учёного равви чуждым того фанатизма, каким он отличался по другим сведениям о нём.

Вообще же в представлении личности Трифона Иустин допускает явные противоречия: в начале Диалога Трифон вводится в качестве «еврея из обрезания» (Ἑβραῖος ἐκ περιτομῆς), который незадолго перед тем жил в Палестине и в последнюю войну оставил своё отечество, поселился в Греции и жил по большей части в Коринфе (1), где от какого-то последователя Сократа Коринфа в Аргосе научился, что не должно пренебрегать или презирать людей в философской мантии – значит, раньше, как иудей, он презирал таких людей; но затем в течение беседы Трифон выступает уже, как иудей-эллинист, хорошо знакомый с греческим образованием, в совершенстве знает греческую Библию и ссылается на неё, не обнаруживая в то же время знания еврейского текста.

Он ведёт беседу в самой почтительной форме в то время, как его спутники несколько раз прерывают христианского философа грубым смехом и намеренною невнимательностью; он подавляет вызванное словами Иустина раздражение (79) и вообще ни в чём не обнаруживает даже малейших признаков фанатизма. Конечно, в этом Трифоне нельзя узнать учёного и фанатичного Тарфона. Этот знаменитый равви при действительной встрече с Иустином воспользовался бы совершенно другим оружием и иначе, чем почтительный эллинист Диалога. Чему учил и как спорил настоящий Трифон и подобные ему, Иустин мог и не знать. Он, как сказано было, в своём произведении соединил только то, что он узнал при своих встречах с эллинистами в Ефесе и в других местах иудейского рассеяния; и вывел в своём Диалоге знаменитого Палестинского Тарфона потому, что считал его достойнейшим представителем иудейства своего времени, боровшегося с христианством.

Время написания Диалога. В Диалоге Иустин ясно даёт понять, что он хочеть изобразить событие, которое происходило во время великой иудейской войны (132–135-й годы) или непосредственно после нее. На это указывают слова Трифона, что он недавно был в Палестине и бежал оттуда по случаю войны; но особенно характерны следующие слова Диалога (9): спутники Трифона, сев на каменных скамейках, «стали разговаривать о бывшей в Иудее войне (περὶ τοῦ κατὰ τὴν Ἰουδαίαν γενομένου πολέμου), ο которой упомянул один из них». Этот разговор о войне без всякого повода и без определённой цели, как и каменные скамейки, на которых сидели беседовавшие, относится к обстановке изображаемого события, которая по намерению автора должна переносить мысль читателя к тому времени, когда у всех иудеев было на уме то, что в это время происходило в Палестине; это был разговор на современную политическую тему, который обыкновенно возникает без определённого повода и цели, потому только, что кто-нибудь случайно направит на него внимание присутствующих. Но самый факт написания Диалога относится к значительно позднейшему времени, и на это указывает сам Иустин, когда упоминает о своём письменном обращении к Императору (ἐγγράφως Καίσαρι προσομιλῶν, εἶπον; 120). Это указание на Апологии, конечно, непоследовательность со стороны Иустина; но она имеет для нас важное значение, свидетельствуя, что диалог написан после Апологий; и если последние вышли из-под пера Иустина около 152–153-го года, то написание Диалога необходимо полагать после этого времени, но до 161-го года, так как, по-видимому, в то время, когда Иустин писал Диалог, ещё продолжалось правление того Императора, к которому обращены Апологии, то есть Антонина Пия. Место написания Диалога неизвестно и нет никаких оснований даже для предложений.

II.5.     Отрывок из сочинения о воскресении: содержание дошедших фрагментов, суждение об объеме целого произведения

Отрывок из сочинения святого Иустина о Воскресении, сохранившийся в Sacra Parallela, разделяется в изданиях на десять глав. Начинается общими рассуждениями философского характера о том, что «слово истины свободно и самовластно, не может подлежать испытанию посредством доводов, не допускает пред слушателями исследования путём доказательств, так как его благородство и достоверность требует, чтобы верили тому, кто послал его; слово же истины посылается от Бога». И нет иных доказательств помимо самой истины, которая есть «Бог, Отец всего, совершенный ум. Сын Его, Слово, пришёл к нам во плоти, показуя Себя и Отца, и дал нам в Себе Самом Воскресение из мёртвых и после того жизнь вечную; это – Иисус Христос, Спаситель наш и Господь; в Нём-то заключается доказательство и достоверность Его Самого и всего. Поэтому те, которые ему следуют, зная Его, веруют в Него, как в доказательство, и в Нём успокаиваются. Но так как, – говорит автор, – противник не перестаёт нападать на многих и равными способами злоумышлять против верующих, чтобы отвести их от веры, а против неверующих, чтобы не стали они веровать, то, мне кажется, необходимо и нам, вооружённым неуязвимыми словами веры, воевать с ним ради немощных» (1).

Далее он формулирует возражения проповедников ложного учения против Воскресения плоти:

а) невозможно, чтобы плоть, подвергшись тлению и разрушению, восстановилась в том же виде;

б) не только невозможно, но и бесполезно сохранение плоти, для доказательства чего порицают её, выставляя ее недостатки, и в ней одной полагают причину грехов, так что, по словам их, если воскреснет плоть, то вместе с тем восстановятся и ее недостатки. Они сплетают такие софизмы: если плоть восстанет, то восстанет она или всецело и со всеми членами или несовершенно. Если она имеет восстать не всецело, то это показывает бессилие Бога, так как Он одни части мог сохранить, а другие нет; если же плоть будет иметь все части и члены, то не нелепо ли приписывать ей это после Воскресения из мёртвых, когда Спаситель сказал: «ни женятся, ни выходят замуж, но будут, как ангелы на Небе». А есть и такие, которые говорят, что и Иисус явился только духовно, а не во плоти, и представлял вид только плоти, и стараются таким образом лишить плоть обетования.

Автор ставит своей задачей сперва разрешить то, что кажется противникам учения о Воскресении неудобопонятным, а потом привести доказательства того, что плоть сохранится (2). Он доказывает (3), что плоть по воскресении будет свободна от тех отправлений, на которые указывают противники, так как они не составляют безусловной необходимости даже в нынешней жизни (доказательство – существование девственников и девственниц). Далее, если Господь на земле исцелял немощи плоти и восстановлял целость тела – тем более сделает это в воскресении, так что плоть восстанет полною и всецелою (4).

Доказывающим невозможность воскресения плоти автор ставит на вид, что они, называя себя верующими, на деле оказываются хуже неверующих. Все народы, почитающие идолов, убеждены, что для их богов всё возможно; тем более мы, содержащие превосходную и истинную веру, должны веровать нашему Богу, когда имеем доказательства в происхождении первозданного и в преемственном происхождении людей.

Автор просит извинения у чад Церкви, что пользуется доводами внешними и заимствованными от мира; он знает, что для верующих довольно было бы сказать, что мы веруем; для неверующих же необходимо вести дело посредством доказательства (5). Исследователи мира, называемые мудрецами, разногласят между собою в вопросе о происхождении мира: Платон говорит, что всё создано Богом из материи и по Его промышлению; Эпикур со своими последователями утверждает, что всё произошло из атомов и пустоты по какому то случайному порыву естественного движения тел, а стоики всё производят из четырёх стихий при посредстве деятельности Божией. Но у них есть и некоторые общие положения, всеми признаваемые: первое то, что сущее не может ни произойти из ничего, ни разрешиться в ничто и исчезнуть, а другое – что есть стихии неразрушимые, из которых происходит всякая вещь. Если это так, то по началам всех их оказывается возможным восстановление плоти: по Платону Бог, Сам неразрушимый, имеющий материю неразрушимую, может по разрушении образованного из неё произведения опять возобновить тот же состав и сделать такую же вещь, какая была прежде; четыре стихии стоиков, получив такое же смешение и сочетание по Божию распоряжению, могут вновь составить то же тело, какое они составляли прежде; если атомы Эпикура неразрушимы, то они могут сойтись и соединиться в том же порядке и составить такое же тело, какое было прежде из них. «Ужели Бог не может отделившиеся друг от друга члены плоти опять соединить и сделать тело, тожественное прежде созданному Им?» (6).

Против тех, которые унижают плоть и говорят, что она недостойна воскресения и небесного жительства, так как, во-первых, сущность ее есть земля, во-вторых, она полна всякого греха, так что принуждает и душу грешить вместе с нею. Автор, на основании первоначального происхождения человека, созданного с плотию по образу Божию и по подобию, доказывает, что плоть почтенна пред Богом и превосходнее всех тварей; напрасно также обвиняют плоть, что она греховна и возбуждает души грешить с нею, ибо как плоть может сама по себе грешить, если не будет начинания и вызова к тому со стороны души? (7).

Неверно и то, что плоть не имеет обетования воскресения: Бог призвал плоть к воскресению и обещает ей жизнь вечную, так как, благовествуя спасение человека, Он обещает и плоть спасти; ни душа, ни тело в отдельности не составляют человека, но только существо, состоящее из соединения их, называется человеком, а Бог человека призвал к жизни и воскресению, следовательно, он призвал и душу и тело (8).

После перерыва, который отмечен составителем извлечений, приводится отрывок, составляющий 9ю главу, в котором учение о воскресении плоти доказывается тем, что Христос других исцелял и воскрешал и Сам воскрес в той плоти, которая страдала.

Затем опять следует пропуск, после которого приводится отрывок, по-видимому, из заключения произведения. «Итак, – говорит автор, – рассматривая основания, заключающиеся в мире, – мы не находим невозможным восстановление плоти; с другой стороны Спаситель во всём Евангелии показывает сохранение нашей плоти: после этого зачем нам принимать противное вере и гибельное учение и безрассудно обращаться вспять, когда услышим, что душа бессмертна, и тело тленно и неспособно к тому, чтобы снова ожить? Спаситель пришёл благовестить новую и неслыханную надежду, что Бог обещает не соблюсти нетленному нетление, но даровать нетление тленному. Отрицание воскресения плоти должно логически приводить к распущенности. Если же Христос, отвлекая от наших похотей, предписывает плоти нашей целомудренный и воздержный образ жизни, то ясно, что Он соблюдает её от грехов, как имеющую надежду спасения».

По сохранившимся отрывкам трудно судить, какого было объёма целое произведение. Отрывки надписываются: ἐκ τοῦ περὶ ἀναστάσεως; перед 9-й главой отмечено: καὶ μετ’ ὀλίγα, а перед 10-й: καὶ μετὰ βραχέα – следовательно, несомненно, что мы имеем пред собою только части произведения, написанного святым Иустином. Но как велики пропуски? Выражения: καὶ μετ’ ὀλίγα и καὶ μετὰ βραχέα будто дают основание предполагать, что пропуски не велики.

Ведь, знакомство с литературой такого рода, как Sacra Parallela, показывает, что в них часто делались значительные пропуски, и что формулы сокращения, подобные приведённым, обычны в греческих и сирийских сборниках отрывков; но их нельзя понимать буквально: составители сборников имеют все побуждения ставить дело так, чтобы читатель думал, что им выписано всё самое важное, а пропущенное не имеет значения; между тем в том же сборнике приведены отрывки из пятой книги произведения Иринея «Против ересей», причём посредством формулы καὶ μετὰ βραχέα пропущено десять глав (5:2; 5:12).

Кроме указанных самим составителем сборника пропусков, которые могут быть довольно значительными, в нём, по-видимому, недостаёт начала произведения, так как трудно предположить, чтобы автор мог начать произведение общими положениями из христианской теории познания, не обозначив прежде самой темы и повода к рассуждению о воскресении; вероятно, также опущено и несколько заключительных предложений (смотрите подробнее у Th.Zahn’a в Zeitschr. für Kirchengesch. Bd. VIII (1886), S. 24–29). Таким образом, всё произведение могло быть вдвое и втрое больше дошедших до нас отрывков.

Время происхождения произведения нельзя определить точно; но если видеть в нём полемику против гностико-маркионитских положений, то оно могло быть написано не раньше 150 года.

II.6.     Характеристика святого Иустина как писателя

Произведения святого Иустина показывают, что он не был гениальным или оригинальным мыслителем, подобно Оригену, но в многочисленных данных, рассеянных в апологиях, Диалоге и отрывках из сочинения о воскресении, можно сделать вывод о широких философских познаниях его, хотя они и не отличаются глубиною. Кроме того, необходимо иметь в виду, что дошедшие до нас произведения Иустина не ставят своею целью распространяться о философских предметах.

О литературной стороне произведений Иустина компетентное суждение вызвано уже патриархом Фотием, который характеризует святого Иустина, как писателя, в таких выражениях: «он не старался внутреннюю красоту своей философии украшать риторическим искусством. Поэтому и его слова, как ни мощны они в других отношениях и как ни много они заключают в себе научного содержания, не изобилуют теми прикрасами, какие даёт риторика; поэтому он также не приковывает большой толпы привлекательною и вкрадчивою формой» (Bibi., cod. 125). В этих словах внешняя сторона произведений Иустина нашла оценку, вполне отвечающую действительности. В стилистическом и риторическом отношении произведения Иустина не могут быть названы образцовыми. Он сам не признаёт в себе способности блестящего изложения (Dial., 58).

В целом его произведения страдают отсутствием продуманного плана и логически последовательного раскрытия поставленных вопросов: он редко останавливается на одном предмете до тех пор пока исчерпает его, большею же частию оставляет его недостаточно раскрытым, уклоняется в рассуждение о других предметах, но потом опять берёт прежнюю тему и продолжает освещать её с новых сторон; часты повторения одного и того же, раздробление отдельных идей. Поэтому однородное у него сказывается разделённым, а менее сродное – соединённым.

Само изложение отличается утомительною растянутостию и монотонностию; длинные периоды, нагромождение предложений с многочисленными частицами, конечно, не способствуют лёгкости и изяществу речи. Язык не отличается чистотою. Только по временам его речь оживляется и приобретает известную силу и выразительность; это заметно преимущественно в Диалоге с Трифоном-иудеем. И вообще должно сказать, что Диалог представляет литературное искусство Иустина в более благоприятном свете, чем Апологии; по-видимому, он приложил к его обработке больше труда. Язык здесь оживлённее. Вся обстановка беседы свидетельствует о литературном вкусе и способностях автора. Причиною литературных недостатков произведений Иустина является отчасти та поспешность, с какою, несомненно, написаны Апологии, в особенности вторая, но главным образом источник ее нужно искать в том, что Иустин был собственно первым церковным писателем, в котором христианство вошло в соприкосновение с современной культурой.

Множество новых идей и невыработанность богословских понятий и языка естественно подавляли Иустина, может быть, и не придававшего особенного значения внешней форме. Несмотря на эти внешние недостатки, произведения Иустина обладают какою-то притягательною силою: в них говорит личность, достойная всякого уважения, открытый и честный характер, муж, который серьёзно стремился пролить свет на величайшие вопросы жизни; он говорит с глубочайшею убеждённостию, которая достигнута упорной борьбой с самим собой; он прилагает все усилия, чтобы в борьбе с противником придти к взаимному пониманию.

Иустин глубоко и с сердечною болью чувствует беззащитность христиан, но ни на минуту не сомневается в конечном торжестве истины над непонятным ему заблуждением и произволом. И чем более вчитываешься и вдумываешься в его произведения, тем более убеждаешься в особенном величии души и духовном благородстве святого Иустина. Таким образом, значение произведений Иустина заключается не во внешних литературных достоинствах, а в проникающем их благородном и возвышенном духе и в содержании глубоких идей, им впервые выраженных и раскрытых.

Дошедшие до нас произведения его по объёму превосходят всё, что сохранилось от его христианских современников, и представляют не только первую философски-рациональную защиту христианства, но полноту чисто богословских разъяснений, которые дают их автору право на звание первого богослова в Церковной литературе древнейшего периода. Более, чем другие христианские произведения той эпохи, они открывают перед нами веру, внутреннюю жизнь Церкви, ее Богослужение и обряды.

II.7. Основные черты учения святого Иустина

а)   Отношение его к философии и источники христианского учения

В начале Диалога святой Иустин рассказывает, как он у представителей различных философских школ напрасно искал знания о Боге, которое приводило бы к счастью. Только знакомство с идеями Платона и углубление в них окрылило его дух – чрез них он надеялся достигнуть созерцания Бога. Но встретившийся с ним на берегу моря старик убедил его, что познание истинного Бога может быть достигнуто не человеческими усилиями и исследованиями, а чрез откровение; Бог же открыл Себя чрез пророков, слова которых удостоверяются исполнением их предсказаний. Иустин убедился в этом на основании собственного исследования и сделался христианином. Но посвятив свою жизнь науке, он не мог отказаться от неё после обращения в христианство.

Вопрос об истине он ставил всем философским системам своего времени: он испытывал по порядку стоиков, перипатетиков, пифагорейцев, платоников и знал, что в их учении было истинным. Его душа была достаточно подготовлена к тому, чтобы свободно признать следы истины, которые он находил у языческих философов. Он далёк был от того, чтобы рассматривать языческую науку, как совершенное извращение истины, и отвращаться от язычества как от области, где владычествуют ложь и обман: истинный эллинизм и христианство, разум и вера происходят из одного и того же источника – Логоса и приводят к одной и той же цели – познанию Бога. В языческой философии он видел даже апологетическое средство, чтобы облегчить христианству доступ в языческий мир. Так возникла у него мысль представить новое учение, как философию, разумность которой должна быть убедительной для всех, и которая является завершением всех здравых элементов в языческом учении. Поэтому, он не оставил философской мантии и в этой одежде философа выполнял служение христианского миссионера, а в христианстве нашёл единую надёжную и полезную философию (μόνην φιλοσοφίαν ἀσφαλῆ τε καὶ σύμφορον (Dial., 8). Отсюда естественное стремление у исследователей определить отношение Иустина к философии. Вопрос весьма важный для истории догматики, так как от решения его зависит взгляд на характер его Богословия в целом.

Что произведения Иустина носят известный философский отпечаток, это не подлежит никакому сомнению; но характер и мера влияния философии на богословие Иустина составляет предмет разногласия. В последние десятилетия учение святого Иустина неоднократно представлялось, как странное смешение христианских и языческо-философских элементов, которому даёт определённую окраску не столько христианство, сколько платонизм. Aube (Essai de critique religieuse. De l’apologetique chretienne au IIе siecle. St.Iustin Phil, et Mart. Paris, 1875) в учении Иустина, за исключением нескольких пунктов, как вера в Христа, не находит ничего другого, кроме популяризированной греко-философской морали.

По мнению Engelhardt’a, Иустин был более язычник, чем христианин; он воспринял два мировоззрения, но из них только языческое вошло в его плоть и кровь, тогда как другое, христианское, хотя принципиально и признано им истинным, осталось для него чуждым: «если судить о нём по его собственным мыслям и представлениям, то он – язычник».

Отвергая эти крайние взгляды Aubé u Engelhardt’a, E.de Faye (De I’influence du Тimée de Platon sur la théologie de Justin Martyr, в: Bibliothèque de l’Ecole des hautes études. Sciences religieuses. t.VII (Paris, 1896), p. 169–187) доказывает, что Иустин примыкает непосредственно к Тимею Платона в отношении к объяснению происхождения мира и некоторых определений его понятия о Боге. Однако он соглашается, что этим отголоскам платонизма могут быть противопоставлены другие места, чисто христианские. А C.Clemen (Die religionsphilosophische Bedeutung des stoischchristlichen Eudämonismus in Justins Apologie. Leipzig, 1890) делает Иустина творцом стоически-христианского эвдемонизма.

Против такого понимания учения Иустина возражали и возражают не только римо-католические, но и протестантские учёные. Прежде всего указывают на тот очевидный для всех факт, что Иустин без колебания пошёл на смерть за свою христианскую веру. Указывают и на то, что он уже прошёл школы языческих мудрецов, прежде, чем постучался у дверей Церкви. Он давно искал, он жаждал истины и мира; если он просил о принятии в крещённую кровию Церковь мучеников, то он должен был – в этом можно быть уверенным – чувствовать, чем он был и чем он сделался.

Он сам говорит о себе: «когда я открыл то нечестивое покрывало, которое злые демоны набросили на Божественное учение христиан для отвращения от него прочих людей, я посмеялся и над виновниками этой лжи и над их покрывалом и над народным мнением и, признаюсь, что я поставляю себе в славу быть и всеми силами стараюсь явиться христианином» (II Ароl., 13).

Он остался философом, но философом чисто христианским, проникнутым убеждением, что с верою в Сына Божия он вступил в новую область познания и достиг совершенного обладания истиною. Христианство дало ему мерку для оценки выводов философии.

Нельзя отрицать влияния на него некоторых из тех философских учений, с которыми он познакомился до принятия христианства, и можно было бы удивляться, если бы этого не было. Совершенно естественно, что по обращении в христианство он кое-что из нового содержания своих воззрений предлагал ещё в старых сосудах. Он применил некоторые стоические и платоновские мысли, однако не так, чтобы сделаться платоническим философом, носящим только христианское имя. Элементы прежнего образования сделались для Иустина только материалом, который он преобразовал и осветил посредством нового жизненного принципа, и основательное исследование его произведений приводит к решительному убеждению, что чуждые истинному христианству элементы, которых нельзя отрицать в учении Иустина, составляют в нём мимолётный и подчинённый момент.

При этом необходимо иметь в виду и то, что установить догматический характер и содержание произведений Иустина составляет далеко не лёгкую задачу. Здесь всегда остаётся не устранённою опасность вычитать из его слов больше, чем в них заключается. Иустину часто приходится иметь дело с новыми идеями, которым он должен дать форму и облечь их плотью, и не всегда можно точно определить, где он нашёл для них соответствующее выражение и где нет.

Догматическиее убеждения Иустина, как по особенностям его образования, так и по положению его как первого основателя христианского Богословия, также не имеет ещё той твёрдости и определённости, какие мы находим только у гораздо позднейших церковных писателей. Нельзя удивляться тому, что в Иустине, первом из древнейших церковных писателей, поставившем своею задачею перекинуть мост между христианством и языческою наукою; иногда философ брал перевес над богословом. Уже самая эта попытка, независимо от меры ее успеха, свидетельствует не только о чистейших намерениях, но и о почтенной духовной силе и энергии.

Наконец, должно обратить внимание и на то, что Иустин ни в одном из полученных его произведений не ставит своей специальной задачей изложить свои догматические убеждения – его цели апологетические, и потому свои христианские взгляды он редко раскрывает в их полном содержании, большею же частию только в отдельных отношениях в пылу полемики и по требованиям обстоятельств, выдвигая на первый план такие стороны, которые на самом деле в его учении не имеют господствующего значения.

С другой стороны, Иустина обвиняют в том, что он мистические элементы христианской религии рационалистически лишил глубины и внутреннего достоинства и силы. Но это обвинение основывается на нежелании обратить внимание на истинный смысл и основания апологетики Иустина и его взгляд на философию в ее отношении к Откровению. Иустин основывается на предположении, что вера христиан и результаты истинной философии в своём существе не могут противоречит друг другу, что Божественное учение христиан и умозрения философов должны взаимно поддерживать и дополнять друг друга и, как апологет, он самым настойчивым образом утверждает и доказывает разумность христианства на основании объективных фактов, одинаково признаваемых и не отрицаемых как им самим, так и противниками. Поэтому он часто говорит, и даже бесспорно преувеличивая, о родстве воззрений греческих поэтов и философов с верою христиан, полагая в основу своеобразную теорию ο λόγος σπερματικός, которая, будучи применена и проведена последовательно до конца, может дать неудоприемлемые результаты.

На основании этой теории философия является действием Логоса, а так как Логос отожествляется со Христом, то этим устанавливается непосредственная связь философии со Христом. В этом ясно складывается цель Иустина представить абсолютное значение Христа, так чтобы истина и добродетель, какие были до Христа, были возведены к Нему.

Сущность этой теории состоит в следующем. Тот же Логос, который во Христе явился во всей Своей полноте, в зачаточном состоянии в виде семени, как λόγος σπερματικός присущ каждому человеку. Поэтому Христос есть Логос, в Котором имеет участие всё человечество и каждый человек в отдельности: «Мы научены, что Христос есть перворождённый Бога, что Он есть Слово, коему причастен весь род человеческий. Те, которые жили согласно со Словом, суть христиане, хотя бы они считались за безбожников; таковы между эллинами Сократ и Гераклит и им подобные, а из варваров – Авраам, Анания, Азария и Мисаил, и Илия и многие другие...

Таким образом, те прежде бывшие,, которые жили противно Слову, были бесчестными, враждебными Христу и убийцами людей, живших согласно с Словом; и те, которые жили и ныне живут согласно с ним, суть христиане, бесстрашны и спокойны» (I Ароl., 46). «Всё, что когда-либо сказано и открыто хорошего философами и законодателями, всё это сделано ими соответственно мере нахождения ими и созерцания Слова, а так как они не знали всех свойств Слова, Которое есть Христос, то часто они говорили даже противное самим себе» (II Ароl., 10). Таким образом философы и законодатели располагали только частию Логоса, чем и объясняются несовершенства вне христианской философии и ограничение занятий ею малым кругом, а также и противоречия в мнениях среди философов. Иустин говорил, что об учении Платона нельзя сказать, что оно совершенно различно от учения Христова, но оно не совсем с ним сходно, равно как и учение других стоиков, поэтов и историков, «ибо всякий из них говорил прекрасно потому именно, что познавал отчасти сродное с посеянным Словом Божиим» (Ароl. 11:13). Правда, они могли доходить до правильного понятия о Боге, но не могли знать истинного Бога (Dial., 3).

Кроме этого внутреннего возвещения истины чрез распространённого во всём Логоса, Иустин также принимает мнение, что эллинские философы существеннейшие моменты проповеданной ими истины заимствовали из Ветхого Завета. «Моисей древнее всех греческих писателей. И во всём, что философы и поэты говорили о бессмертии души, о наказаниях по смерти, о созерцании небесного и о подобных предметах, они пользовались от пророков – чрез них они могли понять и излагать это. Поэтому у всех, кажется, есть семена истины; но они не точно уразумели их, в чём и обличаются тем, что они сами противоречат себе» (I Ароl., 44; сравн. 59 и далее).

Соответственно с этим основным положением Иустин развивает учение о сущности истинной философии, которое заключается в следующем. Она есть наука о сущем и познание истинного; ей присущая цель – знание божественного: «не о Боге ли всегда говорят философы, и все их рассуждения не имеют ли своим предметом Его единство и промышление? Не есть ли настоящая задача философии – исследовать природу Божества» (Dial., 1)? Философия по истине есть величайшее и драгоценнейшее в очах Божиих стяжание: она одна приводит нас к Богу и делает угодными Ему» (Dial., 2). Она одна доставляет счастье в высшей мере, ибо счастье есть награда этого знания и мудрости (Dial., 3). Даже государства без философии не могут благоденствовать (I Apol., 3).

Поэтому всякий человек должен философствовать и почитать это дело важнейшим и превосходнейшим, а всё прочее ставить на втором и на третьем месте (Dial., 3). Настоящая истинная философия может быть только одна (Dial., 2). Христианство и есть эта единственная, надёжная и полезная философия (Dial., 8). Это – учение, назначенное не для одного народа, но для всех народов, настолько совершенное, что не нуждается ни в каком восполнении и усовершенствовании: в нём открылся Сам Божественный Разум и чрез Божественный Разум полная и всецелая Истина; ибо от Логоса происходит всякое познание человека (II Apol., 8,10). Так как христианство является совершеннейшим выражением существа Логоса, то в известном смысле оно может быть понято, как религия разума. И в действительности в христианстве всё разумно, всё согласно с здравыми положениями философии. Если христиане почитают три Божественных Лица, то это согласно с разумом (I Apol., 13).

Если язычники, которые прежде неразумно почитали Бога, в разных изображениях, а теперь перестали внимать демонам и последовали Христу, то они последовали только призыву разума (I Apol., 14). Учение о Воскресении мертвых, о Божественном достоинстве Иисуса Христа всецело согласно с человеческим разумом (I Apol., 1821). Если христиане утверждают, что Бог всё создал и устроил, то не выражают ли они воззрений Платона? Когда они учат, что мир сгорит, то не согласны ли они с стоиками? Если они веруют, что души нечестивых и после смерти будут наказаны, а души добрых людей, свободные от наказаний, будут жить в блаженстве, то не утверждают ли они того же, что и философы? Если они далее учат, что не должно поклоняться делу рук человеческих, то они говорят то же, что проповедовали комик Менандр и другие утверждавшие, что художник выше произведения (I Apol., 21).

Но учение Христа не только во многом согласно с учением философов: оно выше учения Платона, стоиков, поэтов и историков (II Apol., 13). Учение этих язычников – поскольку оно разумно – потому только разумно, что оно христианское, так как все прекрасные и благородные мысли, которые высказаны были людьми, принадлежат христианству.

Христианство не может считаться новшеством, лишённым той солидной древности, на которую притязает языческая философия: оно также древне, как мир и человечество. Христос от начала руководит историей и судьбами человечества: Он создал людей, человеческий дух образован по Его подобию и проявляет свою деятельность во свете, который сообщает Ему Логос. Христианство – всюду, где сияет благочестие, где процветает любовь к добродетели; святые и мученики за него были и в языческие времена. Поэтому истинная философия древнее, чем все системы так называемых философов. Задолго до этих последних выступали блаженные, праведные и возлюбленные Богом мужи, которые созерцали подлинную истину и сообщали её людям. Это были пророки (Dial., 8).

Явившийся во плоти Логос – Христос – Своим благовестием христианского учения возвёл к совершенству имеющуюся истину. Прежде всего Он поднял богопознание. Бога можно познавать при свете разума, но только несовершенно. Каждому человеку врождено представление о Боге, однако как неопределённая, не имеющая ясной формы идея (II Ароl., 6). Если некоторым людям Бог совершенно неведом, то основание этого заключается не столько в недостаточности познавательных способностей, сколько во влиянии демонов, которые поставили себя на место Бога (II Ароl., 10).

Пример Сократа ясно показывает, как посредством разумного исследования можно достигнуть некоторой степени истинного познания. Но твёрдого ведения и истинного познания философы не достигли (II Ароl., 13). Даже немногие религиозные истины, которые они знали, не были их собственностью: они отчасти постигли сокровенное слово пророков и даже перемешали с собственною ложью (сравн.: I Ароl., 44). Достаточно вспомнить учение Платона о вечных мучениях (I Ароl., 8) и о троичности (I Ароl., 60).

Полное богопознание заключает в себе только Логос – Христос. Если для людей прежде трудно было даже достигнуть Богопознания, то ещё труднее было сообщить его другим (II Ароl., 10). Христу, напротив, легко было достигнуть этого собственною силою (ibid.). Сократ, несмотря на высокое знание истины, никого не мог побудить умереть за его учение; напротив, Христу, Которого отчасти познал и Сократ, «поверили не только философы и учёные, но и ремесленники и вовсе необразованные, презирая и славу и страх и смерть, потому что всё это производить сила неизреченного Отца, а не средства человеческого разума» (ibid.).

Таким способом недостаточность и несовершенство – которые имеют основание в познавательных способностях всего человечества и в соединении с нечестивою деятельностью демонов приводили к погибели – с воплощением Логоса, Сына Божия, приходят к концу. Всякий, кто верует во Христа и принимает Его учение, обладает всецелым познанием истины. Он судит обо всём, руководствуясь знанием и созерцанием разума всего Слова, которое есть Христос (II Ароl., 8). Христианство есть единственно надёжное учение мудрости для всех народов, для людей всякого возраста и состояния.

Как всякая теоретическая философия обладает достоинством по мере ее отношения к христианству, так к нему же возводится и всякая практическая жизненная мудрость с ее нравственными законами. Божественная разумная сила Логоса Христа и для нее является источником. Поэтому если мы удивляемся возвышенности стоического нравственного учения, то не должны забывать, что основанием для нее служит единственно ее соприкосновение с христианством, и если Сократ так энергично вёл борьбу против ложных верований в греческих богов, то должно заметить, что свои силы он почерпал из своего причастия Божественному Логосу (сравн.: II Apol., 8; I Apol., 46).

Ha основании сказанного различие между христианством и другими философскими системами не только в степени, но и принципиальное. В то время как последние сообщают только обрывки знания, представляют источник ведения только для некоторых избранных людей, и выводы их часто недостоверны и противоречивы, христианство, как совершенное отражение Божественного разума, заключает в себе полноту ведения, доступного пониманию всех, и одно только в состоянии привести доказательства в пользу истинности своего учения.

Но самым существенным различием является то, что языческая философия имеет свои корни в разуме, а христианство – в Откровении. Христианство есть единственно истинная философия, но эта единственно истинная философия своим предположением имеет Откровение. Это положение обосновывается таким образом. Истинного познания о Боге и о Божественном не может дать человеческий разум; оно может быть сообщено только посредством особенного откровения Самого Бога. Если философия верит, что свой высочайший предмет, то есть Бога, она может исследовать из себя самой, то она находится в жестоком заблуждении. Всякое истинное знание приобретается посредством теоретического научения или практического опыта или непосредственного восприятия: странное, например, животное, которое обитает в далёких странах, остаётся неизвестным нам, пока сами мы не увидим его или, по крайней мере, не услышим о нём от очевидцев. Подобное должно сказать и относительно наших познаний о Боге: «как философы могут правильно мыслить или говорить о Боге, когда они не имеют познания о Нём, не видели Его и не слышали о Нём (Dial., 3)? Естественные силы разума сами по себе недостаточны для того, чтобы получить непосредственное познание о Боге: ум человеческий не может увидеть Бога, если он не будет наставлен Духом Святым.

Знание о Боге может быть сообщено только Самим Богом или чрез Святого Духа непосредственно человеческой душе или чрез Богопросвещенных мужей, которые открывают Его слова и откровения прочим людям и таким образом вводит их в познание Самого Себя. Поэтому истинное познание о Боге основывается единственно на Божественном Откровении; а так как христианство приносит людям законченное познание о Боге, то поистине оно есть учение откровения. Когда христиане рассматривают свою религию как Богооткровенную, то они верят не пустым басням и не бездоказательным повествованиям, но учению, которое исполнено Духа Святого и изобилует силою и благодатию (Dial., 9).

Так как истинное познание о Боге может быть получено только чрез откровение, то свидетелями и поручителями веры христиан для Иустина служат прежде всего писатели Ветхого Завета, пророки, чрез которых Слово предвозвещало будущее (II Apol., 10).

Пророки – истинные философы; они одни знали и возвестили людям истину, несмотря ни на кого, не боясь, не увлекаясь славою; они говорили только то, что слышали и видели, будучи исполненными Духа Святого (Dial., 7). Слова пророков – слова Божии (I Ароl., 33) или Логоса (ibid., 36) или Святого Духа (ibid., 61). Поэтому совершенно невозможно, чтобы между свидетельствами пророков были какие-нибудь противоречия. На одно возражение Трифона Иустин отвечает, что он никогда не осмелится подумать, что Писания пророков противоречат между собою. «Если же встретится место Писания, кажущееся таким, и представится как бы противоречащим другому, то вполне убеждённый, что никакое место Писания не противоречит другому, я скорее признаю, что сам не понимаю смысла его, и постараюсь убедить то же самое думать и тех, которые допускают противоречия в Писании» (Dial., 65).

Наряду с пророческим словом выступает, как не менее божественное, слово Апостолов: христиане веруют голосу Божию, провещанному Апостолами и предвозвещённому пророками (Dial., 119). Воспоминания (ἀπομνημονεύματα) Апостолов читались в Богослужебных собраниях (I Ароl., 67). Термином ἀπομνημονεύματα Иустин (I Ароl., 66), очевидно, по вниманию к читателям не из христиан, обозначает Евангелия, οἱ γὰρ ἀπόστολον ἐν τοῖς γενομένοις ὑπ’ αὐτῶν ἀπομνημονεύμασιν, ἂ καλεῖται εὐαγγέλια).

Ηο Иустин ясно даёт понять, что в христианском словоупотреблении они назывались просто τὸ εὐαγγέλιον, представляя как бы единое целое (Dial., 10: ἐν τῷ λεγομένῳ εὐαγγελίῳ). Их вдохновенный характер и каноническое достоинство для Иустина было так же бесспорно, как и книг Ветхого Завета, и потому Мф 17:13 он вводить посредством формулы γέγραπται. Авторитет Апостолов нисколько не ниже авторитета пророков: Апостолы есть уже в Ветхом Завете предвозвещённые и Иисусом Христом посланные проповедники впервые Иисусом возвещённого нового Откровения. Этот авторитет их основывается на том, что их слово есть учение Божественного Логоса и воспроизводит изречения Христа в их подлинном виде. На такое свидетельствование они уполномочены Самим вознесшимся Иисусом Христом и получили для этого силу, ниспосланную от вечного Священника Христа (I Ароl., 50; Dial., 42). Они проповедали учение Его и возвестили явление Его (Ароl. 1:40, 49). Их самовидчество и свойственное им понимание учения и дел Христа, сообщая их служению высший авторитет, делает их учителями христианства.

Вопрос о том, какие из Писаний новозаветного канона знал Иустин, составляет предмет многочисленных исследований, в которых он решается различно. Наиболее основательным представляется исследование Th. Zahn’a (Gesch. des neutest. Kanons. Bd. 1, H. 2, Erlangen, 1889, S. 463–585), которое приводит к выводу, что Иустин знал наши канонические Евангелия, Деяния Апостолов, Послания Павла, за исключением Послания к Филимону, Послания Апостола Иакова, I и II Петра и I Иоанна, Апокалипсис. Иустин, несомненно, знал и апокрифическую письменность и, кажется, пользовался первоевангелием Иакова, может быть, Евангелием Фомы и Acta Pilati.

б)   Учение Иустина о Боге

В исследованиях об учении Иустина настойчиво отмечася, что он в своих изречениях о Боге и Его отношении к миру и человеку ясно обнаруживает влияние на него понятий философии Платона, и из несовершенства его понятия о Боге выводят почти все уклонения от христианского учения, какие находят в произведениях Иустина. Иустин энергично утверждает трансцедентность Бога: Он, нерожденный (Dial. 127), неизреченный (Dial., 127), неизменяемый Владыка всего, не оставляет пространства, сущего выше неба (Dial., 60:6); Он не имеет имени (I Apol., 61).

Во всех этих наименованиях возможно и было влияние философии Платона; точно так же, может быть, под ее влиянием он особенно оттеняет и трансцедентность Бога. Но с другой стороны, и противоположность язычеству могла побудить Иустина особенно настаивать на возвышенности Бога и безыменности Его. Также и в диалоге стремление доказать иудеям необходимость признавать наряду с Богом и Христа, могло побудить Его возможно резче выразить трансцедентность Бога, чтобы таким образом получить место для Христа. Поэтому трудно определить, какие влияния были более побудительными.

Однако, если даже в этом пункте признать мысли Платона, то дальнейшие определения понятия о Боге показывают, что Иустин всецело христианизировал их и что, следовательно, в приведённых философских выражениях дано не всё учение его о Боге. Именно он учит о личном Боге. Бог для него не только первооснова бытия, принцип духовных и нравственных сил и законодательная власть, раздающая награды и наказания, но Он есть личность, которая вступает в определённые отношения к людям, заботится о них (I Apol., 28) и именно о каждом в отдельности, а не только о целом мире, как думали философы (Dial., 3). Он слышит молитвы (сравн.: Dial., 7; 105). Уже это одно неопровержимо доказывает Его личное бытие.

К этому необходимо присоединить места, где говорится о домостроительстве спасения в истории: Бог устанавливает жертвы, субботы и так далее не потому, что Он нуждается в них, но чтобы обратить к Себе мысль и чувства иудеев (Dial., 22); по жестокосердию иудеев Он даёт законы (Dial., 45); по Своему милосердию Он оставил некоторым семя для спасения, чтобы не весь род человеческий погиб (Dial., 55).

Бог угрожает иудеям, что Он призовёт другие народы на Его святой горе (Dial., 136); Промышлением Божиим язычники удостоены наследования (Dial., 108,130). Богь медлит с уничтожением мира, потому что ещё некоторые обратятся ко Христу (Dial., 39; I Apol., 28), потому что не исполнилось ещё число праведных и добродетельных, которых Бог предуведал (I Apol., 45).

В учении о Боге, как личном существе, Иустин совершенно свободен от влияния философии Платона. Христианская мысль о Боге, как личном, является у Иустина тем более христианскою, что он понимает Бога, как нравственную личность. Творение мира есть акт благости Божией. Рядом с этим Иустин говорит о Боге, как человеколюбивом (Dial., 23; 107), о Его благости (Dial., 47), праведности (I Apol., 6; 56), милосердии (Dial., 55; 106), сострадании (Dial., 96; 108), милости (Dial., 55; 42) и гневе (Dial., 136). Впрочем, если бы даже доказано было, что в учении о Боге Иустин стоит под влиянием философии Платона, то и в таком случае из этого нельзя было бы делать решительных выводов относительно всей системы учения Иустина, так как, насколько можно судить на основании сохранившихся произведений, Иустин не создавал для себя такой системы, чтобы один пункт учения мог оказывать неотразимое влияние на всё его учение в целом, тем более, что Иустин не делает учения о Боге предметом специального умозрения и не ставит его во главе своего учения. Центральный пункт в его Богословии занимает

в)   Учение о лице Иисуса Христа и совершенном им спасении людей

«Нас обвиняют, – говорит Иустин, – в безумии за то, что мы после неизменного и вечного Бога и Отца всего даём второе место (δευτέραν χώραν) распятому человеку, а не знают заключающейся в этом тайны» (I Apol., 13). И потому в Апологии и в Диалоге Иустин подробно раскрывает учение о Божественном достоинстве и Богосыновстве Иисуса Христа, при этом особенно стремится доказать единосущие Сына с Отцом. «Прежде всех тварей Бог родил из Себя Самого некоторую разумную силу, которая от Духа Святого называется также Славою Господа, то Сыном, то Премудростию, то Ангелом, то Богом, то Господом и Словом» (Dial., 61).

«Слово премудрости есть Бог, рожденный от Отца всего, Слово и Премудрость и Сила и Слава родившего» (сравн.: I Apol., 32). Сын рождён от Отца силою и волею Его, но не чрез отсечение, как будто разделилась сущность Отца, подобно всем прочим вещам, которые делятся и раздробляются и не остаются теми же, какими были прежде разделения (Диал. 128), но так, что Он носит в себе существо Отца и имеет участие в единой, нераздельной Божественной природе. Для уяснения образа рождения Иустин пользуется аналогией происхождения человеческого слова и огня от другого огня: «Произнося какое-либо слово, мы рождаем его, но не чрез отделение, так чтобы уменьшилось слово в нас, когда мы произносим его; подобным образом, мы видим, как от огня происходит другой огонь, но так, что не уменьшается тот, от которого он возжен, а остаётся тем же, тогда как и возженный от него действительно существует и светит без уменьшении того, от которого возжен (Dial., 61). Явившийся на земле Иисус Христос есть воплощенный и вочеловечивыйся Логос, αὐτοῦ τοῦ λογου μορφωθέντος καὶ ἀνθρώπου γενομενου (I Apol., 5:4); в нём Слово сделалось и телом и разумом и душой, καὶ σῶμα καὶ λόγου καὶ Φυχήν (II Apol., 10). Иисус Христос однако родился не как все прочие люди – не от семени человеческого: силою Божиею Он родился от Девы. Сила Божия нашедши на Деву, осенила Её и сделала то, что Она зачала, будучи девою. Но под именем Духа Святого и Силы Вышнего, о которой говорит Ангел Деве Марии (Лк 1:35), Иустин разумеет не Третье, а Второе Лицо: «под именем Духа и Силы должно разуметь не иное что, как Слово, которое есть и перворожденный у Бога (I Ароl., 32–33). Иустин в самых разнообразных выражениях в Диалоге и в первой Апологии раскрывает, обосновывает и защищает учение о чудесном рождении Христа от Девы.

В Диалоге Иустин особенно настойчиво раскрывает учение о домирном бытии Христа и, кажется, он первый употребляет о Нём термин προϋπάρχω. В трактовании этого учения о предсуществовании Христа, под которым он понимает Божественное бытие Христа прежде явления Его на земле в качестве человека, Иустин первый поставил это учение как богословскую проблему.

Самое понятие Иустин нашёл уже существующим в Церкви, но он первый построил доказательства его на основании ветхозаветных Богоявлений, которые он изъяснял в смысле явления Христа. Но предъсуществующий Христос есть Божественный Логос. И эта важнейшая глава Богословия Иустина, то есть, учение о Логосе постоянно привлекает к себе внимание исследователей, которые стремятся выяснить не только смысл его у Иустина, но, главным образом, его происхождение.

Несомненно, что мысли о Логосе были распространены в современном Иустину образованном языческом обществе и у эллинизированных иудеев, принявших учение Филона Александрийского. Но Логос Иустина по своему основному религиозному характеру библейского происхождения; источников этого учения естественнее всего искать в прологе Евангелия от Иоанна. Иустин не первый ввёл его в учение о Христе. Изложенное в Священном Писании Откровение давало ему основной образ домирного Логоса – Христа; христианское предание также давало ему некоторые элементы для его учения о Логосе. Это христианское учение о Христе, Логосе, Сыне Божием Иустин соединил с широко распространённой в его время идеей Логоса, взявши из последней подходящие элементы. Таким образом, у Иустина смешивается религиозное понимание Логоса с философским; но это не даёт права ставить его в исключительную зависимость от греческого или александрийскоиудейского учения. Тем более, что апологеть нигде не делает даже малейшего указания на то, что он первый ввёл учение о Логосе в христианское вероучение.

Из способа изложения им этого учения и образа выражения получается впечатление, что он говорит о предмете, всем известном. Можно только сказать, что до него никто не пытался идею Логоса систематически соединить с церковною верою, никто не пытался в такой мере, как Иустин, установить логософическую идею, никто не делал христианской идеи Логоса столь важным пунктом своего мировоззрения и вместе с тем апологетической защиты христианского учения, по крайней мере, против язычников. Логос для него – причина всего тварного бытия, источник познания истины, посредник между Богом и миром, управитель человечества и его судьбы, его духовный просветитель и нравственный руководитель.

Понятие Логоса в полемике Иустина с язычниками, самым естественным образом вводит для него Христа, как домирного Сына Божия, обосновывает его Божественную природу, оправдывает поклонение Ему, объясняет чудесное рождение Его от Девы и запечатлевает несомненную истинность Его нового учения.

Необходимо, впрочем, оговориться, что, имея важное значение в системе Иустина, понятие Логоса однако не является основным в его Богословии. В Диалоге имя Логоса не упоминается и в Апологиях Иустин исходит не из идеи Логоса, а из веры в Божественное достоинство Иисуса Христа и Мессианский характер Его служения. Логос, Сын Божий, от самого Своего рождения есть Христос. Его воплощение и Его искупительная смерть служат только обнаружением того, что заключалось в Его существе и призвании.

Вера в Иисуса Христа, как Посланника Божия является фундаментом новой христианской веры. Расставаясь с Трифоном и его товарищами, Иустин не может пожелать им ничего высшего, как чтобы они познали, что чрез веру в Иисуса, как Христа Божия, всякий делается счастливым и чтобы и они приняли эту веру (Dial., 142).

Кто не признаёт Его, как Мессию Божия, тот не знает и Божественной воли, и кто ненавидит и презирает Его, тот ненавидит и презирает и пославшего Ero (Dial., 131). Доказательство Мессианского достоинства Иисуса занимает большое место в первой Апологии и в «Диалоге с Трифоном иудеем», особенно в последнем.

Воплотившийся Сын Божий, Божественное Слово, Христос явился новым Законодателем (Dial., 14), Который в Своём вочеловечении принёс совершенное, точное и всем доступное познание Бога и истинной праведности. Чрез Него совершенным образом сделался известным всему человечеству новый закон с вечными и для всех имеющими значение установлениями (Dial., 13; сравн.: Dial., 67).

Как Учитель и новый Законодатель, Он есть и Искупитель. Он открыл духовное существо Бога и истинный способ почитания Его, подаёт возможность обращения и прощение в Крещении содеянных грехов и безгрешно живущих вознаграждает в непреходящем бытии у Бога (I Apol. 13,19). «Чрез Него Бог поражает змия и уподобившихся ему ангелов и человеков, и освобождает от смерти тех, которые раскаиваются в своих грехах и веруют в Heгo» (Dial., 106). Иустин говорит, что мы очищаемся «верою чрез кровь Христа, для того именно и умершего» (Dial., 13; сравн.: αἶμα σωτήριον, Dial., 24).

В сохранённом у Иринея (Adv. haer. 4:6,2) отрывке из сочинения против Маркиона Иустин говорит, что от единого Бога, Который и сотворил сей мир и создал нас и всё содержит и управляет, пришёл к нам Единородный Сын (Его), восстановляя в Себе Своё создание (suum plasma in semetipsum recapitulans), и что это именно даёт твёрдое основание христианской вере.

Таким образом, Иустину не чужда была мысль о восстановлении чрез Христа разрушенного грехом Богообщения. Этот отрывок даёт возможность заключить, что в неапологетических произведениях Иустин вместо доказательства разумности и нравственной возвышенности христианства особенно выдвигал искупительные факты жизни Христа – только мы не знаем, в какой мере он делал это и насколько зависит от него Ириней в учении о спасении. Если для Иустина существенным даром Искупления, наряду с познанием единства и духовной сущности Бога является вечное бытие у Бога, то христианин уже и здесь своё обладание спасением обнаруживает в препобеждении демонов.

О Третьем Лице Пресвятой Троицы Иустин не излагает подробного учения, однако он ясно говорит, что христиане на третьем месте почитают пророческого Духа – Духа, Который говорил чрез пророков, πνεῦμά τε προφητικὸν ἐν τρίτῃ τάξει (I Αροl., 13); также он говорит ο Крещении во имя Бога и Владыки всего и Спасителя нашего Иисуса Христа и Духа Святого (I Ароl., 60), и о молитвах хвалы и славы Отцу именем Сына и Духа Святого (I Ароl., 65).

г) Учение святого Иустина о демонах

В произведениях Иустина много места отведено учению о злых демонах (δαίμονες φαῦλοι). По мнению Иустина, Бог, сотворивший мир, вверил попечение о людях и о поднебесных созданным для этого ангелам (II Ароl., 5) и дал им, как и людям, свободную волю (II Ароl., 7; Dial., 88). Многие из этих ангелов, и во главе их змий или сатана или диавол (I Ароl., 28), злоупотребили своею свободою, преступили установленный Богом порядок, унизились до общения с женщинами и родили сынов, так называемых демонов, обольстили людей к отпадению от Бога и посеяли между людьми убийства, войны, любодеяния, распутства и всякого рода зло (II Ароl., 5).

Следовательно, демоны были сыны падших ангелов, но часто в имени демонов Иустин обнимает и отцов и сыновей вместе. Они явились виновниками языческого идолослужения. «Не рассуждая разумом об их действиях, будучи объяты страхом, и не зная, что это были злые демоны, люди называли их богами и давали им такое имя, какое кто из демонов сам себе избрал» (I Ароl., 5; II Ароl., 5). Они суть действительные виновники преследования христиан. Как некогда они привели к осуждению на смерть Сократа, так и теперь они ненавидят, клевещут и враждуют против христиан (I Ароl., 5; II Apol., 1; 5; 6).

д) Эсхатологическое учение святого Иустина

Соделавшись человеком, Сын Божий претерпел страдание и бесчестие, но в конце времён Он опять придёт в силе и славе, окружённый Ангелами (I Ароl., 50). В диалоге Иустин подробно говорит о Славном Втором Пришествии Христа, обосновывая его ветхозаветными пророчествами. Цель Второго Пришествия Христа – воскрешение мёртвых, Суд и завершение всего. В то время как в одних местах Иустин говорит о воскрешении мёртвых вообще (I Ароl., 52; Dial., 117), в других местах он делает различие между воскрешением праведных, которое последует в начале Тысячелетнего Царства Христова на земле, и общим воскресением в конце этого периода. Впрочем, Иустин сам указывает, что многие из христиан с чистым и благочестивым настроением не признают хилиастических чаяний (Dial., 80). Но сам он, и другие «здравомыслящие во всём христиане» находили у пророков основания для верования, что будет и воскресение тела и тысячелетие в Иерусалиме, который устроится, украсится и возвеличится, и верные во всяком покое и радости будут владычествовать со Христом тысячу лет (Dial., 80–81).

По окончании этого периода будет всеобщее воскресение, и Бог совершит чрез Христа Суд над всеми людьми. И каждый по заслугам (κατ’ ἀξίαν τῶν πράξεων, (I Apol., 12; 44) получит или вечное блаженство или вечное наказание. Души грешников будут преданы вечному мучению, а не в течение только тысячи лет, как учил Платон (I Ароl., 8).

е) Сведения о совершении таинства крещения и евхаристии

В церковноисторическом и догматическом отношении особенно важное значение имеют заключительные главы первой Апологии, в которых содержатся драгоценные сведения о совершении таинства крещения и Евхаристии; они составляют locus classicus во всех спорах относительно первоначальных форм древнецерковного культа. О совершении таинства Крещения Иустин повествует следующее: «кто убедится и поверить, что это учение и слова наши истинны, и обещается, что может жить сообразно с ним, тех учат, чтобы они с молитвою и постом просили у Бога отпущения прежних грехов, и мы молимся и постимся с ними. Потом мы приводим их туда, где есть вода, и они возрождаются таким же образом, как сами мы возродились, то есть они омываются тогда водою во имя Бога Отца и Владыки всего, и Спасителя нашего Иисуса Христа и Духа Святого... И мы получили от Апостолов следующее основание для такого действия.

Так как мы не знаем первого своего рождения и по необходимости родились из влажного семени чрез взаимное сочетание родителей и выросли в худых нравах и дурном образе жизни, то, чтобы нам не оставаться чадами необходимости и неведения, но быть чадами свободы и знания и получить нам отпущение прежних грехов, в воде на хотящего возродиться и раскаявшегося в грехах призывается имя Отца всего и Владыки Бога; это одно имя произносит тот, кто ведёт приемлющего омовение в купели... А омовение это называется просвещением, потому что просвещаются умом те, которые познают это. И при имени Иисуса Христа, распятого при Понтии Пилате и при имени Духа Святого, который чрез пророков предвозвестил всё относящееся к Иисусу, омывается просвещаемый» (I Ароl., 61).

Но особенно замечательно по своей ясности сообщение о совершении таинства Евхаристии и о воскресном Богослужении. Иустин пишет: «после того, как омоется, таким образом, уверовавший и давший своё согласие, мы ведём его к так называемым братьям в общее собрание для того, чтобы со всем усердием совершить общие молитвы как о себе, так и о просвещённом и о всех других повсюду находящихся, дабы удостоиться нам, познавши истину, явиться и по делам добрыми гражданами и исполнителями заповедей для получения вечного спасения. По окончании молитв мы приветствуем друг друга лобзанием. Потом к предстоятелю братий приносятся хлеб и чаша воды и вина: он, взявши это, воссылает именем Сына и Духа Святого хвалу и славу Отцу всего и подробно совершает благодарение за то, что Он удостоил нас этого. После того, как он совершит молитвы и благодарение, весь присутствующий народ отвечает: аминь. Аминь – еврейское слово – значит «да будет». После благодарения предстоятеля и возглашения всего народа, так называемые у нас диаконы дают каждому из присутствующих приобщаться хлеба, над которым совершено благодарение, и вина и воды, и относят к тем, которые отсутствуют.

Пища эта называется у нас Евхаристией и никому другому не дозволяется участвовать в ней, как только тому, кто верует в истину учения нашего и омылся омовением в оставление грехов и в возрождение и живёт так, как предал Христос. Ибо мы принимаем это не как обыкновенный хлеб или обыкновенное питьё; но как Христос, Спаситель наш, Словом Божиим воплотился и имел плоть и кровь для спасения нашего, таким же образом пища эта, над которой совершено благодарение чрез молитву слова Его, и от которой чрез уподобление получает питание наша кровь и плоть, есть – как мы научены – плоть и кровь того воплотившегося Иисуса. Ибо Апостолы в написанных ими воспоминаниях, которые называются Евангелиями, предали, что им так было заповедано: Иисус взял хлеб и благодарил и сказал: “это делайте в Мое воспоминание – это есть тело Мое”; подобным образом Он взял чашу и благодарил и сказал: “это есть кровь Моя”, и им одним сообщил это» (I Apol., 65; 66).

Воскресные Богослужебные собрания, по описанию Иустина, происходили так: «В день Солнца, говорит он, бывает у нас собрание в одно место всех живущих по городам или сёлам, и читаются, сколько позволяет время, воспоминания Апостолов или писания пророков. Потом, когда чтец перестанет, предстоятель посредством слова делает наставление и увещание подражать тем прекрасным вещам. Затем все вообще встаём и воссылаем молитвы. Когда же окончим молитву, тогда, как я выше сказал приносится хлеб, и вино, и вода, и предстоятель также воссылает молитвы и благодарения, сколько он может. Народ выражает своё согласие словом – аминь, и бывает раздаяние каждому и приобщение даров, над которыми совершено благодарение, а к небывшим они посылаются чрез диаконов».

«В день же Солнца, – поясняет Иустин, – мы все вообще делаем собрание потому, что это есть первый день, в который Бог, изменивши мрак и вещество, сотворил мир, и Иисус Христос Спаситель наш, в тот же день воскрес из мёртвых» (I Apol., 67).

Это краткое изложение основных положений учения святого Иустина показывает, что он не только действительный христианин, но и совершенно христианский богослов. Что первый богослов делал ошибки, это вполне понятно, но первый богослов заслуживает нашего всецелого удивления, если мы видим, с какою энергиею духа он касается почти всех богословских проблем и как с неменьшею осторожностью и проницательностью он входит в разрежение их. Его Богословие сохраняет свой вселенский характер тем, что великим, господствующим над всем средоточием его является Христос. Личность Христа есть вопрос христианства всех времён; личностью Христа начинается богословский процесс и в Иустине.

Он со всею решительностию и энергиею утверждает божественную славу Христа против иудеев и язычников. Для него крест есть знамение силы и победы его Господа. Эту жизненную силу он видит в новом творении среди покорённого демонскими силами мира, в расцветающей по всей вселенной Церкви Божией. Он уверенно обнимает своим взором великие пути и дела Божии во все времена, живёт и движется с полнейшей убеждённостью в фактах спасения, среди скорбей и тягостей преследования с непоколебимою надеждою взирает на вечную победу и торжество Христа превознесённого над всеми враждебными силами.

Бог, в Которого он верует и исповедует, есть не «олицетворённая субстанция», но Бог Ветхого и Нового Завета, Бог чудес и Откровения, Бог спасения и благодати. Творение, Искупление и восстановление всего Иустин понимает в истинно христианском и библейском духе. Словом, он – член Церкви и разделяет ее веру.

В своём Богословии он примыкает к вере Церкви и Ей он служит. При всей ревности и усердии – с какими он защищает эту веру как против открытых врагов, так и против тех, которые прикрываются именем христиан, чтобы под его покровом проводить внехристианская и антихристианские воззрения – он, однако, сохраняет большую снисходительность к слабым членам, даже к тем, которые ещё привержены к закону Моисееву, но прониклись верою в домирное Богосыновство Христа.

Что жило в Иустине и что он свидетельствовал словом, то он запечатлел своею смертию. В своих последних словах пред Судом он обнимает всё христианство и всё своё Богословие. Он исповедует Единого Бога, Творца всего, и Сына Божия, Учителя истины и вестника спасения. Он не хочет ничего более, как пострадать за Него, чтобы радостным явиться пред Его Судом.

III. Τатиан

Во время своих странствований и в особенности в Риме, Иустин имел многих слушателей и учеников; из последних известия древности называют по имени только одного – Татиана, но и этот не отразил в себе благородного духа учителя. Сходство между учителем и учеником заключается только в том, что оба они прошли длинный путь искания, пока обрели в христианстве истинную философию, и затем устно и письменно защищали эту философию. Но трудно представить большую противоположность характеров, чем та, которая была между симпатичным и рассудительным философом и пылким и угрюмым аскетом.

Татиан, подобно Тертуллиану, изменил свои убеждения, не изменяя темперамента. Как в том, так и в другом природа слишком сильно давала знать о себе рядом с благодатию. В обоих случаях в известной степени имела значение национальность.

О жизни и деятельности Татиана мы имеем только отрывочные сведения, и те основываются, главным образом, на словах самого Татиана. В конце своей Апологии он так определяет всё течение своей жизни: «последователь варварской (то есть христианской) философии, уроженец ассирийской земли (γεννηθεὶς μὲν ἐν τῇ τῶν Ἀσσυρίων), воспитанный первоначально в эллинских науках, а затем в том учении, которое теперь исповедует» (42). Если Климент Александрийский называет его ὁ Σύρος (Strom. 3:12,81), Епифаний – Σύρος τὸ γένος (Haer. 46:1), Феодорит Кирский – ὁ Σύρος (Haeret, fab. comp. 1:20), то это не только не противоречит указанию Татиана, но подтверждает и разъясняет его: по национальности и языку он был Сириец, рождённый в Ассирии, которую, согласно с обычным у софистов его времени словоупотреблением, не приходится искать непременно за Тигром.

Попытка доказать, что Татиан был по происхождению грек (Adolf Harnack. Texte und Unters. 1,12, S. 199 ff.) не может быть признана убедительной, так как неизвестно, чтобы около того времени родившиеся или проживавшие в Сирии греки назывались сирийцами; ничего не доказывает и греческое имя, которое было употребительным среди сирийцев. При некотором внимании к особенностям апологии Татиана легко убедиться, что она не могла быть написана греком – на это указывает уже интенсивная ненависть против всего греческого, не ограничивающаяся только языческой религией и философией.

Татиан не только представляет себя с энергией – как никто другой прежде него и после него – приверженцем «варварской философии», почитателем иудейских и вместе с тем «варварских писаний» и всех христиан – подданными «варварского законодательства», но с самого начала противопоставляет себя эллинам, как одного из варваров и именно в такой связи, где речь идёт собственно о языке и выражающейся в нём национальности (Orat. 1; 26; 30). Греческий язык, над которым он смеётся не меньше, чем и над греческою философией и мифологией, не может быть его родным языком; и в осмеянии им всего эллинского можно видеть отчасти проявление непреодолимой расовой ненависти.

Некоторые выражения в Апологии могут указывать на происхождение Татиана от знатных и состоятельных родителей, чем для него открывалась возможность сделать военную или политическую карьеру, так он говорит: «не хочу царствовать, не желаю быть богатым, отказываюсь от военачальства, ненавижу любодеяние, не замышляю плавать на корабле ради ненасытной жадности, не вступаю в борьбу для получения венцов – я свободен от безумного честолюбия»... (11).

Если это так, то понятно, что Татиан с ранней юности мог получить широкое эллинское образование, так как знакомство с греческой наукой и культурой тем легче было доступно ему, что сирийская область доходила до Антиохии – блестящего центра греческого образования на Востоке. Но беспокойный и пытливый ум его не нашёл здесь удовлетворения, и он сделал то, что делали многие прежде него и после него: он отправился путешествовать в греко-римские страны, чтобы восполнить свои прежние познания в изучении риторики, философии, истории: «я путешествовал, – говорит он, – по многим странам, сам занимался в качестве софиста вашими (эллинскими) науками, изучал искусство и различные изобретения» (35); он утверждает, что был посвящён в мистерии и исследовал различные виды Богопочтения (29). Наконец, он пришёл в Рим, где оставался долгое время. Как философ и, может быть, как писатель, он пользовался известностью в образованном греко-римском обществе; по крайней мере он смело говорит эллинам: «я отказался от вашей мудрости, хотя весьма славился в ней (1).

Греко-римская мудрость не удовлетворила его, а безнравственность языческого мира прямо отталкивала. По собственным словам Татиана, отвращение к языческим культам привело его к размышлению над религиозной проблемой. Он был в большом затруднении: «я углубился в самого себя и исследовал, каким образом могу найти истину» (29). Такое состояние могло привести его к безотрадному скептицизму, если бы в этот критический момент не явилось спасение оттуда, откуда он, может быть, меньше всего ожидал его: «в то время как ум мой рассматривал всё лучшее, я напал на одни книги варварские, которые древнее эллинских учений, и столь Божественны, что не могут быть сравниваемы с их заблуждениями; и я поверил этим книгам по простоте их речи, безыскусственности писателей, удобопонятности объяснения всего творения, предведению будущего, превосходству нравственных предписаний и, наконец, по учению об едином Властителе над всем. Итак, душа моя, вразумлённая Богом, поняла, что одни книги влекут за собой осуждение, а другие разрушают рабство, находящееся в мире, освобождают нас от многих начальников и бесчисленных тиранов (разумеются языческие боги-демоны) и дают нам то, чего – не скажу, чтобы не получили прежде, но что получивши не сохранили по заблуждению. Будучи просвещён познанием их, я решил отвергнуть языческие заблуждения, как детские бредни» (29–30). Это были книги Ветхого Завета.

Живой ум Татиана сразу же постиг громадную разницу между этой литературой и той, с которой он раньше был знаком. Его критическая мысль была восхищена их простотой и естественной правдивостью и пленена их глубоким содержанием. Он изучил их и обратился к христианству. С этого времени Писание сделалось его главным руководителем; на основании его он пытался впоследствии доказать и свои заблуждения. Это сообщение Татиана о своём обращении не исключает того естественного предположения, что с христианами и отчасти с христианским учением он был знаком и раньше, и что их высоконравственная жизнь, их целомудрие и мужество пред лицом смерти исполняли его уважением и изумлением пред новой религией (сравн.: Orat., 3233).

Татиан не говорит ничего о каком-нибудь христианском миссионере, который помог ему выйти на истинный путь, как будто он сам пришёл к познанию суетности греко-римской культуры и языческой религии. «Я не стараюсь, – говорит он, – подтверждать свои мысли чужими мнениями, но излагаю то, что сам видел и узнал» (35). Но такая помощь несомненно была, только мы не знаем, в какой мере и в какой момент внутренней борьбы Татиана она была подана ему. Ириней называет его слушателем Иустина (Adv. haer., 1,28,1), а Евсевий – учеником (μαθητής, Hist, eccl., 4:29,1; сравн.: Epiphan., Haer. 46,1). Речь может быть только о научении в христианстве. Сам Татиан в своей Апологии свидетельствует о своём высоком уважении к Иустину, когда называет его достойным величайшего удивления (ὁ θαυμασιώτατος Ἰουστῖνος, 18). Так как Иустин имел школу в Риме, то можно думать, что и обращение Татиана в христианство последовало в Риме.

Разрыв с язычеством был полный и окончательный: «я распростился и с римским высокомерием и с холодным афинским красноречием, с различными учениями и принял нашу варварскую философию» (35). Воспоминания об язычестве и языческой культуре исполнены горечи и отвращения: оно сделалось для него олицетворением противоречий, лжи и безнравственности.

Что касается хронологических данных относительно времени рождения и обращения Татиана, то они не могут быть установлены с точностью. В гл. 19 Татиан пишет: «Крескент  – презритель смерти – так боялся её, что старался причинить смерть, как зло, Иустину, а также и мне, за то, что он, проповедуя истину, обличал философов в сластолюбии и лжи». Сопоставление этих слов со второй Апологией Иустина (3) показывает, что во время прений Иустина с Крескентом Татиан стоял в близких отношениях к Иустину и принимал, вероятно, деятельное участие в этих спорах, почему Крескент своё озлобление и козни против Иустина распространял и на Татиана.

Но хронология жизни самого Иустина не может быть установлена с точностью, не допускающею колебаний. Если взять весь период, в какой по различным мнениям могла быть написана вторая Апология Иустина, то обращение Татиана с Иустином должно падать приблизительно на время от 152–165 года, но точнее – около 153–154 года.

Когда Татиан прибыл в Рим, он был в полной силе своего таланта и имел, по всей вероятности, не менее тридцати лет. Отсюда можно предполагать, что он родился приблизительно около 120–130 года, при чём больше оснований приближать время рождения к 120 году; следовательно, он был моложе Иустина лет на 10–15 – это вполне согласуется с их взаимными отношениями учителя и ученика. В Риме, как сказано, Татиан оставался довольно продолжительное время.

Это было время, когда христианские философы конкурировали с греческими софистами, и Татиан, подобно Иустину, открыл собственную христианскую школу в Риме (διδασκαλεῖον); но нельзя определить, было ли это при жизни Иустина или только после его смерти. Более вероятно, что при жизни Иустина он был его сотрудником, «находился вместе с ним», как говорит Ириней (Adv. haer., 1:28,1). Учеником его в Риме был малоазиец Родон, противогностический писатель (Eus. Hist, eccl., 5:13; 1:8); это было, очевидно, после мученической кончины Иустина, так как иначе трудно понять, почему он не был учеником самого Иустина, учителя Татиана.

Татиан не остался до конца жизни верным учению Православной Церкви. Говоря об энкратитах, Ириней пишет: «они отрицают также спасение первозданного человека; это мнение, впрочем, было изобретено у них недавно. Первый ввёл эту хулу Татиан, который, быв слушателем Иустина, пока находился вместе с ним, ничего такого не высказывал, но после его мучёничества отпал от Церкви, и возбуждённый мыслью быть учителем, как превосходнейший пред другими, составил свой собственный образ учения. Он баснословил, подобно валентинианам, о каких-то невидимых эонах, подобно Маркиону и Сатурнину объявлял брак растлением и блудом, и сам от себя отрицал спасение Адама» (Adv. haer., 1, 28, 1). Евсевий (Eus. Hist, eccl., 4:28–29) и Епифаний (Haer., 46–47) называют его основателем секты энкратитов и повторяют отчасти свидетельство о нём Иринея.

Замечательно, сам Ириней (Adv. haer., 3:23, 8) не характеризует его ни как главу секты, ни как приверженца другой какой-нибудь сектантской партии. Относительно аскетической стороны его учения он сопоставляет его с Сатурнином и Маркионом, а также с энкратитами, относительно учения об эонах – с Валентином и вообще называет его смесью всех еретиков (connexio omnium haereticorum).

Единственным учением, в котором он был оригинальным и имел последователей, по словам Иринея, было отрицание спасения Адама. «Ложно говорят все, – пишет Ириней, – которые отрицают спасение Адама, сами себя устраняя навсегда от жизни, потому что не веруют, что погибшая овца обретена. Если она не обретена, то весь род человеческий пребывает ещё в состоянии погибели. Поэтому тот лжец, кто первый ввёл эту мысль или скорее это невежество и слепоту – Татиан, сделавшийся смесью всех еретиков, как я показал, а это он сам от себя измыслил, чтобы вводя нечто новое против других и говоря вздор, приобрести себе слушателей, лишённых веры, желая почитаться учителем». Далее Ириней говорит о последователях Татиана, которые спорят об Адаме, как будто они много выиграют от того, если Адам не спасётся (Adv. haer., 3:23, 8). Прежде существовавшие энкратиты приняли это учение Татиана, но именно только это, а не всю вообще его эклектическую систему.

С другой стороны, и Татиан с этими энкратитами так же мало может быть поставлен во внешнюю историческую связь, как и с валентинианами. Климент Александрийский ясно отличает его от тех еретиков, с которыми он сопоставляет его (Strom., 3:79–90; 1, 101) и, по-видимому, ничего не знает о собственной партии Татиана. Ориген (De orat., 24) говорит о нём так, как будто некоторые из его превратных толкований Священного Писания и учений, которые он распространял как писатель, были усвоены некоторыми лицами и именно такими, которые оставались в Церкви и которых Ориген мог близко знать.

Как неправомыслящий, но совершенно изолированный от всяких других еретических партий и без всякого намёка на существование происходящей от него секты, он упоминается у Ипполита (Refult., 8:16; 10:18) и псевдо-Тертуллиана (Haer., 20). Евсевий первый делает его (ἀρχηγὸς τῶν ἐγκρατιτῶν) (Hist, eccl., 4:28–29), но с достойною внимания прибавкою: λόγος ἔχει. Но если иметь в виду, что и сирийское предание ничего не знает о Татиане, как об основателе еретического общества и сохранило воспоминание о нём только как об ученике Иустина и авторе составленного им свода четырёх Евангелий, то ересеологические конструкции относительно него, начинающиеся с Евсевия, необходимо признать лишёнными исторического содержания.

С другой стороны, несомненно, что он «отпал от Церкви» (ἀποστὰς τῆς ἐκκλησιας), как свидетельствует Ириней (Adv. haer., 1:28,1); разрыв был формальный и полный – иного толкования слова Иринея не допускают. Но в настоящее время мы лишены возможности определить, в чём собственно лежал корень заблуждения Татиана. Ириней свидетельствует, что этот разрыв с Церковию произошёл только после мученической кончины Иустина, так как, находясь вместе с ними, Татиан «не высказывал ничего такого», то есть еретического.

Конечно, отпадение подготовлялось постепенно, и если допустить, что начало внутреннего брожения падает только на время после мученичества Иустина (около 165-го года), тогда нет основания сомневаться в относительной точности свидетельства Евсевия, что расцвет деятельности Татиана в качестве еретика относится к 12-му году царствования Марка Аврелия (Chron ad. an. Abrah. 2188; y Иеронима точнее: Tatianus haereticus agnoscitur), то есть к 171–172-му годам.

Епифаний (Haer. 1:3,46) полагает этот факт в 12-м году царствования Антонина Пия (τὸ δὲ αὐτοῦ διδασκαλεῖον προεστήσατο ἀπ’ ἀρχῆς μὲν ἐν τῇ Μέσῃ τῶν ποταμῶν ὡς περὶ τὸ δωδὲκατον ἔτος Ἀντωνίνου τοῦ Εὐσεβοῦς Καίσαρος ἐπικληθέντος). Упоминание об Антонине, конечно, ошибочно, но в виду свидетельства Хроники позволительно думать, что цифра для обозначения года указана точно, если исправить ошибку относительно царствования и отнести в действительности к Марку Аврелию. Епифаний, поместивший смерть Иустина при Адриане, допустил и вторую· ошибку такого же рода.

Епифаний обозначает собственно время основания Татианом еретической школы (διδασκαλεῖον) в Месопотамии.

Где произошло отпадение Татиана от Церкви – в Риме или уже на Востоке, куда он удалился потом – мы не знаем. Большею частию полагают, что это случилось в Риме, и этим объясняют, почему он оставил столицу Империи; но можно думать, что его вынудило к удалению из Рима подозрительное отношение к нему и он ушёл, не доводя своих разногласий с представителями Римской Церкви до формального столкновения.

Местом последующей деятельности Татиана, по свидетельству Епифания, был Восток – Месопотамия, вероятно, Эдесса. Видимо, он удалился на Родину, где надеялся найти более благоприятные для себя условия. Здесь он основал школу, которая потом нашла приверженцев в сирийской Антиохии, даже в Киликии и особенно в Писидии. Дальнейшая судьба его неизвестна. Можно думать, что на Востоке же он и окончил свою жизнь, но неизвестно, когда и где.

ΙΙΙ.1. Литературная деятельность Татиана. Oratio ad graecos (Λόγος πρὸς Ἕλληνας)

Евсевий говорит, что «Татиан оставил значительное чиcло сочинений, но из них особенно и многими приводится его сочинение против эллинов, в котором он, упомянув о временах древних, доказывает, что Моисей и еврейские пророки древнее всех знаменитых мужей эллинских. Это сочинение, кажется, лучше и полезнее всех его сочинений» (Hist, eccl., 4:29,7).

Это последнее произведение Татиана, восхваляемое Евсевием, и является собственно единственным источником для суждения о литературной деятельности Татиана. Сохранением этого произведения мы обязаны известному кодексу Арефы 914-го года (Cod. Paris. 451); но листы этого сборника произведений апологетов, заключающие Апологию Татиана, в ХII–ХIV веке были вырваны, и в настоящее время Oratio ad Graecos известно из трёх списков этого кодеса XI и XII века: Codex Marcianus, Codex Mutinensis и Codex Parisinus 174.

Текст во многих местах испорчен, и этим значительно усиливается темнота речи и без того неясной. Произведение состоит из 42-х глав и начинается ex abrupto энергичным обращением к язычникам: «Не будьте, эллины, враждебно расположены к варварам и не питайте ненависти к их учениям» (1). Под «варварами» Татиан разумеет христиан; христианское нравственное учение он называет «варварским законодательством» (12), библейские писания называет «варварскими писаниями» (29), христианство вообще называет «варварсисою мудростью» и «варварскою философией» (главы 31, 35 и другие). Вступление (1–3) имеет в виду рассеять предубеждения греков против христианства, и показать убожество языческих философов и несамостоятельность греческой культуры.

Греки не имеют никакого основания хвалиться славным наследием наук и искусств; напротив, они должны быть скромными, так как прекраснейшее и наилучшее, что они имеют, письменность и математику, поэзию и пение, пластику и музыку, они заимствовали от варваров и часто постыдно злоупотребляли: «красноречие вы употребляете на неправду и клевету, за деньги продаёте свободу вашего слова и часто, что ныне признаёте справедливым, то в другое время представляете злом; поэзия служит у вас к тому, чтобы изображать битвы, любовные похождения богов и растленность души» (1). Философы – тщеславные люди. Диоген хвастался воздержанием и умер от неумеренности в еде; Платон был продан Дионисием Сиракузским за обжорство; Аристотель неразумно ставил пределы Божественному Провидению и полагал счастье человека в красоте, богатстве, телесном здоровьи и знатности происхождения, показал себя плохим педагогом, льстя юному Александру.

Указав отрицательные черты в учении и жизни Гераклита, Зенона, Эмпедокла, Ферекида, Пифагора, Платона, Кратеса, Татиан делает такой вывод: «Посему не должны привлекать вас торжественные собрания философов, которые вовсе не философы, которые противоречат сами себе и болтают, что каждому придёт на ум. Много у них распрей; один другого ненавидит, спорят между собою во мнениях, и по своему тщеславию избирают себе высшие места» (2–3).

В дальнейшей речи Татиан стремится показать ничтожество язычества и превосходство христианского учения, как единственно разумного и засвидетельствованного несомненною древностью. В первой части Татиан даёт краткий очерк христианского учения, говорит об отношении Бога и Логоса, о воскресении, творении, об ангелах, с резкой критикой языческого учения о Боге (4–21).

В следующем отделе (22–30) автор подвергает критике нравственное состояние языческого мира и вместе с тем опровергает несправедливьм нападки на христианство. Эллины не имеют никаких оснований возбуждать против христиан государственные власти и ненавидеть их как самых преступных людей. Они исполняют все гражданские повинности самым добросовестным образом, уплачивают кесарю подати и оказывают повиновение, пока он не притязает на почитание, какое приличествует одному Богу. «Если мне велят отречься от Бога, в этом только не послушаюсь и скорее умру, чем покажу себя лжецом и неблагодарным» (4).

Вслед за этим Татиан переходит к изложению христианского учения о Боге и мире, о грехопадении и Искуплении, и одновременно с этим подвергает критической оценке соответствующие заблуждения эллинов и особенно осмеивает языческих богов, «которые смотрят на единоборцев и каждый покровительствует своему, женятся, растлевают отроков, совершают любодеяния, смеются, сердятся, убегают, получают раны» (8). «Послушайте меня, эллины, и не объясняйте иносказательно ни басен, ни богов ваших; допустивши это, вы уничтожите своих богов. Ваши боги или нечестивы, если они таковы, какими представляете их, или, если обратить их в естественные явления (посредством аллегорического истолкования), они уже не то, что вы говорите» (21). Изложив основные черты христианского нравоучения, он беспощадным образом выставляет пустоту и нравственную испорченность язычества (22–28).

«Я отверг ваши законоположения, – говорит Татиан. – Должен быть один и общий для всех образ жизни; а теперь, сколько городов, столько законодательств, так что одни почитают гнусным то, что, по мнению других, прекрасно. Так, эллины признают незаконным брачное сожительство с матерью, а у Персидских магов это почитается прекрасным установлением; педерастия осуждается Варварами, но она пользуется особым преимуществом у римлян, которые стараются собирать стада мальчиков наподобие коней пасущихся» (28). Эту часть Татиан заканчивает увещанием не порицать лучших себя и, если кто называется Варваром, не находить в этом повода к презрению (30). Третья часть (31–41) представляет доказательства, что христианская философия древнее эллинских учений. «Пределами у нас будут, – говорит Татиан, – Моисей и Гомер, потому что они оба жили в древнейшие времена; последний древнее всех поэтов и историков, а первый – родоначальник всей мудрости у варваров. Итак, возьмём их для сравнения, и мы найдём, что наше учение древнее не только образованности эллинов, но и самого изобретения письмён» (31). Если Гомер, певец Троянской войны, обозначает начало греческой культуры, то Моисей жил не менее, как за 400 лет до Троянской войны. Если же греки хотят указать на время до Гомера, то Моисей жил ранее и древних героев и древнейших писателей. А так как он «древнее по времени, то ему должно верить более, нежели эллинам, которые, не признавая того, заимствовали у него учение; ибо многие из их софистов, по своему любопытству познакомившись с писаниями Моисея и подобных ему философов, старались переделать их учение, во-первых, для того, чтобы думали, что они говорят что-нибудь своё, во-вторых для того, чтобы то, чего они не понимали, прикрыть вымышленной словесной оболочкой, придавая истине вид басни» (40).

Эти хронологические вычисления высоко ценились Климентом Александрийским (Strom., 1:21), Ориген называл их высокоучёными (Contra Ceis., 1:16), а Евсевий делает выписки из них (гл. 31 в Praep. evang. 10:11, 15; гл. 3642 в Praep. evang. 10:11, 636).

Рука об руку с положительными доказательствами и здесь, как и в первых двух частях идёт полемика против язычества, которая как бы невольно возвращает автора к мысли о нравственной чистоте христиан и безупречности строя их жизни и взаимных отношений. «У нас нет, – говорит он, – пустого стремления к славе, ни разногласия во мнениях. Мы отделились от общепринятого и земного учения, мы повинуемся заповедям Божиим, следуем закону Отца нетления и отвергли мнения человеческие; не одни богатые у нас философствуют, но и бедные даром пользуются учением; ибо всё, что исходит от Бога так высоко, что нельзя заплатить за него дарами мирскими. Мы допускаем всех, кто хочет слушать, будет ли он старик или юноша, и всякому вообще возрасту у нас воздаётся честь; впрочем, распутство от нас далеко. И мы не лжём, говоря это. Прекрасно было бы, если бы преклонилось ваше упорство в неверии; но если и не будет этого, всё-таки наша вера останется твёрдою, опираясь на Божием свидетельстве (32). В заключение Татиан говорит: «я, наконец, узнал Бога и Его творение и готов предстать пред вами для исследования учения и не изменю своим убеждениям относительно Бога» (42).

Произведение Татиана Oratio ad Graecos, вследствие отсутствия точных данных относительно жизни и деятельности автора, вызывает много вопросов, для разрешения которых мы не располагаем достаточным материалом. Прежде всего ставится вопрос о том, не была ли Апология Татиана в собственном смысле речью, обращённою к языческому обществу. В последнее время настойчиво выдвинуто с соответственным обоснованием мнение, что Oratio была действительная речь, произнесённая Татианом в 172–173-м году в Эдессе или Антиохии при открытии им школы на Востоке после удаления из Рима (R.C. Kukula. Tatians sogenannte Apologie. Leipzig, 1900).

Татиан был софистом прежде, чем сделаться христианином – об этом он сам говорит (35: σοφιστεύσας τὰ ὑμέτερα). Софистика II века характеризуется прежде всего тем, что софисты были больше ораторами, чем писателями. Некоторые из них не довольствовались мимолётным успехом красноречия, тщательно обрабатывали свои произведения для опубликования, но тем не менее составляли их собственно для публичного чтения, что и сказывалось на каждой странице их труда. Поэтому а priori представляется довольно вероятным, что такой софист, как Татиан, мог сохранить привычку пропагандировать свои идеи больше словом, чем посредством письменной композиции.

Новейший защитник рассматриваемого взгляда на Апологию Татиана – R.C.Kukula тщательно собрал тексты произведения, в которых автор непосредственно обращается к эллинам и которые, по его мнению, обязывают признать, что Татиан произносил его, прямо обращаясь к своим слушателям, с которыми он вёл беседу (Tatians sogenannte Apologie, S. 3 ff.).

Что влияние школ христианских философов распространялось и вне христианского общества, об этом свидетельствует деятельность школы Иустина в Риме. Хотя школа Иустина предназначена была преимущественно для христиан, однако, она, естественно, была открыта и для тех, кто, будучи мучимы таким же беспокойством, которое привело Иустина к христианству, приходили посмотреть, не найдут ли здесь того, чего напрасно всюду искали (сравните ответ Иустина Рустику на вопрос, где собираются его ученики). Можно представить, что и Татиан на Востоке группировал вокруг себя слушателей, главное ядро которых составляли христиане; нельзя сомневаться и в том, что первоначальная группа могла увеличиваться посредством новых приобретений среди язычников. Но можно ли допустить, чтобы Татиан в начале своей учительской деятельности созвал языческую публику в торжественное собрание, подобное тем, какие он некогда собирал будучи ещё софистом? В эпоху Антонинов, когда к христианству относились с большим недоверием и направляли против него довольно суровое законодательство, это кажется весьма сомнительным. Произносить же такую речь, как Апология Татиана, пред христианской аудиторией, при открытии христианской школы, хотя бы и с миссионерским характером, не было никаких оснований.

Что касается выражений Апологии, будто бы доказывающих, что она действительно произнесена была пред теми, кого должна была обличать, то и этого рода доказательство не может быть признано убедительным, так как не устранена возможность, что они были простыми ораторскими формулами. Эти формулы не представляли собою ничего необычайного в то время, когда всякое литературное произведение испытывало на себе влияние софистики и риторики, когда писанное слово почти не отличалось по тону от настоящей речи; тем менее они могут казаться удивительными в апологетическом произведении.

С другой стороны нельзя не заметить, что некоторые места Oratiо довольно ясно указывают на то, что сам Татиан не смотрел на своё произведение, как на речь. Он говорит, что хочет изложить письменно (τούτων καὶ τὴν ἀναγραφὴν συντάσσειν βούλομαι) то, ο чём сам узнал (35), и далее: «я начал было писать (γράφειν μὲν ἀρξάμενος), каким образом она (варварская философия) древнее ваших учреждений» (35). На это же может указывать и выражение в конце Апологии: «вот что, эллины, я изложил для вас (ταῦτα ὑμῖν, ὦ ἄνδρες Ἕλληνες ... συνέταξα).

Наконец, необходимо указать и на то, что Иустин несомненно писал свои Апологии, а не произносил их лично в присутствии Императоров, и однако личные обращения к ним рассеяны по всем главам обеих Апологий.

Возможно ещё одно предположение, именно что Татиан, путешествуя из Рима на Восток, был в собственной Греции и, как в то время, когда он был софистом, переходя из города в город, произносил одну и ту же речь, наперёд, тщательно приготовленную; этим можно было бы объяснить употребляемое автором обращение (ἄνδρες Ἕλληνες).

Но весьма трудно допустить, чтобы софист – христианин мог в эпоху Антонинов совершать такое путешествие. Поэтому остаётся непоколебленным прежнее, принятое в науке, мнение, что Апология Татиана по первоначальному назначению была письменным произведением, обращённым к греческому обществу в защиту христианской веры.

III.2.    Место и время написания апологии Татиана

Где пребывал Татиан, когда им составлена была Апология? На этот вопрос трудно ответить даже приблизительно; во всяком случае можно считать доказанным, что в это́ время он жил не в Риме. Об этом можно заключать из слов самого Татиана. Он пишет (35): «то, что мною изложено, я узнал не от других: я путешёствовал по многим странам, сам занимался в качестве софиста вашими науками, изучал искусства и различные изобретения, а в последнёе время проживал в городе римлян и сам видел различные статуи, вами перенесённые к ним» (ἔσχατον δὲ τῇ Ρωμαίων ἐνδιατρίψας πόλει, καὶ τὰς ἀφ’ ὑμῶν ὡς αὐτοὺς ἀνακομισθείσας ἀνδριάντων ποικιλίας καταμαθών). При аористе ένδιατρίψας указывает, как и другие предшествующие глаголы, поставленные в причастной форме, на событие из прошлой жизни его, термин ἔσχατον можно понимать только в том смысле, что Рим он оставил совсем недавно или, по крайней мере, что в этом промежутке он нигде на долго не останавливался; на то же указывает и прич. καταμαθών и способ противоположения эллинов ἀφ’ ὑμῶν и Римлян ὡς αὐτοὺς.

Говоря о Крескенте, Татиан пишет (с. 19), что он «свил себе гнездо в великом городе» (ὁ ἐννεοττεύσας τῆ μεγάλῇ πόλει) – и здесь он говорит о Риме так, как может говорить находящийся вне его. Кроме того, Oratio не заключает в себе никаких данных, которые указывали бы на происхождение его в Риме.

Можно думать, что в это время он не был ещё и на родине: он особенно подчёркивает, что он родился в Ассирии, и противополагает варваров и Греков в таком тоне, который понятен только в эллинской стране.

Вопрос о времени, когда написана была апология Татиана, также не нашёл ещё определённого решения. Большинство исследователей согласны в том, что Oratio от начала до конца носит отпечаток желания автора оправдать свой переход в христианство пред теми, которые уважали его, как философа и писателя, и являются как бы отречением прежнего языческого писателя от греко-римской культуры, что оно должно быть рассматриваемо, как первое произведение из христианского периода жизни автора, и что оно весьма вероятно обнародовано было скоро после обращения Татиана в христианство.

Конечно, этим мало сказано для определения времени происхождения Апологии, так как и время обращения Татиана в христианство тоже не установлено.

Предполагают (A.Harnack. Gesch. der altchrist. Litteratur. Teil 2. Bd. 1. Leipzig, 1897. S. 289), что Татиан в виду направленных против Иустина и против него самого козней Крескента, удалился из Рима и во время довольно краткого отсутствия составил Oratio, потом возвратился в Рим, где и оставался до того времени, когда порвал связь с Православною Церковию и основал на Востоке своё διδασκαλεῖον.

Это сложное искусственное объяснение раннего происхождения Апологии вне Рима не имеет за себя положительно никаких данных в древних известиях о Татиане. Другие (Fr.X. Funk, Kirchengesch. Abhandl. und Unters. Bd.II, S. 142 ff.; O.Bardenhewer. Gesch. der altkirchlich. Litteratur. Bd. 1, Freiburg im Br., 1902. S. 251), доказывают, что смерть Иустина должна быть terminus a quo для датирования Апологии. Terminus ad quem определяется таким образом. Так как Татиан был учеником Иустина, то ещё при жизни Иустина он должен был или перейти в христианство, или совершенно подготовиться к этому. И если, как признано, Апология должна быть написана вскоре после обращения его в христианство, то самое обращение должно произойти незадолго до смерти Иустина, потому что ко времени составления Апологии Иустина уже не было в живых.

Таким образом, Апология могла быть издана в скором времени после смерти Иустина; а так как Иустин пострадал в 163–167 года, то и время происхождения апологии можно полагать ок. 165 года (O.Bardenhewer, И.с).

В основу всех приведённых соображений относительно времени происхождения Апологии Татиана полагается убеждение, что она написана в скором времени после обращения его в христианство.

Но насколько прочно это основание? При внимательном чтении Апологии эта гипотеза представится просто удивительною, если иметь в виду, какими обширными и солидными знаниями автор располагает по всем предметам, о которых он ведёт речь; в таком важном вопросе, как учение о Логосе, он обнаруживает уже личную переработку его и вся Апологетическая система его, в особенности последняя часть ее, где излагается учение о большей древности Моисея по сравнению с греками, обнаруживает такую осведомлённость в христианском учении, которую невозможно допустить в неофите, хотя и прошедшем перед этим довольно длинный путь блуждания в поисках истины.

Защитники рассматриваемого взгляда указывают на следующие слова Татиана, обращённые к грекам: «не тяготитесь моими уроками и не возражайте болтовнёю и пустяками, говоря: Татиан выше эллинов, выше множества философствовавших, вводит новые догматы Варваров» (καινοτομεῖ τὰ βοφβάρων δόγματα, 35). Ηο смысл этих слов не тот, что Татиан недавно изменил свои убеждения; их должно понимать так: «не соблазняйтесь тем, что Татиан, будучи таким же, как и вы, притязает знать больше, чем вы и все ваши предшественники, и что он вашим сказаниям и вашей философии противополагает совершенно новое учение».

Стало быть, Татиан отвечал здесь языческим традиционалистам, которые смотрели на христианство, как на непозволительное новшество, как на τρίτον γένος.

Нельзя согласиться и с тем, что Апология была первым произведением Татиана из христианского периода его жизни. В Апологии есть такое место: «Только человек есть образ и подобие Божие – разумею не того человека, который делает то, что свойственно животным, но того, который, ставши выше человечества, приблизился к Самому Богу. Впрочем, об этом я подробнее изложил в книге: “О животных”» (ἐν τῷ περὶ ζῴων) (15).

Обычно это произведение относят к языческому периоду Татиана; но достаточно вспомнить, как говорил Татиан обо всём, что связано было с греко-римской культурой, чтобы признать совершенно невероятным, что он после своего обращения в христианство мог отсылать своих читателей к произведению, написанному в то время, когда он был ещё язычником; и связь речи, в которой Татиан упоминает о произведении Περὶ ζῴων и для выяснения которой он указывает на это произведение, ясно говорить об его христианском характере.

В конце Апологии Татиан пишет (40) о том, что говорили образованные люди у эллинов о христианском законе и об истории постановлений – сколь многие и какие писатели упоминали об этом, будет показано в книге «Против тех, которые рассуждают о божественных делах» (πρὸς τοὺς ἀποφηναμένους τὰ περὶ θεοῦ) – очевидно, Татиан или задумал это произведение или уже писал его. Таким образом, человек, который был в состоянии написать Апологию, в тот момент, когда составлял её, уже написал важный трактат Περὶ ζῴων и трудился над составлением нового не менее важного сочинения, должен быть христианином уже несколько лет; это был уже хозяин в христианском учении, который, воспользовавшись наставлениями Иустина, уже был независимым учеником, чувствующим под собою достаточную почву для того, чтобы показать в своём произведении значительную оригинальность – для этого нужно было время.

Далее, Adolf Harnack замечает, что Татиан в главах 4-й и 19-й говорит об одном только императоре и заключает отсюда, что Oratio может быть датировано только в царствование Антонина Пия, а не в царствование Марка Аврелия и Луция Вера (161–169 годы).

Но, во-первых, указанные тексты, где употреблён термин βασιλεύς в единственном числе, представляют настолько общие формулы, что из них нельзя извлекать каких-нибудь выводов относительно состоянии Империи во время написания Апологии.

Во-вторых, если нет оснований предполагать, что пребывание Татиана в Риме было прервано столкновением Иустина с Крескентом, и что во время этого кратковременного отсутствия написана была Апология, если„далее, доказано, что она написана была вне Рима и если, наконец, признают 172-й год, указанный Евсевием, как дату для основания Татианом еретической школы на Востоке, то всё это приводит к выводу, что Апология написана до 172-го года, но и после 169-го года: в 171-м, а может быть и в 170-м году Татиан оставил Рим, и вполне возможно, что с первого же раза он не избрал места постоянного пребывания и во время своих переходов в пределах греческих областей ближнего Востока, приблизительно в 171-м году, составил своё произведение Λόγος πρὸς Ἕλληνας.

III.3.    Важнейшие положения богословия Татиана

Апология Татиана представляет собою не изложение веры, а только приготовление к вере, и в ней не дано полного анализа христианского учения; несмотря на это, его Богословие представляет интересные положения. Татиан, вместе с Иустином, является одним из выдающихся представителей той школы апологетов, которые прежде Александрийцев III века старались возвести христианское учение на степень философской системы.

Но установить даже существеннейшие пункты его учения оказывается довольно затруднительным, вο-первых, вследствие явной испорченности текста Апологии в самых важных местах; во-вторых, потому что, не излагая всей системы своих христианских взглядов, он и те немногие идеи, какие нашли выражение в Апологии, раскрывает отрывочно, без строго логической последовательности; в-третьих, он в своём учении несомненно следует принятым формулам веры и постоянно опирается на свидетельства Священного Писания, но с другой стороны, своеобразно выводить свою систему из положений философии. Правда, он порицает философов, не исключая и самых знаменитых, и не оказывает снисхождения даже тем, которые по своим воззрениям близко подходят к христианскому учению; широкую терпимость Иустина он заменил мрачным фанатизмом. Но, будучи менее справедливым, чем его учитель он, анафематствуя философию, всё-таки пользуется ею, но пользуется так, что его собственная система кажется образованною из разнородных элементов: то он соприкасается с стоицизмом (гораздо реже с платонизмом), то обнаруживает несомненное влияние на него некоторых гностических верований, то, наконец, даёт совершенно противоречивые утверждения, которые свидетельствуют, что автор не успел совершенно освободиться от эллинской философии. Наконец, в некоторых местах чувствуется довольно заметная приверженность Татиана к несправедливым мнениям. Всё это, вместе взятое, в связи с крайнею ограниченностью наших сведений о жизни и деятельности Татиана, не позволяет создать ясного представления о системе его учения.

Как и все апологеты, Татиан естественно начинает изложение своих взглядов с исповедания строгого монотеизма: «Бог наш не получил начала во времени, потому что Он один безначален и Сам есть начало всего» (4) – это основное положение всей Апологии. При этом он особенно оттеняет то, что ему кажется существенным – отличить Бога не только от материи, но и от силы, физического духа (πνεῦμα), который по стоическому учению, имманентен материи, проникает её. «Бог есть Дух, не разлитый (стоическое διήκον) в материи, но создатель вещественных духов и форм, которые в ней. Он невидим и неосязаем, Сам Отец чувственного и видимого»... «Дух, распространённый в материи, ниже Божественного Духа... и не достоин почести одинаковой с совершенным Богом» (4).

Прежде творения Бог был один, но потенциально в Нём было всё творение; средством творения была присущая Ему сила Логоса (λογικῆς δυγάμεως) (5). «Господь всего, Сам будучи основанием (ὑποόστασις), до происхождения творения был один; поелику же всякая сила видимых и невидимых была самым основанием, то с Ним было всё; с Ним существовало, как разумная сила и Само Слово, бывшее в Нём» (5). Логос, Его слово, Его Разум, был имманентен Ему, но не был ещё отдельною личностью. «Волею же Его простого существа вышло Слово; Слово же не исчезло в пространстве – Оно стало перворождённым делом Отца» (5), то есть Слово не исчезло в пространстве, как исчезает человеческое слово, которое мы произносим – Оно стало отдельною Личностью, делом Отца, Его первородным. «Оно, как мы знаем, есть начало мира».

Выясняя отношение Логоса к Отцу, Татиан говорит: «родилось же оно чрез сообщение, а не чрез отсечение, ибо, что отсечено, то отделяется от первоначала; а что произошло чрез сообщение, то не уменьшает того, от кого произошло. Как от одного факела зажигается много огней и притом свет первого факела не уменьшается от зажжения многих факелов, так и Слово, происшедшее от могущества Отца, не лишило Родителя Слова» (5). Рождённое Слово было виновником творения: «Слово, в начале рождённое, в свою очередь произвело это наше творение, устрояя Само Себе материю». Употребляя для обозначения деятельности Логоса платоновские термины (δημιουργεῖω, μεταῤῥουθμίξω), Татиан с особенною энергией настаивает на том, что безначальной, равной по силе Богу материи не существует: «Материя не безначальна, как Бог, и не имеет власти, равной с Богом, как безначальная; но она получила начало и не от кого-нибудь другого произошла, а произведена единым Творцом всего» (8).

О творении человека и ангелов Татиан учит так: Небесное Слово, «по примеру Отца, родившего Его, сотворило человека, во образ бессмертия, чтобы как Бог бессмертен, так и человек, получивший причастие божества, имел также и бессмертие. Впрочем, Слово, прежде творения человека, создало ангелов» (7). Указывая на сходство природы людей и ангелов, одинаково одарённых свободною волею, равно способных к добру и злу, Татиан подготовляет почву для дальнейшего повествования о том, как произошло падение. Повествование это весьма интересно, но и очень тёмное. «Слово, по Своему могуществу, имея в Себе предведение того, что имеет произойти не по определению судьбы, но от свободного произволения избирающих, предсказывало будущие события, останавливало зло запрещениями и похвалою поощряло тех, которые пребывали в добре. И когда люди последовали тому, который по своему первородству был мудрее прочих и приняли его за Бога, хотя он восстал против закона Божия, то могущество Слова отлучило от Своего общения как начальника этого безумия, так и последователей его. И вот сотворённый по образу Божию, когда высший дух оставил его, делается смертным, а тот первородный за своё преступление и безрассудство стал демоном; вместе с ним и те, которые подражали ему и увлекались его мечтаниями, составили полк демонов и, так как они действовали по свободной воле, преданы своему безумию» (7).

Ясно, как уклонился Татиан в своём повествовании о падении от 3-й главы Книги Бытия, и только эпитет (φρονιμωτέρῳ), которым он характеризует вождя падших ангелов, может указывать на библейский текст: ’ο δὲ δφις ἦν φρονιμώτατος πάντων τῶν θηρίων (Быт 3:1) Ηο падение мотивируется не непослушанием первых людей, а тем, что, оболыцённые первородным и мудрейшим из всех ангелов, они признали его за Бога. Демоны «сделали людей жертвою своего отступничества», утвердив своё господство над ними посредством астрологии (8–11).

Истинным началом зла, как Татиан часто и настойчиво повторяет, служит свободная воля, которою люди и демоны злоупотребили. Поэтому рассуждения о падении и его следствиях Татиан заканчивает таким увещанием: «умри для мира, отвергнув его безумие; живи же для Бога и, познав Его, отвергни древнее рождение. Мы сотворены не для того, чтобы умирать, но умираем по своей вине. Свободная воля погубила нас; быв свободными, мы сделались рабами, продали себя чрез грех. Богом ничего худого не сотворено – мы сами произвели зло; а кто произвёл его, тот может снова отвергнуть его (11).

Особенного внимания заслуживает учение Татиана о духе и душе. Как сказано было, он различает два вида духа (πνεῦμα): Богу, Который есть дух (πνεῦμα ὁ Θεός), он противополагает низший дух (πνεῦμα ὑλικόν) (πνεῦμα τὸ διὰ τῆς ὕλης διήκου ἔλαττον ... τοῦ θειοτέρου πνεύματος). Дух низшего порядка – (πνεῦμα ύλικόν) – проникаегь и одушевляет весь мир, как жизненный принцип: «есть дух в звездах, дух в Ангелах, дух в растениях, дух в человеках, дух в животных, и хотя он один и тот же, но имеет в себе различия», разные степени совершенства (12). Πνεῦμα ὑλικόν в людях индивидуализируется и делается человеческой душой – (ψυχή).

Таким образом, человек по своей материальной стороне и по своей материальной душе стоит в существенном не на иной ступени, чем и животные. Но вместе с тем человек призван к особенному союзу с Богом, который возвышает его над животной ступенью: у чистой души существует тесная связь (συζυγία) с Божественным Духом (πνεῦμα θεῖον, πνεῦμα ἅγιον). Этот дух есть образ Божий в человеке, то, что делает человека бессмертным. Как Бог по Своему существу πνεῦμα, так πνεῦμα и Логос, Который произошёл от Бога, и как Логос рождён от Бога, так с Своей стороны Он сотворил человека во образ бессмертия, чтобы он получил причастие Божества.

Таким образом Бог обитает в человеке Своим Духом, Который сделался жизненным спутником души. Но Божественный Дух бесспорно обитал только в первых людях.  .

Когда перворождённый из духов пал и увлёк за собою других, то явились демоны; поводом к падению послужил человек, которого они хотели отделить от Бога, чтобы он служил не Богу, а им. Человек вовлечён был в падение. Божественный Дух оставил его душу, и она погрузилась в материальное. В ней осталось живым только слабое, тёмное воспоминание, тайное желание Бога, как слабая тлеющая искра. Но как свобода привела человека к падению, так может он в силу своей свободы опять обратиться к Богу, может свою душу опять соединить с Божественным Духом и таким образом восстановить внутреннюю связь с Божественным.

Дух соединяется с душами тех, кто праведно живут; чрез пророков Он напоминает душам людей об утраченном Богоподобии. Кто повинуется мудрости, тот привлекает к себе Духа Божия, а кто не следует Ему и презирает «служителя пострадавшего Бога», тот борется против Бога. Но кто обладает Духом, тот имеет уверенность в вечной жизни и вечном блаженстве.

Об этом, как и о природе души человека, Татиан говорит так: «Душа сама по себе не бессмертна, но смертна; впрочем, она может и не умирать. Душа, не знающая истины, умирает и разрушается вместе с телом, а после при конце мира воскресает вместе с телом, и получает смерть чрез нескончаемые наказания. Но если она просвещена познанием Бога, то не умирает, хотя и разрушается на время. Сама по себе она есть ни что иное, как тьма, и нет в ней ничего светлого. К этому относятся слова: «тьма не объяла света». Ибо не душа сохранила дух, но сама им сохранена, и свет объял тьму. Слово есть Божественный свет, тьма же – душа, чуждая ведения. Посему, если она живёт одна, то уклоняется к веществу и умирает вместе с плотию, а когда она соединена с Божественным духом, то не лишена помощи, но восходит туда, куда возводит её дух. Ибо жилище духа на небе, а душа имеет земное происхождение. Сначала дух обитал вместе с душою, но потом оставил её, потому что она не захотела следовать ему. Хотя она удержала в себе некоторые искры его могущества, но, отделившись от него, не могла созерцать высших вещей; ища Бога, она, по заблуждению, вымыслила многих богов, последуя ухищрениям демонов. Дух Божий не во всех присутствует, но пребывает только в некоторых праведно живущих людям, и соединясь с их душою, посредством откровений возвестил и прочим душам о сокровенных вещах. И души, повинующиеся мудрости, привлекли к себе родственного им Духа, а непокорные и отвергнувшие служителя пострадавшего Бога показали себя более богоборцами, нежели богочтителями (13).

Поэтому для спасения человеку необходимо снова войти в обладание Духом: «нам должно теперь искать снова то, что потеряли, соединить свою душу с Святым Духом и образовать с Ним союз согласно с волею Божиею (τὴν κατὰ Θεὸν συζυγίαν)» (15).

Человек только тогда является истинным человеком, образом и подобием Божиим, когда, ставши выше человечества, приближается к Богу, то есть когда он освобождается от материи. Когда это дело очищения совершится, когда наше тело с душою, которая соединяет его, сделается подобным храму, тогда Бог вселяется в нём посредством Божественного Духа: «Совершенный Бог бесплотен, а человек есть плоть. Душа есть связь плоти, а плоть есть вместилище души. Если существо, так составленное, будет держать себя на подобие храма, то Бог благоволит обитать в нём чрез Духа Им посылаемого» (15). Человек, вновь делается образом и подобием Божиим и вновь приобретает святость и нетление.

Это учение о душе во многом напоминает учение стоиков. В учение о πνεῦμα входят различные элементы. В одном месте (13) он делает ссылку на Евангелие от Иоанна (1:5 – «тьма не объяла его»). Другие выражения имеют источник в платонизме, как, например: «Дух совершенный окрылял душу; когда она грехом прогнала его, он улетел как птенец, и она упала на землю» (20). Некоторые, наконец, обнаруживают родство с учением, которое мы находим в главных гностических системах: соединение – συζυγία – души с Божественным духом; идея, что душа, оставленная духом, которому она не хотела следовать, сохранила некоторые искры его могущества; деление людей на два класса – ψυχικοί и тех, которые имеют духа (15 и 16), и отсюда утверждение, что не во всех присутствует дух, но пребывает только в некоторых, праведно живущих (13).

Но все эти различные тексты могут быть признаны гностическими больше по выражению, чем по основному содержанию, и заключающееся в них учение представлено таким образом, что его нельзя признать абсолютно противным учению Православному.

Преобразование души, которое допускает возвращение в нас духа, обращение грешника, совершается чрез покаяние – μετάνοια: «люди, после утраты бессмертия, смертию чрез веру победили смерть и чрез покаяние им дано такое звание, какое приписывает слово: «немного они умалены пред ангелами» (15). Непосредственное действие обращения состоит в том, что люди освобождаются от материи. В этом пункте особенно сказываются аскетические тенденции, которые привели Татиана к соприкосновению с энкратитами. Союз (συζυγία) души и духа возвращает человека в то состояние, к каком он находился до падения. Он снова делается чистым и бессмертным. Каково же состояние души – праведной и грешной, после смерти? Душа смертна, хотя способна получить бессмертие. Приведённые места из гл. 13 показывают, что души праведников и грешников временно – в промежутке, отделяющем смерть от конца мира – разрушаются, при конце же мира они воскресают вместе с телом. Это совершенно логично для системы Татиана, который рассматривает душу, как только гармонию или связь тела. Что касается духа, то он образует союз с нею, обитает в ней, как в храме, но не соединяется, не сливается с нею; естественно, поэтому, что при смерти он оставляет душу. Спасённая и достигшая бессмертия душа возвратится в место пребывания прародителей, которое Татиан описывает так: «Небо, о человек, не безгранично, но имеет границы и заключено в пределах; над ним – лучшие эоны, которые не подвержены переменам погоды, производящим различные болезни, но имеют благорастворение воздуха, постоянный день и свет, недоступный для здешних людей» (20). Это земля не наша, но лучшая, откуда были изгнаны первозданные. Мы должны желать прежнего состояния и бросить всё, что этому препятствует, то есть, материю (20).

В учении о демонах Татиан, несомненно, находится под влиянием Иустина. Излагая свой взгляд на них, Татиан старается опровергнуть противоположные воззрения о происхождении и природе демонов. Он возражал против мнения тех, которые полагали, что демоны – души умерших людей (16) и весьма энергично оспаривает философов, посредством аллегорий стремившихся изъяснить мифы относительно языческих богов применительно к учению о демонах (21).

В своём безумии демоны увлеклись гордостию и, возмутившись, покусились восхитить себе Божество (12); они были низвергнуты с неба (20). После этого они стали обитать в земных областях, вошли в общение с пресмыкающимися, птицами, четвероногими, развратили людей, но и сами подпали под власть тех же страстей, что и люди. С того времени они не переставали вредить людям: со времени искушения первых людёй они изобрели идолопоклонство и не переставали распространять его и впоследствии; они же явились и в образе языческих богов, и вождь их отожествляется с Зевсом (8). Они изобрели астрологию и магию, которыми более, чем другим чем-либо, утвердили свою власть над людьми. «Демоны, по своей злобе неистовствуя над людьми, обольщают их поникшие долу души, разнообразными и коварными ухищрениями препятствуют им возвыситься к жизни небесной. Если бы можно было, они разрушили бы и самое небо с прочими тварями» (16).

Не имея никакой плоти, а составленные из элементов воздуха и огня, демоны могут быть видимы только верными, которые восприняли Духа Божия, обитающего в них; напротив, душевные не могут видеть их, так как высшее не может быть объято низшим (15). Впрочем и душевные люди видят демонов, когда последние являются им, для того ли, чтобы уверить их в своём существовании, или для того, чтобы повредить им, как это делают злоумышленные друзья врагам своим, или, наконец, чтобы склонить подобных себе к обоготворению их (16).

Демоны, по-видимому, имеют преимущество пред людьми: они бессмертны; но это преимущество обращается во вред им: «им не легко умереть, потому что они не имеют плоти; но живя, они творят дела смерти и сами умирают всякий раз, когда научают греху своих последователей. И то, что в настоящее время составляет их преимущество, именно, что они не умирают подобно людям, останется с ними и тогда, когда будут подвергнуты мучениям: они не будут причастниками вечной жизни и вместо смерти не получат блаженного бессмертия». Люди меньше грешат по причине краткости их жизни, чем демоны в продолжении бесконечного времени (14). Господь попустил им быть в обольщении, пока окончится мир разрушением (12).

«По окончании всего будет воскресение тел – не так, как учат стоики, по мнению которых после нескольких периодов времени одни и те же существа всегда являются и погибают без всякой пользы, но однажды по исполнении наших веков и единственно ради восстановления одних людей для суда». Возможность воскресения основывается на всемогуществе Божием. «Как я, не существуя прежде рождения, не знал, кто я был, а только пребывал в сущности плотского вещества, а когда я, не имевший прежде бытия, родился, то самым рождением удостоверился в своём существовании; таким же точно образом я родившийся чрез смерть переставая существовать и быть видимым, опять будет существовать по подобию того, как некогда меня не было, а потом родился. Пусть огонь истребит мое тело, но мир примет это вещество, разсеявшееся подобно пару; пусть погибну в реках или морях, пусть буду растерзан зверями, но я сокроюсь в сокровищнице богатого Господа. Человек слабый и безбожный не знает, что сокрыто; а Царь Бог, когда захочет, восстановит в прежнее состояние сущность, которая видима для Него Одного» (6). Сам Творец мира будет Судьею: «придёт Судия, и все люди, которые, несмотря на препятствия от демонов, стремились к познанию совершенного Бога, в день суда получат полнейшую похвалу за свои подвиги» (12).

Татиан во всей своей речи не называет имени Иисуса Христа; но всё его учение о спасении имеет свой корень в проповеди о Боге в образе человека (θεὸν ἐν ἀνθρώπου μορφῇ) (21).

В нравственном учении Татиана, насколько можно судить по его Апологии, кроме явного влияния на ее характер природных особенностей его, можно отметить некоторую склонность к морали стоикоцинической и гностической или маркионитов, именно в его аскетических тенденциях, которые в последовательном раскрытии могли привести к мысли, что происхождение зла имеет свой источник не только в злоупотреблении свободной волей, но и в телесной природе человека. Эти идеи отчётливо не выступают в Апологии; без сомнения, при этом не должно забывать, что течение мыслей в ней не давало повода для такого рода практических выводов.

В этом отношении важнее опровергаемое Климентом Александрийским (Strom., 3:12,79 sq.) учение Татиана, заимствованное из утраченного произведения его «О совершенстве по учению Спасителя». Здесь Татиан представляет брак, как чувственный образ союза плоти с тлением, и приписывает «измышление» брака диаволу. Кто женится, тот хочет служить двум господам: Богу и одновременно диаволу и любодейству. Татиан разделяет ветхого и нового человека; ветхий есть закон, новый – Евангелие, оба происходят не от одного Бога. На законе основывается брак: он «измышление» закона. Совершенно иного рода тот брак или союз, который соответствует Евангелию, воле Господа. Вместе с воздержанием от брака Татиан требует воздержания от мяса и вина. Если Татиан выразил эти мысли со всею решительностью только после разрыва с Церковью, то, несомненно, что зачатки их были у него и прежде. И Апология в достаточной степени показывает, каким путём он пришёл и даже фатально должен был придти к схизме: она во всём обнаруживает жёсткость его стремительного и страстного характера, нетерпимое отношение ко всякого рода авторитетам и определённым нормам, враждебность ко всякой ме.ре; она даёт возможность довольно ясно определить принципиальные тенденции его духа, очень склонного к таким идеям, которые могли привести к ереси.

Хотя Апология, если судить о ней с точки зрения того времени, не может быть названа явно еретическою, но она заключает в себе несколько довольно подозрительных мест и стоит на крайней границе между Православием и ересью.

III.4.    Литературные особенности апологии Татиана

Апология Татиана представляет резкую, часто несправедливую и одностороннюю, но интересную критику эллинской религии, этики, философии и искусства; в своих положительных частях она отличается оригинальными богословскими и психологическими воззрениями; хронологические вычисления, которыми он старается доказать древность христианского учения, во всяком случае свидетельствуют об искренней уверенности автора в справедливости защищаемого положения.

При первом чтении Апологии поражает в особенности страстность и пылкость речи, горячность полемиста, который только и помышляет о том, чтобы возможно чувствительнее поразить противника, и удивительно владеет своим оружием, обнаруживая в то же время сильное и даже блестящее воображение, пылкое, но не дисциплинированное. В некоторых местах, правда, довольно редких, например, когда он исповедует свою веру и объявляет полную готовность умереть за неё, обнаруживается глубокое убеждение, искренний энтузиазм, который придаёт его красноречию больше простоты и важности.

Читая со вниманием Апологию, можно видеть, что Татиан, будучи столь стремительным, всё-таки умеет иногда управлять собою и обуздывать свою порывистость; но он хочет сообразоваться со вкусами своего времени. К существенным недостаткам изложения относится прежде всего крайняя темнота речи, за которую его называли новым Гераклитом, Ассирийским Тертуллианом.

В последнее время положено много трудов на то, чтобы прояснить в Апологии многое, что кажется непонятным, доказать, что Татиан не был врагом логического построения речи и не пренебрегал требованиями языка, на котором писал. Эти усилия увенчались некоторым успехом, но всё-таки не очистили совершенно от тех обвинений, какие прежде предъявлены были к Татиану. Причина неотрицаемой темноты изложения в Апологии заключается прежде всего в естественном недостатке точности выражения, общем у Татиана с большинством современных ему писателей, а затем в свойственной собственно Татиану малой заботливости о правильном расположении материала: почти никогда он не доводит до конца начатой аргументации определённым и правильным путём: одна идея у него пробуждает другую, постороннюю; один образ вызывает другой аналогичный; ассоциации идей или образов делаются заправляющим принципом их раскрытия, вместо законов строгого метода. Отсюда совершенно неожиданные переходы и повороты в течении мыслей.

Достоинства и недостатки Апологги Татиана с литературной стороны имеют основание в личности самого Татиана и условиях его образования и жизни. Восточное происхождение Татиана несомненно сказалось в крайней живости его чувства и пылкости воображения. Но существенные особенности его стиля заимствованы из современной софистики; хотя он осуждал искусство и красоту форм, но писал как софист, потому что софистика сделалась его второю природой. Впрочем, в некоторых случаях ему как будто удавалось освободиться от оков софистических требований и проявить природное стремление к оригинальности и соединить с этим обычное у христианских писателей безразличное отношение к внешней красоте. Все эти влияния отразились в Апологии Татиана и сделали это произведение очень своеобразным и привлекательным в его оригинальности, но и трудным для понимания, по крайней мере, в некоторых местах. Но и в содержании Апологии, и в ее изложении – всюду видна значительная и оригинальная личность ее автора.

III.5.    «Диатессарон»

Евсевий свидетельствует, что Татиан, после того, как выступил во главе энкратитов, составил какое-то согласование и свод Евангелий (συνάφειάν τινα καὶ συναγωγὴν οὐκ οἶδ’ ὅπως τῶν εὐαγγελίων) и назвал его Τὸ διὰ τεσσάρων (то есть, εὐαγγέλιον). «Это сочинение, – прибавляет он, – и теперь ещё находится у некоторых» (Hist, eccl., 4:29,6). До Евсевия ни один писатель не упоминает об этом произведении Татиана. Сам Евсевий говорит о нём довольно неопределённо: (οὐκ οἶδ’ ὅπως) указывает или на то, что он совсем не видел этого произведения, или затруднялся точнее определить построение и характер его; если Татиан написал его на сирийском языке, то Евсевий мог видеть его произведение в библиотеке Памфила, но, не зная сирийского языка, не был в состоянии критически оценить его содержание. Краткое сообщение Евсевия говорить только о том, что Татиан составил гармонию четырёх Евангелий или историю жизни дел Господа из четырёх канонических Евангелий. Ещё более кратко замечание Епифания, который говорит (Наеr. 46:1), что Татиан считается автором книги под именем τὸ διὰ τεσσάρων εὐαγγέλιων, но некоторые называют её κατά Ἑβραίους (εὐαγγέλιον).

Из греческих писателей первые более подробные средения об этом произведении Татиана сообщает Феодорит Киррский. Своё известие об еретике Татиане он заключает такими словами: «он составил так называемый Диатессарон (ὸ διὰ τεσσάρων καλούμενον εὐαγγέλιον), отбросив генеалогии, а также и всё иное, что указывает на рождение Господа по плоти от семени Давида. Но эту книгу употребляли не только его приверженцы (энкратиты или гидропарасты), но и последователи Апостольского учения, не замечая обмана в составе ее, и простодушно пользовались книгой, как удобным компендиумом. Я сам нашёл более двухсот таких книг, которые в Церквах нашей страны пользовались почётом; я собирал их и уничтожал и вводил вместо них Евангелия четырёх Евангелистов». Сообщаемый Феодоритом факт свидетельствует о продолжительном влиянии произведения Татиана в довольно многочисленных христианских Церквах. Почти чрез три столетия после смерти мы находим его труд пользующимся большим почётом, то есть, несомненно употребляемым при Богослужении в Православных Церквах, который, очевидно, ничего не подозревали относительно еретического источника его или несовершенства учения его.

В большинстве Церквей Киррского диодеза, епископом которого был Феодорит, говорили по-сирийски; область сирийского языка начиналась к востоку от Антиохии, почти, так сказать, у ворот города, и простиралась далеко за Евфрат. В сирийской церковной письменности, начиная с «Учения Аддаи» (произведение в настоящей форме датируется различно с половины III века) находятся бесспорные свидетельства, что эта форма Евангелия широко, если не исключительно, употреблялась в сирийских Церквах в продолжении III и IV веков и что это произведение непрерывно было известно и читалось сирийскими писателями до начала XIV века.

Ефрем Сирин, диакон Эдесский, комментировал Евангельский текст по Диатессарону. Несомненно, что Ефрем знал уже сирийский перевод, известный под именем Пешитто, знал преимущества отдельных Евангелий четырёх Евангелистов пред смешением их в Диатессарон, но, вероятно, широкое распространение последнего среди верующих, заставило его положить в основу своего толкования именно этот текст. Так как Диатессарон Татиана в подлинном виде не сохраниля до нашего времени, то комментарий Ефрема Сирина является лучшим источником для суждения об этой древнейшей Евангельской гармонии. Но, к сожалению, и самый комментарий Ефрема сохранился не в сирийском оригинале, а в армянском переводе V века, который издан был мехитаристами в Венеции в 1836-м году, но сделался предметом научных исследований только после издания его в латинском переводе в 1876-м году.

Другим источником служат беседы Персидского мудреца, епископа Афраата, составленные в 336–345-й годы, в основу которых также положен текст Диатессарона.

Эти источники дали возможность составить приблизительно ясное представление о произведении Татиана, которое до последнего времени известно было только по имени, без определённого содержания.

В этом отношении особенно важное значение имеет труд Th.Zahn’a (Forschungen zur Geschichte des neutestamentlichen Kanons und der altKirchlichen Litteratur. Erlangen. 1881. I Teil: Tatians Diatessaron).

Co свойственною ему осторожностью и основательностью и с значительным успехом он предпринял реконструкцию произведения Татиана (в латинском переводе) чрез выделение объяснений святого Ефрема и при пособии бесед Афраата и представил цельный и более или менее ясно очерченный образ этого важного произведения. Он пришёл к следующим выводам относительно плана Диатессарона. Чтобы изложить содержание четырёх Евангелий, как цельную историю жизни Господа, Татиан положил в основу хронологические указания Евангелия от Иоанна; пролог этого Евангелия он поставил во главе своей истории и расположил весь материал по указанным Иоанном праздникам Пасхи.

Повествования о Рождестве Господа и последующих за ним событиях, о Крещении, искушении, призвании первых учеников и о браке в Кане Галилейской он поместил во введении. Общественное служение Господа он начинает праздником Пасхи, на котором Господь выступил в первый раз, и заканчивает, по истечении двух лет, праздником Пасхи, во время которого Господь пострадал. Смерть, Воскресение и Вознесение составляют заключительную часть. В эти рамки вставлёны повествования синоптиков, хотя некоторые синоптические отделы совершенно опущены.

Апокрифическая письменность – как показывает самое название произведения – не была привлечена, и объём неканонических элементов, по мнению Th.Zahn’a, составлял не больше одной тысячной части. Исторический характер всего содержания канонических Евангелий признавался Татианом не подлежащим сомнению.

Работа Th.Zahn’a встречена была с большим сочувствием. Авторитетные учёные (de Lagarde, Hilgenfeld, Harnack, Funk) внесли в неё некоторые дополнения и исправления; а выводы его относительно времени написания этого произведения и первоначального языка (Zahn полагал, что оно написано до разрыва Татиана с Церковию и на сирийском языке) вызвали оживлённые споры и опровержения.

Между тем явились новые источники для суждения о Диатессароне: из произведений позднейших сирийских писателей – толкователей Священного Писания (Ishodad, Moses Bar-Kepha, Bar-Salibi и Bar-Hebräus) IXXI веков извлечён был (J.R.Harris) ряд мест и выражений комментария Ефрема и лежащего в основании его текста Диатессарона на сирийском языке; проверен был, на основании сличения с армянским текстом (A.Robinson), латинский перевод комментария Ефрема; наконец, найдена была арабская гармония Евангелий, которая вызвала большие надежды.

Как известно, после того как Сирия завоёвана была сарацинами, сирийские христиане постепенно стали забывать свой родной язык и усвоили язык своих завоевателей; поэтому естественно, что с течением времени в числе других документов переведён был на арабский язык и Диатессарон.

Давно было известно, что в Ватикане существует арабский манускрипт, заключающий в себе произведение Татиана, но по неизвестным причинам он не был списан и опубликован. В 1881-м году апостолический викарий Римокатолических коптов, посетив Ватикан и увидев названный манускрипт, заявил, что он видел в Египте подобный список, лучше сохранившийся. Оба манускрипта были сличены, и текст опубликован в арабском подлиннике и в латинском переводе (P.A. Ciasca Romae, 1888) преимущественно по второму манускрипту (XIV века), подаренному владельцем его Коптом (Halim das Gali) и находящемуся в настоящее время в библиотеке конгрегации пропаганды в Риме. Этот Арабский текст по свидетельству рукописи переведён известным несторианским писателем монахом и пресвитером Abulfarag’eм (1043-й год) с сирийского экземпляра, который был написан в IX веке. Издатель этой гармонии (P.Ciasca) уверен был, что в этом переводе должно видеть верную передачу первоначального текста Диатессарона; с ним согласились было и некоторые другие учёные, в том числе и Th.Zahn.

Но затем было установлено (E.Sellin в Forsch, zur Gesch. des neutest. Kanons. Teil IV, 1891, S. 225–246), что сирийский оригинал арабского текста представляет позднейшую переработку Диатессарона, которая предпринята была в V–VI веках с целью возможно более приблизить его к тексту Пешитто, так что из Арабского текста можно получить только некоторую помощь для реконструкции Диатессарона – он представляет лишь незначительные остатки первоначального текста Диатессарона, но в общем может быть признан надлежащим руководителем при восстановлении последовательности и композиции произведения. Во всяком случае надежды, какие возлагались на арабский текст, не оправдались.

Такое же значение имеет и латинская гармония Евангелий, сохранившаяся в Codex Fuldensis, написанном около 545-го года в Капуе, по распоряжению епископа Виктора. Это – список Нового Завета, но вместо четырёх Евангелий Виктор поместил в нём латинскую гармонию Евангелий, которую он нашёл уже готовою. Экземпляр ее, попавший в руки Виктору, не имел ни заглавия, ни имени автора; но Виктор хотел точнее исследовать вопрос о происхождении гармонии и при этом, как он сам говорит в Предисловии, он вспомнил сообщение Евсевия (Euseb., Ep. ad Carpianum) о произведении Татиана и о подобном же опыте Александрийца Аммония и решил, что он нашёл произведение Татиана.

Действительное происхождение латинской гармонии тёмное. Во всяком случае, можно признать, что она составлена около 500-го года по образцу Диатессарон, при пользовании латинским текстом Евангелий, ревизованным Иеронимом в 383-м году; композиция Диатессарона удержана, но текст взят из Вульгаты. Вскоре после этого, но ещё до того времени, как Виктор поместил эту гармонию в своём списке, она подверглась новой переработке. Впоследствии текст ее на основании Codex Fuldensis переписывался и печатался под именем то Татиана, то Аммония. Но для восстановления текста Диатессарона латинская гармония имеет мало значения.

Нельзя считать окончательно решённым и вопроса о первоначальном языке текста Диатессарон. До последнего времени обычно думали, что он написан был Татианом на греческом языке и затем переведён был на сирийский язык. Th.Zahn первый стал утверждать, что cирийский текст – оригинальный и что греческого Диатессарона никогда не было. Ему возражал A.Harnack (Die Überlief, der griech. Apologeten. Leipzig, 1882, S. 196 sq. и далее). Ho в действительности, где только Диатессарон встречается исследователю, как осязаемая величина, он является в сирийской форме, и вне областей – население которых говорило на сирийском языке – о нём имели скудные и неопределённые сведения. Татиан по происхождению был сириец, к концу жизни опять возвратился на свою родину, и, следовательно, естественно ожидать, что и произведение своё он написал на cирийском языке.

В качестве доказательства в пользу того взгляда, что гармония первоначально составлена была на греческом языке, указывают на греческое заглавие произведения. Со времени первого упоминания о нём, оно носит название «Диатессарон», и Евсевий возводить это название к самому автору. Но этому факту нельзя придавать и серьёзного значения, так как греческие заглавия, особенно греческие технические термины широко употреблялись сирийскими писателями.

Но и в таком случае остаётся не решённым вопрос о том, пользовался ли Татиан для своей гармонии готовым сирийским переводом, или же сам переводил с греческого, тем более, что ещё не решён вопрос о времени происхождения древнейшего сирийского перевода Евангелий. В пользу того, что Диатессарон был и первым сирийским переводом Евангелий приводят (O.Bardenhewer. Gesch. der altkirchl. Litt. Bd.I, 1902, S. 257258) такое соображение: Диатессарон едва ли достиг бы столь широкого распространения и такого бесспорного господства в восточно-сирийских и западно-сирийских церковных общинах, если бы прежде возникновения его уже существовал сирийский перевод четырёх Евангелий.

Если бы такой перевод существовал, то, так как не было никакого другого Евангельского текста, он находился бы уже в церковном употреблении и едва ли мог быть вытеснен Диатессароном. Вывод тот, что Татиан впервые подарил сирийцам сирийский текст Евангелия. Вместе с этим создаётся почва и для решения вопроса о времени и месте происхождения Диатессарона: написанное на сирийском языке, это произведение могло быть предназначено только для сирийских христиан, следовательно, в сирийской стране, после того как Татиан пришёл сюда из Рима, то есть, после 172-го года.

В это время Татиан уже уклонился от Православной Веры. Евсевий говорить, что он писал Диатессарон, уже будучи вождём энкратитов, а Феодорит указывает на еретическое происхождение и еретический характер произведения: в нём опущены были генеалогии и другие места, свидетельствовавшие о рождении Спасителя от семени Давида. Феодорит сам видел и читал Диатессарон и в состоянии был определить его характер и отношение к Православному учению, почему защита Татиана Th.Zahn’oм не может быть признана состоятельною в виду ясных свидетельств древности.

Таким образом, Татиан, возвратившись на родину после продолжительных странствований, мучительных исканий истины, радостей общения с Церковию и ее великим учителем Иустином и новых сомнений, приведших к разрыву с Церковию, с свойственной ему энергией занялся положительной работой – удовлетворением насущной потребности народа, чуждого ещё всяких споров, завещав ему наилучший дар – историю жизни Спасителя, но не удержался, чтобы, под влиянием своих отвергнутых Церковию воззрений, не произвести некоторых, по крайней мере, сокращений (исключение генеалогий), подтверждающих засвидетельствованный Иринеем взгляд его на брак, как на любодеяние.

III.6.    Несохранившиеся произведения Татиана

а) Труд Татиана по составлению гармонии четырёх Евангелий, вероятно, стоит в связи – по крайней мере психологической – с другим произведением его, не дошедшим до нас: ученик Татиана, Родон говорит (Eus. Hist, eccl., 5:13,8), что он написал книгу проблем (προβλημάτων βιβλίόν), в которой сопоставил тёмные и прикровенные изречения Священного Писания (τὸ ἀσαφὲς καὶ ἐπικεκρυμμένον τῶν θείων γραφῶν παραστήσειν ὑποσχομένου).

Родон, который потом устно и письменно защищал Ветхий Завет против маркионитов, имел намерение написать по поводу книги Татиана разрешение выставленных им недоумений (προβλημάτων ἐπιλύσεις). Под «Божественными Писаниями» разумеются книги Ветхого Завета, и сочинение Татиана, вероятно, принадлежит к позднейшему периоду его жизни, когда он вступал уже на путь сомнений.

б) К тому же периоду относится и другое произведение Татиана, упоминаемое и подробно опровергаемое Климентом Александрийским (Strom. 3:12,81): «о совершенстве по учению Спасителя» (περὶ τοῦ κατὰ Σωτῆρα καταρτισμοῦ). Здесь он обнаружил тенденции энкратита, особенно восставая против брака и стараясь обосновать свои мысли даже на словах апостола Павла в I Кор 7:5.

в) В своей Апологии Татиан сам упоминает о написанном им произведении περὶ ζῷων. Трудно судить о содержании его, но, как сказано было, связь речи, в которой Татиан говорит о нём, не позволяет относить его к дохристианскому периоду его жизни: в нём он говорил об образе и подобии Божием в человеке и об условиях восстановления его.

г) В главе 16-й Татиан пишет: «Демоны, которые повелевают людьми не суть души людей; ибо как они и по смерти могут действовать? Разве допустить, что человек, который при жизни был неразумен и слаб, по смерти получает более могущественную силу? Но это неправда, как мы доказали в другом месте» (ὡς ἐν ἄλλοις ἀπεδείξαμεν). Здесь Татиан, очевидно, отсылает к прежде написанному произведению, где он говорил о природе демонов; было ли это сочинение περὶ ζῷων или специальное рассуждение о демонах, мы не знаем.

д) Татиан предполагал ещё написать книгу «против тех, которые рассуждали о Богословии» (πρὸς τοὺς ἀποφηναμένους τὰ περὶ θεοῦ), где намерен был показать, «что говорили образованные люди у эллинов о нашем законе и об истории постановлений, сколь многие и какие писатели упоминали об этом» (гл. 40).

Неизвестно, написал ли Татиан эту книгу – ни одно из названных произведений Татиана не сохранилось до нашего времени не только в целом виде, но даже в отрывках; нет цитат из них и у древнейших писателей.

У Евсевия (Hist, есси., 4:29,6) находим ещё такое замечание о Татиане: «говорят также, что он осмелился выразить другими словами (μεταφράσαι) некоторые изречения Апостола, чтобы исправить образ выражения (τὴν τῆς φράσεως σύνταξιν)». Th.Zahn хочет видеть в этих словах Евсевия указание на перевод Посланий Апостола Павла с греческого на сирийский язык, но такое понимание едвали соответствует тону замечания церковного историка. Вероятнее предположить, что Татиан в разных своих произведениях, стараясь найти в Посланиях Апостола Павла подтверждение для своих мыслей, допускал перетолкования его слов посредством изменения конструкции речи Апостола, но Евсевий говорит об этом со слов других.

Богословское учение Татиана не могло оказать какого-нибудь влияния на христиан греко-римского мира: здесь его провозгласили еретиком, и этим, конечно, определилось и подозрительное отношение к его произведениям. Совершенно иная оценка его деятельности была произведена на Востоке, на родине Татиана. Там не могла иметь значения его Речь с протестом против эллинизма и хронологичекими вычислениями – для Сирийцев важен был Диатессарон и та миссионерская деятельность, для которой это произведение было так необходимо и которая в свою очередь содействовала его широкому распространению и надолго утвердила его употребление в восточно-сирийских областях.

В то же время аскетические взгляды Татиана продолжали иметь силу в сирийской Церкви, пока богословские споры, занесённые из Греции, и политические влияния не придали жизни Восточной Церкви совершенно нового отпечатка.

IV.  Афинагор философ

В Парижском кодексе (914-го года) архиепископа Арефы Кесарийского (Cod. Paris. 451) помещены два произведения Афинского философа Афинагора (Ἀθηναγόρου Ἀθηναίου φιλοσόφου χριστιανοῦ): а)   «прошение о христианах» πρεσβεία περὶ χριστιανῶν (supplicatio s. legatio pro Christianis) и б) «О воскресении мёртвых» – περὶ ἀναστάσεως νεκρῶν (de ressurectione mortuorum). Известный издатель произведений апологетов Отто полагал (Corpus apolog. christ. vol. VII. lenae, 1857, p. XIII), что надпись, говорящая о принадлежности этих сочинений философу Афинагору, сделана позднейшею рукою – XI века; но более точные исследования показали, что она происходит несомненно от руки переписчика ее – Ваана (Gebhardt в Text, und Unters. 1, 3, 1883, S. 183 ff), или же архиепископа Арефы – в том и другом случае значение ее исторической достоверности повышается: Ваан надписывал на основании бывших у него рукописей, а учёный архиепископ Арефа – на основании предварительного изучения вопроса об авторе произведений.

IV.  1. «Прошение о христианах»: время происхождения и содержание апологии

«Прошение» адресовано Императору Марку Аврелию Антонину и Луцию Аврелию Коммоду (αὐτοκράτορσιν Μάρκῳ Αὐρηλίῳ Ἀντωνίνῳ καὶ Λουκίῳ Αὐρηλίῳ Κομμόδῳ). Имя Марка Аврелия Антонина не требует никаких пояснений; что же касается Луция Аврелия Коммода, то в настоящее время всеми признано, что под этим именем разумеется не брат (по усыновлению) и соправитель Марка Аврелия – Луций Вер († в 169-м году), а сын и соправитель Марка Аврелия – Коммод: Афинагор ясно обращается к отцу и сыну: ύμίν πατρί καί υίφ (18), а Луций Вер со времени своего возвышения в достоинство соправителя не носил имени Коммода.

Оба Императора называются μέγιστοι αὐτοκράτορες (гл. 1, 12, 18), но так как Коммод получил титул αὐτοκράτωρ (самодержец, imperator) только в Ноябре 176-го года, то Апология могла быть написана только после этого времени и до 17-го Марта 180-го года, когда умер Марк Аврелий. Есть основания определить эту дату ещё точнее. Афинагор пишет: «вся Империя по вашей мудрости наслаждается глубоким миром» (1). Таким миром Империя фактически пользовалась до начала Второй Маркоманской войны в Августе 178-го года, когда вычеканены были даже монеты с полною надежд надписью: pax aeterna. Далее, Афинагор ещё не знает ничего о том преследовании христиан, которое разразилось в Галлии в 17-й год царствования Марка Аврелия, то есть, в 177-м году.

Таким образом, происхождение Апологии должно относить к тому времени, когда это гонение ещё не начиналось, или когда о нём не были получены известия, то есть, в конце 176-го или в первой половине 177-го года.

Поводом к составлению Апологии послужило, как можно понять из ее содержания, не отдельное какое-нибудь событие, а общее тяжёлое положение христиан.

«В обширном государстве, – жалуется апологет, – всем позволено безнаказанно говорит и писать о Божестве, что хотят – только христианам это запрещено законом» (7); все наслаждаются благами мира – только против христиан ведётся война, их презирают, поносят, притесняют и мучат, несмотря на то, что они самые благочестивые и верные подданные (1). Для всех существует справедливость и защита законов – одни христиане несправедливо обвиняются в ужаснейших преступлениях без возможности оправдаться (3). Дошло до того, что одно имя христианина почитается достойным смерти преступлением и не считают необходимым производить расследование относительно образа жизни обвиняемых (2).

Апологет ставит своей задачей разоблачить и отклонить взводимые на христиан обвинения, как неправду, и созданию фантазии языческого народа противопоставить чистый, истинный образ Христианской религии и прежде всего убедить в невинности христиан тех, в руках которых власть над Империей.

Апология заключает в себе 37-мь глав и по содержанию разделяется на введение (13), две части (4–30 и 31–36) и заключение (37).

Во введении Афинагор, подобно Иустину, высказывает пожелание, чтобы христиане подвергались осуждению не за одно только имя, но на основании строгого расследования их образа жизни. «В вашей Империи, – начинает свою речь апологет, – народы держатся разных обычаев и законов, и никому из них не возбраняется Законом и страхом наказания следовать отечественным постановлениям, как бы ни были они смешны... И ко всем им снисходите и вы и законы, в той мысли, что нечестиво и беззаконно совершенно не признавать Бога, и необходимо, чтобы каждый почитал богов, каких ему угодно, дабы люди страхом Божества удёрживались от преступлений. А нас ненавидите за одно имя. Не обманывайтесь молвою, подобно толпе, ибо не имя достойно ненависти, а преступление – суда и наказания» (1). Христиан обвиняют в трёх преступлениях: в безбожии, фиэстовских вечерях и эдиповских кровосмешениях (ἀθεότητα, Θυέστεια δεῖπνα, Οἰδιπόδειους μίξεις). «Если это правда, – восклицает апологет, – то не щадите ни пола, ни возраста, наказывайте без меры преступления, совершенно истребите нас с жёнами и детьми, если кто-нибудь из нас живёт на подобие зверей.!. Если же это вымысл и пустые клеветы – естественное следствие того, что порок противоположен добродетели, и по закону Божескому противное восстаёт на противное – если мы ничего такого не делаем, что вы сами свидетельствуете, запретив Доносы, то вам остаётся исследовать нашу жизнь, учение, доброе расположение к вам, вашему дому и власти и наше повиновение, – таким образом, следует, наконец, даровать нам права, хоть одинаковые с нашими гонителями. Тогда мы победим их, будучи готовы и жизнь свою отдать за истину» (3).

Первая часть Апологии опровергает упрёк в атеизме указанием на то, что христиане полагают различие между материею и Божеством, что Бога они почитают несозданным и невидимым Существом, Творцом и Владыкою Вселенной.

Таким образом, они не заслуживают упрёка в безбожии, как не казались безбожниками поэты и философы, любомудрствовавшие о Боге. Христиане почитают единого Бога; но монотеизм проповедовали Пифагор, Платон, Аристотель и поэты – и их не называли атеистами и не преследовали. Но они только гадательно учили, что Бог един; в них не оказалось столько способности, чтобы постигнуть истину, потому что они думали приобрести познание о Боге не от Бога, а каждый сам собою; посему каждый из них различно учил и о Боге, и о материи, и о формах, и о мире. Христиане же обладают абсолютною истиной и в том имеют свидетелями пророков, которые по вдохновению Божественного Духа возвещали и о Боге и о вещах Божественных (7).

Что от начала один есть Бог, Творец всего, это может быть обосновано разумными доводами. Если бы было два или несколько вечных богов, то они, должно быть или вместе, или отдельно друг от друга. Обе части дилеммы страдают неразрешимыми противоречиями. В одном месте они не могут быть, ибо, как несозданные, они не подобны друг другу; только созданное, по Платону, подобно своему первообразу – а не подобное не может быть в одном и том же месте. Также они не могут быть в одном месте, как части целого, как члены человеческого тела, потому что Бог, безначальный, бесстрастный и неразделимый, не состоит из частей. Но они не могут существовать и каждый в особом месте, так как Творец находится над миром, окрест мира и в мире. Для второго бога нет области бытия, потому что первый бог всё объемлет, нет сферы деятельности, потому что первый всё создал, нет объекта попечения, потому что второй ничего не создал, и ему не о чём заботиться. Поэтому изначальный Бог, Творец мира, и есть единый Бог (8).

Это учение подтверждается Моисеем, Исаией, Иеремией и другими пророками, которые, будучи исполнены Духа Святого, возвещали то, что им было внушаемо. Таким образом, христиане не безбожники, коль скоро они признают единого Бога безначального, вечного, невидимого и бесстрастного, необъятного и неизмеримого, постигаемого одним умом и разумом, преисполненного светом и красотою, духом и неизреченною силою, Который словом Своим всё сотворил и устроил и всё содержит. Христиане признают также Сына Божия и Духа Святого. «Кто после этого не удивится, – восклицает Афинагор, – услышав, что называют безбожниками тех, которые исповедуют Бога Отца и Бога Сына и Духа Святого и признают их силу в единстве и различие в порядке»? Но этим не ограничивается богословское учение христиан: они признают и «множество Ангелов и служителей, которых Творец и Зиждитель мира – Бог – чрез Своё Слово поставил и распределил управлять стихиями и небесами и миром, и всем, что в нём, и благоустройством их» (9–10).

Обвинение в атеизме опровергается также нравственным учением христиан, которое не от человека происходит, но изречено и преподано Богом, их поведением и верою в загробную жизнь. Христианское учение заповедует даже молиться за врагов и гонителей и благословлять их. Многие из христиан необразованные, ремесленники и старухи – не в состоянии доказать пользу христианского учения словом, но делом подтверждают его нравственную благотворность: «они не слова затверживают, но совершают добрые дела, не ударяют, когда их бьют, не жалуются в суд, когда отнимают у них имение; подают нуждающимся и любят ближнего, как самих себя» (11). Стали ли бы они соблюдать себя в такой чистоте, если бы не признавали, что Бог бодрствует над человеческим родом? Конечно, нет. «Но так как мы веруем, что отдадим отчёт во всей настоящей жизни Богу, сотворившему и нас, и мир, то мы избираем жизнь воздержную, человеколюбивую и уничиженную, зная, что здесь не можем потерпеть, хотя бы нас лишали жизни, никакого зла, которое сравнялось бы с благами, уготованными там от Великого Судии за кроткую, человеколюбивую и скромную жизнь». Язычники почитают благочестивыми таких людей, которые «настоящую жизнь полагают в том, чтобы «есть и пить, ибо утром умрём», и не считают благочестивыми христиан, которые настоящую жизнь почитают маловажною, которые стремятся к одному, чтобы познать Бога и Его Слово, и какое единение Сына с Отцом, какое общение Отца с Сыном, что такое Дух, в чём единство этих Существ и различие соединённых Духа, Сына и Отца, которые знают, что ожидаемая жизнь выше всякого выражения, если только перейдут туда чистыми от всякой неправды» (12).

После этого Афинагор приводит основания, почему христиане отказываются от исполнения предписаний языческого культа. Изображения богов – произведения человеческих рук; представленные в образах боги, судя по тому, что рассказывают о них поэты и философы, были преступные и жалкие люди. Объяснение богов, как поэтического олицетворения сил и явлений природы есть напрасный труд и, кроме того, этим не оправдывается почитание этих богов. «Создатель Вселенной и Отец не имеет нужды ни в крови, ни в дыме, ни в благоухании цветов и курений, будучи Сам – совершеннейшее благоухание и не имея недостатка ни в чём внутри или вне. «Если мы, признавая Бога Создателем, Который всё содержит и наблюдает ведением и всеуправляющею мудростью, воздеваем к Небу чистые руки, то какие ещё нужны Ему жертвоприношения?» А что христиане не признают и не чтут тех богов, каких чтут язычники, то это упрёк совершенно безрассудный: сами те, которые обвиняют христиан в безбожии за то, что они не почитают богов, признаваемых ими, не согласны между собою относительно богов. Если христиане нечестивы, то нечестивы и все города, все народы, потому что все они почитают не одних и тех же богов (13–14).

Далее, если бы христиане, подобно язычникам, те или другие вещества принимали за богов, то они оказались бы не имеющими никакого понятия о Боге истинном, ибо в таком случае они уравнивали бы разрушимое и тленное с вечным.

Прекрасен мир, но не ему, а Создателю его должно поклоняться: если я удивляюсь прекрасному устройству неба и стихий, не поклоняюсь им, как богам, зная, что они подлежат разрушению, то как я буду называть богами те вещи, которых художники – люди – известны мне? Нет ни одной статуи богов, которая не получила бы своего существования от человека. Если они боги, то почему не существовали от начала? Почему они моложе тех, кто сделал их? Почему нужны были им люди и их искусство, чтобы существовать? Они – земля, камни, вещество – и искусная работа (15–17). «Но некоторые говорят, что это только изображения, а боги – те, в честь которых сделаны изображения, что моления, которые обращаются к этим последним, и жертвы относятся к богам и совершаются для них». Но прежде всего необходимо обратить внимание на то, что все повествования о богах согласны в том, что боги существовали не от начала, но каждый из них родился так же, как рождаемся и мы; а если было время, когда они не существовали, то они – не боги, ибо вечное безначально, а то, что получило бытие – подвержено тлению. «И я говорю, – замечает Афинагор, – то же, что и философы» (18–19).

Отметив кратко несообразности в языческой мифологии и несостоятельность аллегорического объяснения мифов, апологет говорит: «Таким-то образом богословствуют те, которые обоготворяют басни, не замечая, что всё приводимое ими в защиту богов подтверждает то, что говорится против них... Отступив от величия Божия и не будучи в состоянии подняться разумом выше, ибо не имеют стремления к небесному обиталищу, они остановились на видах материи и, ниспадши долу, боготворят изменения стихий, подобно тому, как если бы кто-нибудь принял за кормчего корабль, на котором он плывёт. Но как корабль, хотя бы и был снабжён всем нужным, ничего не значить, если нет на нём кормчего, так и стихии, хотя устроенные, бесполезны без Промысла Божия. Корабль сам по себе не будет плавать – так и стихии без Создателя не будут двигаться» (20–22).

Отвечая на возражение: каким же образом действуют некоторые из идолов, если не боги те, которым язычники воздвигают статуи, ибо невозможно, чтобы бездушные и неподвижные изображения действовали сами по себе, без движущего, Афинагор говорит, что чудеса приписываемые идолам, необходимо возводить к демонам. Падшие ангелы возымели вожделение к девам и, побеждённые плотию, родили от них исполинов или демонов. «Эти-то ангелы, ниспадшие с неба и обитающие в воздухе и на земле и уже не могущие взойти на небо, равно и души исполинов, которые суть собственно демоны, блуждающие вокруг мира, производят действия, одни – именно демоны – соответственные природе, какую они получили, а другие – именно ангелы – тем вожделениям, которые они возымели. Князь же вещества (дух, который сотворён Богом и поставлен для управления веществом и его видами), как видно из самых событий, изобретает и устрояет противное благости Божией» (25). Демоны привлекают язычников к идолам, ибо они привязаны к крови жертв и ею услаждаются (23–30).

Во второй части (31–36) Афинагор более кратко опровергает два другие обвинения против христиан: эдиповские кровосмешения и фиэстовские вечери. Первому обвинению апологет противопоставляет учение о воздаянии и нравственной строгости, в силу которой даже похотливый взор и мысль считаются греховными. Те, которые образцом всей жизни имеют Бога, так, чтобы каждый был пред Ним чистым и неукоризненным и в мыслях никогда не допустят никакого греха. «Если бы мы были убеждены, что существует одна только настоящая жизнь на земле, то ещё можно было бы подозревать, что мы служим плоти и крови, или предаёмся корыстолюбию и сладострастию; но так как мы знаем, что Бог и ночью и днём присущ нашим мыслям и словам, что весь Он – свет и видит находящееся в нашем сердце, то мы также убеждены, что, оставив настоящую жизнь, будем жить другою жизнию, лучшею здешней, небесною, а не земною. О тех, которым непозволительно употреблять зрение ни на что больше того, на что Бог сотворил глаза, чтобы, то есть, они были для всех светом, которые считают сладострастный взгляд за прелюбодеяние, так как глаза устроены для другого назначения и которые ожидают суда даже за мысли – о тех можно ли думать, что они ведут развратную жизнь? Мы смотрим не на законы человеческие, от которых может укрыться иной злодей – я в начале показал вам, владыки, что наше учение Богооткровенное – но у нас есть закон, который повелел соблюдать величайшую непорочность между нами самими и близкими» (31–32).

Брак у христиан ограничивается целями деторождения. Между ними есть много мужчин и женщин, которые состареваются безбрачными, надеясь теснее соединиться с Богом. Если жизнь девственная и целомудренная более приближает к Богу, а худой помысл и пожелание удаляют от Него, то христиане, избегая худых помыслов, тем более избегают таких дел. «Мы слышим, – говорит апологет, – пословицу: “блудница укоряет целомудренную”. Ибо те, которые устроили торжище блудодеяния и предлагают юношам гнусные пристанища всякого постыдного удовольствия и даже мужчин не щадят, совершая студодеяния мужчины на мужчинах, и всячески оскорбляя красивейшие и благообразнейшие тела и бесчестя сотворённую Богом красоту... те самые обвиняют нас за то, что сознают за собою и что приписывают своим богам, как нечто похвальное и достойное богов своих. Прелюбодеи и деторастлители оскорбляют целомудренных и единобрачных...» (34).

Противно здравому смыслу и обвинение христиан в фиэстовских вечерях; на которых они будто бы едят младенцев. Христиане не хотят смотреть и на справедливо казнимого: кто же обвинит их в человекоубийстве и человекоядении? Они не стремятся на зрелища борьбы гладиаторов и зверей в убеждении, что смотреть на убийство есть то же, что совершать его. Если христиане утверждают, что женщины, вытравливающие зародившихся младенцев, совершают человекоубийство и дадут Богу отчёт за вытравление, то как же сами станут убивать человека? Не свойственно одному и тому же человеку – почитать находящегося ещё во чреве младенца живым существом, о котором также печётся Бог, и умерщвлять того, который родился для жизни; не свойственно бросать родившегося, так как бросающие совершают детоубийство, и в то же время убивать уже вскормленного (35). Ядение же младенцев стоит в противоречии и с верою христиан в воскресение мёртвых. Какой человек, верующий в Воскресение, согласится сделаться гробом тех, которые имеют воскреснуть? Впрочем, автор не хочет теперь вводить подробных рассуждений о Воскресении, чтобы не упрекали его в отступлении (36).

В заключении Афинагор просит императоров удостоить его одобрения за то, что он опроверг клеветы и доказал благочестие, кротость и благонравие христиан. Он ожидает справедливости по отношению к людям, которые молятся за власть императоров, чтобы сын наследовал от отца царство и чтобы власть их всё более утверждалась и распространялась. «Это полезно, – говорит он, – и для нас, чтобы нам вести жизнь тихую и безмятежную и охотно исполнять ваши повеления» (37).

IV.2. «О воскресении мертвых» (Περὶ ἀναστάσεως νεκρῶν)

После «Прошения о христианах» в кодексе Арефы помещено произведение «о воскресении мёртвых», с надписью τοῦ αὐτῦ περὶ ἀναστάσεως νεκρῶν и с подписью: Ἀθηναγόρου περὶ ἀναστάσεως. В конце «Прошения» автор его, краткое изложение учения о Воскресении прерывает такими словами: «но мы отложим рассуждение о Воскресении» (36). Таким образом, автор «Прошения» сам указывает на имеющий появиться вскоре особый трактат о Воскресении, который по справедливости видят в сохранившемся сочинении «О Воскресении мёртвых».

Учение о Воскресении мёртвых было излюбленною темою в древнехристианское время. О нём писали Иустин, Климент Александрийский, Ориген, Тертуллиан, Мефодий Олимпийский и многие другие, имена которых неизвестны. Автор произведения «О Воскресении мёртвых» говорит, что многие рассуждали о воскресении, но, по его мнению, с недостаточною полнотою обосновывали его (14).

Трактат самого автора представляет собою попытку доказать христианское учение о воскресении мёртвых чисто философским путём. Он берёт учение о воскресении в его полном объёме из общецерковного верования и стремится обосновать его совершенно спекулятивно; поэтому он опускает все доказательства из Священного Писания или церковного предания. Если он (в гл. 18) приводит апостольские слова, то не для того, чтобы найти в них доказательство раскрываемых им мыслей – но чтобы доказанное выразить в удобных для его цели словах Апостола. Обосновывая христианское учение о Воскресении, произведение Афинагора носит в то же время полемический характер, обращаясь к неверующим и сомневающимся, чтобы доказать им, что они не имеют оснований для своего неверия и сомнения, так как не верить тому, что само не есть невероятно, свойственно людям, не имеющим здравого суждения относительно истины (2).

Произведение распадается на две части. В первой (1–10) опровергаются возражения против возможности воскресения. Неверующие, которые с видом разумности своих сомнений сомневаются в воскресении, должны привести доказательства, что Бог не имеет ни силы, ни желания соединить в целое подвергшиеся смерти и разрушению человеческие тела и восстановить их в тот же человеческий образ. Если же они не могут привести таких доказательств, то они должны умолкнуть и отказаться от своего неверия, как хулы на Бога. Мы же можем привести доказательства, что Бог имеет силу и желание воскресить тела мёртвых. Бог может воскресить мёртвых, потому что Он имеет необходимые для этого знание и силы.

а) Бог имеет необходимое знание, так как Он знает организацию предназначенных к воскресению тел в целом и в частях. Он знает точно место, где находится каждая часть разрушившегося тела; Он знает элементы из которых состояло тело, если бы они были совершенно недоступны для человеческого глаза. Ещё прежде образования человеческого тела Бог знал те части материи, из которых они будут состоять. Ясно, что и после разрушения целого Он знает, где находится каждая частичка необходимого для нового образования тела материала; так как больше предвидеть то, что ещё не существует, чем знать уже существовавшие предметы после разрушения их.

б) Бог имеет и достаточную силу для воскресения тел. Ибо, если Он при первом творческом акте призвал к бытию человеческие тела из ничего, то Он может и по разрушении их опять воскресить их. Он мог образовать не имеющую вида материю и дать ей форму; та же творческая сила может оживить мёртвых и тленному дать нетление. Он имеет силу рассеянные части разрушенного организма опять привести к единству. Возражение философов, что некоторые люди пожираются животными, а эти животные делаются пищею для людей, так что части человеческого тела испытывают многочисленные метаморфозы, почему возвращение каждому человеку его собственного тела невозможно – Афинагор считает основывающимся на ложном предположении. Ибо Бог, Творец и Промыслитель, указал каждому организму соответствующее его природе питание, которое вследствие процесса пищеварения и усвоения пищи переходить в существо питающегося. Если животное или человек употребляет в пищу человеческое тело, то оно не обращается в указанную Богом и соответствующую природе пищу, и съеденное, вопреки установленному Богом порядку, человеческое тело не переходит в существо ядущего и посредством процесса пищеварения опять извергается.

в) Но Бог имеет не только знание и силу, а и желание воскресить мёртвых, ибо Бог хочет всего, что праведно и достойно Его. Воскрешение человеческих тел было бы невозможно, если бы оно было несправедливостью для воскрешаемых или для других творений, но этого на самом деле нельзя сказать: в нём нет неправды ни по отношению к Ангелам, ни по отношению к воскрешаемым, ни по отношению к их душе и телу. Оно также достойно Бога, потому что тела воскресших будут более славными, чем прежние тела, и нетленными, иначе должно признать недостойным Бога и самое творение.

Вторая часть (11–25) значительно больше; в ней автор стремится доказать действительность и необходимость Воскресения и для этой цели приводит доводы: а) Из причины создания человека (ἀπό τῆς αἰτιας, καθ’ ἥν καὶ δι' ἥν ὁ πρῶτος γέγονεν ἄνθρωπος); б) Из естественных свойств человека (ἀπὸ τῆς κανῆς πάντων ἀνθρώπων ὡς ἀνθρώπων φύσεως); в) Из учения ο праведном Суде (ἀπὸ τῆς τοῦ ποιήσαντος δικαίας κρίτειος), и г) Из конечной цели человека (ἀπο τοῦ τέλος τοῦ ἀνθρώπου).

а) Человек призван к бытию не без цели и наделён душою и телом не для того, чтобы подобно животным жить только известный период времени, но для того, чтобы обладать вечным бытием, как и прочие творения, созданные по образу Божию. Всё, что одарено разумом, не может быть предназначено для преходящего бытия или для служения другому творению, но для самостоятельного бытия. Единственное назначение его существования – пользоваться разумным к Богу направленным бытием; он должен быть свидетелем славы Божьей и во всём отражающейся мудрости Его. Эта цель бытия обеспечивает человеку вечное продолжение его. Если тело проходит различные ступени развития, то смерть и воскресение также являются одним из многих временных изменений, и только с воскресением из мёртвых оно вступает в последнюю форму бытия (11–13).

б) От природы человек состоит из души и тела. Синтез или живое единение тела и души, которое составляет его существо, требует вечного продолжения существования тела и души. Но такое вечное существование немыслимо без воскресения. Если же нет вечного бытия и воскресения, тогда напрасно всё, напрасно создание и развитие человеческой природы, напрасно обуздание страстей и упражнение в добродетелях. Духовные и нравственные свойства человека требуют продолжения его существования. Мудрость, проницательность, нравственные добродетели умеренности, целомудрия и мужества обусловливаются общею деятельностью тела и души. Только при гармоническом сочетании обоих он может стремиться к познанию Бога и подражанию Его праведности. Без сомнения тело при смерти человека разрушается. Однако, это разрушение есть следствие его тленного бытия, а воскресение к нетлению и вечному бытию есть доказательство подобия его духовному существу.

Если связь души и тела чрез разрушение частей тела временно прерывается, то необходимо вспомнить, что и во время сна духовные силы и деятельность чувствований ослабевают, чтобы потом ожить с новою силою. Справедливо поэтому сон называют братом смерти. В смерти, как и во сне, прерывается жизненная деятельность души и тела. С пробуждением и воскресением эта аномалия уничтожается, сознание возвращается и единение души и тела восстановляется (14–17).

в) Совершенное уничтожение тела исключается учением о Божественном Промышлении и праведности. Если есть Праведный Суд, то он должен простираться на всего человека, на тело и на душу, и тленное должно, по Апостолу, облечься в нетление. Если бы только душа получала награду за добрые дела, то это было бы очевидною несправедливостью по отношению к телу, так как некоторые добродетели преимущественно совершаются телом, принимающим участие в борьбе души и некоторые пороки совершаются преимущественно телом. Добродетели и пороки немыслимы в одной душе; поэтому нелепо относить награду и наказание к одной только душе. Стало быть, тело должно воскреснуть, чтобы принять участие в награде души. Было бы неразумно следствия добродетелей и пороков усвоять одной душе, когда они являются делом обоих. А если бы не было воздаяния за человеческие действия, то люди, которые борются со страстями и заботятся о справедливости и добродетелях, были бы гораздо несчастнее, чем неразумные животные (18–23).

г) Сказанное находит подтверждение также в рассмотрении конечной цели человека. Человек, как разумное существо, имеет высшую цель, чем неразумные создания. Животные удовлетворяются чувственными удовольствиями; люди же, одарённые бессмертною душою и разумным суждением, не могут довольствоваться ими. Так как цель его бытия, выходящая за пределы чувственного, не может быть достигнута в этой жизни, то осуществления ее нужно искать в другой жизни. Но если человек – синтез души и тела, то нет и блаженства души без тела, почему тело должно воскреснуть. Оба в неразрывном общении должны наслаждаться нескончаемою радостью и созерцанием вечного Бога (24–25).

IV.3. Автор «Прошения о христианах» и трактата «О воскресении мёртвых»

В кодексе Арефы оба произведения, содержание которых изложено выше, носят имя «Афинагора, христианского философа из Афин». Но о самом авторе мы не располагаем никакими сведениями.

Во всей патристической литературе Афинагора знают или по крайней мере называют только два свидетеля. Мефодий Олимпийский († 312) в своём произведении περὶ ἀναστάσεως (1:37,1) приводит несколько строк из «Прошения о христианах» (24), называя автором его Афинагора (καθάπερ ἐλέχθη καὶ Ἀθηναγόρα).

Столетием позднее говорит о нём церковный историк V века Филипп Сидский, или, точнее, неизвестный автор краткого известия о предстоятелях Александрийской катехизической школы, которое он извлёк из «Христианской истории» Филиппа Сидского.

По его сообщению, Афинагор процветал в царствование Адриана и Антонина Пия и этим Императорам представил своё прошение о христианах; первоначально он хотел на основании книг Священного Писания опровергнут христианство, но обратился в христианство и был первым начальником Александрийской школы, его учеником был Климент Александрийский, учеником последнего был Пантен. Это свидетельство об Афинагоре полно несообразностей и противоречий: Афинагор не мог быть в расцвете своей деятельности уже при Адриане и Антоние Пии, и Апология его была адресована не этим Императорам, а Марку Аврелию и Коммоду; точно также Афинагор не был первым начальником Александрийской школы, как и Климент не был учителем Пантена, а наоборот, и именно в то время, когда по указанию названного автора, Афинагор должен быть начальником Александрийской школы, во главе ее стоял Пантен. Из всего этого сообщения можно признать вероятным только одно, что Афинагор написал Апологию и был в Александрии. Он мог находиться в каких-нибудь отношениях и к катехизической школе. Как показывает надписание «Прошения о христианах», Афинагор, подобно другим апологетам, быль по профессии философом и быль родом из Афин или, по крайней мере, долго проживал там.

Принадлежность Афинагору «Прошения о христианах» и трактата о Воскресении удостоверена весьма недостаточно. Собственно единственным свидетелем является кодекс Арефы вместе с происшедшими от него списками. Для «Прошения о христианах» подтверждением свидетельства кодекса Арефы служит ещё ссылка на него у Мефодия Олимпийского. Но о трактате «О воскресении мёртвых» не упоминает ни один писатель, даже Мефодий, который знал Афинагора и сам написал сочинение περὶ ἀναστάσεως. Несмотря на такую скудость свидетельств, в настоящее время, можно сказать, всеми признано, что а) нет оснований сомневаться в тожестве автора обоих произведений и б) этот автор был именно философ Афинагор.

IV.4. Характеристика Афинагора как писателя и богослова

Афинагор, как и другие апологеты, видит в христианстве истинную философию, потому что основание ее в совершенной, Божественной истине и она имеет рациональное содержание, давая удовлетворяющее и общепонятное разрешение вопросов, над которыми трудились все истинные философы; в противоположность обычной философии, христианская философия происходит из Откровения и продолжает распространяться по воле Божией.

«Поэты и философы, – говорит Афинагор, – не оказались настолько способными, чтобы постигнуть истину, потому что думали приобрести познание о Боге не от Бога, а каждый сам собою; посему каждый из них различно учил и о Боге, и о материи, и о формах, и о мире. А что мы знаем и во что мы веруем, в том имеем свидетелями пророков, которые по вдохновению от Божественного Духа возвещали и о Боге и о вещах Божественных. Конечно, и Вы (обращение к императорам), возвышаясь над прочими мудростью и благоговением к истинно Божественному, согласитесь, как неразумно отказаться от веры Духу Божию, Который двигал устами пророков, как инструментами, и обратиться к мнениям человеческим (Legat., 7; сравн.: 9).

Мудрость мирская и мудрость Божественная различны одна от другой, как различаются истина от софистики: первая – мудрость пророческая и богословская – происходит с неба, а вторая – мудрость мирская – от земли (Legat., 24). Но, несмотря на такое решительное оттенение понятия о Христианском Откровении, в произведениях Афинагора наблюдается большее, чем у других известных нам апологетов, влияние греческой философии, почему его называют «христианским философом из Афин» или «христианином в одежде философа».

Несомненно, что Афинагор не только до обращения в христианство усиленно занимался философией, но и после этого сохранил привычки философа и в своих доказательствах и в расположении мыслей, особенно в своём сочинении «О воскресении», он пользуется философскими терминами и формами; как и в изложении он больше своих христианских современников прилежит к чисто греческому языку.

Судя по многочисленным цитатам, беглым упоминаниям и суждениям о местах из известных философских, поэтических, мифологических или исторических произведений (приводятся места из Орфея, Гомера, Гезиода, Геродота, Пиндара, Эсхила, Софокла, Еврипида, Эмпедокла, Платона, Каллимаха, Плутарха и других), Афинагор был высокообразованный и начитанный Грек, и, при свойственной ему острой логике и ясной диалектике, должно признать, что он цитированные и затронутые в его «Прошении» философские и особенно Платоновские произведения не только знал по имени и общему содержанию, но основательно изучил и овладел метафизическими и логическими воззрениями цитированных авторов и прежде всего Платона.

В догматико-историческом отношении оба произведения Афинагора имеют очень мало значения вследствие скудости в них специально богословского содержания. В них – за исключением учения о Троице, об ангелах и демонах, о воскресении и воздаянии в загробной жизни – совершенно нет упоминания о таинствах и учении христианской веры, как, например, о Крещении, об Евхаристии, а особенно о крестной смерти Христа, вообще о христологии и сотериологии. Христос в Его исторически-человеческом явлении – как предмет христианской догматики и общехристианского веросознания того времени – и по имени не назван ни в «Прошении», ни в сочинении «О воскресении».

Вся христология Афинагора исчерпывается выраженным в отдельных местах учением о Логосе «Сыне Божием», как принципе и посреднике миротворения. Как зерно христианства у него, наряду с монотеизмом и изложенным во втором произведении учением о воскресении плоти, является высокая и чистая мораль, практика добродетельной жизни христиан, которая по замыслу и цели его «Прошения» сильно выдвигается на первый план.

Важнейшими для определения догматических воззрений Афинагора являются 10-я и 24-я главы «Прошения» В первой из них Афинагор пишет: «Мы признаём единого Бога всеначального, вечного, невидимого и бесстрастного, необъятного и неизмеримого, постигаемого одним умом и разумом, преисполненного светом и красотою, духом и неизреченною силою, Который словом Своим всё сотворил и устроил и всё содержит. Мы также признаём и Сына Божия, и никому да не покажется смешным, что у Бога есть Сын, ибо мы представляем Бога Отца и Сына не так, как баснословят поэты, у которых боги нисколько не лучше людей. Сын Божий есть Слово Отца в идее и действии, ибо по Нему и чрез Него всё сотворено, потому что Отец и Сын едино. А так как Сын в Отце и Отец в Сыне, по единству и силе духа, то Сын Божий – ум и слово Отца. Он есть первое рождение Отца, не потому что Оно произошло – ибо Бог искони, как вечный ум имел в Себе Слово, будучи вечно словесным (λογικὸς ὤν), но Он исшел от Него для того, чтобы быть идеей и действенною силою для всех материальных вещей, которые находились в виде бескачественной природы и недейственной земли, когда легчайшие частицы были смешаны с тяжелейшими. Наши слова подтверждает и Дух пророчественный: «Господь создал Меня как начало путей Своих в дела Свои».

Утверждаем, что Этот Самый Дух Святой, действующий в пророках, есть истечение (ἀπόῤῥοιαν εἶναι) Бога, истекающее и возвращающееся наподобие солнечного луча. Итак, кто после этого не удивится, услышав, что называют безбожниками тех, которые исповедуют Бога Отца и Бога Сына и Духа Святого и признают их силу в единстве и различие в порядке? Впрочем, этим не ограничивается наше Богословское учение: но мы признаём и множество ангелов и служителей, которых Творец и Зиждитель мира Бог чрез Своё Слово поставил и распределил управлять стихиями и небесами и миром, и всем, что в нём, и благоустройством их».

В 24-й главе читаем: «Мы признаём Бога и Сына – Слово Его – и Духа Святого, именно соединяемых по силе Отца, Сына и Духа, ибо Сын есть ум, слово и мудрость Отца, а Дух – истечение как свет от огня. Так же мы допускаем и другие силы, которые властвуют над веществом и чрез вещество, именно одну враждебную Богу, не в том смысле, чтобы она была что-либо противоборствующее Богу, как, например, вражда дружбе по Эмпедоклу, или ночь – дню в небесных явлениях (ибо если бы что-нибудь противостало Богу, то лишилось бы бытия и было бы разрушено могуществом и силою Божиею), но, в том смысле, что эта сила противна благому Богу..., этот противник есть окружающий вещество дух, происшедший от Бога, как и прочие Ангелы произошли от Него, которому вверено было управление веществом и его видами. Ибо таково устройство Ангелов, чтобы они служили Богу в промышлении о сотворённом Им, так, чтобы Бог имел всеобъемлющее и общее промышление обо всём, а промышление о частях имели Ангелы, к ним приставленные. Как у людей есть свобода выбирать добро и зло (ибо вы не награждали бы добрых и не наказывали бы злых, если бы порок и добродетель не были в их власти, и одни оказываются исправными в том, что вами им поручено, а другие – неверными), так и у Ангелов. Одни из них, свободные, какими и были сотворены Богом, пребыли в том, к чему Бог сотворил их и определил их, а другие злоупотребили и своим естеством и властью; таков князь вещества и видов его, и другие, составляющие укрепление вокруг первого... эти впали в вожделение к девам и были побеждены плотию, а тот сделался небрежным и лукавым в управлении вверенным ему. От имевших общение с девами родились так называемые исполины... Этито ангелы, ниспадшие с неба и обитающие в воздухе и на земле и уже не могущие взойти на небо, равно и души исполинов, которые и есть собственно демоны, блуждающие вокруг мира, производят действия, одни именно, демоны, соответственные природе, какую они получили, а другие – именно, Ангелы – тем вожделениям, какие они возымели; князь же вещества... изобретает и устрояет противное благости Божией» (24, 25).

Заключающееся в приведённых словах догматическое учение Афинагора довольно определённо, и только некоторые пункты нуждаются в кратких пояснениях. Из цели Апологии и тех обвинений, какие предъявлялись христианам во времена Афинагора, совершенно ясно, что единство Бога, в противоположность множественности языческих богов, должно составлять существенную часть и необходимое предположение всего учения о Боге, раскрываемого Афинагором. И действительно, Афинагор настойчиво излагает это учение о единстве Бога, возвышенного над миром, временем и пространством, и резко отделяет Его от материи, всего телесного и чувственного, изображая Его абсолютно трансцендентным существом в терминах платоновской философии. Эта трансцендентность Бога требует существования и деятельности Божественного посредника, Логоса, чтобы вызвать к бытию и сохранять мир.

В учении о Логосе Афинагор соприкасается с воззрениями и изречениями Иустина, но в общем построении его обнаруживает значительную зависимость от Платона. Афинагор от рассматривания Логоса, как принципа миротворения, восходит к Логосу, Которого Бог имеет от вечности. Логос или «Сын Божий» есть первое рождение Бога, но не так, как будто Он произошёл только для целей миротворения: Он всегда был в Боге; Он от начала был у Отца как разум и Слово Божие. Бог, как вечный разум, вечно имел Логоса, так как Он Сам от вечности λογικός, νοῦς, λόγος. Но монотеистические интересы заставляют Афинагора с особенною силою настаивать на единстве Логоса с Отцом. Это тесное единство между Богом и Логосом он утверждает не только во время до проявления Логоса для целей миротворения, но и для Логоса, когда Он вместе с творением и после творения мира сделался как бы имманентным миру. Сын исшел из Своего имманентного, вечного бытия у Отца, чтобы показать Себя в материи только как идею и энергию.

Таким образом, рождение Сына как бы низводится к образу творческого проявления Логоса: Его «исшествие» не новый образ бытия по сравнению с прежним бытием в Боге, но оказывается только действием из Его вечного имманентного отношения к Отцу. Логос является активным посредником в отношении Бога к миру: чрез Него совершается творение и устроение мира, Им же мир сохраняется в своём существовании.

В этом последнем отношении Бога к миру, как сообщающего жизнь Промыслителя, выступает и третье Лицо Троицы – Дух: Бог Духом Своим управляет всем сотворённым и утверждает и различие Бога от вещей и вместе Его единство (Legat., 5). Он исходит от Бога, как свет от огня. Им мир содержится, Он же сообщает ведение о Боге чрез пророков.

Но у Афинагора отмеченный монотеистический интерес выступает в такой степени, что при всей кажущейся отчётливости в исповедании им христианского учения о Святой Троице, тринитарные понятия, особенно Логос, настолько теряют конкретное содержание, что ставится вопрос, разуметь ли под этими понятиями различные Божественные Лица или же различные обнаружения единой Божественной сущности в отношении к миру.

Впрочем, здесь скорее можно видеть отсутствие точности в терминологии столь обычное у доникейских писателей. Афинагор в светлых и захватывающих красках рисует идеал христианской жизни (гл. 31 и 33). В идеальной оценке нравственной жизни христиан Афинагор воздаёт слишком большие похвалы безбрачию и называет второй брак благовидным прелюбодеянием (εὐπρεπής μοιχεία), а того, кто вступает во второй брак – «прикровенным прелюбодеем». Поэтому часто обвиняют Афинагора в склонности к монтанистическим воззрениям, но совершенно несправедливо: в этом случае Афинагор решительно отверг бы второй брак и заклеймил бы его названием αἰσχρὰ μοιχεία. Против упрёка в распущенной жизни христиан Афинагор с особенною силою указывает на их нравственную строгость и говорит, что многие до старости остаются безбрачными в надежде теснее соединиться с Богом, в то время как и у женившихся, мерою пожелания служить деторождение; второй брак есть признак невоздержания и рассматривается как нарушение обещанной первому супругу верности: «отступающий от первой жены, хотя бы она и умерла, есть прикровенный прелюбодей, как потому, что преступает распоряжение Божие, ибо в начале Бог сотворил одного мужа и одну жену, так и потому, что разрушает самую тесную связь плоти с плотию, происшедшую чрез половое сочетание» (33).

Вообще же Афинагор из христианского вероучения и нравоучения сообщает только то, что считает необходимым для его ближайшей цели. Он убеждён, что и кратких указаний достаточно, чтобы противники могли составить правильное представление о христианстве. Изложив основные положения догматического учения христиан, он говорит: «вот малое из великого и немногое из многого, чтобы не утомить вас (императоров) большим. Те, которые испытывают мёд или молоко, и по малой части узнают обо всём – хорошо ли оно» (12).

Афинагор уступает в оригинальности мысли Иустину и Татиану, но значительно превосходит их, в особенности последнего, по способности литературного изложения, по чистоте и красоте языка, простоте, ясности и выдержанности плана. Его речь течёт спокойно и отражает на себе твёрдое сознание автором правоты своих убеждений и неопровержимости доводов, которыми он умеет пользоваться для раскрываемых положений с логическою последовательностию. Его «Прошение о христианах» представляет собою блестящую апологию в собственном смысле слова. С чисто юридическою точностью он опровергает направленные против христиан упрёки язычников, соединяя свою полемику с постоянно почтительными, даже панегирическими обращениями к любви, к истине и чувству справедливости Императоров. Полемика его исполнена достоинства и отступает на задний план пред положительными доказательствами, основывающимися на христианском вероучении и нравоучении, именно в первой части он представляет по местам блестящее изложение христианского вероучения в философской форме, а в последней даёт превосходное изображение христианской морали против нелепых обвинений. Великая заслуга Афинагора и в том, что он поставил своей задачей философски обосновать и представить как требование разума трудно доступное для понимания язычников учение о воскресении.

При указанных достоинствах произведений Афинагора представляется несколько странным, что они имели столь незначительное распространение в древности: даже Евсевий совершенно не упоминает о них. Попытка A.Harnack’a доказать тожество «Прошения» Афинагора со второю Апологией Иустина на основании свидетельства кодекса 1364-го года (Cod. Paris. 450) признана маловероятною самим автором ее (Gesch. der altchristl. Litt. Th.l, Leipzig, 1893, S. 257). Более состоятельным необходимо признать το объяснение, по которому произведения Афинагора находили немногочисленных читателей вследствие своего чисто философского характера, как произведение, написанное с большою тщательностью, снабжённое учёными ссылками; а примирительно панегирический тон, в противоположность полемическому характеру Апологий Иустина, не отвечал настроению христиан, долгое время ещё находившихся в очень тяжёлом положении бесправных и под угрозою постоянно готовых разразиться преследований со стороны Правительства, как в самое ближайшее время показало гонение на христиан в Галлии.

V.   Феофил антиохийский

V.1. Древние известия о литературной деятельности Феофила

Имя Феофила переносит нас в Антиохию, столицу Сирии – место столкновения и смешения греческой и восточной культуры. Известность Антиохийской Церкви восходить к первым дням христианства.

Основанная апостолом Павлом, управляемая Апостолом Петром как ее первым епископом, считающая среди достойных его преемников мученика Игнатия, она надолго сохранила высокие традиции о своём происхождении. Феофил был шестым епископом Антиохийской Церкви.

В «Церковной истории» (4:24) Евсевия читаем следующее сообщение о нём: «От Феофила, который был епископом Антиохийской Церкви, до нас дошли: три книги начального учения к Автолику, книга с надписью: Против ереси Гермогена, в которой он приводит свидетельство из Откровения Иоанна и несколько других огласительных сочинений.

Так как и в то время еретики, подобно плевелам, нисколько не менее вредили чистому семени апостольского учения, то пастыри Церкви повсюду старались отгонять их от стада Христова, как диких зверей, иногда наставлениями и увещаниями к самим братиям, иногда открытою борьбою против врагов, то устными состязаниями и опровержениями, то чрез сочинения, обличая мнение их точнейшими доводами. Восставал на них, вместе с другими, и Феофил; это видно из превосходной его книги, написанной против Маркиона – она вместе с вышеупомянутыми сохранилась и доныне».

Таким образом, во времена Евсевия существовали следующия сочинения Феофила Антиохийскаго: три книги к Автолику (τρία τὰ πρὸς Αὐτόλυκον στοιχειώδη συγγράμματα), сочинение против ереси Гермогена, сочинение против Маркиона и огласительные сочинения (κατηχητικὰ βιβλία).

Блаженный Иероним не ограничивается повторением известия Евсевия, но дополняет его новыми данными, которые говорят о независимом знакомстве его с произведениями Феофила. В «О Знаменитых Мужах» (25) он пишет: «Феофил, шестой епископ Антиохийской Церкви, при Императоре Марке Антонине Вере, написал книгу против Маркиона, которая существует доныне. Ему же принадлежать три книги к Автолику, одна книга против Гермогена и другие краткие и прекрасные трактаты, относящиеся к созиданию Церкви (breves elegantesque tractatus ad aedificationem ecclesiae pertinentes). Я читал известные под его именем комментарии на Евангелие и на Притчи Соломоновы, которые, как мне кажется, не сходствуют с изяществом формы и с языком (phrasi) вышеупомянутых книг».

На комментарий Феофила к Евангелию Иероним указывает ещё два раза. В Послании к Алгазии (Ер. 121 ad Algasiam) он пишет: «Феофил, после Апостола Петра седьмой епископ Антиохийской Церкви, который сведением в одно творение изречений всех четырёх Евангелистов оставил нам памятник своего таланта (ingenii), в своих комментариях так говорит об этой притче (Лк 16:18)...», и далее следует объяснение притчи о неправедном управителе. О комментариях Феофила он говорит и в предисловии к комментарию на Евангелие Матфея. На Западе ещё раньше Иеронима упоминает о сочинении Феофила к Автолику Лактанций (Instit. div. 1:23: Theophilus in libro de temporibus ad Autolycum scripto ait).

Из позднейшего времени сохранилось только свидетельство Геннадия Марсельского (De vir. ili., 34), который, говоря о Феофиле Александрийском, упоминает об известных под его именем «tres libros fidei (al.: de fide libros)» – вероятно, разумеются три книги к Автолику Феофила Антиохийскаго.

Больше мы не находим здесь указаний на литературную деятельность Феофила Антиохийского. Но особенно удивительно то, что о нём мало знает предание греческой и сирийской Церквей: за исключением компиляторов acta Parallela и летописца Иоанна Малалы, о Феофиле, как писателе, не упоминает ни один историк – даже и Фотий – ни один догматист, ни один мартиролог.

Таковы нити предания о литературной деятельности Антиохийского епископа Феофила, приводящие к единственной рукописи средних веков – в которой дошли до нас «три книги к Автолику» – именно к рукописи из библиотеки святого Марка в Венеции (XI век). В тексте рукописи книги надписываются просто: «Θεοφίλου πρὸς Αὐτόλυκον», но в оглавлении рукописи, писанном рукою переписчика всей рукописи, дано более пространное надписание: Θεοφίλου πατριάρχου ἕκτου τῆς μεγὰλης Ἀντιόχειας πρὸς Αὐτόλυκον Ἕλληνα περὶ τῆς τῶν χριστιανῶν πίστεως λόγοι τρεῖς».

V.2. Три книги к Автолику

Три книги к Автолику представляют собою три различных произведения, а не три части одного сочинения, и вызваны устными беседами епископа Феофила с его другом (ἕταιρος) язычником Автоликом, который позволял себе смеяться над именем и религиозным учением христиан и выступал в качестве защитника языческого культа.

В Первой книге, состоящей из 14-ти глав, Феофил говорит о монотеизме, о познании Бога и воскресении мёртвых. Автолик насмешливо просил Феофила показать своего Бога. Феофил отвечает: «покажи мне твоего человека, и я покажу тебе моего Бога; покажи, что очи души твоей видят и уши сердца твоего слышат», и раскрывает субъективные условия веры, указывая на зависимость религиозного познания от чистоты настроения. «Как телесные глаза у зрячих людей видят предметы этой земной жизни и усматривают различие между светом и тьмою, между белым и чёрным, безобразным и красивым, правильным, соразмерным и неправильным, несоразмерным, или как уши различают звуки, так точно есть уши сердца и очи души, чтобы видеть Бога. И Бог бывает видимым для тех, кто способны видеть Его, у кого именно открыты душевные очи.

Все имеют глаза, но у иных они покрыты мраком и не видят солнечного света. И хотя слепые не видят, солнечный свет всё-таки существует и светит, а слепые пусть жалуются на самих себя и на свои глаза; так и у тебя, друг мой, очи твоей души помрачены грехами и злыми делами твоими. Человек должен иметь душу чистую, как блестящее зеркало. Когда на зеркале есть ржавчина, то не может быть видимо в зеркале лицо человеческое; так и человек, когда в нём есть грех, не может созерцать Бога».

Преданность плотским страстям покрывает душу мраком, и в ней не может открыться Бог, пока она не будет очищена от всякой скверны. «И тебя, мой друг, беззакония помрачают так, что ты не можешь видеть Бога» (2).

На дальнейшее требование Автолика: «ты, видящий, опиши мне образ Бога» – Феофил отвечает: «вид Бога неописуем и неизъясним, ибо не может быть видим плотскими глазами; Его слава бесконечна, величие необъятно, высота непостижима, могущество неизмеримо, мудрость неисследима, благость неподражаема, благодеяния неизреченны» (3).

Имя (θεός) обозначает только одну сторону Его деятельности. «Он называется θεός – διὰ τὸ τεθεικέκι, потому что Он всё положил в Своей крепости, и διὰ τὸ θέειν: слово же θέειν означает – бежать, двигать, производить, питать, провидеть, управлять, оживотворять всё». Все свойства, которые мы приписываем Ему, являются только частичными определениями для обозначения Его существа (4).

Как душа в человеке невидима для людей, а познаётся чрез движение тела, так и Бога нельзя видеть человеческими очами – Он созерцается и познаётся из Его Провидения и действий, из создания мира и управления им. Но этому познанию должны предшествовать нравственная жизнь, вера и страх Божий. «Если ты разумеешь это, друг, и живёшь чисто, свято и праведно, то можешь видеть Бога; прежде всего да утвердятся в сердце твоём вера и страх Божий, и тогда ты уразумеешь это.

Когда отложишь смертное и облечёшься в бессмертие, тогда узришь Бога, как должно. Ибо воздвигнет Бог плоть твою бессмертную вместе с душою, и тогда, сделавшись бессмертным, узришь Бессмертного, если ныне уверуешь в Него, и тогда познаешь, как ты несправедливо говорил о Нём» (7). Воскресение мёртвых, в которое не верил Автолик, обосновывается прежде всего указанием на то, что во всех делах вера предшествует и необходима. «Какой земледелец может получить жатву, если прежде не вверит земле семени? Кто может переплыть море, если прежде не доверится кораблю и кормчему? Какой больной может излечиться, если прежде не доверится врачу? Какое искусство или знание можно изучить если прежде не отдадим себя и не доверимся учителю? Итак, землевладелец верит земле, плаватель – кораблю и больной – врачу, а ты не хочешь довериться Богу, имея от Него столько залогов. Бог сотворил человека из небытия в бытие, произвёл в эту жизнь... Веришь же ты, что созданные людьми статуи суть боги и делают дивные вещи; а не веруешь, что Бог, сотворивший тебя, может некогда воссоздать тебя» (8).

Далее Феофил кратко указывает на неразумность языческого учения о богах (9–10), против предъявляемых христианам требований воздавать поклонение кесарю, устанавливает истинный характер отношений к Императору: «буду почитать царя, почитать, не поклоняясь ему, но молясь за него; поклоняюсь же Богу – Который поистине есть Бог истинный – зная, что царь Им сотворён. Он не Бог, но человек, от Бога поставленный, не для того, чтобы ему поклонялись, но чтобы он судил праведно. Ему вверено от Бога управление, и как он никому из поставленных ниже его не позволяет называться царями – ибо ему принадлежит имя царя и никому другому не позволительно называться этим именем – так и поклонение никому не принадлежит кроме единого Бога (11).

Против насмешек Автолика над именем христиан, Феофил объясняет: «мы потому и называемся христианами, что помазываемся елеем Божиим, а что помазано, то приятно, благополезно, и не должно подвергаться осмеянию (12).

Феофил снова возвращается к вопросу о воскресении и приводит доказательства возможности из явлений природы: смена дня и ночи и времён года, произрастание растений из семян, которые в земле умирают, разлагаются, потом вырастают, фазы Луны, восстановление сил и красот тела. «Всё это производит мудрость Божия для того, чтобы доказать, что Бог может совершить общее воскресение всех людей (13). «Итак не будь неверующим, но веруй. Я также прежде не верил, что это будет, но теперь верю после того, как сообразил эти доказательства и вместе прочитал священные писания святых пророков, которые по вдохновению от Духа Божия предсказали и прошедшее как оно совершилось, и настоящее, как оно происходит, и будущее в том виде, как оно исполнится.

Таким образом, убеждённый посредством того, что совершается и было раньше возвещено, я теперь не остаюсь в неверии, но верую, повинуясь Богу. Ему и ты, если хочешь, повинуйся и уверуй, чтобы – если теперь не уверуешь – не вынужден был тогда уверовать посредством вечных мучений?»

Об этих наказаниях было предсказано пророками, а бывшие после них философы и поэты похитили учение о них из Священных Писаний, чтобы мнениям своим придать достоверность. «Если хочешь, и ты тщательно читай пророческие писания, и они самым верным путём приведут тебя к тому, чтобы избегнуть вечных мучений и получить вечные блага Божии»... «Так как ты, мой друг, сказал: покажи мне твоего Бога – то вот какой Бог мой, и я тебе советую бояться Его и веровать в Него» (14).

Повод к написанию второй книги Феофил точно указывает в самом начале ее. «В беседе, – говорит он, – которую мы несколько дней назад имели с тобою, любезнейший Автолик, когда ты спрашивал меня, кто мой Бог, и уделил несколько времени выслушать мои слова – я высказался тебе относительно моей религии; потом мы опять дружелюбно расстались друг с другом и пошли каждый в свой дом, хотя сначала ты принял меня сурово: ты знаешь и помнишь, что учение наше казалось тебе глупостью. Так как после того ты сам просил меня, то хотя я и невежда в слове, однако хочу теперь в настоящей книге, обстоятельнее доказать тебе бесполезность твоего труда и тщету твоего служения, в котором находишься, и вместе представить истину очевидно для тебя посредством некоторых ваших исторических сказаний, которые ты читаешь, но, может быть, не вполне понимаешь» (1).

Вторая книга значительно обширнее Первой – состоит из 38-ми глав. Несостоятельность идолослужения Феофил доказывает прежде всего на основании материальных свойств богов и затем на основании противоречивых мнений греческих поэтов, философов и историков о происхождении и сущности богов. Они сами невольно признают, что не знают истины. Они говорили по внушению демонов: поэты Гомер и Гезиод, вдохновенные, как говорится, музами, говорили под влиянием фантазии и обольщения от духа не чистого, а лживого.

Это ясно доказывается тем, что одержимые демонами даже в настоящее время заклинаются именем истинного Бога, и эти ложные духи сами признаются, что они демоны, которые некогда действовали и в названных поэтах. Впрочем, некоторые из них, пришедши в здравое состояние души, говорили нечто согласное с пророками, так что это служит свидетельством против них самих и против всех людей (28).

Этим представителям языческого мира Феофил противопоставляет «людей Божиих, исполненных Святого Духа, истинных пророков, самим Богом вдохновенных и умудренных, которые свыше получили ведение, святость и праведность»; они были «органами Божиими и сосудами премудрости от Бога».

Все они говорили согласно друг с другом и о том, что было прежде них, и о том, что совершалось при них, и о том, что ныне исполняется пред нашими глазами. Пророки изложили ясное учение о сотворении мира и человека, о котором Феофил говорит довольно обстоятельно, излагая и оценивая библейские события с привнесением аллегорического элемента, но одушевленно и глубокомысленно.

Затем следует повествование о грехопадении и его следствиях и первоначальная история человечества до смешения языков и рассеяния народов по земле (9–32). «Кто же из называемых у вас мудрецов, поэтов, и историков мог сказать об этом истину, когда они жили гораздо позднее, и ввели множество богов, которые сами родились спустя много лет по построении городов – после царей, народов и войн?.. Все другие ошибаются, и только одни христиане владеют истиной, так как мы научены Святым Духом, Который говорил во святых пророках и всё предвозвестил» (33).

К концу книги излагаются некоторые наставления пророков об истинном Богопочитании и Богоугодной жизни, для которых он ссылается даже на авторитет Сивилл и свидетельства некоторых эллинских поэтов. «Итак, – заключает Феофил – должно учиться желающему учиться. Старайся же чаще со мною сходиться, чтобы, слыша ещё живую речь, верно узнать истину» (34–38).

Третья книга состоит из 30-ти глав и ставит своей задачей опровергнуть возражение Автолика, что книги Священного Писания, на которые ссылается Феофил, недавни по времени, а вместе с тем показать пустословие и безнравственность произведений эллинской литературы, чтением которых усердно занимался Автолик (1–8). Последняя мысль даёт Феофилу повод возразить против распространённых в обществе обвинений христиан в незаконных смешениях и в ядении человеческого мяса. Лучшим опровержением этих измышлений служит учение и жизнь христиан: у них целомудрие выполняется, воздержание соблюдается, единобрачие почитается, сохраняется чистота, истребляется неправда, искореняется грех, уважается справедливость, почитается закон, совершается Богопочтение; Бог исповедуется, истина господствует, благодать сохраняет, мир ограждает, Слово Божие руководит, мудрость учит, жизнь управляет, Бог царствует (9–15).

Только во второй половине книги автор приступает к подробному изложению хронологии, чтобы Автолик узнал, что не ново и не баснословно учение христиан, но древнее и достовернее всех языческих поэтов и писателей, писавших о неизвестном. Нетрудно доказать, что писания пророков древнее начала истории и литературы греков, древнее даже времени мифов: Моисей жил за 900-т или даже за 1000 лет до Троянской войны. Древность мира исчисляется на основании хронологических указаний LXX, причём от создания мира и до возвращения иудеев из плена считается 49–54 года, и от этого события до смерти Марка Аврелия полагается в 741-й год, так что продолжительность мира до смерти Марка Аврелия полагается в 56–95-ть лет (16–33-я главы) – Феофил приглашает Автолика прилежно читать его книги, чтобы иметь советника и залог истины.

а) Время написания трех книг к Автолику

Для определения времени происхождения трёх книг к Автолику существенное значение имеет исчисление древности мира в третьей книге, где terminus ad quem полагается в смерти Марка Аврелия; при этом Феофил ссылается на хронографию номенклатора Хризера, вольноотпущенника Марка Аврелия «который всё описал – и имена и времена, начиная от основания Рима и до кончины своего покровителя и самодержца Вера». Стало быть, произведение Хризера было опубликовано также только после смерти Марка Аврелия, последовавшей 17-го Марта 180-го года. С другой стороны, Феофил не только не упоминает о смерти преемника Марка Аврелия – Коммода, но даже не вводит в своё исчисление лет царствования этого Императора. Таким образом, можно полагать, что третья книга написана в самом начале правления Коммода, то есть в 181–182-м годах. Что касается двух первых книг, то они могли быть написаны и значительно раньше, так как связь между всеми книгами чисто внешняя и не требует непременно близкой временной преемственности их.

б) Автор трех книг к Автолику

В известиях древности и в рукописном предании автором трёх книг к Автолику называется Феофил, епископ Антиохии. Сведения о нём весьма скудны. Из самого произведения видно, что автор его первоначально был язычником и перешёл в христианство в зрелом возрасте, после долгого размышления и тщательного изучения Священного Писания, особенно пророков (I:14). Эллински образованный, он обладал некоторым знанием еврейского языка, на что указывают попытки его объяснять еврейские слова (суббота, Эдем, Ной – II, 12, 24; III,19). Изображая рай, Феофил говорит: «Тигр и Евфрат хорошо известны нам, так как эти реки близки к нашим странам» (II, 24) – из этого можно заключать, что Восток был не только местом жительства, но и местом рождения Феофила.

Трудно решить, был ли он Сирийцем, но несомненно, что его язык и образование были греческими. Он был епископом Антиохийской Церкви. Евсевий называет его шестым Антиохийским епископом (Chron. ad an. Abr. 2185; Hist. eccl. 4:20), a Иероним – то шестым (sextus Antiochensis ecclesiae episcopus: De vir. ili., 25), то седьмым (Antiochenae ecclesiae septimus post Petrum apostolum episcopus: Epist. 121, ad Algas., 6) – впрочем эта разница объясняется исключительно тем, что в первом случае Иероним не включает в счёт Апостола Петра, а во втором считает его первым епископом Антиохии. Евсевий даёт и ближайшия указания относительно времени епископства Феофила: в Хронике вступление Феофила на епископскую кафедру он относит к 2185-му году от Авраама, то есть, к 169-му году нашей эры, а начало правления преемника его Максимина к 2193-му году от Авраама, то есть к 177-му году.

Так как нет данных о таких событиях в Антиохийской Церкви, которые побуждали бы поставить нового епископа при жизни предшественника, то естественно предположить, что Максимин вступил на кафедру после смерти Феофила. Но в таком случае 177-й год, указанный в Хронике Евсевия как год вступления на кафедру Максимина, вносит затруднение в решение вопроса об авторе трёх книг к Автолику, так как стоит в ясном противоречии с выводом из третьей книги, по которому Феофил жив был ещё в 181182-м годах и в это время продолжал свою литературную деятельность. Других известий о времени епископства Максимина нет; только признаётся твёрдо установленным, что Серапион, преемник Максимина, вступил на епископскую кафедру в 190–191-м году (Adolf Harnack. Gesch. der altchristl. Litterat. Theil II, Bd.I., S. 208–213).

Так как несомненно, что третья книга к Автолику написана после смерти Марка Аврелия, то остаётся предположить, что Евсевий допустил ошибку или в определении года вступления на кафедру преемника Феофила – Максимина, следовательно, и в смерти Феофила, или же в усвоении Феофилу трёх книг к Автолику. Были попытки доказать, что книги к Автолику написаны действительно Феофилом, но не епископом Антиохийским, которому они приписаны Евсевием, а младшим современником и земляком епископа Феофила (Dodwell, Dissertationes in Irenaeum. Oxoniae, 1689, p. 171, 182; C.Erbes, Die Lebenszeit des Hippolytus nebst der des Theophilus von Antiochien в: Jahrbücher für protest. Theol. Bd. 14, 1888, S. 617–632).

Но так как гораздо легче допустить ошибку в хронологическом указании, чем в определении личности автора произведений, то свидетельство Евсевия о том, что автором трёх книг к Автолику был Антиохийский епископ Феофил, считается непоколебленным: Евсевий не точно указал год вступления на кафедру преемника Феофила – Максимина, и Феофил умер не раньше 182-го года. Поэтому нет оснований для серьёзных сомнений в достоверности предания Евсевия, что епископ Феофил был автором трёх книг к Автолику.

V.3 Другие произведения Феофила, не сохранившиеся до нашего времени

а) В книгах к Автолику Феофил несколько раз ссылается на прежде опубликованное произведение, в котором он говорил о змие или диаволе (II, 28), о родословиях первых людей (II, 30), об истории Ноя и его сыновей (II, 3031; III, 19) и, может быть, о сказаниях относительно языческих богов (III, 3).

Заглавие этого произведения Феофил не указывает. Оно состояло по крайней мере из двух книг и первая носила особое название «об истории», об этом можно заключать из слов Феофила, которыми он указывает на родословия первых людей: ἐν τῇ πρώτῃ βιβλίφ τῇ περὶ ἱστοριῶν (II, 30). Это произведение Феофила не сохранилось.

В Хронике Иоанна Малалы находится девять цитат из «весьма мудрого хронографа Феофила»; но нет возможности определить, извлёк ли он эти цитаты из названного произведения Феофила Антиохийского, или же смешал с ним другого позднейшего писателя.

б) Евсевий (Hist, ессl., 4:24) упоминает о книге Феофила с надписанием: «против ереси Гермогена» (Πρὸς τὴν αἵρεσιν Ἑρμογένους), в которой он приводит свидетельства из Откровения Иоанна.

в) Евсевий знал «превосходную» книгу Феофила против Маркиона (Hist, ессl., 4:24).

г) Евсевий указывает ещё на «некоторые катихизические произведения» Феофила (τινὰ κατηχητικὰ βιβλία), которые Иероним (De vir. ili., 25) называет «краткими и превосходными трактатами, относящимися к созиданию Церкви» (breves elegantesque tractatus ad aedificationem ecclesiae pertinentes).

Обо всех этих произведениях (б, в, г) больше ничего не известно.

д) Как сказано было, Иероним несколько раз упоминает комментарий Феофила на Евангелия и на Притчи Соломона, причём тексты Евангелий он соединил в одно целое и изъяснял собственно эту Евангельскую гармонию, а не текст четырёх Евангелий.

Сам Иероним высказывает сомнение в принадлежности комментариев Антиохийскому епископу Феофилу на основании разности в языке и строе речи. Но этим комментариям в недавнее время суждено было сделаться предметом оживлённого спора.

В 1575-м году M.de la Bigne издал под именем Феофила Антиохийского латинский комментарий на Евангелия, который состоит из четырёх книг и заключает в себе краткие и пространные схолии к избранным местам, с преобладающим аллегорическим характером. В рукописи, которою воспользовался de la Bigne, это произведение приписано было Феофилу Александрийскому. Ho de la Bigne усвоил ему имя Феофила Антиохийского на том основании, что в третьей книге, посвящённой Евангелию от Луки, находится то объяснение притчи о неправедном управителе, которое Иероним сообщил под именем Феофила Антиохийского. Это мнение de la Bigne принято было некоторыми прежними учёными; впрочем, оно скоро уступило место другому взгляду, что комментарий представляет собою компилацию, автором которой был латинский писатель V века. Но недавно взгляд de la Bigne нашёл неожиданную поддержку в известном учёном трактате Zahnz’a, который с громадным научным аппаратом и остроумием попытался опровергнуть установившийся взгляд, что комментарий только компиляция из различных латинских комментариев на Евангелия, указать внутренние признаки происхождения его от Феофила Антиохийского (Der Evangelienkommentar des Theophilus von Antiochien в: Forchungen zur Gesch. des neutestam. Kanons. Theil II, Erlangen, 1883). Против него выступил A.Harnack, который в обстоятельных разъяснениях показал, что схолии, как по внутренним, так и по внешним основаниям не могут быть произведением Феофила Антиохийского, а представляют собою простую компиляцию из произведений латинских церковных писателей: Киприана, Иеронима, Амвросия, Арнобия и других.

Эти доказательства A.Harnack’a может быть имели бы значение только вероятных заключений, если бы сюда не присоединилось чисто внешнее свидетельство: A.Harnack нашёл в Брюсселе рукопись комментария написанную около 700-го года; в ней комментарию предпослан пролог, автор которого сам характеризует свой труд, как собрание отрывков из древнейших толкователей.

Дальнейшая полемика только больше выяснила несостоятельность взгляда Th.Zahn’a и убедила, что комментарий, приписанный им Феофилу Антиохийскому, не принадлежит ему и составлен позднее времени его жизни, хотя время происхождения его точно не установлено (может быть, в конце V века в Южной Галлии).

V.4. Характеристика Феофила антиохийского как писателя и богослова

Таким образом, Феофил развивал широкую и многостороннюю деятельность: он писал в защиту христианства против отрицательного отношения к его достоинству со стороны язычников и в защиту церковной веры против современных лжеучителей, а также для наставления верующих. О Феофиле Антиохийском как писателе и богослове, можно судить только на основании трёх книг его к Автолику. В них ясно виден писатель, получивший богатое и многостороннее эллинское образование и обладающий обширною начитанностью в литературе и истории.

В философской области он уступает Иустину и Афинагору и не носит имени Философа; впрочем, не будучи оригинальным писателем, он в своей апологии всюду обнаруживает самостоятельность суждения и умело защищает исповедуемую религию. Феофил называет себя «невеждой в слове» (ἰδιώτης τῷ λόγῳ) – II, 1; сравн.: 2Кор 11:6), но три книги к Автолику показывают, что это не более, как риторический оборот: он пишет легко и непринуждённо; его речь богата образами, почему уже Иероним отметил изящество и привлекательность стиля (elegantia – De vir. ill., 25). В формальном отношении произведение Феофила должно быть поставлено среди лучших произведений этого периода.

В своём отношении к философии Феофил напоминает Татиана, христианской истины он ни разу не называет философией, так как это имя в его глазах было слишком дискредитировано, для него христианство – «мудрость Божия». Христианство и философия решительно противопоставляются друг другу.

Религиозная и нравственная культура Греков возводится к поэтам, историкам и философам II, 3 и др. места). Но поэты и философы высказывают противоречивые суждения (II, 5); последние противоречат друг другу (II, 4; II, 8; III, 7) и даже сами себе (III, 3).

Все так называемые философы без исключения не могут иметь серьёзного значения; даже Платон, наиболее почтенный из них по своей философии и мудрейший из эллинов, не выше Эпикура и стоиков и говорил несообразности (III, 6 и 16).

Поэты и философы сложили мифы и глупые сказания (II, 8). Образ мыслей их бесполезный и безбожный (III, 2). Все они, любя пустую и суетную славу, ни сами не познали истины, ни других не привели к истине (III, 3). Мудрость философов и поэтов в своей сущности были демонскою мудростью: они говорили по внушению демонов (II, 8). Поэтому необходимо было Божественное Откровение.

В Своём предведении Бог наперёд знал бредни суетных философов (II, 15) и от древности возвестил истину чрез пророков, которые изложили её в Священном Писании. Эта истина касается познания Бога, происхождения мира и его истории, равно как и добродетельной жизни.

Поэтому Феофил во второй и в третьей книге вводит главным образом пророков, как представителей и поручителей христианской истины; но в то же время он чаще, чем другие апологеты, ссылается на новозаветных писателей. Для него Евангелисты не менее, чем и пророки – мужи Божии и духоносцы (II, 22; сравн.: II, 9); пророки и Евангелисты говорили вдохновляемые одним Духом Божиим (III, 12). Из новозаветных писателей назван по имени Иоанн, причём ясно причислен к духоносцам (II, 22). Вообще же голос Евангелия (ἡ εὐαγγέλιος φωνή) называется священным словом – ἅγιος λόγος (III, 13). Также часто приводятся изречения из Посланий апостола Павла и ставятся наряду с писаниями пророков и Евангелистов (III, 14), как Божественное слово (ὁ θεῖος λόγος). Однако, Феофил должен был согласиться, что не только сивилла возвещала истину – её можно не принимать в соображение, так как она была пророчицею у эллинов и у прочих народов (II, 36) – но что также и поэты и философы ясно говорили согласно с пророками о праведности Божией, суде и наказаниях, о промышлении Божием в отношении к живым и умершим, хотя и против воли (II, 37 и 38, 8). Феофил предлагает двоякое объяснение этого факта.

С одной стороны, он видит причину этого согласия в подражании Священному Писанию, в том, что поэты и философы похитили учение из закона и пророков (II, 12 и 37; I, 14); с другой стороны, он допускает, что языческие писатели сами по себе, когда демоны оставляли их, говорили согласное с пророками о единоначалии Божием, о будущем Суде и о других истинах (II, 8), и этому согласию нельзя удивляться, так как свобода и самоопределение, которыми человек наделён от сотворения, должны незаметно приводить его к правильному познанию и к повиновению Богу (II, 27), лишь только он перестаёт находиться под влиянием демонов.

Основному принципу языческой философии и господствующему настроению образованного общества, относительно познания, Феофил противопоставляет учение о вере, которая предшествует всему (ἁπάντων πραγμάτων ἡ πίστις προηγεῖται – I, 8) и раскрывает субъективные условия веры, указывая на зависимость религиозного познания от чистоты души (I, 23).

Некоторые пункты Богословия Феофила имеют важное значение в истории раскрытия положительного содержания христианского вероучения. Так, у него в первый раз между всеми христианскими писателями находится применение термина Τριὰς к Божеству, именно, Феофил пишет: «те три дня, которые были прежде создания светил, суть образы Троицы-Бога, Его Слова и Его Премудрости» (II, 15). Выражение: Бог, Слово и Премудрость Феофил употребляет везде, где хочет назвать Божественные лица Святой Троицы (I, 7; II, 10, 15, 18). Изъяснение приведённого краткого места значительно затрудняется применённою при этом аллегорией; но при всём том мысль достаточно ясна, чтобы правильно оценить значение знаменательной формулы. Далее, в учении о Логосе Феофил различает Λόγος ἐνδιάθετος – Слово от вечности Сущее в лоне Отца и Λόγος προφορικὸς – Слово прежде творения мира рождённое из сущности Отца вместе с Его Премудростью: «Бог, имея Своё Слово в собственных недрах, родил Его, проявив Его вместе с Своею Премудростью прежде всего. Слово это Он имел Исполнителем Своих творений и чрез Него сотворил всё. Оно называется Началом, потому что начальствует и владычествует над всем, что чрез Него создано. Оно, будучи духом Божиим, началом, Премудростию и силою Вышнего, сходило на пророков и чрез них глаголало о сотворении мира и обо всём прочем».

Яснее Феофил говорит о Логосе в другом месте: «истинно представляем Сына всегда сущим в лоне Отца (τὸν ὄντα διὰ παντὸς ἐνδιάθετον ἐν καρδίᾳ Θεοῦ); ибо прежде нежели что-либо произошло, Бог имел Его Советником, так как Он есть Его ум и мысль. Когда же Бог восхотел сотворить то, что Он определил, Он родил это Слово, вне проявленное, перворождённое всей твари (Кол 1:15) не так, однако, чтобы Сам лишился Слова, но Он родил Слово и вместе с Словом всегда пребывал. Это Слово, Которое есть Бог, и от Бога рождено, Отец Вселенной, когда хочет, посылает в какое-либо место, и Оно, когда является, бывает слышимо и видимо и находится в известном месте» (II, 22).

В этих словах вечное бытие Слова в Боге ясно определено, как личное бытие у Бога, хотя различие между Логосом, сущим в Боге (Λόγος ἐνδιάθετος) и Логосом Проявившимся (Λόγος προφορικὸς) точно не установлено. Менее ясно учение Феофила о Святом Духе, Которого он называет Премудростию Божиею; однако, несомненно, он понимает его как третье Лицо Святой Троицы.

У Феофила находим яркое изображение высокой нравственной жизни христиан (III, 9 – 15), которое он даёт, подобно другим апологетам, в опровержение возводимых на них грязных обвинений со стороны языческого общества; не менее отчётливо он выражает и сознание спасительного для мира значения самого факта существования христианства: «Море, – говорит он, – представляет нам некоторое подобие мира; ибо как море – если бы не было поддерживаемо приливом рек и источников – давно высохло бы по причине своей солёности, так и мир, если бы не имел закона Божия и пророков, из которых истекают сладость, милосердие, правда и учение святых заповедей Божиих, давно бы погиб вследствие злобы и умножающихся в нём грехов.

И как на море есть обитаемые острова – обильные хорошими водами и плодоносные, имеющие спокойные места и пристани, в которых могут найти прибежище подвергшиеся буре; так Бог дал миру, волнуемому и обуреваемому грехами, собрания, называемые святыми Церквами, в которых, как в благоустроенных пристанях, сохраняется учение истины, к которым прибегают желающие спастись, как скоро они сделаются любителями истины и захотят избежать гнева и Суда Божия».

Но Феофил считает необходимым предостеречь Автолика от еретических обществ, которые подобны каменистым, безводным, бесплодным островам, полным диких зверей, необитаемым и опасным для плавающих и подвергающихся буре – о них сокрушаются корабли и погибают пристающие к ним: ереси не руководствуются словом истины, а уклоняющиеся от истины гибнут от своего заблуждения (II, 14).

VI.  Послание к Диогнету

Особенное место в ряду памятников апологетической письменности занимает прекраснейшее произведение, известное под именем «Послание к Диогнету». До настоящего времени его рассматривают то среди писаний Мужей Апостольских, то среди апологетической литературы II века; причина этого заключается с одной стороны в том, что неизвестно ни имя автора Послания, ни личность адресата – Диогнета – ни время происхождения; с другой стороны в том, что по своему характеру и содержанию Послание представляет переход от эпистолографии апостольских учеников к апологиям II века.

История «Послания к Диогнету» – один из наиболее романтических эпизодов в истории литературы: это – история единственного манускрипта, открытого в XVI столетии и потерянного в XIX (L.B. Radford. The epistle to Diognetus. London, 1908, p. 7). Этот манускрипт принадлежит XIII или XIV веку и известен под именем Codex Argentoratensis (от древнелатинского имени города Страсбурга – Argentoratum). Кодекс, по-видимому, представлял собою вторую половину Corpus operum S.Justini. Заметка на рукописи показывает, что она некогда принадлежала знаменитому учёному Рейхлину (1522-й год). Около 1560-го года она была в Мавринском монастыре в Эльзасе. В 1586-м году с неё был сделан список известным учёным типографом Г.Стефаном, а скоро после этого сделан был и другой список. По этой рукописи Послание к Диогнету было напечатано в 1592-м году и в 1593-м году. Текст издания Стефана лёг в основу последующих изданий. Между 1793–1795-м годами рукопись включена была в состав Страсбургской библиотеки. Здесь она снова была тщательно исследована в 1842-м и 1861-м годах для изданий Otto. В 1870-м году (24 Августа) манускрипт погиб в пламени, когда Эльзасская крепость была осаждена Немецкими войсками. Поэтому для установки текста в настоящее время необходимо пользоваться копиями с неё (одна из них находится в библиотеке Тюбингенского университета, другая – в библиотеке Лейденского университета) и теми сличениями, которые были сделаны для научных изданий Послания.

Оригинал Страссбуржской рукописи обладал значительными текстуально-критическими достоинствами, но самая рукопись переписана небрежно; впрочем, в двух местах и оригинал имел пропуски, как заметил на поле и сам переписчик рукописи, именно: в конце 7-й главы и в заключении 10-й главы.

а) Содержание послания к Диогнету

Послание, как оно сохранилось в Страссбургской рукописи, состоит из 12ти глав и представляет ответ на просьбу высокопоставленного язычника Диогнета дать разъяснения относительно христианства. «Я вижу, державнейший Диогнет, – говорит автор, – ты имеешь сильное желание узнать Богопочтение христиан и внимательно и с живым участием спрашиваешь о них, на какого Бога уповая, и как совершая Ему служение, они пренебрегают миром и презирают смерть, не признают богов, чтимых эллинами, и не соблюдают иудейского суеверия, и какую любовь они имеют друг к другу, и почему этот Новый Год или учреждение вошло в жизнь только теперь, а не прежде» (1).

Призвав благословение Божие на себя и на адресата, автор отвечает не в точном порядке поставленных вопросов и прежде всего указывает, что христиане отвергают язычество, так как предметы поклонения его материальны и самое поклонение неразумно. «Когда очистишь себя от всех предубеждений, владычествующих над твоим умом, и отвергнешь обольщающие тебя привычные мнения, когда сделаешься новым, как будто только что родившимся человеком, так как и учение, которое будешь слушать, даже и по твоему признанию, новое, то рассмотри не глазами только, но и разумом, из какого вещества и какой формы те, кого вы называете и почитаете богами». Языческие боги – бездушные изображения из дерева, глины, камня и металла. Оказывать им почитание – значит противоречить здравому разуму, а культ, совершаемый им со стороны язычников, скорее является не почестями для них, а выражением пренебрежения и оскорбления (2).

Но почему христиане имеют неодинаковое Богопочтение с иудеями? Правда, они почитают единого Бога и признают Его Владыкой Вселенной, и как монотеистическая вера – иудейство истинно, но весь дух иудейского Богопочитания делает его неприемлемым для христиан. Иудеи полагают, что Бог нуждается в человеческих приношениях. «Если они, принося Богу жертвы посредством крови, курения и всесожжений, думают такими почестями прославить Его и что-либо доставить Тому, Кто ни в чём не имеет нужды, то, мне кажется, они ничем не отличаются от тех, которые оказывают такое же почтение богам бесчувственным, не могущим принимать той чести» (3).

Суетная внешность иудеев в соблюдении обрядового закона бессмысленна и смешна. Следовательно, христиане справедливо поступают, удаляясь от суеверия и обольщения язычников, и от иудейской суетной заботливости и тщеславия (4).

Далее автор говорит об отличительных чертах христианства, его происхождении и его результатах. Характерные особенности христианства открываются в жизни христиан, которые даёт ясное свидетельство о возвышенности и Божественности самой религии. «Христиане не отличаются от прочих людей ни страною, ни языком, ни житейскими обычаями. Они не населяют где-либо особенных городов, не употребляют какого-либо необыкновенного наречия и ведут жизнь, ничем не отличную от других. Только их учение не есть плод мысли или изобретение людей, ищущих новизны; они не привержены к какому-либо учению человеческому.

Но, обитая в эллинских и варварских городах, где кому досталось, и следуя обычаям тех жителей в одежде, в пище и во всём прочем, они представляют удивительный и по истине невероятный образ жизни. Живут они в своём Отечестве, но как пришельцы; имеют участие во всём и всё терпят, как чужестранцы. Для них всякая чужая страна есть Отечество, и всякое Отечество – чужая страна. Они вступают в брак, как и все, рождают детей, только не бросают их. Они имеют трапезу общую, но не ложе. Находятся на земле, но суть граждане небесные. Повинуются установленным законам, но своею жизнью превосходят самые законы. Они любят всех и всеми бывают преследуемы. Их не знают, но осуждают; их умерщвляют, но чрез это приводят их к жизни; они бедны, но многих обогащают; всего лишены и во всём изобилуют. Бесчестят их, но они тем прославляются; клевещут на них, и они оказываются праведными; злословят их, а они благословляют, их оскорбляют, а они воздают почтением; они делают добро, но их называют, как злодеев; будучи наказываемы, радуются, как будто им дают жизнь. Иудеи враждуют против них, как против чуждых, эллины преследуют их; но ненавидящие не могут сказать причины своей ненависти» (5).

«Христиане – душа мира: что в теле душа, то в мире христиане. Душа распространена по всем членам тела, и христиане – по всем городам мира. Душа, хотя обитает в теле, но не телесна, и христиане живут в мире, но не есть от мира. Душа, будучи невидима, помещается в видимом теле; так и христиане, находясь в мире, видимы, но Богопочтение их остаётся невидимым. Плоть ненавидит душу, ничем не будучи обижена, потому что душа запрещает ей предаваться удовольствиям; так и мир ненавидит христиан, от которых он не терпит никакой обиды – за то, что они вооружаются против его удовольствий. Душа любит плоть свою и члены, несмотря на то, что они ненавидят её, и христиане любят тех, которые ненавидят их. Душа заключена в теле, но сама содержит тело; так и христиане, заключённые в мире, как бы в темнице, сами сохраняют мир. Бессмертная душа обитает в смертном жилище; так и христиане обитают как пришельцы в тленном мире, ожидая нетления на Небесах. Душа, претерпевшая голод и жажду, становится лучшею; и христиане, будучи наказываемы, каждый день более умножаются. Так славно их положение, в которое Бог определил их и от которого им отказаться нельзя» (6).

За этим изображением жизни христиан следует краткое учение о христианской религии. Происхождение его единственно, как самооткровение Божества – оно с Неба происходящая философия. Христианам не земное изобретение предано, не вымысел кого-либо из смертных они так тщательно стараются сохранить, и не распоряжение человеческими тайнами им вверено, но Сам поистине Вседержитель и Творец всего, невидимый Бог, Сам вселил в людей и напечатлел в сердцах их небесную истину и святое и непостижимое Слово Своё. Он не послал к людям кого-либо из слуг Своих, или ангела или князя, но Самого Художника и Создателя всего, Которым Он сотворил Небеса, Которым заключил море в своих пределах, Которому всё покорено: Небеса и всё, что в море; огонь, воздух, бездна, всё, что в высоте и в глубине, и в средине. Вот Кого послал Он к людям. Но послал не для того, чтобы показать им Свою власть; привести их в страх и ужас. Он послал Его с благостию и кротостию; Он послал, как Царь, посылающий Царя Сына, послал как Бога, послал к людям, послал, как спасающий, как убеждающий; послал, как призывающий, а не преследующий, послал, как любящий, а не судящий, пошлёт некогда, как Судию, и кто стерпит Его Пришествие? (7)

«Кто из людей знал, что такое Бог прежде пришествия Его Самого? Из людей никто и не видел, и не показал Бога; Он Сам Себя явил; Он явил Себя чрез веру, которой одной даровано видеть Бога. Ибо Господь и Создатель всего Бог, Который всё сотворил и устроил в порядке, показал людям не только любовь Свою, но и долготерпение. Он таков всегда был, есть и будет: благ, незлобив, милостив и истинен, Он Один только благ. Он принял великое и неизреченное намерение, которое сообщил одному Сыну Своему. Доколе Он держал и сохранял в тайне премудрый совет Свой, казалось, что Он оставил нас и не имел о нас попечения. Но после того, как Он открыл чрез возлюбленного Сына Своего и объявил то, что было от века уготовано, даровал нам всё вместе: и быть участниками Его благодеяний, и видеть Его, и действовать» (8).

Отвечая на третий вопрос: почему это Царство Божие так поздно явилось на земле, автор Послания разъясняет, что необходимо было предварительно приготовить людей к принятию его; необходимо было, чтобы люди сами пришли к сознанию невозможности достигнуть спасения собственными силами. «Когда же исполнилась мера нашей неправды и совершенно обнаружилось, что в воздаяние за неё следует ожидать наказания и смерти, когда пришло время, в которое Бог по беспредельному человеколюбию и по единой любви Своей предположил явить, наконец, Свою благость и силу, тогда Он не возненавидел нас, не отверг, не вспомнил нашего зла, но с долготерпением снёс его и Сам принял на Себя грехи наши. Он предал Сына Своего в Искупление за нас, Святого – за беззаконных, Невинного – за виновных, Праведного – за неправедных, Нетленного – за тленных, Бессмертного – за смертных. Ибо что другое могло прикрыть наши грехи, как не Его Праведность? Чрез кого мы – беззаконные и нечестивые – могли оправдаться, кроме Сына Божия? Беззаконие многих покрывается одним Праведником, и праведность одного оправдывает многих беззаконников. Итак, обнаружив прежде бессилие нашего естества к получению жизни, а ныне явив нам Спасителя, могущего спасти и то, что не могло спастись – тем и другим Бог хотел расположить нас к тому, чтобы мы веровали в Его благость, почитали Его Питателем, Отцом, Учителем, наставником, врачом, мудростию, светом, честию, славою, жизнью, не заботясь об одежде и пище» (9).

В этой Божественной любви объяснение и источник любви христиан, о которой спрашивал Диогнет. «Если и ты пожелаешь этой веры, то получишь тотчас познание об Отце. Бог возлюбил людей, для которых Он сотворил мир, которым покорил всё на Земле, дал им ум и разумение; им только одним позволил обращать взор к Себе, их создал по собственному Своему образу, к ним послал Единородного Сына Своего, им обещал Царство Небесное и даёт возлюбившим Его. Какой радости ты исполнишься, когда познаешь Отца! Как ты возлюбишь Того, Кто столько наперёд, возлюбил тебя! Когда же возлюбишь, то сделаешься подражателем Его благости». Подражатель же Бога тот, кто принимает на себя бремя ближнего, кто имея в чём-либо превосходство, благодетельствует другому низшему себя, кто полученные им от Бога дары раздаёт нуждающимся и делается, так сказать, Богом для получающих от руки его. «Тогда ты, находясь на Земле, увидишь, что есть Бог, живущий на Небесах, тогда начнёшь поведать тайны Божии; тогда возлюбишь ты и подивишься тем, которые терпят мучения за то, что не хотят отречься от Бога; тогда ты познаешь обольщение и заблуждение мира, когда на самом деле научишься жить на Небе, когда будешь презирать здешнюю мнимую смерть, а бояться смерти действительной, уготовляемой для имеющих быть осуждёнными на вечный огонь» (10).

В последних двух главах (11–12) речь обращена к оглашенным и к христианам вообще. Автор оттеняет, что он говорит не как истолкователь человеческой мудрости, а как «ученик Апостолов» (ἀποστόλων μαθητής) и в сжатых чертах поучает о Слове, путях спасения и христианских тайнах.

Только верою познаются истины, открытые ученикам Словом Божиим. Сын Божий в Церкви основал Царство Своей благодати и ведения (11). Кто по вере и жизни принадлежит к ней, тот является плодовитым древом в восстановленном Раю. Одно познание надмевает, тогда как любовь созидает. Познание и жизнь стоят в самом теснейшем взаимообщении и взаимно обусловливают друг друга; не напрасно в Раю рядом насаждены были древо познания и древо жизни. «Кто думает знать что-либо без истинного ведения, не засвидетельствованного жизнию, тот ничего не знает, тот обольщается змием, потому что не возлюбишь жизни». «Да будет ведение сердцем твоим, жизнию же – истинное слово, тобою приемлемое. Насадив это древо и принося плод, ты всегда будешь получать от Бога то, чего желаешь, к чему ни змий не касается, ни обольщение не проникает».

в) Вопрос о подлинности 11-й и 12-й глав

Уже первый издатель «Послания к Диогнету» Генрих Стефан (в 1592-м году) указал, что 11-я и 12-я главы Послания представляют собою отдельный отрывок, который первоначально составлял часть другого произведения и только по какой-то случайности присоединён был к Посланию к Диогнету; последнее на самом деле заканчивалось 10ю главою. И в настоящее время большинство исследователей признают эти главы неподлинными.

Основания для этого состоят в следующем. Сам переписчик рукописи к последним словам 10-й главы на поле заметил, что его оригинал в этом месте имеет пробел (καὶ ὧδε ἐγκοπὴν εἶχε τὸ ἀντίγραφον). Тема Послания, как она поставлена и определена в начале его, исчерпывается десятью главами Послания, и на все вопросы даны достаточные ответы. Десятая глава может быть закончена ее настоящим указанием на Суд, который одинаково предстоит, как гонителям, так и гонимым, и в пропуске, вероятно, потеряно только первоначальное заключение. Естественной связи мыслей между 1–10-й и 11–12-й главами нельзя установить. Напротив, нельзя не видеть заметного различия в стиле: в 1–10-й главах при всём изяществе и живости речи язык отличается простотою и ясностью; тогда как в 11–12-й главах выражения вычурные и натянутые, тёмные и трудные для понимания. Автор 1–10-й глав Послания хочет дать только ответ на предложенные ему вопросы; автор 11–12-й глав выступает как «учитель язычников» (διδάσκαλος ἐθνῶν).

Не менее удивительна и перемена обращения: в 1–10-й главах речь направляется к одному Диогнету; 11–12-я главы обращены ко всем желающим сделаться учениками истины. На этом основании решительно заявляют, что 11–12-я главы составляют чуждую и позднейшую прибавку к Посланию, вероятно, фрагмент неизвестной гомилии к оглашаемым.

Против таких решительных выводов энергично выступал Неinr. Kihn (Der Ursprung des Briefes an Diognet. Freiburb, 1882 и Patrologie, Paderborn, 1904), доказывая целость Послания и подлинность 11–12-й глав. Но приводимые им основания не представляются убедительными.

Исследователи, отвергающие подлинность 11–12-й глав стремятся найти то произведение или автора, которому можно было бы приписать этот отрывок полупоэтической гомилии. Ещё в первой половине XIX века высказано было предположение (Bunsen), что этот фрагмент принадлежит великому произведению антигностического богослова Ипполита Римского «Опровержение всех ересей» Dräseke возобновил эту гипотезу (Zeitschr. f. wissensch. Theol. (1902), но Adolf Harnack (Gesch. der. altchrist. Litter. Th.2 Bd.2 Leipzig, 1904, S.232) выразил сомнение, нуждается ли это произведение Ипполита в таком дополнении: его настоящее окончание представляется вполне соответственным. Bonwetsch собрал значительное количество доказательств, которые практически убедили и Гарнака в том, что 11–12-я главы взяты из какого-то утраченного произведения Ипполита, a Di Pauli недавно (Theolog. Quartalschr. 1906, I, 28–36) снова старался доказать теорию Bunsen’a о потерянном заключении «Опровержения». Между тем другие исследователи признают доказательство на основании параллельных мест из произведений Ипполита недостаточно убедительными и находят возможность утвердить (Lightfoot, Westcott) Александрийское происхождение отрывка.

г) Вопрос об авторе послания и времени его происхождения

Рукопись, в которой сохранилось Послание к Диогнету как сказано, представляла собою, по-видимому, вторую часть собрания творений святого Иустина, и самое Послание в ней помещено как произведение именно Иустина (τοῦ αὐτοῦ). Полагаясь на показание рукописи, первый издатель Послания – Генрих Стефан – издал его (в 1592-м году) в качестве произведения святого Иустина, с именем которого оно и связывалось в течении целого столетия.

Tillemont (Mémoires pour servir à l’histoire ecclésiastique. t. II, ed. 2. Paris, 1701, p. 372) первый оспорил свидетельство рукописи на основании весьма заметной разницы между изящным, классическим стилем Послания и чуждым литературных достоинств языком произведений Иустина. Это различие настолько велико, что его нельзя объяснить ни особыми целями произведений, ни расстоянием во времени их составления: оно вытекает из различия в литературной индивидуальности авторов.

В самом содержании Послания нельзя не видеть значительных уклонений от воззрений Иустина: взгляды Иустина на идолопоклонство, как орудие духовной силы диавола, на иудейство, как Божественное предуготовление к Евангелию, на само Евангелие, как восполнение дела Λόγου σπερματικοῦ в умах людей и прежде всего греческих философов – совершенно чужды учению и тону Послания.

Отвергнув какое-либо отношение Послания к святому Иустину, научная критика осталась без всякой твёрдой почвы для определения автора Послания и обстоятельств его происхождения. Страсбургская рукопись является не только единственным основанием для рецензии текста, но вместе с тем и единственным источником сведений о Послании. Каких-либо других известий о Послании, идущих из древности не имеется: ни Евсевий, ни Иустин, ни другие писатели древности и средневековья, от которых можно было бы ожидать указаний на Послание, совершенно не упоминают о нём. Поэтому исследования о происхождении Послания к Диогнету должны основываться исключительно на самом тексте его, а так как в тексте нет никаких хронологических указаний, то для всяких предположений остаётся самое широкое поле. .

О попытке отнести происхождение Послания ко времени до 70-го года I века (Tillemont) можно только упомянуть: она явно несостоятельна и вообще характером и содержанием учения, изложенного в Послании исключается возможность происхождения его в I веке.

Справедливо отвергнуто и стремление признать Послание памятником послеконстантиновского времени (Fr. Overbeck, Über den pseudojustinischen Brief an Diognet. Basel, 1872) или даже эпохи возрождения (J.Donaldson. A critical History of the Christian Literature and doctrine from the death of the Apostles to the Nicene council. vol. II. London, 1866, p. 126142), так как против таких смелых гипотез говорить и текстуальное предание (рукопись XIII или XIV веков) и многочисленные в Послании признаки происхождения его во времена преследований, которых ввиду простого и искреннего тона Послания, нельзя признать маскировкой. Поэтому в настоящее время никем не оспаривается, что автор Послания жил или во II или в III веке, но в этих пределах до настоящего времени соглашения не достигнуто, так как внутренние признаки, извлекаемые из него, не дают принудительных оснований для определённых выводов. Одни (Bardenhewer, Kihn, Krüger) высказываются в пользу II века; другие (Harnack, Batiffol, Ehrhard) – за III век, впрочем, допуская возможность происхождения Послания и в самом конце II века.

Но преимущества вероятности на стороне II века по следующим основаниям: христианство ещё считается новою религией; жизнь христиан – живая вера, радостная готовность к перенесению страданий богата ещё чертами из раннейшего периода существования Церкви; не только ненависть язычников, но и враждебность иудеев выражается ещё в насильственных действиях, отсутствие всякой полемики против позднейших ересей, неясные даже указания на гносис и при том в раннейшей форме его, способ цитации Священного Писания по смыслу, а не по букве. Вообще же ни в вопросах Диогнета, ни в ответах автора Послания нельзя указать ничего, что при беспристрастном суждении можно было бы признать несовместимым с положением христианства во II веке.

Но при данных условиях, конечно, невозможно решить, кто был действительным автором Послания. Исследователи чувствуют полную свободу в своих предположениях относительно автора этой «жемчужины патристического века». Называли Климента Римского, Аполлоса, Кодрата. Но это чистые догадки, для подкрепления которых приводятся только внутренние доказательства, которые, при отсутствии внешних, могут служить только для определения характера Послания: они только привлекают внимание к известным специальным чертам стиля и учения, которые напоминают язык некоторых известных авторов.

Здесь можно обратить внимание только на последнюю попытку – признать в Послании произведение Афинского философа и апологета Аристида (Doulcet, Kihn, Krüger). Основанием для этого служит факт, что Послание к Диогнету в своих первых главах не только в отдельных выражениях, но и во всём содержании самым тесным образом примыкает к Апологии Аристида; в нём находится распространённое повторение сказанного в последней. Но эти совпадения не достаточны не только для того, чтобы установить тожество автора, но даже и одновременное происхождение обоих памятников.

С другой стороны невозможно говорить определённо и о зависимости Послания от Апологии: сходство в изображении жизни христиан в обоих, может быть, зависит исключительно от одинаковых условий происхождения их; кроме того необходимо воздержаться от решительных выводов; и в виду известной однородности в материи апологетической литературы и обусловленного этим сходства в выражении мыслей, а также и в виду возможной зависимости памятников апологетической письменности от известных и неизвестных, но утраченных оригиналов (например, κήρυγμα Πέτρου).

д) Богословский и литературный характер послания

Кроме яркого и одушевлённого изображения жизни христиан, Послание просто, но весьма отчётливо раскрывает существенные догматические положения, которые при изложении содержания его, были приведены буквально. Эти положения кратко могут быть формулированы таким образом:

а) ни один человек сам по себе не может достигнуть совершенного познания Бога: из людей никто не видел и не показал Бога – Он Сам Себя явил чрез веру, которой одной даровано видеть Бога;

б) Он открыл Себя чрез Своё Слово – Логоса;

в) это слово есть Христос, собственный (ἴδιος) и Единородный (μονογενής) Сын Божий, бессмертный (ἀθάνατος), человеческим разумом непостижимый (ἀπερινοήτως) Логос всемогущего Бога, Художник и Создатель, Которым Бог всё сотворил;

г) Сын Божий соделался человеком. Воплощение Сына рассматривается, как выражение любви Божией. Цель его – открыть небесную истину и искупить человека. Здесь нет и намёка на какие-нибудь богословские трудности в вопросе об отношении между Божественным и человеческим в воплощённом Слове. Он есть Бог в столь истинном смысле, что Его Пришествие описывается как пришествие Бога, совершённое Им Искупление, как принятие Богом на Себя наших грехов, Его Откровение как Откровение Бога о Себе Самом. В то же время Он истинно человек. Он не назван в Послании Иисусом или Христом, но Он послан не только «как Бог Богом» – но и «как человек к людям»;

д) Он – Спаситель, преданный Богом в искупление за нас, – только чрез Него могли оправдаться беззаконные и нечестивые (7–9).

В стилистическом отношении Послание является перлом древнехристианской литературы, с которым едва ли может сравниться какое-нибудь другое произведение по чистоте, живости и силе языка. Как содержание Послания, так и способ изложения мыслей выдаёт образованного автора, вероятно, платоновской школы, глубоко убеждённого православного христианина с возвышенным, духовным пониманием исповедуемой религии.

VII.     Ермий философ

Неразрешённую до настоящего времени загадку представляет произведение Ермия философа: «Осмеяние нехристианских философов» (Ἑρμείου φιλοσόφου διοίσυρμὸς τῶν ἔξω φιλοσόφων, Irrisio gentilium philosophorum). Под таким именем известен небольшой сатирический трактат, полный весёлого и часто едкого юмора над противоречиями в учении греческих философов о Боге, творении мира, сущности души, о материи и духе. Он состоит из десяти глав. Автор полагает в основу своих рассуждений слова апостола Павла: «мудрость мира сего есть безумие пред Богом» (1Кор 3:19). «Мне кажется, – говорит он, – премудрость эта получила начало от падения ангелов, и потому-то философы, излагая свои учения, не согласны между собою ни в словах, ни в мыслях».

Это положение автор подтверждает указанием на разнообразие их суждений о душе: «Одни из них душу человеческую признают за огонь, как Демокрит, другие – за воздух, как стоики, иные – за ум, иные – за движение, как Гераклит, другие – за испарение, иные – за силу, истекающую из звезд, иные – за число, одарённое силою движения, как Пифагор, иные – за воду рождающую, как Гиппон, иные – за стихию из стихий, иные – за гармонию, как Динарх, иные – за кровь, как Критий, иные – за дух, иные – за единицу, как Пифагор; древние также думают различно. Сколько мнений об этом предмете. Сколько рассуждений философов и софистов, которые больше спорят между собою, чем находят истину! Одни говорят, что природа души бессмертна, другие – что она смертна, третьи, что она существует на короткое время; одни низводят её в состояние животных, другие разлагают в атомы; одни утверждают, что она переходит в тела природы, другие назначают ей такое странствование в продолжении трёх тысяч лет. Как назвать эти мнения? Не химерою ли, как мне кажется, или глупостью или безумием, или нелепостью, или всем этим вместе? Если они нашли какую-нибудь истину, то пусть бы они одинаково мыслили, или говорили согласно друг с другом – тогда и я охотно соглашусь с ними. Но когда они разрывают, так сказать, душу, превращают её – один в такое естество, другой в другое, и подвергают различным преобразованиям вещественным, признаюсь: такие превращения порождают во мне отвращение. То я бессмертен – и радуюсь, то я смертен и плачу; то разлагают меня на атомы – я делаюсь водою, воздухом, огнём; то я не воздух и не огонь, но меня делают зверем или превращают в рыбу и я делаюсь братом дельфинов. Смотря на себя, я прихожу в ужас от своего тела: не знаю, как назвать его – человеком ли или собакой, или волком, или быком, или птицей, или змеем или драконом, или химерой. Любители мудрости превращают меня во всякого рода животных, в земных, водяных, летающих, многовидных, диких или домашних, немых, или издающих звуки, бессловесных или разумных. Я плаваю, летаю, парю в воздухе, пресмыкаюсь, бегаю, сижу. Является, наконец, Эмпедокл, и делает меня растением» (12).

Затем автор переходит к разноречию философов в учении о началах природы. «Если б я встретился с Анаксагором, он стал бы учить меня вот чему: начало всех вещей есть ум – он виновник и владыка всего; он беспорядочное приводит в порядок, неподвижному даёт движение, смешанное разделяет, нестройное устрояет. Такое учение Анаксагора нравится мне, и я вполне соглашаюсь с его мыслями. Но против него восстают Меллисс и Парменид; последний в поэтических стихах возвещает, что сущее есть единое, вечное, беспредельное, недвижимое и совершенно равное себе. Я опять, не знаю почему, соглашаюсь с этим учением, и Парменид вытесняет из души моей Анаксагора. Когда же я воображаю, что утвердился в своих мыслях, выступает, в свою очередь Анаксимен. с другою речью: я тебе говорю, – кричит он, – что всё есть воздух, если его сгустить и сжать, то образуется вода, а если разделить и расширить, то – эфир и огонь; по возвращении в своё естественное состояние, он становится чистым воздухом; а если будет сгущаться, то изменяется. Я опять перехожу на сторону этого мнения и люблю уже Анаксимена, но восстаёт против этого Эмпедокл и так далее» (34).

Автор последовательно останавливается на мнениях Протагора, Фалеса, Анаксимандра, Архелая, Платона, Аристотеля. «Я утомился уже, – говорит он, – волнуемый мыслями туда и сюда. Остановлюсь на мнении Аристотеля и уже никакое другое учение не потревожит меня» (5). «Но что мне делать? На мою душу нападают старики, древнейшие упомянутых философов... Но и эти старики спорят между собою». Автор обращается к Ферекиду, доброму Демокриту, плачущему Гераклиту, прекраснейшему Эпикуру, Клеанфу. «Несмотря на многочисленность этих философов, другая толпа их прибывает ко мне из Ливии: Карнеад и Клитомах; отвергая учение всех прочих философов, они сами утверждают, что природа вещей непостижима и что к истине всегда примешивается некоторая ложь. Что же мне делать после столь долгих утомительных исследований? Как освободить ум мой от такого множества мнений? Если ничто не может быть постигнуто, то истина удалена от людей, а пресловутая философия более гоняется за тенью, нежели обладает знанием вещей» (7).

Наконец, Ермий останавливается на Пифагоре и его учении, что начало всех вещей есть единица и что из разнообразных форм и чисел происходят стихии. Указав на учение Пифагора о числе, форме и мере огня, воздуха, воды и земли, он продолжает: «Я снова, вдохновенный, презираю дом, Отечество, жену, детей и ни о чём более не забочусь, возношусь в самый эфир и, взяв у Пифагора локоть, начинаю мерить огонь. Измерения Зевсова уже недостаточно. Если же вознесётся на Небо такое важное существо, великое тело и великая душа, то есть, я, и не измерит эфира, то пропадёт владычество Зевса. Измерив же эфир и сообщив Зевсу сведение о том, сколько углов имеет огонь, я схожу с неба и ем оливы, смоквы, огородные овощи, потом перехожу к воде и её, влажную стихию, начинаю измерять локтем, пальцем, полупальцем, а с тем вместе и глубину ее, чтоб и Посейдон узнал от меня, как велико море, над которым он владычествует. Я и землю обхожу в один день, исследуя ее число, меру и фигуру, ибо вполне уверен, что от столь великого и чудного существа, каков я, не ускользнёт и одна пядь Вселенной. Кроме того, я узнаю даже и сколько звезд на небе, и сколько рыб в воде, и сколько зверей на земле, и, положив мир на весы, легко могу узнать, сколько в нём весу. Напыщенная знанием таких вещей, душа моя как бы сделалась владычицею всего мира» (9). «Но Эпикур, наклонившись ко мне, говорит: ты, друг мой, измерил только один мир, между тем миров много, и все они беспредельны... Запасшись нужным продовольствием на несколько дней, ни мало не медля, начинаю странствовать по мирам Эпикура, легко перелетаю пределы Тифисы и Океана, и, прибыв в новый мир, как бы в другое государство, в несколько дней измеряю всё. Отсюда я снова переношусь в третий мир, потом в четвёртый, пятый, в десятый, сотый, тысячный и куда наконец? Всё это мрак невежества, чёрный обман, нескончаемое заблуждение, пустое воображение, непонятное безрассудство»... В заключении автор говорит, что всё это он высказал с тою целью, чтобы видно было, как философы противоречат друг другу в мнениях, как исследования их теряются в бесконечности, ни на чём не останавливаясь, и как недостижима и бесполезна цель их усилий, не оправдываемая ни очевидностью, ни здравым разумом (10).

«Осмеяние нехристианских философов» известно в шестнадцати рукописях преимущественно XV века и только одна из них – Патмосская – принадлежит X веку (R.Knopf относит её к концу XI или лучше XII века). Так как это произведение ни в древности, ни в средние века нигде не упомянуто, то относительно времени составления его и личности автора можно высказывать одни предположения.

Дальнейшим обстоятельством, которое значительно затрудняет исследование относительно него, является то, что в самом произведении нельзя найти никаких точек опоры, благодаря которым можно было бы хотя приблизительно, но с большею или меньшею уверенностью определить дату трактата. Поэтому в определении времени происхождения значительно больше разногласий, чем относительно Послания к Диогнету, которые здесь можно отметить только в общих чертах. В прежнее время была попытка отожествить автора рассматриваемого произведения с церковным историком Созоменом на оснований некоторых мест его «Церковной Истории» (1:18; 2:5; 3:17; 5:1), где речь идёт о языческих философах (Lambecius). Но неосновательность этого взгляда была тогда же обстоятельно раскрыта (Саве) указанием на стилистические и фактические различия в обоих текстах; кроме того, справедливо было отмечено и то, что Ермий Созомен был не философ, а адвокат. Вообще в XVIII веке научное мнение склонялось ко II или III векам. В XIX веке издатель произведения W.F. Menzel (Leiden, 1840) снова возбудил сомнение в принадлежности его к апологетическому периоду и полагал время жизни автора его не раньше V века. Не было недостатка и в противоположных воззрениях, которые решительно высказывались против столь позднего датирования; особенно энергично и основательно опровергал мнение Menzel’я – Otto (Corpus apolog. Christianorum saeculi secundi. Vol.IX lenae, 1872, p. XXXVII sqq.), но взгляд Меnzel’я был принят и обоснован против возражений Diels’oм (Doxographi Graeci. Berolini, 1879, p. 259 sq.). Вообще же взгляд, что Ермий писал в апологетическое время или немного позднее вопреки Menzel’ю имел много сторонников (Möhler, Alzog, Nirschl, Schmid, Gesser – Jungmann, G.Krüger, X.Funk, W.Christ, Bardenhewer, Ehrhard, W.Widmann, W.Gaul, Bauschen, Kihn, Di Pauli), которые относят происхождение его к концу II или к первой половине III века.

Взгляд Diels’a защищает Adolf Harnack (Gesch. der altchristl. Litt. Th.l. Leipzig, 1893 S. 782; Th.2. Bd.2. Leipzig, 1904, S. 196), полагая происхождение «Осмеяния» в послеконстантиновское время. Наконец, P.Wendland на основании наблюдаемого им сходства «Осмеяния» с диалогом «Феофраст» Энея Газского (первой половины VI века) выдвинул гипотезу, что Ермий может быть тожествен с одноимённым адресатом 129-го Послания Прокопия Газского. Чтобы найти сколь-нибудь определённую почву для решения вопроса о времени происхождения «Осмеяния», в последнее время считают необходимым отправляться от установки отношения «Осмеяния» к Cohortatio ad gentiles (A. Di Pauli, Die Trrisio des Hermias. Paderborn, 1907), причём доказывают зависимость Cohortatio от произведения Ермия. Этим способом оказывается возможным установить, по крайней мере, приблизительно terminus ad quem для датирования «Осмеяния»; так как по новейшим исследованиям (Widmann, Gaul, Krossalla) Cohortatio написано не позднее двадцатых годов III века. Следовательно, «Осмеяние» написано до 220-го года.

На древность происхождения «Осмеяния» указывает и надписание произведения во всех рукописях: Ἑρμείου φιλοσόφου διασυρμὸς τῶν ἔξώ φιλοσόφων. Конечно, основание заключается не в имени автора, так как отожествить Ермия с каким-нибудь соименным писателем древности – напрасный труд: христианская древность знает довольно многих лиц с этим именем, и все они с одинаковым правом могут быть признаны авторами раcсматриваемого произведения. Но необходимо остановить внимание на предикате автора – φιλοσόφως. Это наименование устраивается целому ряду апологетов II века: Аристиду, Иустину, Афинагору, псевдомелитону и в этом случае имеет определённый исторический отпечаток. Поэтому в надписании «Осмеяния» ясно лежит в основе определённая тенденция, именно, возможно сильнее подчеркнут противоположность между христианскою и языческою философией; такая тенденция была совершенно далека от апологетики позднейших веков – она составляет характерную черту древнехристианской апологетики.

Далее, почва, на которой появилось такого рода произведение, предполагает время горячего столкновения между христианством и языческой философией. Правда, в конце V века софистами сирийской Газы проведена была энергичная борьба против последнего отпрыска античной философии – неоплатонизма. Но уже несколькими исследователями (Otto, Bardenhewer, Di Pauli) обращено внимание на то, что Ермий ни одним словом не упоминает о неоплатонизме или главных представителях его. Он направляет своё оружие против платоников, перипатетиков, стоиков, пифагорийцев, эпикурейцев и так далее, и не называет неоплатоников Плотина, Порфирия или Прокла. Само собою понятно, что он писал для своего времени и осмеивал те именно системы, относительно которых он знал, что оне преподаются и пользуются авторитетом в общественных школах. И это наблюдение приводит по крайней мере к III веку.

С другой стороны, на произведении Ермия заметно сказывается влияние Лукиана, с произведениями которого Ермий несомненно был знаком. На основании всех этих соображений можно полагать, что «Осмеяние» написано в промежутке между 180–220-м годами.

В догматико-историческом отношении произведение Ермия не имеет значения, так как в нём только ссылка на апостола Павла говорит о том, что оно написано христианином и имеет в виду борьбу с врагом христианства. Строго логических доказательств против учения философов в нём нет, автор касается его весьма поверхностно и не обращает внимания на внутреннюю связь философских положений; впрочем, это и не входило в его задачу: он хотел представить в карикатурном виде противоречия философских систем, пользовавшихся тем или иным значением в его время, и это ему несомненно удалось.

VIII.    Минуций Феликс

Первым известным церковным писателем на латинском западе, который писал на латинском языке, был автор превосходного по форме и по содержанию произведения под заглавием «Октавий». Это – апология в форме диалога. Произведение сохранилось в единственной рукописи IX века (Cod. Parisinus 1661), в качестве восьмой книги (Octavus liber – Octavius) апологии Арнобия «Adversus nationes». Поэтому рукопись не даёт указания ни на действительного автора произведения, ни на его заглавие; об этом мы узнаём только из свидетельств Лактанция и Иеронима. Они удостоверяют (Лактанций. Div.Instit. 5:1,22; 1:11,55; Иероним, De vir. ili., 58; сравн.: Ep. 70 ad Magnum, 5), что произведение носило название «Октавий» и что автором его был Марк Минуций Феликс.

Сам автор в начале своей книги объясняет, почему он дал такое заглавие своему произведению: оно посвящено памяти его доброго и верного друга Октавия, превосходного и благочестивого человека. «Когда я в своём воспоминании, – говорит автор, – переношусь ко времени нашей совокупной дружной жизни, то прежде всего останавливает на себе моё внимание та беседа, которую Октавий вёл однажды с Цецилием, заражённым суеверием, и которая убедительностию своею обратила его к истинной религии» (1).

Апология Минуция Феликса и является воспроизведением этой беседы; защитником христианства против язычника Цецилия выступает Октавий, по имени которого названо и всё произведение.

VIII. 1. Содержание апологии

Октавий для свидания с Минуцием, а также и по собственным делам прибыл в Рим. Так как друзья давно не виделись, то целых два дня они провели «во взаимном излиянии дружеских чувств» и в рассказах друг о друге всего, что произошло во время разлуки.

Была осень, наступили сентябрьские каникулы, и так как судебные учреждения были закрыты, то друзья решили отправиться в Остию, где они могли пользоваться морскими купаньями и продолжать свои дружеские беседы. Рано утром они отправились на морской берег; с ними был и Цецилий, который, увидев статую Сераписа, по языческому обычаю, поднёс свою руку к губам и напечатлел на пальцах поцелуй. Октавий, заметив это, обратился к Минуцию с такими словами: «нехорошо, брагь Марк, человека, который дома и вне дома находится неразлучно, оставлять во мраке народного невежества и допускать, что в такой прекрасный день он преклоняется перед камнями, которые только обделаны в статуи, облиты благовониями и украшены венками: ты знаешь, что такое заблуждение относится как к его, так не менее и к твоему стыду» (2).

Прогулка продолжалась. Друзья любовались плеском волн, игрой мальчишек на берегу моря. Октавий рассказывал о своём путешествии по морю. Цецилий не принимал никакого участия в разговоре: смущённый, с печальным видом, он молча стоял в стороне. Когда его спросили о причине этого, он отвечал: «меня сильно беспокоят и колют слова Октавия, которыми он упрекнул тебя в нерадении, а чрез это не прямо, но тем сильнее обвинил меня в невежестве. Я не хочу на этом остановиться: я требую у Октавия объяснения. Если он согласится вступить со мною в спор, то узнает, что гораздо легче спорить в кругу товарищеском, нежели рассуждать о предмете так, как рассуждают философы. Сядем на каменному валу, охраняющем купальни и вдающемся в море – здесь можем и отдохнуть от пути и свободнее вести спор» (4). Предложение было принято. Минуций Феликс должен был взять на себя роль третейского судьи и потому сел в средине между обоими собеседниками.

Первое слово предоставлено было Цецилию, который начал говорить в защиту язычества и нападать на христианство. Он открывает свою речь скептическим учением о недоступности для человеческого ума всякого познания. Нет достоверного знания в особенности о том, что лежит вне земного. Философские исследования остались безрезультатными. Достойно негодования, если некоторые необразованные невежды (разумеются христиане), чуждые понятия о самых простых искусствах, осмеливаются рассуждать о сущности вещей и Божестве, о чём в продолжении стольких веков спорят между собою философы различных школ. Ограниченности человеческого ума так далеко до познания Бога, что ему недоступно ни то, что находится над нами на небе, ни то, что заключено в глубоких недрах земли; ему не дано это знать и постигать, и даже нечестиво пытаться проникнуть в эти тайны. Мы могли бы считаться счастливыми и благоразумными, если бы, следуя древнему изречению мудреца, больше занимались познанием самих себя.

Учение христиан о творении всего Богом – вымысел, так как знание может объяснить происхождение всего существующего теорией различных комбинаций первоначальных элементов, существовавших в недрах природы: все части Вселенной образовались, расположились одна подле другой и устроились от случайного столкновения их, и всё опять приходит к своему источнику, возвращается к своим началам без всякого художника, без распорядителя, без творца – какой же тут творец – Бог? К чему религия, этот страх пред Божеством, это суеверие? Не может быть принято и учения о Божественном Провидении. Что сказать о разнообразных неожиданных явлениях, которые без порядка, без разбора разрушают течение всего существующего? Во время кораблекрушения одинакова судьба добрых и злых без всякого разбора заслуг тех и других. В пожарах одинаково погибают невинные и преступные. Когда свирепствует в воздухе какая-нибудь губительная зараза, все умирают без разбора. Среди неистовств войны лучшие люди погибают быстрее других и так далее. Из всего этого Цецилий делает такой вывод: или истина сокрыта во мраке неизвестности, или же, что всего вероятнее, всем управляет без всяких законов непостоянный своенравный случай (5).

Когда, таким образом, всюду встречаешь или случай, или таинственную природу, то не лучше ли всего и не почтеннее ли следовать урокам предков, как залогам истины, держаться преданной религии, почитать богов, которых родители внушили бояться прежде, чем мы ближе узнали их? Не следует нам рассуждать о богах, а должно верить предкам. Религия, полученная от предков – общечеловеческое достояние и уже достаточно доказала свою спасительную силу. Она распространена во всех государствах, провинциях, городах, она древняя, а древность достойна почтения; её исповедали те, которые были мудрее нас и жили ближе ко времени богов. Этой древней религии римляне обязаны своим благочестием, которое является основой их величия, и всемирною властию, как наградой за их благочестие.

Перенося к себе религиозные культы всех народов, Рим заслужил быть царём мира. Храмы и капища служат и украшением и ограждением Рима; они священны более тем, что в них присутствуют боги туземные и чужестранные, нежели тем, что они богаты драгоценными дарами и украшениями. Этот религиозный строй Рима всей своей прошлой историей наглядно доказал свою силу в многочисленных фактах высшей помощи. Не напрасно предки с таким тщанием наблюдали предсказания авгуров, обращались к гаданиям по внутренностям животных, воздвигали храмы, устрояли жертвенники.

Было бы долго говорить о милостях и благодеяниях богов, проявленных в событиях времён отдалённых; достаточно сказать, что все эти наблюдения ведут к тому, что близкие к Богу вдохновенные прорицатели предсказывают будущее, предупреждают об опасностях, подают исцеление больным, надежды удручённым, помощь бедным, утешение несчастным, облегчение трудящимся (67). «Итак, – говорит Цецилий, – хотя природа и происхождение богов неизвестны нам, однако все народы согласно и твёрдо уверены в их существовании, так что я не могу выносить такой дерзости нечестивого безрассудства тех людей, которые стали бы отвергать или разрушать религию столь древнюю, сколько полезную и спасительную».

Цецилий переходит к изображению христианства, каким оно представлялось ему. Он не находит слов для выражения своего негодования по поводу того, что дерзко восстают против богов люди жалкой, запрещённой, презренной секты, которые набирают в своё нечестивое общество последователей из самой грязи народной, из легковерных женщин, заблуждающихся по легкомыслию своего пола, люди, которые в ночных собраниях с своими постами и безчеловечными яствами сходятся не для священных обрядов, но для скверностей. Это – люди, скрывающиеся, бегающие света, немые в обществе, говорливые в своих убежищах. Они презирають храмы, как гробницы богов, отвергают богов, насмехаются над священными обрядами (8). Это нечестивое общество необходимо совсем искоренить или уничтожить, так как нравственное состояние его представляется чудовищным.

Христиане образуют какой-то подозрительный тайный союз: они узнают друг друга по особым тайным знакам и питают друг к другу любовь,; не будучи даже между собою знакомы. Кроме того, их взаимные отношения подозрительны и с нравственной стороны: везде между ними образуется какая-то как бы любовная связь; они называют друг друга без разбора братьями и сёстрами для того, чтобы обыкновенное любодеяние чрез посредство священного имени сделать кровосмешением.

Низменный характер их религии доказывается прежде всего тем, что они почитают голову самого низкого животного – осла и genitalia предстоятеля и священника, поклоняются распятому на кресте преступнику, при посвящении вновь вступающих в их общество совершают ужасный обряд убиения младенца, пьют его кровь и разделяют между собою его члены, во время ночных собраний предаются распутству, допуская кровосмешения (9).

Истинность всего этого или, по крайней мере, большей части его доказываются самою таинственностию этой религии. В самом деле, для чего же они всячески стараются скрывать и делать тайною для других то, что они почитают, когда похвальные дела совершаются обыкновенно открыто. Почему они не имеют никаких храмов, никаких жертвенников, ни общепринятых изображений? Почему они не осмеливаются открыто говорить и свободно делать свои собрания, если не потому, что то, что они почитают и так тщательно скрывают, достойно наказания или постыдно. Их Бог – смешной вымысел. Он всемогущий, всеведущий, вездесущий и однако невидим: они не могут показать Его другим.

Далее, христиане угрожают сожжением Земле и всему миру с его светилами сожжением, предсказывают его разрушение, как будто вечный порядок природы, установленный Божескими законами, может прекратиться, связь всех элементов и состав неба разрушиться и громадный мир, так крепко сплочённый, ниспровергнуться (10).

Но нелепее всего – учение их о воскресении мёртвых, нёсостоятельность которого доказывается многими соображениями: небу и звездам, которые мы оставляем в таком же виде, в каком их находим, христиане предвещают уничтожение, себе же – людям умершим, разрушившимся, обещают вечное существование; из-за веры в воскресение они гнушаются сожигания мёртвых, и осуждают такой обычай погребения, как будто тело, если не будет предано огню, через несколько лет не разложится в земле само собою.

Веруя в воскресение мёртвых и обещая себе одним блаженную вечную жизнь по смерти, а прочим вечное мучение, христиане делают Бога неправедным Судьёю, Который наказывает в людях дело жребия, а не воли, так как последователи христианского учения делаются не все люди произвольно, но только избранные Богом; воскресение не может быть без тела, так как без тела нет ни ума, ни души, нет жизни, – Но с каким телом воскреснут? Если с прежним, то оно давно разрушилось в земле; если с новым, то в таком случае рождается новый человек, а не восстановляется прежний.

Протекли бесчисленные века, а ни один из умерших не возвратился из преисподней, чтобы дать нам убедительный пример воскресения. «Всё это не иное что, как вымыслы расстроенного ума, нелепые мечты, облечённые лживыми поэтами в прелестные стихи, а вы, легковерные, не постыдились приписать вашему Богу» (11).

Обольщение верою в воскресение приводит христиан к печальным последствиям: бедности, пыткам, смерти, лишает их самых естественных и законных удовольствий и обманывает их призрачным будущим блаженством взамен реальных бедствий настоящей жизни.

«Несчастные, – восклицает Цецилий, – вы и здесь не живёте и там не воскреснете. Но если в вас есть хоть несколько здравого смысла и благоразумия, перестаньте исследовать тайны и законы Вселенной, оставьте небесные сферы; довольно для вас – людей грубых, невежественных, необразованных – и того, что находится под вашими ногами; кто не имеет способности понимать земное, человеческое, тому тем более не довлжно исследовать Божеское» (12). В конце своей речи Цецилий приглашает подражать, сколько можно, Сократу, который на вопрос о небесном отвечал: «что выше нас, то не касается нас».. В признании неведения заключается величайшая мудрость. Такой образ философствования безопасен для неучёных и славен для учёных. «По моему мнению, должно оставлять всё сомнительное так, как оно есть, и после того, как столько и столь великие люди остаются в сомнении, не должно дерзко и безрассудно бросаться со своим мнением в другую сторону, чтобы не ввести нелепых басен или не уничтожить всякой религии» (13).

Цецилий, по-видимому, был доволен собою и, полный уверенности в силе своих аргументов, сказал: «что осмелится сказать на мои слова Октавий из поколения Плавта, первый из хлебопёков и последний из философов?» Необходимо заметить, что Минуций Феликс с удивительным беспристрастием изложил возражения язычника против христианства; имея в виду опровергать, он не старается ослабить аргументации своего противника и выставить его самого в неприглядном свете – даже предубеждения Цецилия отмечены им в тоне явного почтения. Цецилий является ярким и всесторонним выразителем того впечатления, какое христианство произвело на культурный мир при первом своём внешнем обнаружении; его речь старается изобразить все отрицательные стороны его, не опускает ни одной мелочи, способной произвести отталкивающее впечатление на читателя. Стремится возможно ярче выставить всё то позорное, преступное, ужасное и развратное, что могла создать фантазия внешнего наблюдателя Христианского общества. Даже добрые стороны Христианства отражающие в себе всё возвышенное, чистое и совершенное в человечестве (любовь, братство, милосердие, мужество при казнях и пытках, готовность пожертвования жизнью) – всё это в устах Цецилия, проникнутого отвращением и искренним презрением к христианству, принимает в христианстве своеобразное значение, как выражение суеверия, безумия и разврата. И всё это не измышлено автором апологии, а взято из современной ему, ужасной для христиан действительности.

Октавий не был смущён уверенностию Цецилия и не замедлил дать ответ на все возражения. Цецилий, показавший себя сначала непримиримым скептиком, отрицающим теоретически всякую возможность познания Божества, даже самое бытие Его, далёкий от всякой мысли о Промысле, явился потом защитником преданий старины, древней римской религии, как единственно истинной и спасительной; доводы его по необходимости не были логичными. Октавий воспользовался этим недостатком речи Цецилия и прежде всего указал на него. «Я не скрою, что ещё с самого начала мне была заметна неопределённость и шаткость в мнениях любезного Цецилия, так что трудно решить, затмилась ли твоя учёность или она пошатнулась вследствие заблуждения: то он говорил, что верит в богов, то выражал сомнение относительно них, так что неопределённость его положения не даёт и твёрдой опоры для моего ответа». Подчеркнув это противоречие между принципиальным скептицизмом и фактическою приверженностию к религии предков, Октавий переходит к опровержению возражений Цецилия, следуя по стопам своего противника и ничего в его словах не оставляя без внимания.

Цецилий высказал, что ему «противно, возмутительно и больно то, что неучёные, бедные, неискусные (христиане) берутся рассуждать о вещах небесных». Октавий возражает, что все люди, без различия возраста, пола и состояния созданы разумными и способными понимать и что они получили мудрость не как дар счастья, но носят её в себе, как дар природы; умственные дарования не даются по богатству, не приобретаются прилежанием, а рождаются вместе с происхождением самого духа. Поэтому нет ничего возмутительного и прискорбного в том, что каждый занимается исследованием вещей Божественных, образует свои мнения и высказывает их, так как суть дела не в достоинстве исследующих, а в истине исследования, и чем безыскусственнее речь, тем яснее доказательство, потому что оно не подкрашено блестящим красноречием и прелестию слова, но представлено в своей естественной форме по руководству истины» (16).

Октавий согласен с Цецилием, что человек должен познать себя и исследовать, что он такое, откуда и почему произошёл; но нельзя исследовать и познать человека, не исследуя всей совокупности предметов, потому что всё так связано и находится в таком единстве и сцеплении, что если мы тщательно не исследуем Божественной природы, то не поймём человеческой. Имея лицо, обращённое вперёд и взор, устремлённый к Небу и будучи одарены способностию говорить и умом, посредством которого мы познаём Бога, чувствуем Его и подражаем Ему, мы не должны, не можем не знать небесной красоты, так поражающей наши глаза и все чувства. Искать на земле то, что должно находиться на высоте небесной, это самое оскорбительное святотатство. Ум человека необходимо приходит к идее творения всего Богом, когда посмотрит на небо, вникнет в то, что происходит вокруг него на земле – всё это не только не могло» произойти, образоваться и придти в порядок без верховного Художника, без совершеннейшего Разума, но даже не может быть воспринято, исследовано и постигнуто без величайшего усилия и деятельной помощи самого Разума. Особенно же в красоте нашего образа открывается, что Бог есть художник: прямое положение, взор, устремлённый кверху, помещённые высоко, как бы на сторожевой башне, и все прочие чувства, расположенные как бы в укреплении (17).

Это же совершенство и порядок в природе свидетельствуют, что мир не только произошёл от Высшего Разума, но и поддерживается Им. Бог печётся не о целом только, но и о частях. Когда ты при входе в какой-нибудь дом видишь повсюду вкус, порядок и красоту, то, конечно, подумаешь, что им управляет хозяин и что он гораздо превосходнее, чем все эти блага – подумай-ка, смотря на Небо и на Землю и находя в них промышление, порядок и закон, что и в доме этого мира есть Господь и Отец всего, Который прекраснее самых звезд и частей всего мира. Таким образом нельзя сомневаться в Промышлении.

Вопрос теперь в том, один ли Бог управляет миром или многие. Но и это сомнение не трудно разрешить. Единство Бога требуется уже аналогичными явлениями этого мира: «один царь у пчёл, один вожатый у овец, один предводитель у стада». Уже ли ты думаешь, что на Небе разделена верховная власть? Этот единый Бог, Отец всего, не имеет ни начала, ни конца; всему давая начало, Он Сам вечен; Он был прежде мира, Сам будучи для Себя миром. Он несущее вызвал к бытию Своим Словом, привёл в порядок Своим Разумом, совершил Своею силою. Его нельзя видеть – Он слишком величествен; Его нельзя осязать – Он слишком тонок; Его нельзя измерить – Он выше чувств, бесконечен, неизмерим и во всём Своём величии известен только Самому Себе; наше же сердце слишком тесно для такого познания, и потому мы тогда только оцениваем Его достойно, когда называем Его неоценённым. Кто мнит познать величие Божие, тот умаляет Его, а кто не хочет умалять Его, тот не знает Его. И не ищи другого имени для Бога: Бог – Его имя. Слова нужны, когда необходимо множество богов разграничить отдельными для каждого из них собственными именами; а для Бога единого имя Бог выражает всё. Если я назову Его Отцом, ты будешь представлять Его земным; если я назову Его царём, то вообразишь Его плотским; если назову Господином, ты будешь думать о Нём, как о смертном.

Образ речи народа свидетельствует о монотеизме: простирая руки к небу, он не употребляет никакого другого имени, кроме Бога, взывая: «велик Бог, Бог истинный». Поэты также прославляют «единого Отца богов и людей». Почти все философы, хотя различными именами, указывали единого Бога, так что можно подумать, что или нынешние христиане – философы, или философы были уже тогда христианами.

Политеизм основывается на позднейшем заблуждении, почему, если мир управляется провидением и ведётся волею единого Бога, то не должно следовать невежеству древних, увлечённых своими баснями – оно опровергнуто мнениями их же собственных философов, которым принадлежит авторитет и древности и разумности.

Чтобы доказать, что народные божества не существуют, что они только абстракции без реальности или люди, которым признательность или страх усвоили Божеские почести, Октавий ссылается на авторитет Продика, Диодора и Евгемера и кратко разбирает «басни и заблуждения», наследованные от невежественных отцов (18–24).

Цецилий утверждал, что религия римлян положила основание их могуществу, увеличила и утвердила власть римского народа, что он обязан своим величием не столько личной храбрости, сколько своему благочестию и религии. На это Октавий прежде всего замечает, что самое начало «благочестивого» римского государства запятнано преступлениями (братоубийство Ромула, похищение Сабинянок).

Затем общим делом Ромула и последующих царей и вождей были: соседей сгонять с их земли, разрушать окрестные города с храмами и алтарями, притеснять пленных, укрепляться посредством обиды других и злодеяний своих. Всё, что теперь римляне имеют, чем владеют и пользуются – всё это добыча их дерзости; все храмы их воздвигнуты из награбленного имущества посредством разрушения городов, ограбления богов и умерщвления священников. У римлян сколько победных торжеств, столько дел нечестивых, сколько взято трофеев у народов, столько сделано ограблений у богов. Следовательно, римляне сильны не потому, что религиозны, но потому что безнаказанно совершили святотатства. Римляне принимают религию побеждённых народов и после победы покланяются пленным богам. Они не могли иметь на войне своими покровителями тех богов, против которых поднимали оружие; и что могли сделать для римлян те боги, которые были бессильны защитить против их оружия своих почитателей? Боги же собственно римские хорошо известны (25).

Цецилий для торжества своего дела, кроме чудес, которые боги совершали в пользу Рима, указывает на предсказания божеств, которые исполнились, на успехи тех полководцев, которые сообразовались с указаниями Неба, изъяснёнными авгурами, и на гибельные последствия для тех, которые пренебрегали ими. Этот аргумент представляется Октавию весьма слабым, и он отрицает большую часть чудес, которые исчислял Цецилий. Для него это рассказы старых женщин. Что касается чудес, которые лучше засвидетельствованы,