Корреспонденция «Православного Благовестника»

⁶⁷ В нашем обществе, кажется, очень мало знают о магометанах, живущих в России. Из наших инородцев, исповедующих магометанскую веру, самые многочисленные – татары, обитающие преимущественно в Казанской и смежных с ней губерниях. Магометанство составляет здесь большую силу, с которой очень трудно бороться; сильно же магометанство прежде всего очень распространённой в магометанском населении грамотностью. Казанские татары-магометане почти все, за редкими исключениями, грамотные, и очень ценят образование и заботятся о нём. В каждой сколько-нибудь значительной деревне татарской непременно есть мечеть и школа, а часто и не одна. Школы по большей части построены и поддерживаются усердием частных лиц и особенно магометанских капиталистов. «У татар построить школу считается делом богоугодным в такой же степени, как построить мечеть. Мне случалось читать много татарских духовных завещаний: набожные богачи всегда отказывают несколько тысяч рублей на постройку мечетей и школ. Оттого так сильно распространено между татарами магометанское образование и так сильно укоренилось магометанство. У нас же, к сожалению, школа, в сознании русского человека, не причисляется к заведениям богоугодным»⁶⁸, – говорит Н.И. Ильминский. «Магометанство, сравнительно с господствующим по закону православием, – говорит он же в другом месте, – на деле имеет более средств, – больше мечетей, больше мулл, больше школ, даже более свободное книгопечатание, потому что Коран и другие мусульманско-вероучительные книги разрешаются, без особых формальностей, на месте, в Казани, тогда как православные священные книги должны подвергаться отдалённой и продолжительной цензуре. Потому состязаться с магометанством очень трудно»⁶⁹.

Очень много также издаётся магометанских книг и обращается между татарами. Вот некоторые данные по этому предмету, – данные, правда, уже относительно устарелые, но всё-таки хорошо уясняющие дело; и при том нет никаких оснований убавлять их для настоящего времени. Скорее нужно увеличить их⁷⁰.

Магометанские книги для живущих в России татар печатаются почти исключительно в Казани, в двух типографиях: Университета и Коковиной. В 50-х годах была ещё типография одного татарина, но она через несколько лет закрылась по избитости шрифта и по неисправности работы. Книги издаются большей частью татарскими барышниками, которые занимаются этим делом больше по расчётам коммерческим. Они употребляют все способы к сбыту своего книжного товара и очень опытны в этом деле: отправляются на ярмарки, разъезжают по деревням, и не только продают книги на чистые деньги, но и меняют их на разные сельские произведения. Этим обусловливается быстрое распространение книг в массе народа. Татарские книгопромышленники во всяком случае быстро распространяют в народе свои издания и распродают их до последнего экземпляра. Затем, лично удостоверясь в народном вкусе и требовании, они, конечно, спешат вновь перепечатать ходкие издания.

Вот точный список магометанских изданий, напечатанных в одной только университетской типографии за 10-летний период, 1855–1864 годы.

1) Иман-шарты (азбучка) печаталась ежегодно, и в иные годы по нескольку раз: всего в 10 лет напечатано – 147.400 экземпляров.

2) Мюгри-шериф (печать Магомета), ежегодно: всего – 93.600.

3) Афтиек (седьмая часть Алкорана), почти ежегодно: 70.000.

4) Сюра ясин, почти ежегодно: 54.800.

5) Фазаили-шугур, почти ежегодно: 54.000.

6) Умми сыбьян (молитва, или род талисмана для сохранения детей), почти ежегодно: 44.800.

7) Меджмаильфазаиль (религиозно-нравственного содержания), почти ежегодно: 33.760.

8) Бакырган, почти ежегодно: 25.200.

9) Крыкв-хадис (40 преданий, на арабском), четыре раза: 24.000.

10) Нурнаме, часто: 24.000.

11) Сюбатюль-аджиз (род катехизиса, в стихах), шесть раз: 21.600.

12) Магометанский календарь, три раза: 21.600.

13) История Иосифа, часто: 21.000.

14) Маджмауль-адаб (нравств. содерж.), четыре раза: 19.200.

15) Исми-азгам (о великом имени Божием), дважды: 18.200.

16) Кензюль-арш, трижды: 17.000.

17) Асхаби-бедр (имена убитых при Бедре), трижды: 16.800.

18) Коран, часто: 15.600.

19) Рисалеи-азизе (толкование по Сюбатюль-аджиз), трижды: 15.600.

20) Толкование афтиека, разных редакций, пять раз: 20.400.

21) Шамаиль (описание наружности Магомета), дважды: 14.400.

22) Дугаи-кадх (молитва), дважды: 14.400.

23) Раунакуль-ислам, трижды: 14.400.

24) Имам-азгам (род катехизиса), трижды; 14.400.

25) Ахмедия (стихотв. похвала Магомету), дважды: 12.200.

26–30) Дальше следуют книги и листки (числом пять), изданные двукратно, по 9.600 экземпляров: Ахыр-заман, Мелике, вид Каабы, Мюгимметюль муслимич, Рахяти-дил.

31–32) Дважды напечатаны по 7.200 экземпляров: тысяча одно имя Божие и Башмак Магомета.

33) Значение имана (веры), однажды: 7.000.

34) Чудеса пророка (т. е. Магомета), однажды: 6.000.

35) Насыхатюсьсалихин, 5.000.

36–57) По 4.800 экземпляров, однократно напечатаны: молитва под названием Каабутюлла, Айнюль-ильмь (нравственно-аскетическое, на арабском), Тагбир наме (снотолкователь), Судья и вор (рассказ), Дугаи-Сейфи (молитва), Дугаи-мубарек (то же), Фаузи-неджат, Маулюди-наби (о Магомете), Кыяфат-наме (физиономика), Сейфимюлюк (рассказ), Рисалеи-муиимме, Бурде (на арабском, с подстрочным татарским переводом, ода в похвалу Магомета), факги кейдани (на арабском), Гибрет-наме, Носыхат, разные молитвы, Бибахтз, Джинанюль-джанан, Мифтахуль-дженнет, Устувани (обрядные законы), Таглим-наме, Шурутус-салят (о молитве, на арабском).

58) Мухаммедия (обширное стихотворение о Магомете и исламе): 3.400 экз.

59–69) Напечатаны однажды, по 2.400 экземпляров: некоторые сюры из Алкорана, Дестури-шах, Саваних, Сираджул-кулуб, Тааллюмюс-салят (на араб.), Мурадул-арифин, Расалеи-дженаизз, Мансур халладж, Уложение о продаже и покупке, Имам-Газзали, Мансурия.

70) Нузгетул альбаб – 1.920.

71) Рибиузи – 1.500.

72–76) По 1.200 экземпляров изданы: Дюррюл-келям, Ильмихал, Бабатагы, Анваруль-ашыкын, Абу-сина (анекдоты, нередко скандалезного содержания, – они поэтому запрещены цензурой).

Таким образом, в течение 10 лет в одной только Университетской типографии, в Казани, напечатано разных мусульманских сочинений – 76 названий в количестве 1.053.580 экземпляров. Сколько в то же время напечатано было магометанских книг в двух остальных типографиях (Коковиной и татарина) – в точности неизвестно, – «во всяком случае, не меньше, чем в университетской»⁷¹. К этому числу надобно ещё прибавить значительное количество рукописей и изданий Константинопольских и Каирских, которые привозятся усердными мусульманскими поклонниками в обратный путь из Мекки и бережно сохраняются. Таким образом, всё количество изданных в 10-летний период времени и пущенных в обращение мусульманских сочинений можно без преувеличения считать около 2,25 миллионов экземпляров. Если же количество это взять пропорционально сравнительно небольшому числу живущих в России мусульман, то оно очень велико и свидетельствует о сильно развитой грамотности между татарами, и их стремлении к образованию в духе мусульманском. Отсюда уже само собой понятно и то сильное влияние татар, как племени значительно выше других стоящего в культурном отношении, на соседние с ними племена – чуваш, черемис, мордву, киргизов и в религиозном и в бытовом отношениях, выразившееся отчасти даже совершенным поглощением их в мусульманской культуре и татарской народности, – а также и сильное влияние татар-мусульман на татар крещёных. Если же мусульманство между татарами сильно, между прочим, весьма значительно развитой грамотностью и образованием в духе мусульманском, то против него нельзя действовать успешно внешними политическими мерами: против учения до́лжно действовать учением же, образование одностороннее, или ложное следует отстранять образованием истинным.

Из перечисленных выше мусульманских изданий самой распространённой между татарами книгой оказывается – азбука. Из одной только университетской типографии её выходит ежегодно около 15.000 экземпляров. В ней на листе, после арабского алфавита, изложены – исповедание магометанской веры, молитвы, произносимые во время пяти ежедневных намазов и при других богослужебных случаях, богослужебные обряды и наконец, краткий катехизис, – словом, вкоротке всё магометанство, насколько считается нужным мирянину знать его. После этой книги самая употребительная седьмая часть Алкорана: она заменяет Алкоран, из которого по нескольку стихов необходимо читать во время намаза. Оюбатюл-аджизз и толкование на него, Рисалеи азизе, важны как подробное, популярное изложение магометанского догматического и нравственного учения. В своём роде занимательна также книга Фазаили-шуиурз, состоящая из рассказов наивных, но тем более для простонародья понятных и привлекательных, которыми доказывается польза и спасительность магометанских молитв и обрядов. Что же касается печати и башмака Магомета, описания ей наружности и разных молитв, издаваемых на отдельных листочках, то они имеют ещё значение талисманов, и в каждом почти доме, даже у людей безграмотных, найдёте на стене подобные листки.

⁷² Оренбургская епархия по составу своего населения имеет весьма пёстрый и смешанный характер, – вместе с русскими в ней живёт весьма много различных инородцев, между которыми больше всего инородцев Тюркского семейства (больше ⅓ всего населения епархии), исповедующих магометанскую веру, каковы башкиры, татары, киргизы и проч. Это обстоятельство и было причиной того, что, при самом открытии в Оренбурге духовной семинарии, решено было ввести в курс её, кроме обычных предметов, в семинариях преподаваемых, ещё специальное изучение мусульманства, – чтобы воспитанники семинарии, предназначаемые быть пастырями церкви среди мусульманского населения, были основательно подготовлены для борьбы с мусульманством, чтобы вообще по выходе из школы, они могли явить себя хорошими миссионерами просветителями для иноверной части инородческого населения. Столь внимательное отношение к местным потребностям края и стремление удовлетворить им постановкой учебного дела в семинарии, конечно, заслуживает полного сочувствия и одобрения. Мы думаем, что для наших читателей не безынтересно будет узнать некоторые подробности об этом предмете⁷³.

Преподавание противо-мусульманских предметов в Оренбургской семинарии поставлено серьёзно и ведётся по строго обдуманному, систематическому плану, в составлении которого принимали близкое участие известные специалисты и знатоки дела, Знакомые притом и практически с задачами и направлением противо-мусульманской миссии в России, – именно профессора миссионерского противо-мусульманского отделения Казанской духовной Академии Е.А. Малов и М.А. Машанов.

Изучение противо-мусульманских предметов начинается ещё с 3 класса училища и затем последовательно проведено через весь 6-летний семинарский курс, следовательно, продолжается 8 лет, хотя и при небольшом числе уроков. Предмет этот для учеников обязателен, наравне с изучением прочих предметов семинарского курса. Наконец, для более основательного ознакомления с делом и развития в учащихся расположения к миссионерскому делу среди инородцев края, при кафедре этих предметов учреждена библиотека, в которую приобретаются сочинения не только по языковедению, но и по истории ислама, этнографии, истории христианской миссии и обличению ислама. Библиотека в прошлом учебном году имела 1.247 томов. Таким образом, преподавание нельзя не признать поставленным солидно и прочно.

Состав курс и порядок обучения следующий. В 3 и 4 классах духовного училища и 1 и 2 – семинарии (везде при 1 уроке в неделю) изучается татарский язык. Изучение этого языка ведётся по преимуществу путём практическим; изучается язык татарский простонародный, которым говорит масса, а не язык интеллигенции мусульманской, изуродованный варваризмами (заимствованиями из арабского, персидского и т. п.), при том и непонятный для простого народа; при изучении татарского языка преследуется исключительно практическая цель, – чтобы ученики овладели живой разговорной речью народа, среди которого им предстоит действовать, то в качестве пастырей, то в качестве школьных учителей, – и без затруднения могли назидать и учить его.

В 3 классе изучаются начатки арабского языка. Язык этот служит органом религии и учёности мусульманской и занимает у мусульман совершенно тоже положение, какое занимал некогда в христианском мире латинский язык. Простые мусульмане не знают и не понимают арабского языка, а только получившие образование в мусульманских медресе. Для целей же миссионерских знание этого языка весьма полезно и даже необходимо. Но вместе с тем арабский язык для изучения весьма труден и для основательного усвоения его нужно много времени. Поэтому, при краткости времени, изучение арабского языка в семинарии ограничивается очень скромной целью, – именно дать возможность будущим миссионерам познакомиться со строением арабского языка на столько, чтобы они могли без особых затруднений понимать арабский текст священной мусульманской книги – Корана, пользоваться им, по мере возможности, при изучении истории ислама и полемики против него, и – что особенно важно – чтобы на будущее время, по выходе из заведения, могли уже самостоятельно, без постороннего руководства, заняться дальнейшим изучением арабского языка, когда в знании его может оказаться настоятельная надобность.

Кроме утренних уроков, в Оренбургской семинарии существуют ещё послеобеденные практические занятия татарским языком – по два часа в неделю для каждого класса, причём посещение этих занятий обязательно для учеников младших трёх классов (I, II и III). В 1891–1892 учебном году ученики старших классов, у которых учебного дела гораздо больше, присутствовали на этих уроках добровольно и когда имели для этого свободное время, но, и при этой льготе, они всё-таки старались не пропускать после – обеденных уроков без уважительных причин. Главной целью этих дополнительных занятий было упражнение учеников в разговорном татарском языке, чтобы довести их до возможности более или менее свободного объяснения на этом языке.

В высших классах семинарии преподаются уже в собственном смысле миссионерские предметы, – именно в 4 – история мусульманства, а в 5 и 6 – обличение мусульманства.

Ввиду особенной важности изучения истории ислама для противо-мусульманской полемики, а также в виду того, что в литературе по этому предмету до самого последнего времени существовали и существуют крайне ненаучные и односторонние взгляды на ислам и его основателя, Магомета, было обращено особое внимание на выяснение исторических условий возникновения в Аравии в VI веке христианской эры такой своеобразной религии, каковой явился в истории ислам. При этом проводим тот взгляд на ислам, что он не есть оригинальное явление, а только выражение духа своего времени, продукт, синтез (соединение) тех религиозных верований, какие господствовали в Аравии, в эпоху Магомета. Магомет только последовал религиозному движению своего народа, но не опередил его, – и ничего оригинального не сказал и не сделал. Он не только не пророк, не посланник Божий, но даже и не провозвестник какой-либо новой для арабов истины, так как основа его религии – единобожие было и без него искони известно в Аравии. Те факты из истории ислама и жизни Магомета, которые могут быть пригодны для целей полемических, излагались с особой подробностью и обстоятельностью.

При изучении местного отдела, обращено было внимание учеников на характер, нравы, обычаи и верования местных инородцев, среди которых многим из них придётся действовать в качестве пастырей и миссионеров, так как в Оренбургской епархии немало инородцев из чуваш, черемис, мордвы, татар и башкир уже крещённых, но христиан, к сожалению, по большей части только номинальных; указан был путь сближения с ними в беседах, приёмы последних, наконец, возможность через крещённых инородцев после того как они прочно утвердятся в христианстве путём школы и церкви, входить в сношения с некрещёнными и действовать на них так или иначе, непосредственно или посредственно, в пользу христианства.

Обращено было также внимание на историю противо-мусульманской миссии в России и в частности в Оренбургском крае, при чём сделана критическая оценка различных мер, доселе принимавшихся к обращению мусульман в христианство, указаны наиболее пригодные из них и в заключение выяснен характер миссионерской деятельности настоящего времени.

Что касается преподавания противо-мусульманской полемики, или обличения мусульманства, то в основание его положены такие соображения. Так как обличение мусульманства со стороны теоретической и практической предмет – очень обширный, а с другой стороны – опровержение каждого отдельного пункта его вероучения и нравоучения даже излишне и бесполезно, то достаточно ограничиться только теми из положений ислама, которые составляют сущность его, как особой религиозной системы, и которыми он отличается от других религий. К таким основным и характерным положениям ислама принадлежат:

1) учение о Магомете, как последнем великом пророке и

2) учение о Коране, как последнем, совершеннейшем откровении, заменившем собой прежние откровения (Закон, Псалтирь, Евангелие), испорченные будто бы людьми. И опровержение следует начинать с учения о Коране, как такого учения, которое важнее всех других, по своей жизненности и значению в мусульманстве. Поэтому мусульманский взгляд на Коран, как на последнее и совершеннейшее откровение, заменившее прежде данные откровения, был подвергнут особенно подробному и обстоятельному рассмотрению. Здесь изложены: внешние качества Корана, как книги, Коран со стороны изложения и содержания; способы откровения, какими, по учению мусульманскому, передан Богом Магомету Коран; мнимо-божественные свидетельства о Коране, как откровении. Точно также довольно подробно изложено мусульманское учение о пророках вообще и о Магомете в частности.

Хотя и не с такой подробностью, как важнейшие мусульманские догматы о Коране и Магомете, но были изложены и разобраны и другие пункты мусульманского учения, каковы напр., о предопределении, ангелах и злых духах, кончине мира и проч. При разборе этих предметов употреблялись и рекомендовались следующие приёмы:

1) необходимо раскрыть мусульманину прежде всего несамостоятельность того или другого догмата, потому что отсутствие самобытности (оригинальности) в происхождении догмата, безотносительно даже к ценности материала, вошедшего в его содержание, есть уже крупный недостаток учения, способный по меньшей мере возбудить сомнение в его безусловной истинности, на которую однако каждый мусульманский догмат претендует,

2) по раскрытии несамостоятельности того или другого мусульманского догмата, весьма важно проследить постепенное развитие его в Коране, что представляется в большинстве случаев делом возможным. Запас религиозных сведений у Магомета на первых порах его проповеднической деятельности был очень ограничен, состоял лишь из нескольких положений самого общего свойства, не развитых в частностях, ничем не отличавшихся от учения, выработанного и уже отчасти распространённого в народе предшественниками Магомета, так называемыми ханифитами, этими лучшими представителями арабского язычества. Уже впоследствии своё первоначальное учение Магомет дополнял и видоизменял, пока оно не получило окончательной редакции в последний (Мединский) период его проповеднической деятельности. Само собой понятно, что проследить историческое развитие того или другого догмата мусульманской религии в Коране в высшей степени важно для полемиста, потому что этим путём наглядно можно показать мусульманину, что учение Корана – явный продукт работы обыкновенного автора, оставившего притом в самом произведении своём ясные следы продолжительной и медленной работы мысли, а не божественное откровение, всегда строго определённое, неизменное, всегда верное само себе и чуждое даже малейших противоречий.

3) Затем необходимо указывать и частные недостатки того, или другого учения Корана, проистекающие из

а) внутреннего противоречия его с самим собой и другими пунктами мусульманского вероучения и

б) несогласия его со здравым смыслом и нравственным чувством человека. И наконец,

4) полемист против ислама обязан каждый разбираемый им пункт повергнуть на суд высшего авторитета, одинаково признаваемого и им самим и мусульманами, авторитета Божественного Откровения, или Священного Писания. Так как Коран говорит, что он подтверждает прежнее откровение, проповедует веру, которую возвестили прежние пророки, то, без сомнения, своим согласием с прежним откровением в каждом отдельном пункте его вероучения и нравоучения, должен доказать, что он говорит истину.

При изложении и разборе практического вероучения ислама особенное внимание обращено было на магометанское учение о молитве, как важнейшей в ряду других (после веры в догматы ислама) обязанности мусульман. Сообщён был исторический очерк развития богослужения в исламе, указаны влияния, под которыми оно слагалось, изображено состояние его в настоящее время, рассмотрены сущность и характер мусульманского богослужения и сопоставлены с богослужением христианским...

В заключение обзора мусульманской практики представлена общая характеристика нравственно-практического учения ислама с точки зрения основного принципа этого учения, указанного Кораном, ислама (безусловная преданность).

Кроме теоретического изучения магометанской религии и полемики против неё, ученики Оренбургской семинарии приучались к этому делу и практически. Они изучали методы и готовые образцы полемики, а затем составляли и самостоятельные опыты этого рода. Каждому из них назначался особый специальный вопрос из области изученного по обличению ислама, намечался план и указывались пособия, полезные и нужные для разработки данного вопроса, на что давалось достаточное время. В назначенный срок ученик докладывал свою работу в классе, в присутствии товарищей и наставника; товарищи выслушивали составленный образчик полемики и, по приглашению учителя, высказывали свои замечания, указывали недостатки, делали дополнения и т. п., – общими силами производилась оценка работы. Опыты эти были весьма полезны для учеников, привлекая их к самостоятельной работе, возбуждая их любознательность и благородное соревнование в полезном и хорошем деле.

Вот в каком виде, и в каких размерах ведётся преподавание противо-мусульманских предметов в Оренбургской духовной семинарии. Приведённые выше сведения показывают, что дело это поставлено достаточно твёрдо и целесообразно. Воспитанники изучают и язык инородцев на столько, что могут довольно свободно объясняться на нём с инородцами, что особенно важно, так как незнание его часто составляет неодолимое затруднение для пастырского и миссионерского воздействия на инородцев, – и запасаются достаточными сведениями о мусульманстве и некоторой опытностью для полемики с ним. Поэтому можно иметь основательную надежду, что из них выйдут добрые и искусные пастыри и миссионеры, которые сумеют не только охранить свою иноплеменную паству от магометанских соблазнов и приражений, но и приобрести для церкви Божией новых членов из среды мусульманской, – чего мы им от всей души и желаем...

⁷⁴ Пути и способы, посредством которых распространяется и укрепляется между степняками-киргизами мусульманство, весьма разнообразны и многочисленны. Отмечаем из них некоторые.

Так, по-видимому, широкой свободой пользуются все фанатики и проходимцы, являющиеся в степь с целью грубой эксплуатации доверчивых степняков путём обмана и лжи. Под личиной набожности и благочестия разносят они по степи заразу фанатизма и ненависти к русским – как к «кяфирам»⁷⁵ и ко всему русскому.

В минувшем году разъезжали по степи два человека, называвшие себя киргизам пленными турками, томившимися в Томском остроге со времени последней русско-турецкой войны и выпущенными на свободу в проезд Е.И. В. Наследника Цесаревича – по заступничеству «правоверного» калифа (т. е. турецкого султана). Назвавшись страдальцами за веру и идеи мусульманства, под предлогом неимения средств для проезда на родину, турки смело обирали простодушных киргизов, которые принимали их с большим почётом и уважением.

Киргизы так рассказывают про проделки этих турок. Первым делом их, по приезде в аул, была совокупная с киргизами молитва, которая заканчивалась нередко чтением и толкованием книг, которые турки возили с собой. Затем они раздавали киргизам за подарки разные мнимо священные предметы: то финики (которые в городе можно купить сколько угодно), то лоскутки бумажки с написанными на них арабскими молитвами, или с изображением кисти руки, каковые, по понятиям киргизов, имеют чудодейственную силу в различных обстоятельствах жизни.

Нечего и говорить о том, как щедро наделяли их киргизы подарками вещественными и денежными (один киргиз Чингистаевской волости ссудил, говорят, 200 руб.!), а также и скотом. Последний тут же продавался за бесценок.

Киргизы же рассказывали, как эти проходимцы распространяли у них разные нелепые сведения про турецкого султана, превознося до небес его мнимую справедливость, мудрость и всемирное могущество. «Когда наш правоверный калиф, – говорили они, – поднимется войной на презренных кяфиров, то и вы здесь не отставайте от нас».

Эти же (или другие – не знаем) «пленные» господа разъезжали по степи и в этом году.

Один приискатель рассказывал нам, что летом текущего года на Майтерецких золотых приисках были четыре муллы, побиравшиеся среди рабочих на путешествие в Мекку – и не гнушавшиеся такими подаяниями, как ножички, плети и т. п. мелочи. Муллы эти, по имевшимся у них документам, оказались выходцами из Бухары, снабжёнными от тамошнего русского агента видом для проезда в Мекку через русские владения.

Вместо благочестивого пилигримства в Мекку привело их в Алтайские горы ни что иное, как корысть, – жажда наживы на чужой счёт, и люди знающие говорят, что они, собрав значительные подаяния, отложат попечение о путешествии в Мекку.

Осенью сего года мы видели в г. Усть-Каменогорске несколько семейств арабов, занимавшихся в городе беззастенчивым среди дня воровством.

Если подобные поступки допускаются этими шарлатанами в городе и на глазах полиции, то что̀ сказать об отношениях их к киргизам, для эксплуатирования которых – надо полагать – и явились они в этот край.

Итак, всякого разбора проходимцы, вроде указанных выше, будь то турки, бухарцы, сарты или татары – взамен смелого обирательства киргизов, оставляют в пытливых, легко увлекающихся головах последних хотя и нелепые и фантастические, но возбуждающие и фанатизирующие сведения о мусульманстве, мусульманских владетелях, их странах и святынях.

Но ядром и закваской степного мусульманства были и есть татары. Относительно мусульманизирования степи татары исстари пользовались самою широкой во всех отношениях свободой. Татары, бежавшие некогда из русских губерний в китайские пределы от рекрутчины, от проследования закона за разные преступления и из ссылки и каторги – нередко с клеймёнными знаками «С.К.» на теле – сии подонки мусульманского общества, в пятидесятых годах настоящего столетия получили позволение вернуться в отечество и приписаться к киргизским волостям, на правах киргизов, вместе с последними, с их вступлением в русское подданство. Эти татары, под названием «чала-казаков» (полукиргизов), образовали в здешнем крае несколько оседлых слободок, носящих названия «мечетей», вследствие обязательно имеющихся в них мечетей. Таковых слободок в Усть-Каменогорском уезде три: на реке Букони две и одна на устье реки Нарыма. Потомки этих татар – теперешние «чала-казаки», ни чуть не окиргизились, несмотря ни на смешанные с киргизами браки, ни на долговременное проживание в среде последних; они остались теми же татарами, с тем же отличительным фанатическим характером и с тем же наречием, – как и их предки. «Чалаказаки» и городские татары-мещане и купцы, имея постоянные сношения с русским (Казань) и среднеазиатскими центрами мусульманства являются по отношению к киргизам, живыми и самыми деятельными проводниками мусульманских обычаев и понятий, чему способствуют их широкие, торговые и родственные связи с киргизами. Татары же снабжают степь и всевозможными атрибутами мусульманского вероучения и обрядности, начиная с Корана и кончая узкогорлым «кумганом», – принадлежностью омовений.

Один старый киргиз рассказывал нам, как татары (живущие в названных слободках) прежде пренебрегали киргизами, относясь к ним как к невеждам и неучам в делах веры, с явным презрением и, как нечистых, не очищающихся постом и омовениями, не допуская в мечети для совокупных молитв. Киргизы, стыдясь за своё невежество, стали почаще упражняться в омовениях, соблюдать пост, творить намаз и учиться у тех же татар их грамоте, чем и снискали благоволение, дружбу и молитвенное общение гордых ногаев и теперь у татар такого пренебрежения к киргизам уже нет. Достойно примечания, что сами киргизы привыкли смотреть на татар как на людей, лучших себя, более умных и учёных, чем они, – призванных быть их учителями и наставниками. По понятиям киргизов, самый последний малограмотный татарин много лучше любого киргизского молды; поэтому достаточный киргиз считает долгом пригласить в учителя к своим детям непременно татарина, – при чём дело не обходится без обмана, и является много самозванцев учителей, вовсе не соответствующих своему назначению. Приведём отзыв киргиза молды (муллы): «За известную норму вознаграждения (2, 3, 4 барана за шесть летних месяцев) находит киргиз нужного муллу, т. е. лакея, дворника, повара и т. п., как это случается очень часто. Такими муллами часто являются татары, снующие по степи, а также и киргизы, бывшие в услужении у татар-барышников, – обманывающих в степи добрых киргизов, – в работниках, в качестве повара. В степь направляются большей частью такие татары и сарты, которые не могли на родине зарабатывать хлеб, пренебрегая трудом. Явившись в степь, они тотчас же выдают себя за мулл: держат себя солидно и строго, при малейшем возражении называют „кяфир“ (неверный)». Сожалея, что киргизы почему-то не так уважают мулл из природных киргизов, молда продолжает: – «явившихся с какой-то тряпичкой-чалмой, под именем „хаджи“⁷⁶, киргизы встречают с большим почтением».

Одного из таких мулл мы знаем в соседней Нарымской волости. Это Петропавловский мещанин-татарин, проживающий домашним учителем у зажиточного киргиза. Этот татарин, независимо от его профессии, как бывший мещанский староста, слывёт между киргизами за большого законоведа и отчасти даже адвоката. У него в этом году училось человек 10 мальчиков и девочек. Этот молда в то же время является учителем веры и для самих киргизов, ибо отправляет в ауле обязанности муллы, за что пользуется со стороны окрестных киргизов большим почётом и уважением.

Об искусстве татар пользоваться к своей выгоде доверчивостью киргизов может свидетельствовать следующий факт, переданный нам очевидцем, – лицом, заслуживающим полного доверия. Один татарин, назвавшись «хаджи» – поклонником святых мест, в видах поправления своих дел, шнырял по аулам, угощая киргизов за известную плату священной водой из источника Зем-Зем (в Мекке). Вода помещалась в единственной у владельца стеклянной бутыли и раздавалась чашечкой, величиной с напёрсток. С благоговением и молитвой киргизы наперерыв спешили к раздаятелю священной по их мнению воды. Но только очевидец замечает, что вода в бутыли не убывает, несмотря на усердное истребление её в течение нескольких дней. Поэтому он решился наблюдать за аферистом. И вот, выждав время, когда степняки, напоенные к их удовольствию из сомнительного источника, заснули, татарин незаметно выходит из юрты и из ближайшего кудука (колодезь) наполняет бутыль. Должно быть, осторожный ногаец заметил, что за ним наблюдали, ибо наутро, к великому изумлению степняков, исчез бесследно.

Хотя и много учителей у киргизов и быстры их успехи в следовании путём ислама, но они ещё не успели стать мусульманами в полном значении этого слова. Правда, мусульманское мировоззрение вошло к ним широкой волной, но остаётся пока без деятельного приложения к жизни; оно не впиталось ещё, как говорится, в плоть и кровь их. Также неглубоко ещё прониклись киргизы и сознанием общности духовных интересов, связующих и воодушевляющих другие мусульманские народы. Они веруют совершенно безотчётно, из подражания и соревнования другим мусульманским народам, кажущимся им образцами веры и благочестия. Чувствуя свою отсталость от последних в обладании сокровищницей знаний, киргизы инстинктивно стремятся вперёд, с жаром и настойчивостью преодолевая даже такие трудные вещи, как арабско-татарская грамота и широко растворяя двери бытового и нравственного гостеприимства тем непризванным учителям, которые, из личных своих выгод, стремятся к ним «во одежди овчи и с словесы медовы».

⁷⁷ Сельцо Уньжа ютится в восточном углу Царевококшайского уезда, Казанской губернии, вдали от больших дорог, в глухой черемисской местности, близь татар.

Двадцать лет назад здесь не было ни церкви, ни школы, жители коснели в язычестве; близь деревни находились рощи, куда собирались каждый год для жертвоприношений тысячи черемис – язычников и крещённых, но непросвещённых.

В конце 1879 года здесь, по инициативе покойного Н.И. Ильминского, было устроено училище и в нём стали изредка служить всенощную.

Затем, хлопотами того же Н.И. Ильминского, впоследствии был пристроен к восточной стороне училищного дома алтарь и освящён во имя Великомученика и Целителя Пантелеймона. Таким образом, в Уньже в настоящее время имеется училище и при училище небольшая церковь, где Божественные службы совершаются на черемисском языке.

В этой скромной церкви благоугодно было Высокопреосвященнейшему Владимиру, Архиепископу Казанскому, торжественно служить Всенощную и Божественную Литургию, в сослужении двух оо. благочинных: К.В. Преображенского, П.Л. Измаилова и трёх священников: А.Я. Соколовского, Г.Я. Яковлева и Н.А. Смирнова.

Жители сельца Уньжи и окрестных деревень все черемисы: хотя они большей частью и просвещены св. крещением, но до сих пор ещё не утверждены в христианской вере: держатся язычества и прадедовских обычаев. В окрестностях есть деревни сплошь языческие или магометанские.

В Уньжу Преосвященнейший Владыка приехал в четверг 9 сентября около 6 часов вечера. Черемисы, старые и малые, в чистых белых одеждах давно уже большой толпой стояли в ожидании Владыки близь церковной паперти, около стола с хлебом и солью; тут же ждали его три священника, двое из которых были черемисы, и диакон черемисин. Видимо Архипастырь рад был увидеть собравшихся. Благословив их и затем, отведав предложенного хлеба соли, Владыка обратился к народу и сказал: и прежде я вам был не чужой, а теперь вовсе ваш, свой вам стал: вашего хлеба-соли поел⁷⁸.

Затем Архипастырь вошёл в церковь и здесь, помолившись и приложившись к св. иконам, обратился к черемисам и священнику сельца Уньжи, и сказал: передайте им, что я радуюсь раз, радуюсь два, радуюсь три.

Радуюсь раз потому, что вижу вас христианами: я приехал к детям Божиим.

Радуюсь два потому, что, приехав к вам и увидев вас, вспомнил свою прежнюю двадцатилетнюю жизнь, когда я жил в среде такого же народа, как и вы, когда своими стараниями построил такую же церковь, как и ваша. Служил я в Петербурге, Москве, в больших каменных церквах и соборах, но не скрою: никогда я не молился так горячо и никогда молитва моя не бывает так усердна, как в такой маленькой церкви, как у вас. Молюсь я в такой церкви и часто каюсь, что оставил то своё прежнее место.

Радуюсь три – потому, что церковь ваша устроена во имя Святого Великомученика и Целителя Пантелеймона. Там, за многими горами, за многими долами, где я жил, икону этого святого почитали: носили, возили по горам, принимали к себе, приезжали за триста, четыреста вёрст молиться, и Св. Великомученик Пантелеймон исцелял больных, творил чудеса.

Прошу вас в нуждах ваших прибегать к Великомученику Пантелеймону; он не оставит вашей просьбы и молитвы.

Теперь, как приеду домой, я напишу про вас туда (на Алтай) письмо: напишу, что в сельце Уньже живёт, такой же народ, как и на Алтае, что у вас есть такая же церковь, как и у них.

Хотите ли, чтобы я от вас послал им поклон?

Легко понять, какое впечатление должны были произвести эти первые отеческие слова Архипастыря на простосердечных черемис. Старики черемисы, от избытка чувств, принялись приговаривать после каждого слова Владыки: амин, амин (вместо аминь), но для соблюдения порядка Владыка остановил их.

Теперь, сказал затем Владыка, я немного отдохну, а потом, кто услышит звон колокола, пусть придёт сюда молиться Богу: будем молиться сегодня и завтра.

Затем Высокопреосвященнейший Владимир изволил идти в дом священника, где Его Высокопреосвященству был предложен чай.

Во время Всенощного бдения, на литию Владыке благоугодно было выйти со всеми служащими под открытое небо, на площадь. Погода была ясная, было необыкновенно тихо: свечи горели, как в комнате. Кругом было уже темно. Его Высокопреосвященство всем присутствующим раздал свечи. Отрадно было видеть жён и детей черемис, молящихся вместе с Архипастырем с горящими свечами в руках. Вскоре взошла луна и осветила умилительную картину.

Черемисы рассказывали на другой день, что архиерейское служение слышно было далеко кругом и что трудно было удержаться стоять вдали тем, которые не успели вымыться в бане и поэтому не решались подойти близко.

Были у всенощной и некрещённые черемисы.

После всенощной, в доме местного священника Владыка долго беседовал со священниками – русскими и черемисами, расспрашивал о состоянии прихода и о прихожанах-черемисах.

На другой день за Литургией народу было больше, чем за Всенощной. Впереди всех стояли черемисы-старики. Служба, где можно было, отправлялась на черемисском языке. Очень много было и детей-причастников, которых всех – до одного – причащал Владыка сам.

Глубокое впечатление произвела на черемис, а также и прочих слушателей, проповедь Высокопреосвященнейшего, которой он придал форму простой беседы, применительно к пониманию слушателей, которых в духовном отношении можно было питать лишь молоком, а не твёрдой пищей... Вот приблизительное изложение этой проповеди.

Во имя Отца и Сына и Святого Духа, так начал Владыка после отпуста Литургии. Благодарю вас, что пришли в церковь помолиться вместе со мной, – спасибо вам⁷⁹.

Теперь я вам хочу сказать про Авраама и какую он держал веру⁸⁰. Некоторые может быть и знают про Авраама?

Действительно, за несколько тысяч лет до Рождества Христова, жил один благочестивый, праведный человек Авраам.

Какую он держал веру?

Он веровал в того Бога, Который сотворил небо и землю, солнце, луну и звёзды и всё, что есть в мире и Который везде существует, – и Авраам приносил Богу в жертву животных.

Но через несколько сот лет после Рождества Христова жил другой человек... лжец, по имени Магомет. Он жил в среде народа, который не знал Бога и жил без веры. Магомет придумал веру, а чтобы ему поверили люди, он сказал им, что это вера Авраама.

Откуда взял веру Авраам?

Ведь, веру нельзя выдумать, в дороге также не найдёшь и руками сделать её нельзя?

До Авраама люди жили ещё несколько тысяч лет. К Аврааму вера перешла от первого человека. Как звали первого человека?

Вера перешла с поколения на поколение, от Адама.

Откуда взял веру Адам?

Веру Адаму дал Бог, который его сотворил, и Сам научил его принести Ему в жертву животных.

Непонятно это, почему Бог велел резать животных? Разве Бог ест мясо телячье? В Святой книге Бог Сам так сказал: На что мне кровь животных? Не всё ли Моё в Моих руках? Не всё ли Я сам сотворил: и животных и птиц, и горы и холмы, золото и серебро. Разве Я ем мясо телячье, или кровь телячью я пью?

Так зачем же Бог велел резать животных?

Вот тут нужно подумать? тут други мои, тайна Божия.

Первый человек ослушался Бога и сделал великий грех. Своим непослушанием он оскорбил не человека, не начальника и не царя только, а Отца Небесного, и этот грех был так велик, что его никто, ни какой жертвой не мог смыть, кроме самого Бога.

Но Бог не хотел погубить человека и желал Сам смыть его грех, а для этого Он положил (от вечности) послать на землю Иисуса Христа, который потом пришёл на землю, пострадал, пролил кровь и умер на кресте за грех Адама, – но не вдруг.

Иисус Христос пришёл на землю спустя пять тысяч лет после первого человека Адама. Как же люди угождали Богу до Иисуса Христа?

Человеку Бог сделал знамение: человеку Бог велел приносить в жертву животных. Подобно тому, как животное мучилось, когда человек резал его в жертву Богу, и лилась кровь, также и Иисусу Христу надлежало пострадать на кресте и пролить кровь, чтобы смыть великий грех первого человека. Кровь и мучение животного указывали на кровь и мучение Спасителя. И вот человек, когда резал – приносил в жертву животных, глядя на мучение и кровь животного, молился так: Господи, Боже мой! мне бы нужно мучиться и умереть за мои грехи, но Ты нас пожалел и будет страдать за нас Иисус Христос, который своей кровью смоет и мои грехи; а пока, Боже, прими хоть эту жертву. И люди приносили в жертву животных, пили кровь их и ели мясо. Это последнее почему и зачем?

А вы это видели сейчас на детях своих. Они тоже приняли Кровь и Тело...

Но веру Авраамову Бог дал не навсегда. Вере Авраамовой должен был быть конец. Уже при Моисее веру Авраамову Бог изменил.

Моисею Бог велел сделать церковь. И церковь тогда сделали не деревянную и не каменную, а полотняную, чтобы удобно было переносить с места на место, потому что тогда люди вели кочевую жизнь.

Раньше жертву мог приносить каждый старший в родстве или семье, но Моисей Бог велел избрать для Богослужения особых лиц, на которых возливали елей и призывали имя Божие. Самый старший из этих служителей, как и теперь, назывался Архиереем, другие священниками, а те, которые прислуживали при жертвоприношении, назывались диаконами (левиты).

При Аврааме жертву приносили везде: и на поле, и около реки, и в лесу. Но Моисей, кроме церкви, Бог нигде не велел приносить жертву. И если какой-нибудь человек говорил: я не хочу молиться в вашей церкви и молился по-старому на поле, или в лесу, то он вместо того, чтобы угодить Богу, только гневил Его.

Моисееву веру тоже Бог дал не навсегда. Моисеева вера должна была продолжаться только до страданий Иисуса Христа; а когда Он пострадал, то за всех принёс себя в жертву.

Прежде люди приносили жертву каждый только за себя, а Христос принёс себя в жертву, пострадал, за всех: и за вас, и за татар, за русских, за всех и за весь мир человеческий и стал над всеми Архиерей. Иисус Христос над всеми Архиерей ещё потому, что, когда Он вознёсся на небо, сел на правую сторону Своего Отца и с тех пор непрестанно молится Отцу о помиловании и прощении грехов людей всего мира.

Когда Иисус Христос вознёсся на небо, Он послал Святого Духа и с тех пор жертва Богу приносится в алтаре на престоле архиереями и священниками, которым Иисус Христос даёт благодать Духа Святого быть достойными приносить жертву. И никто из вас не смеет надеть эту нашу ризу и служить в алтаре, – не только вы, но даже и начальники ваши.

Все вы – умные люди и каждый из вас знает, что̀ горько и сладко, но подумайте, что̀ должно быть приятно Богу: то̀ ли, что Он любит, или то̀, что Он отменил и не хочет уже далее. Теперь, когда Иисус Христос уже был на земле и пострадал за нас, нужно ли держать Авраамову веру и резать животных?

Нет. Иисус Христос за всех принёс себя в жертву и своей кровью смыл грех Адама. Авраамова вера теперь ни к чему, и резать животных не нужно. И если кто по-старому будет резать в жертву животных, то он на Страшном Суде Иисусом Христом будет осуждён и будет он вечно мучиться в аду.

Если какой-нибудь магометанин скажет вам, что он держит Авраамову веру, то вы скажите ему, что он лжёт, – скажите, что вере Авраамовой теперь время прошло.

Скажите, умные люди: чистое ли золото лучше или заржавленное железо? Православная Христова вера – чистое золото, и как с заржавленным железом ничего нельзя сделать, так и татарская вера: с ней Богу не угодишь. А языческое резание животных – гнилая гнилушка. Аминь.

Высокопреосвященнейший Архипастырь своей необыкновенной мягкостью и беседой успел так приблизить к себе простосердечных черемис, что старики, прикладываясь к кресту и подходя под благословение Владыки, во всеуслышание приглашали его ещё приехать к ним и просили Владыку, чтобы он не осудил их.

По выходе из церкви, на улице Владыка раздавал черемисам крестики и долго беседовал с черемисами язычниками. Язычники дружно соглашались с Архипастырем, что хорошо жить на свете, когда во всём помогает Бог: даёт урожай хлебов, скотину и всякое добро.

– Так ли всем хорошо будет на том свете? задал вопрос Высокопреосвященнейший Архипастырь язычникам.

– Хорошо будет, если будешь делать хорошие дела, единодушно отвечают те.

Нет, сказал Владыка: одни хорошие дела не могут спасти человека.

Возьмём, например, новую бочку. Если новую бочку наполнить чем-нибудь дурным, с тем же запахом она и останется навсегда и что другое хорошее ни лей в неё потом, всё будет портить дурной запах, если не вымоешь, не выполощешь её горячей водой. Так и человек. Чтобы ему пригодились добрые дела на том свете, нужно ему сначала очиститься. Иначе все его добрые дела не будут вменяемы в заслугу – будут заражаемы его первородным грехом. А чтобы человек очистился, ему непременно нужно омыться во св. крещении.

Во время завтрака к Владыке приходили некоторые бедные. Владыка расспрашивал про их жизнь и раздавал им деньги.

Несмотря на то, что Высокопреосвященнейший Владимир в доме священника пробыл довольно долго, весь народ до выезда Его Высокопреосвященства, дожидался его на улице. Владыка видимо был тронут этим.

– Мир вам! – громко сказал он, благословляя народ. – Христос с вами! Хотел я сказать вам ещё про пятницу, но теперь не успел, скажу в другой раз. Хотите ли, чтобы я ещё приехал к вам?

– Приезжай, приезжай, – послышались искренние приглашения стариков.

– А если приеду в другой раз: то ведь я так скоро от вас не поеду, как теперь, а буду жить долго, будем вместе молиться. Можно приехать на неделю?

– Милости просим, милости просим.

Погода стояла великолепная. Владыка сел в открытый экипаж, благословил народ по обе стороны и поехал на лошадях черемис-язычников...

Долго будут поминать Уньженцы приветливого, ласкового, доброго «аркалѝ» (архиерея); долго будут передавать из уст в уста про тот незабвенный вечер, когда он служил у них на площади перед церковью, – и как далеко слышно было пение архиерейского диакона (протодиакона), и как золотая митра Владыки, стоявшего на кафедре и окружённого молящимся народом, блестела при множестве горевших свечей...

18 сентября, 1893 г.

⁸¹ В пределах обширнейшей по пространству Архангельской епархии обитает весьма много инородцев. Между прочим, в восточной части её, в простирающихся на несколько сот тысяч квадратных вёрст тундрах, кочуют самоеды. Хотя бо́льшая часть их и считается православными, но вообще они весьма мало имеют понятия о вере христианской и держатся языческих обрядов; встречаются между ними и совершенные язычники. В северо-западной части епархии обитают лопари. Они давно уже, ещё в XVI в., обращены в христианство и успели совсем забыть свою языческую веру и, хотя усердно соблюдают церковные уставы, но о вере православной имеют всё-таки самое скудное понятие и поэтому весьма легко уклоняются – или в раскол, или в секту «Ушковайзет». Если не самой главной, то одной из главнейших причин этого прискорбного явления служит безграмотность инородцев.

Ввиду всего этого представляется весьма желательным открыть в Архангельской епархии на первый раз хотя две инородческие миссионерские школы, – одну для самоедов в Канинском приходе, Мезенского уезда, – другую для лопарей в Сосновском погосте, Понойского прихода, Кольского уезда, как пунктах, где наиболее чувствуется надобность в подобных школах. И нет сомнения в том, что эти школы послужат началом к прочному христианскому просвещению тёмных инородцев Архангельского края.

⁸² Доселе в Архангельской епархии не было особой миссии и особых миссионерских школ. Но с прибытием в Архангельск нового архипастыря, преосвященнейшего Никанора (это – бывший некогда законоучитель Казанской инородческой семинарии, а потом председатель Казанского братства св. Гурия) и в Архангельской епархии намечаются некоторые значительные изменения – в общей постановке инородческого образования.

Местные деятели на миссионерском поприще, исходя из того, что все Архангельские инородцы считаются христианами и так или иначе объясняются по-русски, не допускали и мысли о необходимости обучения инородцев на их природных языках. Поэтому преосвященному Никанору однажды пришлось в Лапландии вести весьма долгую беседу с одним учителем лопарской школы о необходимости учить детей сначала на лопарском языке. Мысль о ненужности этого доказывал и местный священник, основываясь на том, что лопари давно христиане. Таковые же понятия и у деятелей среди самоедов, из которых один ещё не так давно принёс в жертву богам своё родное детище... И при всём этом находятся ещё лица, которые спокойно говорят о христианстве лопарей и самоедов.

Очевидно, что в нашей епархии много ещё живого и серьёзного дела для православной миссии. II благое начало её уже положено тем, что владыка на средства, дарованные Православным Миссионерским Обществом (1.000 рублей) немедленно открыл две миссионерские школы, в которые уже и посланы учителя с полным комплектом учебных принадлежностей и с жалованьем, выданным вперёд за 3,5 месяца. Учителя – люди молодые, недавно выдержавшие учительский экзамен, но обещающие много впереди. Из законоучителей один хорошо владеет языком лопарей, а другой знако́м несколько с языком самоедов.

Одна миссионерская школа находится в центре Лапландии – в Ловозерском погосте, а другая – при Канинском приходе, что близ Канинской самоедской тундры, выходящей к Ледовитому Океану.

Кроме устных бесед и наставлений, преосвященный Никанор снабдил учащих в миссионерских школах ещё следующим проектом положения о сих школах.

1) Заведывание сими школами принадлежит Епархиальному Училищному Совету.

2) Ближайшее заведывание школой принадлежит местному священнику, который есть вместе и законоучитель школы, за что он имеет получать 120 руб. в год. На нём лежит вся отчётность по школе.

3) Обучение всем предметам по программе церковноприходской школы ведётся учителем, который есть вместе с тем и наблюдатель за приютом при школе, за что получает по 20 руб. в месяц и пользуется квартирой и пищей вместе с живущими в приюте (в учебное время). Он во всём даёт отчёт заведующему школой и по окончании полугодичных и годичных занятий представляет полный отчёт не позже как через неделю.

4) Через две недели по прекращении учебных занятий заведующий доставляет в Епархиальный Совет отчёты – в половине учебного года краткий, а в конце – полный с присоединением к нему полного списка учеников и отдельно пансионеров, с распиской их в получении выданных им вещей. Обстоятельный отчёт представляется и в Совет Православного Миссионерского Общества.

5) Приют при школе учреждается на самое небольшое число учеников, нуждающихся в приюте, с употреблением на содержание их остатков от суммы, ассигнуемой на покупку учебных книг, принадлежностей, дров, керосина и наем квартиры – на что всего ассигнуется 140 руб.

6) Обучение в школе ведётся совместно на инородческом и русском языке с преимущественным обращением внимания прежде на инородческий язык, а в последний год на русский.

7) Особенное внимание обращается на церковное пение, причём такие молитвы, как «Отче наш», «Достойно есть», поются попеременно по-инородчески и по-русски.

8) Ввиду того, что ученикам из инородцев приходится учиться не много времени в году, по условиям их кочевой жизни, курс обучения должен быть трёхлетний и ежегодно не меньше 120 учебных дней, причём законоучитель должен иметь не менее 120 уроков, а учитель – 240.

9) Лучшие ученики могут принимать участие в церковном пении и чтении, а иные и прислуживать в алтаре с облачением в стихарь; а по окончании курса могут поступать в учительско-псаломщическую школу.

10) И так как переводов на местные инородческие языки почти не существует, то учители и законоучители инородческих школ должны всемерно позаботиться записывать переводы молитв, заповедей, священно-исторических рассказов, церковных песнопений и т. под. для отпечатывания оных.

Дальнейшей заботой преосвященного Никанора служат переводы богослужебных, вероучительных и др. книг на местные инородческие языки. В течение всего лета он повсюду искал опытов таких переводов. И только совершенно случайно ему было вручено лопарское Евангелие, изданное Библейским Обществом. Немедленно же это Евангелие (от Матфея) было отправлено священнику села Пазреки, знающему лопарский язык, чтобы он просмотрел и исправил его по местному говору. Относительно же самоедских книг преосвященный вошёл в сношение с Тобольским епархиальным училищным Советом, так как в Обдорске находится так сказать столица самоедская. Кроме того он, посылая на Новую Землю иеромонаха Иону, поручил ему, а вместе и бывшим с ним послушникам привезти краткий словарь самоедских слов и перевод двух-трёх молитв, что они и исполнили весьма умело и отчётливо. Копия с сего перевода вручена учителю Миссионерской Канинской школы к руководству.

На Новой Земле о. Ионе и его послушнику вменено в обязанность продолжать вышеуказанные занятия при школьных опытах, а г. губернатор А.П. Энгельгардт, тоже привыкший в Казани любить миссионерское дело, вменил в обязанность заниматься в Новоземельской самоедской школе и фельдшеру. Кроме того он обещал нашим миссионерам дать в пособие 100 руб. и исхлопотать новое пособие. А училищный епархиальный Совет снабдил Новоземельскую школу учебными книгами и различными пособиями.

Следует здесь упомянуть и о том, что в Сизябскую Зырянскую школу, Печорского уезда (близ Ижмы) предположено вызвать учителя зырянина, окончившего весьма успешно курс в Казанской инородческой школе с вознаграждением, которое назначено другим учителям миссионерских школ.

Наконец, есть предположение учредить в г. Архангельске Епархиальный Комитет Православного Миссионерского Общества. При суждении о сем деле нужно принять во внимание следующее. Комитет этот необходим в виду того, что местные инородцы – лопари и самоеды, доселе ведущие кочевой образ жизни и всюду перевозящие с собой весьма бережно своих прежних языческих божков, несомненно – ещё полуязычники и потому неотложно требуют миссионерского воздействия в тех формах и видах, которые ныне считаются почти общепринятыми, т. е. путём просвещения через школы и богослужение на народном языке. С другой стороны, при бедности населения Архангельской губернии, едва ли найдётся много лиц, которые бы щедро жертвовали на инородческую миссию. Но нельзя думать, чтобы все миссионерские Комитеты существовали лишь с исключительной целью увеличивать средства Православного Миссионерского Общества. Есть и такие Комитеты, которые больше получают из него, нежели вносят. При том же, несомненно, найдутся и в Архангельске также сочувствующие этому святому делу, как местный епископ, местный губернатор и др. Мы не раз слышали, с каким восторгом говорил достоуважаемый Александр Платонович Энгельгардт о том впечатлении, какое он получил в Пазреке, когда услышал из уст некрасивых детей лопарей приятнейшее славословие христианское Господу – Творцу и Спасителю нашему. С неменьшим сочувствием повествуют и бывшие на Новой Земле о том, как отечески внимательно и влиятельно поучает самоедов о. Иона, бесстрашно оставшийся там на всю осень, зиму и весну, несмотря на то, что более его мужественный и сильный о. Варахиил не перенёс суровости Новоземельского климата и безвременно скончался. Но хотя о. Иона и будет жив в этом году, однако его миссия едва ли – по силам вообще русским людям, выросшим в другом климате. Посему, кажется, с глубоким сочувствием можно приветствовать мысль преосвященного Никанора поставить священнослужителей из самих инородцев. Он останавливался было на одном грамотном новоземельце, но тот не оказался стоящим на высоте выпадавшего ему звания. Теперь возлагаются некоторые надежды на двух молодых самоедов, проживающих в Архангельске, с коими преосвященный предполагает заняться составлением азбуки самоедской, но что выйдет из них, – покажет будущее.

⁸³ 19 число минувшего сентября навсегда останется достопамятным днём в селе Мусирме, Цивильского уезда, Казанской губернии: в этот день Высокопреосвященнейший Владимир, Архиепископ Казанский и Свияжский, посетил село Мусирму и совершил в Мусирминской церкви Божественную Литургию, а по окончании оной молебен с водосвятием и крестным ходом вокруг церкви. О приезде Владыки в Мусирму стало известно местному причту ещё 13 сентября. На другой день, в праздник Воздвижения, после обедни, приходский священник сообщил это известие прихожанам, которые несказанно обрадовались и начали готовиться к встрече своего архипастыря. К приходскому священнику ежедневно приходили по 20 и более человек – чуваш и спрашивали: скоро ли приедет владыка и как его встречать? Учителя приходских школ собирали своих учеников и делали спевки. У всех на душе было радостное волнение, какое испытывается при наступлении великих церковных праздников. 17 сентября было получено верное сведение, что владыка приедет в Мусирму 18 числа вечером, прямо ко всенощной. Это была суббота. Весь этот день чуваши провели в приготовлениях к предстоящему торжеству. Рано утром все вымылись в бане и оделись по-праздничному. К 4 часам вечера они начали собираться около церкви. В толпе было заметно необыкновенное радостное оживление. При большом скоплении народа обыкновенно слышится крик, шум, но на этот раз было полное спокойствие и тишина. Все обращали свои взоры на Ковалинскую дорогу, каждому хотелось увидеть Владыку первым и закричать: вот едут, едут! Наступило время начать всенощную; свита Владыки приехала, священники и диаконы из соседних сёл, приглашённые к архиерейскому служению, все собрались в церковь, начался благовест. В половине 7 часа прискакал из села Ковалей верховой, с известием, что Владыка приказал начать всенощное бдение, не дожидаясь его приезда, и что он отслужит для себя всенощную особо, в доме священника, где для него было приготовлено помещение.

Началось всенощное бдение, народ пошёл в церковь, но многие остались в церковной ограде, чтобы видеть приезд Владыки. К сожалению, на дворе в это время стало уже совершенно темно, так что экипаж Владыки заметили только тогда, когда он остановился у ворот священнического дома.

На другой день, 19 сентября, погода была прекрасная. Ранним утром чуваши толпами стали стекаться к церкви. В 8 часов начался благовест к литургии. Народ, стоявший на церковной площади, расступился на две стороны и образовал, во время шествия Владыки в церковь, свободный путь вроде коридора, Чувашки в знак искреннейшего, благоговейного уважения и преданности своему архипастырю постилали по дороге холсты. Часы третий и шестой, с архипастырского благословения, были прочитаны учеником Мусирминского земского училища на чувашском языке. Этот ученик имеет сильный и хороший голос, но, в присутствии Владыки, он растерялся и начал читать очень робко и тихо. На это Владыка обратил внимание, и приказал читать громче. После часов началось торжественное, никогда не бывалое в Мусирме, в высшей степени трогательное, святительское служение литургии.

В сослужении с Владыкой были пять священников: священник Кафедрального Собора А.Я. Соколовский, Благочинный, Священник села Ковалей В.П. Ильинский, Священник села Мусирмы Д. Филимонов, Священник села Старых Шигалей Н. Сухорецкий и Священник села Новошеева Я. Петров, протодиакон о. Гранский и диаконы: кафедрального собора о. Маргаритов, села Гришина о. Соловьёв и села Батеева о. Сретенский. Во время чтения часов псаломщик села Мусирмы Павел Филиппов был посвящён в стихарь и произведён в иподиакона, а во время литургии рукоположен во диакона.

При Богослужении в церкви пели ученики местных чувашских школ на славянском и чувашском языках на два хора. На правом хоре пели ученики Мусирминского земского училища с учителем своим Семёном Лазаревым; вместе с ними пели также несколько учеников Дальне-Мусирминской школы Братства Св. Гурия с учителем её Николаем Ильиным и Кудеснярской братской школы с учителем Яковом Гавриловым. Левый хор состоял из учеников Ковалинского земского училища; в составе сего хора было несколько избранных учеников из братских школ – Ново-Муратовской и Старо-Муратовской. На правом хоре пело 40 человек, а на левом – 35. Ученики и учителя здешних сельских школ архиерейской службы никогда не видели и не знают; поэтому директор Казанской Учительской Семинарии Н.А. Бобровников озаботился прислать в Мусирму учителя церковной музыки во вверенной ему Семинарии Н.А. Александрова, который приехал в Мусирму за два дня до прибытия Владыки и познакомил сельских учителей и учеников с особенностями архиерейского служения. По указанию священника Даниила Филимонова, г. Александровым была составлена программа, кому, что и на каком языке петь. Во время литургии правым хором управлял учитель Н.А. Александров, а левым – Ковалинский учитель Г. Ермолаев. Владыка пением обоих хоров остался вполне доволен. В церкви около певчих стояли все ученики вышеназванных братских школ, не участвовавшие в хоровом пении, а также ученицы Мусирмиской женской братской школы и ученики Старо-Урмаровской братской школы.

Из начальствующих лиц при Богослужении присутствовали: Г. Земский Начальник И.И. Есипов, Г. Помощник Ццвильского Уездного Исправника А.М. Сретенский, пристав г. Пульхеровский и другие.

Литургия кончилась около 12 часов и произвела на чуваш необыкновенно сильное впечатление, которое усугубилось ещё тем, что Владыка, по окончании литургии, изволил отправить молебен с водосвятием в церковной ограде и совершил крестный ход вокруг церкви. Многие от радости и избытка волновавших их чувств религиозных плакали. Стечение народа было громадное. Некоторые, – и таких было немало, – забрались на столбы церковной ограды и на церковную сторожку и смотрели оттуда на святительское служение. Во время торжественно-умилительного шествия вокруг церкви священнослужители, во главе со своим архипастырем, и певчие пели попеременно Пресвятая Богородице, спаси нас. Крестный ход останавливался на южной, восточной и северной сторонах, где Владыка делал осенение крестом и окроплял народ святой водой. Церковное торжество сие закончилось обычными в подобных случаях многолетиями. Затем народ стал прикладываться к св. кресту, подходили по одному человеку – чинно и не торопясь. Это продолжалось более двух часов. Некоторые чувашки подводили своих маленьких детей, чтобы и они могли приложиться к св. кресту.

Посещение Высокопреосвященнейшим Владимиром села Мусирмы было для здешних чуваш великим событием. Чуваши никогда не забудут сего посещения и вечно будут благодарны Владыке за его милостивое внимание к ним, выразившееся в посещении их родного села и священнослужении в Мусирминском храме.

Собираясь в путь, Высокопреосвященнейший вышел к народу, который окружал священнический дом, в котором имел квартиру Владыка и, подозвав к себе несколько пожилых чуваш, сказал им приблизительно следующее: «Сегодня я у вас служил и рукоположил вам диакона. У вас такого архиерейского служения никогда не было и, вероятно, долго не будет. Это для вас милость Божия и вы должны её помнить. Проявление милости Божией в народной жизни всегда располагает истинных христиан сделать в память о ней какое-нибудь доброе дело. Например, если во время засухи пройдёт через поле благодатный дождь, земледельцы постановляют совершить на том месте молебен в благодарность Господу Богу, или же, в подобных случаях, строят часовню, приобретают икону и т. д. И вы в память о настоящем дне должны сделать какое-либо доброе дело. Между вами многие ещё совершают языческий чюк, предаются пьянству. В память о нынешнем дне оставьте сии греховные дела и привычки». Старики – чуваши, знающие по-русски, на эти, исполненные отеческой любви слова, ответили Владыке: «благодарим, спасибо». Затем Владыка, обращаясь к приходскому священнику, сказал: «Сегодня же собери своих прихожан в церковь к вечернему Богослужению и передай им мои слова по-чувашски. Пусть они сделают какое-либо доброе дело в благодарность Богу за Его милость». Благословив народ, Владыка сел в экипаж и отправился в путь. Народ далеко провожал своего любимого архипастыря.

По отбытии Владыки из Мусирмы, в 4½ часа пополудни, когда началось вечернее Богослужение, народ собрался в церковь, были тут прихожане и из других соседних приходов. По окончании вечерни, священник передал по-чувашски собравшимся прихожанам слова архипастыря. Прихожане выслушали сии слова с особым благоговейным вниманием и выразили желание, чтобы сейчас же был отслужен Господу Богу благодарственный молебен за его щедрую милость, явленную Мусирминскому приходу. Заслуживает особого внимания приговор, составленный прихожанами села Мусирмы, в память посещения их села благостнейшим Владыкой Владимиром. Вот этот замечательный приговор:

«1893 года сентября 19 дня. Мы, нижеподписавшиеся Казанской губернии, Цивильского уезда, Старо-Арабосинской волости, Малоурмаровского общества крещёные из чуваш крестьяне – прихожане Тихвинской села Мусирмы церкви, сим свидетельствуем, что 19 число сего сентября месяца было для нас одним из знаменательнейших и радостнейших дней в нашей жизни, так как в этот памятный день Высокопреосвященнейший Владыка наш Владимир, Архиепископ Казанский и Свияжский, удостоил наш приход своим милостивым посещением и изволил совершить в нашей церкви Божественную Литургию, во время которой псаломщика нашего Павла Филиппова рукоположил во диакона к нашей церкви, и, по окончании литургии, отслужил торжественный молебен с водосвятием и с крестным ходом вокруг церковной ограды, и наконец сказал нам глубоко-задушевное слово назидания. Мы, до настоящего дня никогда не видавшие архиерейского служения, этим были глубоко тронуты и беспредельно обрадованы. Сие счастливое событие в нашей жизни, случившееся в нашем приходе первый раз со времени постройки церкви и так неожиданно, мы признаём за особую милость Божию и потому в благодарность Господу Богу и Его Высокопреосвященству, Высокопреосвященнейшему Архипастырю нашему Владимиру единодушно и искренно возжелали память об этом счастливом 19 дне сентября увековечить добрым, богоугодным делом в назидание себе и нашему потомству. После отъезда Высокопреосвященнейшего Владыки Владимира из села Мусирмы, собравшись в приходской церкви своей к вечернему Богослужению и отслужив Господу благодарственный молебен с коленопреклонением, мы ныне же сим приговором единогласно постановили:

1) С нынешнего дня мы учреждаем по приходу сбор пожертвований на приобретение напрестольного креста для нашей церкви, с надписью: „В память о посещении и служении Его Высокопреосвященства, Высокопреосвященнейшего Владимира, Архиепископа Казанского и Свияжского в церкви села Мусирмы 19 сентября 1893 года“;

2) в 19 день сентября месяца мы положили ежегодно совершать в нашей церкви торжественную литургию, с бдением накануне воспоминаемому в этот день Святому, а после литургии отправлять молебен с водосвятием и с крестным ходом вокруг церкви;

3) хотя в приходе нашем большинство жителей давно уже оставили чувашско-языческие заблуждения и общественных языческих молений не делают, но, к сожалению, мы замечаем, что так называемые йомзи и некоторые из нас закоренелые киреметники-чуваши до сих пор в своих домах исполняют чувашско-языческие обряды, наряду с христианскими и, когда постигает их какое-либо семейное несчастье или болезнь, обращаются за советами и указаниями к йомзямя и делают домашний чюк; то с сего 19 сентября мы все прихожане даём решительный обет: впредь к йомзям ни за какими советами не обращаться, их ни в чём не слушаться и ни каких чюк не делать; в делах веры во всём будем мы слушаться своего законного пастыря и поступать по его указаниям и советам и

4) мы чистосердечно желаем и обещаемся с сего числа в пределах нашего прихода винных лавок и других заведений с продажей спиртных напитков не открывать и не иметь.

Приговор сей представить, через местного священника, на благоусмотрение и утверждение Его Высокопреосвященства, Высокопреосвященного Владимира, Архиепископа Казанского и Свияжского».

Архангельск,

1893 г. сентября 25.

⁸⁴ Печатаемое ниже письмо принадлежит одному из знаменитейших иерархов Российской Церкви, Архиепископу Иркутскому Парфению⁸⁵ и служит ответом на три письма к нему, писанные Е.С. Б-ком, который был некоторое время секретарём возникшего в 1865 году в Петербурге и не долго просуществовавшего⁸⁶ Миссионерского Общества и живо интересовался состоянием и деятельностью наших сибирских миссий. Письмо Высокопреосвященного Парфения сохранилось в одном из «Дел» (№ 27) означенного Общества, переданных, по закрытии его, в Совет Православного Миссионерского Общества в Москве и содержит пометку: 17 Июля 1866 г. Иркутск. Оно переносит нас к тому времени, когда этот приснопамятный иерарх полагал в Иркутской епархии первые основания правильного и наиболее целесообразного миссионерского действования. На огромном пространстве сей епархии, среди народонаселения, в состав которого, по самому скромному счислению, входило не менее 200.000 ламаитов и язычников, давно уже не был слышан голос нарочитых проповедников Евангелия – миссионеров и всю православно-российскую миссию здесь представляли: кафедральный протоиерей, старец, обременённый епархиальными должностями, четыре приходских священника, обременённые, обязанностями своих многолюдных приходов и священник, заведовавший экономией Ниловой миссионерской пустыни, состоявшей из земледелия и скотоводства⁸⁷. Глубоко опечаленный таким безотрадным изложением миссии, Архиепископ Парфений немедленно, по вступлении на кафедру Иркутскую (в сентябре 1860 года), ревностно принялся за организацию в епархии миссионерского дела на новых началах, стремясь дать сему делу более широкую и удовлетворительную постановку и не щадя для этого никаких трудов и усилий. Письмо представляет яркую, прекрасную иллюстрацию тех особенных, величайших затруднений, среди которых началась и продолжалась миссионерски-организаторская деятельность сего иерарха. В самом деле, у него не было ни средств, ни людей для святого дела, и – вот он принуждён «умаливать миссионеров о том, чтобы они не бросали своего служения». А заведение школ при миссиях... Здесь опять совершенный недостаток в лицах, способных к учительству и Архипастырь, думая, напр., обратиться к одному из хороших светских учителей «со всеми убеждениями принять на себя обязанность учителя» в миссионерской школе, с грустью замечает: «но успею ли, – Господь знает. А против воли я никогда не назначаю»... Весьма любопытны и характерны эти усиленные отыскивания бурятских мальчиков для школ, с целью образовать из них инородческих миссионеров... Мы нарочито, вслед за письмом Архиепископа Парфения, печатаем заимствованное из № 24 «Иркутских Епархиальных Ведомостей» за нынешний год описание путешествия бурят-учеников Кирилло-Мефодиевской миссионерской школы в Иркутск, описание, которое, помимо частных интересных подробностей, даёт ясное понятие о должном благоустройстве вышеозначенной школы, рекомендуя с наилучшей стороны её учеников-бурят и их учителя. И эта миссионерская школа, сколько известно, не представляет собой одинокого, исключительного явления... Впрочем, не по отношению только к школам, а и вообще, сравнивая настоящее положение миссионерского дела в Иркутской Епархии с тем, как оно изображается в письме Архиепископа Парфения, можно и до́лжно сказать: Древняя мимо идоша... Теперь в Иркутской епархии более тридцати благоустроенных миссионерских станов с церквами, школами и другими благотворительными учреждениями при них. На поприще миссионерского служения здесь трудятся люди усердные, опытные, горячо преданные делу и плодом их деятельности бывает ежегодное присоединение к церкви Божией по одной тысячи язычников и ламаитов. Все наиболее важные и существенные нужды миссий в Иркутской епархии удовлетворены и удовлетворяются, по возможности, незамедлительно. Нет надобности говорить, что источником, из которого почерпаются средства для удовлетворения этих нужд, служит почти исключительно Православное Миссионерское Общество, которое, например, на нынешний год назначило на миссии Иркутской епархии – Иркутскую и Забайкальскую 42.600 рублей. Конечно, мудрый и неутомимо ревностный организатор этих миссий, Архиепископ Парфений не мог и мечтать о том, что, через двадцать лет после его кончины, откроются для вышеозначенных миссий такие сравнительно обильные и чуждые всякой случайности средства... Но вот и самое письмо сего святителя, представляющее собой документ высокой цены и важного исторического значения.

Ред.

Вы конечно недоумеваете, не получая от меня известий и ответа на Ваши три письма: – причиной тому наше Сибирское расстояние. Письма ваши я получил, возвратившись из епархии, по совершении пути свыше 5.000 вёрст, в 4 июля. Возвращение позамедлилось на несколько дней, по случаю возмущения Поляков, работавших на Кругобайкальской дороге. Так как Поляки успели вооружиться и принять военное положение, то пароходы отданы были нашему войску; почта прекратилась; и я просидел четверо суток вблизи совершившегося возмущения, в Посольском монастыре.

Так как я странствовал по епархии с 20 мая, то, по возвращении, встретил кучу дел и бумаг, которые хотя были посылаемы мне за Байкал, но поскольку моё странствование было по просёлочным дорогам и по рекам, то всё посланное обращено ко мне назад, и иное гораздо после моего возвращения в Иркутск.

Так как я в продолжение почти полутора месяца только на четыре ночи останавливался на ночлег, а остальное время, день и ночь, проводил частью в занятиях, частью в переездах с одного места в другое, то силы мои изнурились; поэтому я едва до сего дня успел покончить накопившиеся дела; и теперь сел, чтобы ответить вам по возможности на ваши письма, которые я прочёл с искренней благодарностью за вашу ревность к нашему миссионерскому служению.

На первое письмо ваше я ответил сведениями об Иркутском отделении миссии, хотя не прямо Вам, но видно, что Вы прочитали их. За сведениями о состоянии миссии и о её нуждах не станет дела; пожалуй, мы и наскучим со своим безотрадным положением. Доселе мы представляли краткие сведения о миссии в годовых отчётах, и кроме того разные проекты и соображения; но, верно, наши предположения не осуществимы по средствам Святейшего Синода, а отчасти по разным обстоятельствам.

Дело миссионерское трудно понять тому, кто не был его деятелем. У меня издавна запала мысль в сердце потрудиться на миссионерском поприще; я даже был назначаем в Пицунду, на восточном берегу Чёрного моря, с миссионерской целью. Но доколе я не прибыл на Алтай, не проехал его четыре раза, не всмотрелся в быт и деятельность миссионеров, в состояние умственное, нравственное, житейское инородцев, дотоле все мои понятия были слишком далеки от этой действительности, которую я встретил и встречаю доселе. И лучшие деятели, приезжавшие с теоретическими понятиями о проповеди Евангелия инородцам и об их христианском образовании, падали под гнётом действительности. Дело миссионерское в Сибири только что начинается; ему нельзя предписать правила положительные; оно должно само собой выработаться из собственной своей почвы; всякое насилие повредит ему, – вот что я изучил в двенадцатилетнее наблюдение моё над миссионерским делом. Но первые работы и механических заводов бывают ли блестящи? А мы работаем не над машинами, а над существами свободными, которых свобода, к сожалению, слишком портит наше дело. А обстановка внешняя – как она влиятельна на дело рук! Если когда, то, при наблюдении над миссионерским делом, усматриваю всю глубину наставления Спасителя: будите мудри, яко змия и цели, яко голубие. Я бы ничего не желал от миссионеров, как этих двух качеств в должной гармонии, но где эти миссионеры?

Во втором письме вашем вы спрашиваете, имею ли я в виду способных людей на дело миссионерское?

В виду у меня Иркутская моя епархия. Но, увы! если бы Вы мне предложили вопрос: имею ли я в виду удовлетворительное число причётников, и тогда я ответил бы: – отчасти; тем менее священников. А о миссионерах как могу подумать на той духовной почве, которая далеко ниже стоит епархий внутренних? Предположение в моем проекте, представленном Святейшему Синоду, было набрать миссионеров из монастырей; но – чтобы в этом выборе помогли нам все Преосвященные и приняли в том самое сердечное участие. Я верил и теперь верю, что в благословенной России достанет тружеников на святое дело миссионерское, но что мы сами можем сделать к осуществлению моего предположения? Что же касается до наших священников, то они очень понимают и видят всю безотрадность миссионерского служения, сравнительно со служением приходского священника, и ни за что не соглашаются принять на себя труды, и лишения, и оскорбления, которые терпят миссионеры. И мы должны умолять миссионеров, чтобы они не бросили своё служение. Впрочем, благодарение Господу, из настоящих миссионеров почти все – ревностные к делу и несут тяжкое иго; но, говоря об умножении миссионеров, не могу со скорбью не повторить слов Спасителя: «жатва многа, а делителей мало». Мы молимся Господину жатвы и от Него ожидаем помощи.

В проекте моём было упомянуто, чтобы, кроме Преосвященных, в деле умножения Миссионеров, помогли нам и члены Миссионерского Общества (ибо я в проекте своём находил необходимым образование миссионерского Общества), как покровители, так и ревнители. И теперь держусь тех же мыслей, что истинные ревнители Общества, рассеянные по всей России, могли бы найти нам довольно миссионеров и попещись об отправлении их в наш отдалённый край. Второй вопрос: нет ли мальчиков инородческих в Семинарии для служения миссионерского?

Вы коснулись вопроса, которым переболело уже моё сердце. Чего я не делал по этому, вопросу и в Томской епархии и в Иркутской, и почти без пользы. С 1860 года в нашей Епархии, с разрешения Святейшего Синода, положено воспитывать при семинарии и училищах по шести инородческих детей. Разрешение это было опубликовано; желающих не оказалось. Поручено было миссионерам избрать желающих; желающих не оказалось. После долгих ожиданий, один диакон привёз ко мне маленького 8-летнего бурята, которого пьяный отец бил беспощадно; я был рад находке, взял его к себе; оказался неспособным. Ещё через несколько времени отец и мать привезли ко мне одного бурята, оказался в дурной болезни. В проезд по Тункинскому ведомству я нашёл у одного торговца бурятского мальчика, умеющего читать и хорошо, т. е. правильно объяснявшегося по-бурятски; выпросил к себе для помещения в училище, назначено время отправления; но, когда пришло это время, буряты тайно украли мальчика, и более года не было о нём никакого слуха. Ещё нашёл взрослого бурята, выучившегося читать и писать, и весьма способного, который изъявлял желание поступить на миссионерское служение. Но инородческое ведомство, как языческое, не уволило его. Я представил в Святейший Синод; получено Высочайшее разрешение принять моего бурята в духовное ведомство. Бурят принят, но, когда коснулось до трудов миссионерских, мой бурят решительно отказался от всякого назначения, даже лёгкого. После Пасхи текущего года один мещанин Иркутский, зная, что я набираю или желаю набирать бурят, привёл ко мне стоявшего у него на квартире бурята и обучавшегося в Иркутском Гражданском Уездном училище, но не крещённого. Мальчик 14 лет, умный; знал прекрасно Катехизис и Священную Историю и сильное имеет желание принять христианство. По испытании, мы окрестили его без воли отца; я взял его к себе для помещения в семинарию. Вытребовали отца, но тот ни за что не уступал сына, и противился даже его крещению, ибо он не знал, что мальчик крещённый. Сколько было убеждений, обещаний прекрасной будущности для его сына; ничто не убеждало. Что за причина? А вот какая: отец его заплатил уже другому инородцу 250 руб. калыму за невесту для своего, ныне только 14-летнего сына; а невеста – не крещённая и отец невесты не хочет крестить её; а крещённого с некрещённой нельзя сочетать браком. Впрочем я упросил отца оставить у меня сына и думаю отдать его с вакации в семинарию. У Преосвященного Вениамина есть один, уже Высочайше уволенный из казачьего ведомства бурят, способный для миссионерского служения, и кроме того, несколько обучается в его школе при монастыре Посольском. Описываю Вам подробности для того, чтобы показать, с какими трудностями у нас достигается каждый успех в нашем деле. Но всё-таки доселе мы не имеем ни в училище, ни в семинарии, ни одного бурята. И пока трудно. Обстановка внешняя миссионеров для бурят не привлекательна, а внутреннего стремления к миссионерству ещё нельзя было образоваться в среде бурят, когда оно не образовалось доселе в Иркутском духовенстве. Да и где это стремление возымело преобладание?

Что же касается до заведения училищ, то один ответ: – деньги, и деньги, и деньги. Тут без денег нельзя ничего сделать. И на училищный дом нужны деньги, и на учителя деньги, и на содержание в училище мальчиков деньги. А много ли денег! У нас самим миссионерам негде жить, а не только заводить училища. Преосвященный Вениамин только при пособии монастыря мог завести училище; а каковы наши монастыри большей частью? Очень скудные. Я завёл было училище в Тункинском ведомстве, и, не имея средств на наем учителя, поручил дело диакону; диакон оказался малоспособный и дело почти расстроилось. Теперь имею в виду хорошего учителя из светских учителей, который был уже учителем у инородцев, и, по принятии в духовное звание, будет рукоположен во диакона. Думаю обратиться к нему со всеми убеждениями принять на себя обязанность учителя; но успею ли, – Господь знает. А против воли я никогда не назначаю. Диакона штатного и жалованья диаконского в этом селе не положено, но, надеясь на обещанное пособие Миссионерского Общества, обнадёжу его жалованьем.

Об огородничестве, земледелии, ремёслах пока не помышляем. У миссионеров-священников есть свои семейства и для себя едва успевают заготовлять потребное; миссионерам-монахам и вдовым священникам не представляется удобства и времени для таких заведений. Для этих второстепенных занятий потребна своя организация, – опять требующая денег для первоначального заведения, по деньги нам нужны на более существенные потребности.

Церкви миссионерские понемногу строятся: потому что для церквей находится более благотворителей. Доселе церкви строились порядочные по внешнему виду; но, если окажется потребность, мы будем устраивать их в домах. Я заказал иконостас для миссионерского служения такой, какой и с престолом, жертвенником и утварью, будет помещаться в двух чемоданах и может перевозиться на одной вьючной лошади. Если опыт удастся, то настроим по улусам простых четырёхстенных домов, – если будут средства, – и будем отправлять Богослужение по всем улусам; а теперь нет никакой возможности вызывать инородцев из улусов в церковь.

Вы беспокоились, пока не получали от миссий сведений. Если бы президент Общества не потребовал сведений от меня, я не решился бы писать о своих нуждах, ибо я знал о ваших средствах и о том, сколько дано на Алтайскую миссию, и потому не хотел на первый раз выставлять Обществу вопиющие наши нужды. Но и теперь не думаю, по вашему предложению, сообщать вам проекты и сметы. При 200.000 некрещёных инородцев, рассеянных по всему пространству Иркутской губернии и Забайкальской области, эти сметы и проекты обеспокоят вашу ревность по благом и святом деле... Будем молить Господа, чтобы Он открыл нашему Миссионерскому Обществу обильнейшие источники доходов, будем и сами помогать вам в сборе денег. Желательно, чтобы и предполагаемые в губерниях общества были под покровительством Государыни Императрицы и составляли часть главного Общества. Мы с генерал-губернатором Восточной Сибири говорили уже об образовании такого общества для Иркутской губернии и Забайкальской области. Ожидаем от вас предложения о составлении особого частного общества.

В последнем письме вашем я имел утешение прочитать о предполагаемом назначении 1.500 руб. на Иркутское отделение миссии. Вы пролили в мою душу такую отраду, за которую – горячая моя молитва за всех членов Общества. Отчёты в деньгах будут представляемы с подробностью.

⁸⁸ Для лучшей, более полной обрисовки положения, в каком находились миссии Иркутской епархии в 60-х годах, при Иркутском архиепископе Парфении, представляются не безынтересными помещаемые вслед за сим два небольшие письма одного из деятельнейших сподвижников его на миссионерском поприще, Викария Иркутской Епархии, Епископа Ссленгинского Вениамина⁸⁹. Письма касаются Забайкальской миссии, и адресованы: первое – к князю И.С. Г-ну, бывшему председателем Совета Миссионерского (Петербургского) Общества, а второе – к секретарю сего Общества. Е.С. Б-ку. Они вызваны безотрадным положением этой миссии, которая до сих пор содержалась на частные, случайные средства. Но, испрашивая у Миссионерского Общества пособий для Забайкальской миссии, преосвященный Вениамин тут же высказывает мимоходом мысль, что собственно материальными вспомоществованиями и должно ограничиваться участие Общества в жизни и деятельности наших миссий, которая должна развиваться самостоятельно, вне всякой посторонней регламентации. Заслуживают также особого внимания высказанные преосвященным во втором письме мысли, характеризующие миссионерское делание с его существенных, внутренних сторон...

Ред.

Посольский монастырь на Байкале,

26 Марта 1866 г.

24 марта получена мною телеграмма Ваша с предложением обращаться в Совет новоучреждённого Миссионерского Общества. Честь имею уведомить В. С-во, что нужды миссии заставили меня предварить предложение Ваше. 16 февраля отправлены мною бумаги на имя Совета, – одна с отчётом за прошлый год, другая с просьбой о пособии, – в пакете на имя Преосвященного Герасима⁹⁰. Недавно сделалось известно здесь, что он получил новое назначение, и я теперь не знаю, дошли ли до Совета мои бумаги. поскольку теперь В. С-во заменяете его в обязанностях председателя Совета, то я покорнейше просил бы Вас быть предстателем за здешнюю миссию, доселе содержащуюся частными вспоможениями. Желал бы я писать В. С-ву о многих и, нематериальных нуждах миссии, но, не имея чести знать даже Вашего имени, я не осмеливаюсь беспокоить Вас своими представлениями. Если Господу угодно, чтобы миссионерское дело приняло обширные размеры, необходимо обставить его со всех сторон надлежащим образом. Доселе всё делалось и делается для него и в нём частным и как бы случайным образом. Не стало средств, не стало тех или других лиц, и всё рушилось. Только один Господь поддерживает это немаловажное дело и в надежде на Него Одного мы начали и продолжаем его.

Посольск,

12 апреля 1866 г.

Да благословит Господь спасительное начинание Ваше, ко благу св. веры. Нельзя не радоваться, что русское общество начинает всё более входить в сознание, что дело веры есть общее дело, что все мы призваны служить Господу по данной нам благодати. Но это пробуждение общего сознания к участию в служении вере тем более обязывает нас, духовных, быть внимательными к нашему особенному служению. Но что же могу я сказать Вам о служении своём, когда оно доселе было и есть не более, как усилие (извините за сравнение) ложкой вычерпать море? И.Т. О-н указывает на тысячу обращённых за Байкалом в три года; но в эти три года вновь народилось язычников вероятно более трёх тысяч. Да если бы мы и каждый год крестили по тысячи, а язычники совсем не умножались через рождение, и тогда потребовалось бы сто двадцать лет на обращение их к православию. Это видимая сторона дела. А сколько нужно усилий для того, чтобы эту тысячу, приобретённую в три года, сделать истинно христианской тысячей? Как трудно исправлять собственную грешную душу, воспитанную в христианстве! Только благодать Божия может совершить это великое и для человека невозможное дело. Потому первая просьба моя к Вам быть снисходительным к нашему слабому деланию. Я доволен скромным желанием Миссионерского Общества заняться исключительно материальным вспоможением миссии. Преосвященный Иннокентий Камчатский, гостивший у меня неделю, в августе прошлого года, о том одном и высказал своё опасение по случаю учреждения Миссионерского Общества⁹¹, чтобы оно не вздумало давать правила для миссионерских действий. Старец, столько лет проходящий миссионерское служение, конечно понимал, что говорил. Если бы Вы и меня спросили, как надо обращать к христианству, я бы не ответил Вам. Царствие Божие не приходит с соблюдением. Из отчёта моего за прошедший год, посланного в Совет Миссионерского Общества вы увидите, что язычники – шаманы имеют такое низкое понятие о своём суеверии и такое высокое о христианстве, что миссионеру и прибавлять почти нечего к их собственным убеждениям; за всем тем обращение их к христианству составляет такую задачу, которую мы и разрешить не умеем. Только яснее убеждаемся в непреложной истине слов Господа: никтоже может прийти ко Мне, аще не Отец Небесный, привлечёт его.

⁹² Приступая к описанию сибирских инородцев мы будем останавливаться на тех условиях и своеобразных сторонах жизни описываемого инородческого племени, которые могут дать возможно правильное и ясное представление об этом племени, о его настоящем положении, преимущественно же на тех из них, которые находятся в том или ином отношении к миссионерской деятельности, то благоприятствуя ей, то препятствуя её правильному развитию, делая её малоплодной.

Описание сибирских инородцев, подлежащих воздействию православных веропроповедников, мы начнём с инородческих племён, обитающих в северной половине Сибири, и поведём его в том порядке, в каком их группы сменяют одна другую в направлении от запада к востоку, имея при этом исходной точкой на западе северный Урал, а конечным пунктом на востоке северо-восточную сибирскую окраину, омываемую Ледовитым и Тихим океанами.

Первую инородческую группу в Сибири, начиная от восточных склонов северного Урала, составляют угро-алтайские племена – Вогулы, Самоеды и Остяки. На Вогулах мы не станем останавливаться, о Самоедах и Остяках будем говорить вместе. Основания для этого следующие.

Все сибирские Вогулы окрещены ещё в первой половине прошлого столетия, именно в период времени с 1714 по 1722 год, причём в местах, более доступных для них, были построены церкви. С тех пор православное христианство утвердилось между Вогулами на всём занимаемом ими пространстве (Вогулы сибирские живут в Туринском и Березовском округах Тобольской губернии). Теперь Вогулы – кроткие, мирные, усердные христиане, конечно настолько, насколько достаёт их разумения. Сибирского Вогула трудно отличить ныне от русского крестьянина: дом, утварь, одежда – всё русское. Ещё язык держится; но по-русски все говорят; а если они мало сеют хлеба, то потому, что звероловство и рыболовство в местностях, ими занимаемых, представляет занятие более выгодное, нежели земледелие. Современные Вогулы любят опрятность, одеваются чисто и одинаково с русскими крестьянами, вообще ведут образ жизни совершенно русский. Таким образом, миссионерская деятельность между сибирскими Вогулами представляется излишней. Правда, они хранят ещё некоторые языческие представления и между ними замечается наклонность к шаманству; но всё это – в слабой степени и во всяком случае их христианское воспитание не без успеха могут вести одни приходские пастыри. Поэтому-то мы не находим нужным останавливаться на Вогулах и начнём очерки сибирских инородцев с Самоедов и Остяков. Самоеды и Остяки различаются между собой по языку, нравам и характеру; но они обитают в одних и тех же местностях, вместе занимаются одними и теми же промыслами, часто живут в одном посёлке, по местам сливаются между собой до такой степени, что становится затруднительным определить, кто из них Самоед, кто Остяк. Отсюда говорить о тех и других в одном очерке будет удобнее; в противном случае окажутся неизбежными многочисленные повторения.

«Самоеды и Остяки обитают в Березовском и Тобольском округах Тобольской губернии, по берегам Карского моря, нижнему течению Оби и её притокам; в Туруханском крае и Енисейском округе Енисейской губернии, по берегам Тазовской губы, Ледовитого океана и рекам Тазу, Енисей, Подкаменной Тунгуске и Турухану; наконец в Нарымском крае Томской губернии, по среднему течению р. Оби и её притокам, преимущественно с левой стороны; здесь границей их распространения на юг служит река Чулым, впадающая в Обь справа; на Чулыме Остяки и Самоеды соприкасаются с татарским населением. Площадь, на которой в северной Сибири встречаются Самоеды и Остяки, чрезвычайно обширна: она лежит между 57 и 73 градусами северной широты и как с севера на юг, так и от запада к востоку измеряется тысячами вёрст. Но по сравнению с таким пространством, число инородцев, здесь обитающих, очень незначительно: всех Остяков и Самоедов в Сибири насчитывается едва 50 тысяч, включая в то же число и мелкие племена, родственные самоедам и примыкающие к последним в Енисейской губернии. При том же они нигде не представляют сплошного многолюдного населения; но или малыми группами кочуют по полярным пустыням и тундрам, или мелкими посёлками, даже одинокими хижинами ютятся по берегам рек и при их устьях; например река Щучья, текущая от восточных склонов Урала и впадающая в Обскую губу, считается временным местопребыванием самоедов. Между тем всех самоедов на Щучьей не более 70 человек, обитающих в 14 одиноко стоящих чумах. При своей малочисленности Остяки и Самоеды почти незаметны среди окружающей их, грандиозной в обнаружении своих сил и первобытно-дикой природы. Крайним пунктом распространения Самоедов и Остяков на севере служит полуостров Ялмал, или Самоедский, и остров Белый. Полуостров Ялмал находится на южном побережье Карского моря между Карской губой и Обским заливом. Это безлюдная, печальная тундра, по которой кочуют летом Самоеды, зимой же они отходят более к югу, так как Ялмалский полуостров не богат даже оленьим кормом. Летом Самоеды промышляют здесь рыбу по речкам, по прибрежным заливам и на отмелях, бьют линяющих гусей и отчасти тюленей и моржей; зимой же охотятся на песца и лисицу, на последнюю, впрочем, в небольшом количестве. К северу от Ялмала, отделяясь от него проливом Малыгиным, находится остров Белый. Этот довольно обширный и пустынный остров имеет до 60 вёрст длины и 45 вёрст ширины. Растительность его до такой степени бедна, что здесь нет почти корму для оленей. Однако же Самоеды и Остяки проникают в летнее время и сюда с полуострова Ялмала для морских промыслов.

Страна, лежащая к югу от Ялмала, в низовьях Оби, более разнообразна и не представляется такой пустынной, как полуостров. Здесь всё же видны местами, как например, по низовьям Оби, кое-какие незначительные поселения, важнейшим из которых представляется некогда бывший городок, а ныне село Обдорск. Река Обь ниже Обдорска течёт одним широким рукавом, в 4 версты шириной. Правый берег реки возвышен и покрыт небольшим лиственным лесом, левый же низмен и покрыт мелким кустарником. Местность вокруг Обдорска совершенно голая, безлесная и только на южном берегу р. Полуя, на котором недалеко от его впадения в Обь расположен Обдорск, растёт тальник (ивовый кустарник). В верховьях р. Полуя, впадающего в Обь в 300 в. от её устья, затем в верховьях рек Надыма и Ныды, вливающихся в устье Оби или её губу, растут порядочные леса, состоящие из кедра, пихты, сосны и ели. Леса эти доставляют Самоедам материал для постройки чумов, лодок, нарт и разных снарядов для ловли рыбы и зверей. К северо-востоку от Ныды до Тазовской губы (устья реки Таза), составляющей границу между северными частями Тобольской и Енисейской губерний, тянется полуостров Низовской самоедской тундры. Эта восточная часть побережья Карского моря, как и вообще всё это побережье, по причине сурового климата и тундристой почвы не только не способно к заселению оседлыми жителями, но даже мало привлекательно для бродячих Самоедов и Остяков, по неимению достаточного корма для их оленьих стад. Это – неприютная и мрачная пустыня.

Не менее мрачны и неприютны равнины, служащие непосредственным продолжением Низовой самоедской тундры. Равнины эти, прилегающие к Северному океану, идут от реки Таза далее к востоку, занимая север Енисейской губернии, и служат также местом для кочевья Остяков, Самоедов и некоторых других, родственных самоедам, мелких инородческих племён, каковы, например, Юраки. Образчиком этих северных равнин может считаться обширная Тазовская тундра, находящаяся между левым берегом Енисея и рекой Тазом. Тундра эта имеет протяжения с севера на юг до 800 вёрст, с запада на восток от 200 до 600 вёрст; местами на ней возвышаются овальные небольшие холмы, покрытые сверху скудным слоем чернозёма. Она большей частью безлесна и болотиста, покрыта мхами, кое-где низкорослым кустарником, лишаями и сланкой, мелкими озёрами и вообще имеет безжизненный, печальный вид.

Все равнины крайнего севера Сибири как летом, так в особенности зимой представляют грустный вид. Зимой вся поверхность этих безжизненных, покрытых снегом тундр, имеет синевато-оловянный цвет и, изрытая пургами и метелями, похожа на взволнованное море в непогоду. В то время, когда на необозримом раздолье тундр разыгрываются „пурги“, тундры эти становятся поистине страшны для всякого живого существа, случайно появившегося в них. Пурги начинаются с конца ноября и нередко, за малыми перерывами, продолжаются до половины января. Когда „загремит пурга“, птица и зверь прячутся, куда только можно, человек, захваченный на пути, останавливается и, ложась против ветра головой со своими оленями и собаками покорно ждёт конца этой непогоды, продолжающейся круглые сутки, а то и несколько суток. Пурга – это крутящийся, жёсткий и превращённый в пыль снег, застилающий глаза, захватывающий дыхание, сбивающий с ног.

Здесь в декабре и январе морозы достигают 40 и 45° R., воздух делается густым и трудным для дыхания, земля и лёд на реках лопаются и трескаются, издавая глухой гул, железо делается хрупким, а дерево крепким как железо. Зима оканчивается только в мае. Но и в этом месяце снежный покров одевает ещё тундры и потому в ясные дни, которые начинаются с половины апреля, так как с этого времени солнце уже не сходит с горизонта, – блеск тающих снегов становится ослепительным и чрезвычайно вредным для глаз. Во второй половине июня реки начинают вскрываться, снег исчезает и держится только в ложбинах и котловинах.

Летом, с июня, эта мертвенная пустыня оживает на короткое время, до половины сентября. Засвежеет мох, зазеленеет травка, сланка и кустарник и кое-где на солнцепёке, укрытом от холодного дыхания северного ветра, покажутся цветы. На оттаявших озёрах и болотах кричат, стонут, бегают и плавают миллионы перелётных птиц, прилетевших сюда из южных стран. В половине сентября всё это исчезает: птицы снова отлетают на юг, рыба из тундровых рек уходит в море; озёрная забивается по ямам, жалкая зелень блекнет, всё замирает на целых 9 месяцев. И если в описываемых северных равнинах и в зимнее время таятся признаки жизни, то это благодаря инородцам: они, хотя и в малом числе, бродят здесь или живут полуоседло в своих зимовьях.

Среди совершенно иной природы живут Самоеды и Остяки в южной полосе того громадного пространства, по которому они рассеяны. Полоса эта лежит между правым берегом Оби в её среднем течении и левым берегом нижнего Иртыша, занимает западную часть обширного Нарымского края Томской губернии, и южную часть тарского и восточную Тобольского округов губернии Тобольской. Всю эту полосу покрывают сплошные массы громадных лесов (урманов), состоящих как из хвойных деревьев – сосен, кедров лиственниц, так из лиственных – липы, берёзы, осины и ольхи. Местность в урманах отличается дикостью; местами пожары и бури, а также старость и смерть, повалили и расщепали громаднейшие деревья. Они лежат обгорелыми и изломанными среди молодых поколений лесов и служат жилищем гадов, насекомых и некоторых пород птиц. Рытвины и овраги встречаются до 50 сажен глубины и такой же ширины, по бокам и по дну покрыты лесом и кустарником и на дне их журчат ручьи.

Эта лесная пустыня почти совершенно непроходима. Здесь встречаются огромные пространства, которых не касался ещё ни огонь, ни топор, где не бывала нога не только Русского, но даже Самоеда и Остяка. Проникнуть вглубь лесов мешает необыкновенная их густота, которая доходит до того, что и ветер не проникает внутрь этой трущобы. Воздух летом спёрт и удушлив; к вечеру знойного дня весь лес закутывается непроницаемым туманом, сырым и холодным. Днём среди леса бывает так же темно, как и ночью. Даже опытный зверолов не может поручиться, что он не заблудится среди леса. Погибнуть без вести считается делом возможным даже для людей, с детства привыкших к этим трущобам. Многочисленные реки и речки служат единственными путями как летом, так и зимой, чтобы проникнуть в таинственные дебри. По ним-то промышленники осенью на лодках, зимой на лыжах проходят внутрь урманов.

Леса, о которых у нас речь, производят очень сильное и неизгладимо-приятное впечатление на путешественников, проникающих туда летней порой. Вот как, напр., описывает г. Завалишин свой ночлег среди лесных дебрей, раскинувшихся между Иртышем и Обью. Однажды остановились мы для ночлега среди едва проходимой дебри гигантских лесов, на берегу безымянной и быстрой речки, вблизи неглубокого обрывистого оврага с одной стороны и кристальным озерком с другой. Было только шесть часов; но в лесу уже становилось темно. Разложили огни и, навесив на железные треноги походные котелки, принялись мы кипятить воду. Между тем охотники рассыпались по окрестности, чтобы настрелять дичи к ужину. Не прошло получаса – они натащили глухарей, куропаток уток и приволокли двух жирных козуль. Такое, обилие рассыпано в этой дремучей тайге. После ужина составили мы кружки около пылающих огней. Смех, говор, раскатывались по этим беспредельным лесам каким-то громовым эхом. Медведи, волки, гуси, утки, певчие птицы, даже лягушки, пробуждённые этими, может быть от сотворения мира неслыханными у них, голосами человека – заревели, завыли, закричали, засвистали, заквакали. При треске пылающих костров всё это вторилось по дебри какой-то ужасающей мелодией. Между тем заревел ветер, начали раскачиваться верхи громадных кедров, лиственниц, елей, сосен; разыгралась быстрая речка и всё это слилось своими голосами с теми звуками, которые уже наполняли окрестность. Яркое же пламя, озаряя всю эту окрестность, представляло нам громадные деревья какими-то багрово-зелёными чудовищами, принимающими непрерывно новые виды и новые формы. Всплыл месяц... Долго наслаждались мы этой дивной картиной. В четыре часа утра всё, кроме нас, мирно спало... Ветер утих, замолк и дремучий лес. Торжественная тишина и спокойствие, нас окружавшие, были до того поразительны, что мы отошли от угасавших огней немного в сторону и, усевшись на огромной колоде, долго ещё мечтали, не могли оторваться оком, слухом, душой и чувствами от этого высокого поэтического зрелища. И вот на вершине дерев и на открытой лесной поляне около озерка показался сперва тусклый свет, как бы носящиеся по воздуху полубелые полосы... Вот и заалел восток. И вдруг всё пробудилось»; и т. д.

Действительно описываемые леса могут, особенно в летнюю пору, доставить минуты высоких наслаждений путешественникам, которые заранее запаслись всем необходимым, чтобы сделать своё путешествие удобным и приятным. Но инородцам очень неудобно и тяжело постоянно жить в этих местностях и добывать здесь средства для пропитания и для удовлетворения других неотложных потребностей. Кроме малодоступности дремучих лесов, раскинувшихся между Обью и Иртышом, в этом пространстве встречаются другие очень существенные препятствия для безбедной жизни. Именно в некоторых местах урманов, на протяжении 60–100 вёрст встречаются топкие сплошные зыбуны, т. е. болота, сверху покрытые обманчивым дёрном. Летом этот надболотный дёрн представляет собой роскошный бархатный ковёр, испещрённый разнообразнейшими цветами. Но го́ре зверопромышленнику, который отважился бы ступить на обманчивый ковёр цветов и свежей зелени: его сейчас, как говорится, «всосёт», потому что под дёрном лежит болото бездонной глубины и выбраться из него нет возможности. К числу таких зыбунов следует отнести водораздел между притоками Оби и Иртыша, известный под именем Васьюганских озёр или «Васьюганморя». Водораздел этот прорезывает дремучие урманы полосой, которая от верховьев речки Тартаса, протекающей в Каинском округе Томской губерний, до реки Демьяна, впадающей в Иртыш севернее Тобольска, тянется на шестьсот вёрст, имея по местам в ширину до 50 вёрст. Вся эта громадная полоса напоминающая тундру, состоит из множества глубоких озёр, соединённых между собой подпочвенными каналами. Правильнее говоря, это одно сплошное озеро, на которое накинут дырявый плащ, состоящий из сравнительно тонкого слоя почвы, покрытой высокими кочками, берёзовой сланкой, малинником, клюквой, брусникой. Во время осенних дождей и весенних разливов перешейки, разделяющие озеро, затопляются и весь этот водораздел обращается в сплошное, необозримое море. Берега всей этой массы вод состоят из зыбких кочковатых болот с мелким лесом, сливающимся с дремучими урманами. Между Васьюганскими озёрами проходят, в разных направлениях, сухие перешейки, высятся холмы, густо поросшие лесом, кустарником и травой; среди топкой, колеблющейся под ногами почвы встречаются полосы зыбучего песка, иногда на 5–10 вёрст в длину, покрытые сосновым лесом. Некоторым (вообще редко проникающим в описываемую местность) путешественникам приходилось обозревать Васьюганские озера в подзорную трубку с наиболее высоких холмов, конечно летом. Отсюда, по их словам, Васьюган представляет беспредельную, очаровательную картину каких-то волшебных садов...

Таким образом северная и южная полосы того пространства, по которому рассеяны сибирские Самоеды и Остяки, совершенно различны между собой. На севере – крайне холодная, мрачная, безжизненная пустыня, рождающая чувство страха, уныния, одиночества. На юге встречаются уголки, которые могут быть названы, по словам Завалишина, «диким раем; тут нет уже места унынию и страху, не тяготит человека одиночество. Благоговейное умиление, какая-то тихая радость, – вот что наполняет сердце...» Между тем положение инородцев и там, и здесь совершенно одинаково. Они – не господа и властители природы их окружающей, но рабы, безусловно, с тупой покорностью подчиняющиеся стихийным силам, их слепой, механической мощи, ничем не стесняемой, никем не регулируемой. Из естественных богатств, можно сказать неисчерпаемых, инородцы не берут, сколько им желательно и когда нужно, а довольствуются лишь тем, что само, так сказать, приходит им в руки, при чём они не умеют надлежащим образом воспользоваться обилием произведений природы, обладателями |и распорядителями которых они иногда делаются, не в силах помочь себе при крайней скудости, по временам постигающей их по каким-либо случайным причинам. Вследствие полной, рабской зависимости от природы, последняя наложила неизгладимую печать как на внешний быт Самоедов и Остяков, особенно последних, так и на все стороны их духовного существа, не исключая их религиозной жизни. Самоеды и Остяки очень религиозны и обладают определённым кру́гом религиозных представлений. Но все эти представления с их характерными, своеобразными чертами возникли и сложились исключительно под влиянием того, что видит и переживает инородец среди снежных равнин, дремучих лесов и многочисленных рек и необозримых тундр. И для него реальность его религиозных языческих представлений так же несомненна, как несомненна реальность того, что́ его окружает. Поэтому становясь христианином или даже издавна будучи им, Самоед и Остяк не забывают своих прежних языческих представлений, но сливают их с понятиями и представлениями христианскими. Такое двоеверие названных инородцев останется в силе до тех пор, пока они не освободятся от той рабской зависимости, в которой находятся по отношению к окружающей их природе, не станут её господами. Однако же, будучи малочисленными, разбросанными на громадных пространствах и нищими духовно и материально, Самоеды и Остяки не в состоянии сделать этого сами. Здесь нужна сторонняя, разумная братская помощь в духе истинно-христианском.

⁹³ Но кто это Самоеды и Остяки? Откуда появились они на севере Сибири? Каково их историческое прошлое? Каковы их – внешний вид, характер, язык, быт, современное экономическое состояние?

По современной классификаций азиатских народностей – классификации, нужно заметить, во многих пунктах не ясной и не вполне установившейся – Самоеды и Остяки принадлежат к одной и той же угро-алтайской племенной группе, причём Самоеды, будучи по своему типу монголовидными брюнетами, составляют переходное связующее звено между монгольской ветвью народов и ветвью финской и стоят в близком племенном родстве с Остяками, принадлежность которых к финским племенам стоит в настоящее время выше всякого сомнения. Остяки в свою очередь составляют переход от типа финского к арийскому европейскому типу. Это особенно следует сказать об Остяках Обских, между которыми встречаются белокурые экземпляры и которые, смешиваясь с русскими, в первом же поколении утрачивают иногда свои племенные черты.

Ничего не известно о том, каково первоначальное происхождение Самоедов и Остяков, неизвестно также, играли ли они когда-нибудь какую-либо историческую роль; вероятнее всего, что это – обломки неизвестной для истории какой-то крупной азиатской народности, распавшейся в доисторические времена на мелкие группы, утратившие с течением времени всякие воспоминания о своём далёком прошлом. Учёными этнографами установлено на достаточных основаниях лишь то, что Остяки и Самоеды выдвинулись с юга Сибири и что последним их местонахождением или даже прародиной были Алтайские и Саянские горы. Горы эти, смежные между собой, составляют один горный хребет; из них Алтайские лежат на юге Томской губернии, Саянские – на юге губерний Енисейской и Иркутской и служат границей между названными сибирскими губерниями и Китаем. Теснимые, по всей вероятности, более сильными племенами, Остяки и Самоеды двинулись с юга от Алтая и Саян прямо к северу; Самоеды – по реке Енисей, Остяки по реке Иртышу до его впадения в Обь и затем по Оби; подвигались они в прямом направлении до тех пор, пока их передовые главные орды увидели берега Ледовитого океана и его заливов. Далее на север идти было некуда, и Остяки остановились у устьев Оби, Самоеды – у устьев Енисея; последние, впрочем, не успокоились окончательно: от низовьев Енисея они продвинулись несколько направо, к востоку, и очень далеко, до Белого моря, налево к западу. От Самоедов, на пути их следования к северу по Енисей, отстали некоторые роды и, остановившись, образовали отдельные племенные единицы с особенными названиями, каковы, между прочим: Ассаны, Качинцы, Маторы, Белтиры, Карагасы, Койбалы и др. Из них Койбалы, напр., почти обрусели, Маторы, Белтиры, Карагасы почти отатарились, прочие или смешались с соседними инородческими племенами, или же вовсе, быть может, угасли и их в настоящее время не существует.

Русские, проникнув в Сибирь, нашли Самоедов и Остяков на их настоящих местах. Самоеды и Остяки недружелюбно встретили незваных пришельцев из-за Урала. Они не однажды вступали в открытый бой с Русскими, осаждали вновь возникшие русские острожки. Но им не под силу было бороться с суровыми и сильными русскими ратниками, вооружёнными «огненным боем»; энергия их, после нескольких вспышек, ослабела и они скоро и навсегда затихли в своих неприветных тундрах и дремучих лесах.

По внешнему виду Остяки роста среднего или даже малого; высокого роста достигают очень немногие из них. Ноги и руки у них длинноваты и худы, икры тощие, лоб плоский, лицо смугловатое, скуластое, щеки впалые, глаза узкие и черные, нос сухой и прямой, на конце иногда вздёрнутый, несколько приплюснутый, губы толстые, волоса прямые, чёрные, всклоченные, и только тазовские (живущие на реке Таз) заплетают их на затылке в косу или завязывают ремешком; вообще Остяки волос не стригут. Остяк смотрит как-то тупо, исподлобья, во взгляде замечается забитость, голос резкий. Бороды и усов Остяки не носят – обыкновенно выщипывают их скудную растительность. Лица остяцких женщин похожи на мужские, но более закруглены. Находят, что Остяки, по внешности, имеют большое сходство с Чухонцами. Впрочем, вид лица Остяков очень изменчив по различным местностям; от весьма угловатого существует целый ряд переходов до плоского, затем от типа почти европейского до монголовидного. Остяки хотя коренасты, но, по сравнению с Русскими, не отличаются большой физической силой. О ловкости и грации движений, как у мужчин, так и женщин, нечего распространяться, хотя танцы (точнее пляски) у них в большом ходу.

Отличительными, бросающимися в глаза чертами характера Остяков служат лень и крайняя беспечность; хозяйственная предусмотрительность им вовсе незнакома; только крайность вынуждает их, время от времени, подумать, позаботиться о будущем. Вообще же заботы их ограничиваются одним наступившим днём. Но справедливость требует сказать, что, наряду с этими неприглядными чертами, в характере Остяков замечается немало добрых, располагающих в их пользу особенностей. Остяки мягкосердечны, дружелюбны, гостеприимны, честны. Воровство у Остяков – явление небывалое, оно им неизвестно; если кто взял что по нужде, – скажет и отдаст. Остяки, наконец, чадолюбивы, предоставляют детям своим полную свободу и никогда не наказывают их.

Что касается Самоедов, то внешний их вид, в общем, таков: лица у них смуглые, глаза чёрные, хотя попадаются, между ними с карими и серыми глазами, нос прямой, книзу широкий, губы толстые, уши большие, лица скуластые, волосы чёрные, жёсткие и разделены на голове пробором; Самоеды берёзовские стригут их иногда под гребёнку, Самоеды енисейские – отпускают; растительность на бороде и усах очень не обильная. Самоеды высоки ростом (вообще выше среднего), крепки и проворны.

По характеру своему Самоеды, подобны Остякам, дружелюбны, гостеприимны, честны и, в отличие от Остяков, очень трудолюбивы и предусмотрительны. Но они менее добродушны, нежели Остяки, менее доверчивы и откровенны. Детей Самоеды держат в повиновении.

Язык как Самоедов, так и Остяков, особенно последних, распадается на несколько различных говоров. Так язык Березовских Остяков делится на четыре наречия: обдорское, югорское, кодское и сургутское. В обдорском много слов самоедских и зырянских, в югорском – вогульских, в кодском – татарских, а в сургутском – всех этих наречий; из этого видно, как язык остяцкий беден. Вот несколько слов остяцких: юх дерево, тут огонь, юх-тут дрова, мыс корова, инд вода, мись-инд молоко, тушь трава, середты резать, карты железо, туше середта карты коса и т. д.

Язык северных Остяков до того многоразличен, что, сургутские не понимают разговоров сосвинских, берёзовских, обдорских и других мест Остяков, а равно и те друг друга. Енисейские Остяки имеют свой особенный говор, совершенно отличный от других остяцких говоров. Разнообразие наречий инородцев берёзовского округа было известно ещё Словцову. По его словам, остяко-обдорское наречие начиная с Урала, по какой-то твёрдости, доныне остаётся неизменным в выговоре слов; напротив Остяки, живущие выше по Оби к Берёзову, сокращают выговор обдорский, как бы срезывая окончание слов. Остяки кызимские столько различаются в наречии, что не всякий из Обдорян может их разуметь; Остяки, прилегающие к Нарыму, как-то шепелявят. Что касается енисейских Остяков, то их язык не имеет сходства с наречиями Остяков, живущих в других местностях Сибири. Самоеды обдорские начиная также с Урала, говорят твёрдо и резко, но живущие за Тазовской губой, произносят в нос.

Самоеды и Остяки, живущие в Нарымском крае и настолько смешавшиеся между собой, что их не без основания соединяют в одно племя и называют Самоедо-Остяками, также имеют, несмотря на свою малочисленность, несколько наречий или говоров. Язык нарымских инородцев можно разделить на три наречия: 1) северное или нарымское, 2) среднее или кетское и 3) южное или чулымское. В среднем или кетском наречии преобладают слова и обороты самоедские, это по преимуществу самоедское наречие, однако же, отличное от наречия северных, обдорских Самоедов; а северное или нарымское отличается преобладанием слов и оборотов остяцких; наконец, южное или кетское подверглось сильному влиянию татарского языка.

Ближайшая причина распадения самоедского и особенно остяцкого языков на многочисленные и очень различные между собой говоры заключается в скудости этих языков, в малом количестве слов, которыми они обладают. Вследствие такой скудости Самоеды и Остяки принуждены вносить в свои языки множество слов, оборотов и грамматических форм из других языков, принадлежащих тем племенам, с которыми им приходится в различных местностях соприкасаться. Подобные заимствования тем, конечно, значительнее, чем богаче и развитее язык того племени, с которым известная самоедская или остяцкая группа соприкасается, входит в частые сношения. На такое разнообразие говоров, между прочим, у Остяков, обратил внимание Словцов и поэтому поводу сделал такое замечание: «Если правда, что Тобольская епархия заботится переложить св. Писание на язык Остятской, то не должно ли, дабы труду не остаться малоплодным, предварительно решить, которое из наречий было бы общнее для целого племени?»⁹⁴. Замечание это не утратило значения и для настоящего времени.

Образ жизни Самоедов и Остяков, сложившийся под влиянием окружающей их природы, определил собой существенные стороны их внешнего быта: устройство жилищ, характер одежды, способы добывания пищи и других необходимых для жизни предметов, состав, приготовление пищи и хранение пищевых материалов, средства передвижения и т. д. и т. д.

Самоеды и Остяки ведут не одинаковый образ жизни. Живущие по рекам, окружённым лесами, – Иртышу, Оби и её притокам, – живут оседло или полуоседло; это преимущественно Остяки. Те, которые обитают у берегов Северного океана и приполярных тундрах, постоянно кочуют; это – самоеды, родственные им Юраки и частью Остяки.

Оседлые или полуоседлые инородцы живут в юртах. Юрта не иное что, как четырёхугольная бревенчатая избушка, напоминающая наши русские деревенские избы. Каждая юрта имеет одно или два окна, закрытые редко стеклянными осколками, чаще пузырём, или рыбьей кожей, или же плотно вставленным толстым куском льда. Сверху юрта закрывается брёвнами, засыпанными землёй. Над потолком часто бывает крыша из коры, бересты или драного леса, накрытая ещё палками. Внутри юрты, не имеющей перегородок, по стенам идут широкие лавки или нары с перегородками, покрытые циновками из прутьев и оленьими шкурами. Эти нары заменяют для обитателей хижины кровать, столы и стулья, которые, конечно, отсутствуют. В одном из углов юрты, или посредине, а иногда в сенях находится чувал (род камина) – место, где разводится огонь, который зимой поддерживается целый день и согревает хижину. Кроме чувала, вне юрты, на её задворках, устраивается печь для приготовления ржаных лепёшек. Обычай этот заимствован у Татар, живущих по Иртышу. На задворках же можно видеть лошадей, которых у наиболее состоятельных Остяков бывает по две, у большинства же Остяков лошадь – богатство случайное и часто недосягаемое. Около каждой юрты всегда стоят четыре жерди, связанные поперёк другими, отчего образуется нечто вроде куба; на перекладинах сушатся сети, вялится рыба. Около самой юрты или в некотором от неё расстоянии стоит обыкновенно небольшое строеньице на высоких сваях, так что проникнуть в него можно только с помощью лестницы. Здесь хранятся различные хозяйственные принадлежности: сети, лук, стрелы и ящики с наиболее ценным имуществом. Несколько таких юрт составляют посёлок. При постройке юрт не заботятся о порядке, так что чего-либо, напоминающего улицу, в посёлках оседлых инородцев никогда не бывает.

Постоянные поселения оседлых Остяков рассеяны, большей частью, на правом, возвышенном берегу Оби. Но Остяки хотя и оценившие удобства оседлой жизни, не могут оставаться на одном месте. Проведя зиму в одних юртах, летом они переходят в другие, расположенные в самой долине Оби на более возвышенных островах. Пол в юртах обыкновенно земляной; редко устилается он досками.

Что касается кочевников Самоедов и частью Остяков, то их жилища совершенно отличны от юрт. Жилище кочевников называется чум. Чум устраивается таким образом: несколько (большей частью 28) длинных жердей вбиваются нижними концами в землю, в довольно близком расстоянии одна от другой, и образуют круглое основание; затем жерди своими вершинами связываются в один пучок. Летом этот конусообразный шатёр покрывается сшитой берестой, а наверху остаётся отверстие для дыма; зимой же жерди обкладываются сшитыми вместе оленьими кожами – одна покрышка шерстью вниз, другая шерстью вверх. Боковое отверстие с прикреплённой берестой или оленьей кожей, служит вместо дверей; оно бывает всегда очень низко, так что входить в него нужно нагибаясь или даже ползком. Внутри, по сторонам чума, на земле стелются циновки из прутьев, сверх которых настилаются оленьи кожи. Посреди чума, под верхним отверстием для дыма, на особо устраиваемом возвышении или же на железном листе, разводится огонь, почти постоянно поддерживаемый. Над огнём, укреплённые на шестах крюками, висят котлы для варки пищи. Прямо против дверного отверстия, у противоположной стены, складываются съестные припасы и домашняя утварь. Вокруг чума стоят нарты с увязанным на них имуществом, менее нужным.

Чум и юрта – не единственные жилища Самоедов и Остяков. Так Остяки, живущие в Берёзове в качестве рабочих, ютятся в тесных землянках, вырытых по окраинам города; в убогих также землянках влачат свою жизнь некоторые из Самоедо-Остяцких орд, кочующих в Енисейской губернии; напротив некоторые из обских русеющих Остяков, вместо юрт, строят себе такие же дома, как и у русских зажиточных крестьян.

⁹⁵ 26 октября 1881 года исполнилось ровно 300 лет, как Ермак и его сподвижники, разбив татарского хана Кучума, овладели его столицей и таким образом присоединили к московской державе обширное царство с разнохарактерным населением и разнообразными верованиями. Поступательное движение русских продолжалось весьма успешно, так что к началу XVIII столетия, через 120 лет после Ермака, русские достигли на востоке до вод тихого океана, на севере – ледовитого, на юге – границ Китая и средней Азии. С присоединением такой обширной территории к русскому государству открылись и новые задачи для гражданской и церковной, власти, ибо вся эта масса покорённых народов и народцев, входя, как младший член, в состав государства, приобщалась и к русской гражданственности, и к русской цивилизации. Но, как известно, та и другая покоятся на не зыблемых началах христианства. Поэтому ввести христианство, как основу всякой цивилизации и гражданственности, среди покорённых инородцев составляло одну из важнейших задач государства и церкви. Шаманство, ламайство, магометанство, а впоследствии, со времён исправления церковных книг патриархом Никоном, раскол были предметом, озабочивавшим государство и церковь.

В Сибири⁹⁶ христианство появилось лишь с приходом русских. Первые пришельцы из русских были и первыми христианами. Приходя в страну нехристианскую, русские не могли оставаться там без удовлетворения своих религиозных нужд, и до́лжно отдать им справедливость: первой заботой их было, по приходе в новую страну, иметь священника, часовню или церковь. Известный историк Сибири Словцов говорит, что общим правилом для тогдашних русских было: «где зимовье ясашное, там и крест или впоследствии часовня; где водворение крепостное, там церковь и пушка; где город, там управление воеводское, огнестрельный снаряд и монастырь, кроме церкви». И действительно, при занятии или основании более или менее центральных пунктов, тотчас же появлялись храмы и монастыри, а при них, конечно, являлись священники и иноки. Само собой разумеется, что эти священники и иноки имели своей целью не одно только отправление божественной службы, но и распространение христианства между инородцами. Это подтверждается и историческими данными. Так мы видим (разумеем лишь пределы нынешней Тобольской епархии), что в царствование Феодора Иоанновича (1584–1598 гг.) крестился Обдорский князь и в Обдорске была основана церковь во имя св. Василия Великого. В 1599 году крестился сын князя пелымского; к тому же и последующим затем годам относится начало обращения в христианство Кодских князей, построивших и церковь в своей резиденции, что ныне Кондинский монастырь; в грамоте царя Годунова 1600 года Тюменскому голове упоминается уже о 55 семьях новокрещен; в таковой же грамоте 1601 года упоминается Березовский новокрещен Степан Пургиев. Таким образом, обращение в христианство сибирских инородцев началось вскоре после водворения среди них русских. Но дело миссионерства не могло быть обширным ни с внешней стороны, ни прочно организованным с внутренней. Поэтому встречаются лишь единичные случаи обращения инородцев, массовых же не видно, да и священников, представителей православной веры и распространителей христианства, было мало, едва достаточно для удовлетворения религиозных нужд собственно русского населения. Хотя в 1620 году и была учреждена самостоятельная сибирская епархия и первому её архиепископу Киприану, при вручении пастырского жезла, было завещано: «обращать ко Христу идолопоклонников и магометан, да проповедь слова Божия растёт и множится», для каковой цели первый архиепископ Сибири взял с собой несколько монахов; однако о миссионерской деятельности в его архипастырство, равно и преемников его: Макария (1624–1636 гг.), Нектария (1636–1640 гг.), Герасима (1640–1650 гг.), Симеона (1651–1664 гг.) и Корнилия (1664–1678 гг.), сведения чрезвычайно скудны. По всей вероятности были отдельные обращения, но массовых не видно, да и первые заботы упомянутых архипастырей Сибири сосредоточивались на внутреннем благоустройстве новой паствы, члены которой не всегда достойно носили звание христианина, дозволяя себе нарушение основных правил христианской нравственности.

Не особенно успешно шло дело обращения в христианство жителей Сибири при митрополитах Павле І (1679–1691 гг.) и Игнатии (1692–1700 гг.). За отказом Игнатия от управления, по болезни, Тобольской кафедрой, равно и святителя Димитрия от поездки в Сибирь, 4 января 1702 года был хиротонисан митрополитом Тобольским Филофей Лещинский. Сей архипастырь, исполняя волю Петра Великого, при отбытии в Сибирь взял с собой нескольких монахов, которые и явились лучшими его помощниками. Впрочем, несмотря на повеление царя – «прилагать всевозможное старание об обращении в христианский закон многочисленных сибирских инородцев и действовать на них по евангельскому закону, духом кротости, не употребляя насилия» – сотрудники митрополита Филофея ограничились лишь отдельными обращениями нескольких язычников то ли силы их были недостаточны для такого подвига, то ли самые инородцы видели, что жизнь окружающих их русских, совершенно расходится с учением, проповедуемым миссионерами; только миссионеров они большей частью встречали враждебно, например в 1707 году Березовские остяки. В 1711 году, отказавшись от кафедры и принявши схиму с именем «Феодор», митрополит Филофей, будучи свободен от управления епархией и получив облегчение от болезни, в архипастырство блаженной памяти митрополита Иоанна Максимовича (1711–1715 гг.), решился сам стать во главе миссионерского дела и посвятить ему свою жизнь. Митрополит Иоанн и Тобольский губернатор князь Гагарин, знавшие о непременном желании Петра І касательно обращения инородцев в христианство, сочувственно отнеслись к намерению Филофея и – первый пришёл на помощь дачей в сотрудники священников, монахов и церковной утвари, последний – материальными средствами и влиянием власти. Таким образом составилась церковная миссия под начальством Филофея. В 1712 году миссия направилась вниз по Иртышу к Самарову, где жили остяцкие князьки и где находился идол, служивший предметом поклонения окрестных жителей. Настойчивая проповедь митрополита Филофея, несмотря на упорство жителей, заставила их поколебаться в своей привязанности к чтимому идолу настолько, что народ сам сжёг его, а миссионеры на том месте поставили крест, как основание будущей церкви. Подобное же происходило и далее, в других местностях. Достигнув до Берёзова и на всём своём пути обратив в христианство хотя немногих, но во всяком случае влиятельных главарей семейств, митрополит Филофей возвратился в Тобольск. Забота об утверждении в вере новообращённых, а также о новых приобретениях в число овец Христовых, побудила митрополита Филофея в 1713 году предпринять второе путешествие в ту же сторону. На всём пути до юрт Большеатлымских миссионеры не встречали особенных препятствий в своей деятельности и успешно присоединяли инородцев ко Христу; лишь в Большом-атлыме жители, при возбуждении их к упорству шаманом, ожесточённо противились проповеди о Христе и даже угрожали проповедникам смертью. Но старец-миссионер безбоязненно два дня пребывал среди ожесточённых, увещал их, и труды его не остались тщетными – истина Божия восторжествовала: на третий день жители вместе со своим шаманом крестились. Не бесплодны были труды миссионеров и далее на пути к Берёзову, так что в эту поездку обращено остяков в христианство до 3.500 душ. Третье миссионерское путешествие митрополит Филофей совершил в 1714 году уже в другую сторону – к вогулам. И здесь проповедь христианства, при всех препятствиях со стороны фанатиков язычества, имела немалый успех: бо́льшая часть пелымских вогул приняла христианскую веру. В соседстве вогул жили подданные бывшего царя Сибири Кучума – татары. Огорчённые успехом христианской проповеди среди вогул, которых мусульмане думали обратить к Магомету, муллы возбудили фанатизм старшин до того, что один из них (Кошукских юрт) даже намерен был убить митрополита Филофея⁹⁷, избежавшего опасности лишь выбором другого пути, сподвижники же его избегли несчастия, благодаря охране новокрещённых вогул. В том же 1714 году митрополит Филофей предпринял четвёртое путешествие по Иртышу и Оби в Березовский край. Поклонники Магомета, обманувшись в жителях юрт Кошукских, устремились сюда и разного рода увещаниями и обольщениями до того настроили жителей против христианских миссионеров, что когда последние прибыли в юрты Буренские, остяки встретили их с оружием в руках. Некоторые из сотрудников Филофея получили опасные раны, сам митрополит подвергся смертельной опасности от пули, направленной из пищали прямо в его сердце неким остяком Ушанко⁹⁸ и лишь только чудесное заступление Божие сохранило невредимым сибирского апостола. Видя, что фанатики упорствуют в своём заблуждении, миссионеры направили свой путь к Берёзову. Здесь, среди множества остяков, собравшихся сюда из разных мест, митрополит Филофей открыл проповедь Евангелия, и теплотой убеждения, и ссылкой на обращение в христианство их единоплеменников, сделал то, что река Сосва обратилась в купель крещения для остяков. Устроив среди сих новообращённых четыре церкви, равно и в соседних с ними юртах таковые же, оставив при них священников, Лещинский возвратился в Тюмень. Но Великий Пётр, раз избрав для себя цель, не любил останавливаться на полпути. В том же 1714 году он уже шлёт грамоту митрополиту Филофей с приказанием ехать снова для проповеди христианства к инородцам, и в силу сего приказания Филофей предпринимает пятое миссионерское путешествие к вогулам Кондинским. И это путешествие, хотя и после препятствий, кончилось к славе имени Христова: жители юрт Нахрачевских и Сатыгинских приняли крещение и для них были заложены церкви. В 1715 году скончался в Бозе митрополит Иоанн Максимович и митрополит Филофей снова призывается управлять Тобольской кафедрой (1715–1720 гг.). Вступив вторично на прежнюю кафедру, ревностный и неутомимый Филофей не оставлял пастырских забот своих как относительно новокрещённых, так и не вошедших ещё в число чад церкви Христовой: лично предпринимая миссионерские поездки и пожиная плоды трудов своих в обращении язычников в христианство, он в то же время определял особых миссионеров для известных местностей епархии. Этого мало. Понимая, что новообращённые приняли христианство лишь внешним образом и ещё недостаточно усвоили его, приснопамятный святитель стремился укрепить основные истины христианства среди молодого поколения путём школы, для чего как сам воспитывал, так и своим сотрудникам советовал брать детей для обучения русской грамоте и истинам христианской веры, в чаянии иметь в них будущих священно- церковнослужителей на местах их родины. Завет и пример этот нужно помнить и ныне. Со времени вторичного удаления своего на покой (1721 г.), митрополит Филофей провождал остаток дней в посте и молитве; но и тут заботы о новопросвещённых не оставляли его, только обратились они в другую сторону: на защиту новокрещённых от обид и притеснений не благонамеренных русских людей, извлекавших свои выгоды из простоты инородцев. Здесь святитель, авторитетом своим действуя на гражданские власти, побуждал оные ограждать инородцев от всякого рода насилий и несправедливого отношения к ним со стороны русских. Елей в лампаде жизни блаженного старца уже иссякал, но не угасал в нём дух апостольской ревности; и вот на конце своей многотрудной и многоплодной жизни, святитель ещё в последний раз (1726 г.) отправляется в Обдорск с проповедью Евангелия. Обозревая в это последнее путешествие селения новопросвещённых остяков по берегам Иртыша и Оби, давая наставления священникам достойно и разумно, с кротостью и снисходительностью пасти вручённое им стадо, беседуя с остяками о началах воспринятой ими веры Христовой, приветствуемый и принимаемый новопросвещёнными, как человек «посланный от Бога», старец-святитель достиг Обдорска; но здесь сердцу его был нанесён жестокий удар: остяки не хотели принять его и, несмотря на все убеждения об обращении в христианство, не пожелали слушать его, угрожая смертью ему и спутникам его. Огорчённый святитель возвратился назад, и затем 31 мая 1727 года, удручённый летами и трудами, великий старец почил.

Обозрев деятельность митрополита Филофея по евангельской проповеди, с полной справедливостью можно назвать его апостолом Сибири, ибо он, как доносил митрополит Антоний Стаховский Святейшему Синоду, «труды евангельской проповеди отправлял по смерть свою; окрестил в Сибири до 40.000 язычников и построил для них до 37 церквей. Все инородцы призваны им в христианство не принуждением, не страхом, ни иными какими-либо прещениями, но точию евангельской проповедью и своими трудами». Действительно, на Тобольской кафедре ни прежде, ни после не являлось личности, равной митрополиту Филофею по ревности к обращению инородцев в христианство; причём в величавом облике миссионера-апостола мы видим, что деятельность его не ограничивалась одной только религиозной сферой, но касалась и других сторон жизни инородцев. При преемниках приснопамятного Филофея дело миссионерства пошло уже не так.

Хотя архипастыри Сибири – Антоний Стаховский (1721–1740 гг.), Никодим (1740 г.), Арсений Мацеевич (1741–1742 гг.), Антоний Нарожницкий (1742–1748 гг.), Сильвестр (1749–1755 гг.), Павел Конюшкевич (1758–1768 гг.), Варлаам (1768–1802 гг.), следовавшие за Филофеем, по мере сил своих и старались о распространении христианства между вверенной им паствой, однако их заботы не приносили обильных плодов – были лишь не особенно значительные присоединения к христианству (при Антонии и Сильвестре), а затем церковная власть более всего старалась об утверждении новопросвещённых в истинах христианской веры. В этот же период стал практиковаться обычай привлекать инородцев в христианство через подарки и разного рода льготы; так митрополит Сильвестр писал миссионеру-священнику Никифору: «ему по проповеди слова Божия всеприлежно тщательно увещевать и призывать со всякой лаской и снисхождением в спасительную христианскую веру, обнадёживая их, что по силе Императорского Величества указов выдано им будет из казны Его Императорского Величества за то святого крещения ими восприятие награждение и от ясашных податей, и от недоимок и прочего во всех поборах, изделиях дано будет на три года льготы». Подобная мера хотя и привлекала инородцев в христианство, но в то же время они, как не утверждённые в истинах её, часто опять уклонялись в язычество, почему митрополит Сильвестр и предписал всем священникам и настоятелям монастырей, чтобы они детей инородческих обучали русской грамоте, а более способных отправляли в Тобольск, на усмотрение, для определения их на места священно- церковнослужителей, то есть возобновил меру, практикованную ещё приснопамятным митрополитом Филофеем. Впрочем, как ни была слаба миссионерская деятельность при преемниках Филофея, но и она скоро окончилась. На рубеже XIX века, вследствие одного волнения между инородцами восточной части европейской России по случаю разнёсшегося между ними слуха – будто бы их хотят крестить насильно, правительство запретило посылать к инородцам проповедников без предварительного сношения с губернаторами, а отправленных ранее велено возвратить назад. Этой судьбе подверглось и миссионерство в западной Сибири, так как и здесь оно было приостановлено. А между тем в Тобольской епархии было ещё множество инородцев, не слышавших слова Евангелия, да и просвещённые светом христианского учения были младенцами в вере и не имели должного понятия об её истинах, почему часто опять впадали в языческие суеверия. При архипастырях же дальнейших, именно: Антонии III (1803–1806 гг.), Амвросии I (1806–1822 гг.) и Амвросии II (1822–1825 гг.), мы даже и не видим случаев обращений инородцев в христианство, потому что к поддержанию и развитию миссионерства никаких мер предпринимаемо не было. Таким образом, окидывая взором состояние миссионерства в западной Сибири со смерти митрополита Филофея, мы удостоверяемся, что почти за целое столетие (1727–1825 гг.) миссионерство не только не расширяется, не улучшается, но даже к концу сего периода окончательно прекращается. Не поддерживались и меры митрополитов Филофея и Антония Знаменского, как-то: обучение инородческих детей при архиерейском доме и при монастырях, умножение среди инородцев храмов и часовен, раздача в их жилища икон и крестов и проч. Удивительно ли после того слышать отзыв архиепископа Евгения (1825–1831 гг.) о крещённых инородцах такого содержания: «по всему пути, пройдённому нами до самого Обдорска, все инородцы мне ответствовали, что они крещены, но где их вера? Вот храмовый праздник свв. Петра и Павла; в храмовой их церкви нет ни одного инородца из называемых крещённых. Спрашивал я их, знают ли они Христа, и к удивлению услышал, что самое имя Христа им неизвестно. Ясно, что священно- церковнослужители здешнего края не стараются внушить инородцам и первых начал христианской веры». Такое печальное положение миссионерства в западной Сибири, при множестве ещё не крещённых инородцев, не могло не обратить внимания Святейшего Синода и местных архипастырей. Как и следовало ожидать, после сильного застоя, началась реакция, выразившаяся в оживлении, разветвлении, открытии разных миссий в разных местах и совершенно новой организации миссионерского дела.

Упомянутый нами выше архиепископ Евгений, поражённый печальным состоянием миссионерства и инородцев вверенной ему епархии, даже думал отказаться от кафедры и, по примеру митрополита Филофея, всецело посвятить себя апостольским трудам, но, оставив своё намерение, ходатайствовал перед Святейшим Синодом об учреждении двух миссий – на севере и юге епархии, каковое представление его и было уважено. К весне 1832 года сформировалась миссия Обдорская (о южной, то есть Алтайской миссии, мы не будем говорить), в состав которой и вошли прибывший по вызову преосвященного иеромонах Боровского Пафнутиева монастыря Макарий, воспитанник Тобольской семинарии Лука Вологодский, знавший хорошо остяцкий язык, послушник и толмач. Прибыв в Обдорск и оттуда как из центрального места, посещая соседние юрты инородцев, миссионеры успели окрестить одно-два семейства и несколько отдельных лиц, но встретив препятствие в своих действиях не только со стороны некрещённых язычников, но и крещённых (например остяцкого князя Тайшина), они усиленно просили преосвященного Афанасия (1832–1842 гг.) об освобождении их от миссионерских обязанностей и действительно в 1833 году возвратились в Тобольск.

⁹⁹ Не широкой и не особенно удачной оказалась деятельность первой Обдорской миссии, почему Святейший Синод в 1836 году и предписал: «в Обдорск, по неимению в виду довольно способов и надежд, до времени не учреждать миссии (то есть не определять туда специальных миссионеров), а назначить туда священника, который своей жизнью, своим обращением привлекал бы к себе инородцев и, крестя по крайней мере не многих из них, приготовлял бы почву к будущему просвещению сего племени». Найдя устройство Обдорской миссии преждевременным, Святейший Синод тем не менее назначил другой пункт для миссии, именно в Кондинске. В том же 1836 году он постановил: «для обращения язычников и утверждения крещённых в христианских понятиях, находящийся среди остяцких волостей Кондинский монастырь обратить в миссионерский и завести в нём училище для остяцких детей, в котором они обучались бы грамоте и закону Божию, чтобы со временем могли служить толмачами для миссионеров и сотрудниками их». Настоятель, как начальник миссии и два иеромонаха, как его сотрудники, равно и простые монахи, – знающие остяцкий язык, как значится в определении Святейшего Синода, – получали пособие от казны в 3.500 рублей ежегодно. При преемнике преосвященного Афанасия – Владимире (1842–1845 гг.) в 1844 году Кондинский монастырь окончательно обращён в миссионерский и туда, по вызову Святейшего Синода, назначены игумен и два иеромонаха – его помощники. Таким образом учредилась новая миссия Кондинская. Миссионеры, прибыв к месту назначения, прежде всего устроили школу и на первый раз занялись обучением десяти остяцких детей. Учение пошло успешно; при кротости и ласке миссионеров, инородцы, не хотевшие прежде слышать о христианстве, теперь без сопротивления стали отдавать детей своих в училище Кондинское, равно и в заведённые священниками в остяцких приходах школы. Из учеников Кондинского училища в 1868 году кончил курс в Тобольской Семинарии один инородец, бывший впоследствии полезным миссионером-священником, к сожалению скоро умерший. Как известно учреждение Обдорской миссии в 1831–1833 годах было не удачно. Однако духовная власть не оставляла мысли о возобновлении её, и, действительно, по ходатайству преосвященного Евлампия (1852–1856 гг.), Святейший Синод в 1854 году утвердил назначение в Обдорске второй (по времени) миссии, существующей и до настоящего времени. Обдорская миссия имела целью с одной стороны утверждение в христианской вере уже крестившихся остяков, самоедов и зырян, с другой – распространение евангелия между непросвещёнными ещё инородцами. В первое время было в миссии лишь два миссионера, но в 1867 году был назначен по распоряжению Святейшего Синода и третий миссионер-священник. В виду обширности района действий Обдорских миссионеров, разбросанности инородческих стойбищ, для большей успешности действий миссионеры были снабжены двумя походными церквами. Для обучения детей инородцев учреждена при миссии и школа, даже две – мужская и женская. В 1867 году, наконец, на севере Сибири учреждена Святейшим Синодом третья миссия – Сургутская, в которой для тех же целей и на тех же условиях обязаны были действовать два Сургутских священника-миссионера. Бросая взгляд на прошлое сих миссий и на деятельность миссионеров по обращению инородцев в христианство и утверждению уже новопросвещённых в истинах православной веры, мы можем видеть, что хотя деятельность сих миссий и не была бесплодна (так например, в Сургутском округе почти нет язычников) и много язычников обращено в христианство, однако все крещённые плохие христиане и не перестают во многих случаях придерживаться прежних суеверий и языческих обычаев. Причиной столь малого укоренения начал христианства в сердцах новопросвещённых было: обширность территории, занимаемой инородцами, разбросанность их жилищ, кочевой образ жизни, не всегда дозволяющий священникам и миссионерам входить в более частое общение с инородцами, а главнее всего – особенно в последнее время – недостаток годных людей и самоотверженных тружеников в деле апостольства. Такое печальное положение миссионерства озабочивало Епархиальную власть; так в видах улучшения состава миссионеров вызывались нужные лица из России, предлагалось посвятить себя делу проповеди и вдовым священникам епархии и другим, кои по предположению начальства, могли с пользой подвизаться на этом поприще; но из России миссионеров не являлось, а свои отказывались посвятить себя этому делу. Вся это повело к тому, что преосвященный Василий (1880–1885 гг.) вошёл в 1884 году в Святейший Синод, в виду совершенного прекращения действий Кондинской миссии с ходатайством о закрытии её и переименовании монастыря в приходскую церковь с составом причта из двух священников, диакона и двух псаломщиков, и с обращением в пользу причта всех капиталов, угодий и содержания от казны, какими пользовался Кондинский миссионерский монастырь. Впрочем, и в этом проекте преследовались цели миссионерские, ибо по проекту священники обязывались по очереди объезжать с проповедью становища инородцев, и религиозно-воспитательные, посредством предполагаемого устройства при церкви училища с более широкой программой. Учреждением же прихода с 5-ти членным причтом и бо́льшим содержанием оного, Епархиальная власть надеялась привлечь в тот отдалённый, край людей с полным богословским образованием, которым можно бы было предъявлять и бо́льшие требования, и ожидать от них большей пользы. Но преемник преосвященного Василия – преосвященный Авраамий (1885–1889 гг.), мнения которого спрашивал Святейший Синод, высказался в 1888 году за образование здесь женской общины, с подчинением её Иоанно-Введенскому монастырю. Цель при этом, собственно говоря, была та же. Если в проекте преосвященного Василия предполагалось влиять на окрестных инородцев проповедью и школой, то по мнению преосвященного Авраамия та же цель могла быть достигнута примером жизни инокинь и опять-таки школой же. Святейший Синод согласился с последним мнением. Открытие новоучреждённой общины последовало уже при преемнике преосв. Авраамия, преосвященном Иустине в 1891 году. В Кондинск отделена часть сестёр Иоанно-Введенской обители, назначен туда священник, устроена школа для девочек. Можно надеяться, что в аккуратных женских руках, как материальное благосостояние монастыря, так и нравственное влияние общины на окрестных инородцев будет не без пользы.

Таким образом, фактически Кондинская миссия существовать перестала. Потребовались, между прочим, реформы в положении и других миссий – Обдорской и Сургутской, ибо неудовлетворительность состава, особенно Обдорской миссии, резко бросалась в глаза. Всё это обратило на себя внимание преосвящ. Иустина. Учредив 19 ноября 1890 года в Тобольской епархии Братство Св. Великомученика Димитрия Солунского, одной из задач которого была лучшая постановка миссии и вообще дела распространения и утверждения истин православной веры между разнородным населением епархии, архипастырь поручил Миссионерскому Отделению Братства выработать меры к лучшей постановке северных миссий – Обдорской и Сургутской. В силу такового предложения архипастыря, Миссионерское Отделение Братства, рассмотрев доставленные ему Консисторией справки, и убедившись, что дело просвещения инородцев низового края, вследствие не надлежащего состава служащих находится в крайне неудовлетворительном состоянии, сначала предполагало, в видах лучшей постановки этого дела, учинить следующее:

1) Сургутскую миссию, как не имеющую в своём районе язычников-инородцев, упразднить.

2) Миссию Обдорскую оставить в прежнем её составе, то есть из трёх священников-миссионеров, диакона и трёх псаломщиков, но отменить при оной звание настоятеля миссии и уравнять всех священников в содержании. А так как личный состав Обдорских оо. миссионеров в настоящее время не вполне удовлетворителен, то сделать по епархии вызов, не пожелает ли кто из окончивших полный семинарский курс принять обязанности миссионеров.

3) Ввиду обширности Березовского и Сургутского края, разбросанности приходов, отдалённости от местных церквей инородческих юрт (на 100, 200, 300, 400 и 500 вёрст), топографических, климатических и других причин, препятствующих более частому сообщению миссионеров и приходских пастырей с инородцами, отчего первые оказывают слабое влияние на последних, необходимо и не бесполезно было бы для более полного, верного и скорейшего успеха в деле распространения и утверждения христианства в сем далёком и обширном крае, к существующим священникам прибавить ещё 17 человек в иерейском сане, так что бы при каждой церкви было два священника, которые бы по очереди служили – один при приходской церкви, другой – по юртам, принадлежащим к приходу, исправляли бы там безотлагательно требы, проповедовали и проч. Итого всех священников в Березовском и Сургутском округах было бы 40, которым всем присвоить название миссионеров, а начальником над всеми ими поставить одного, более всех сведущего в этом деле и энергичного. Такая постановка дела могла бы быть весьма полезной и благотворной для низового края. На осуществление сего проекта потребовалась бы сумма на менее 10.000 рублей, об отпуске каковой необходимо было бы ходатайствовать перед Советом Православного Миссионерского Общества. Но если бы, паче чаяния, Центральное Миссионерское Общество почему-либо не нашло удобным отпускать означенных 10.000 рублей ежегодно для миссий низового края, или не нашлось бы соответствующих своему назначению кандидатов на священнические – миссионерские места, то дело миссии в низовом крае можно бы поставить так, именно: для подкрепления трудящихся на ниве Господней учредить должности ещё трёх бесприходных миссионеров-священников, подобно миссионерам противораскольническим, с прикомандированием к каждому из них псаломщика и с выдачей им переносных престолов. Одного из миссионеров назначить начальником и руководителем всех прочих находящихся в этом крае.

4) Предполагаемому начальнику-миссионеру назначить содержание в 1.250 рублей, псаломщику при нём (он же письмоводитель) – 300 рублей, двум остальным миссионерам – по 1.000 руб. и псаломщикам при них – по 250 рублей. Всего потребно будет 4.050 рублей. В случае осуществления сих предположений начальнику миссии и его псаломщику назначить местопребывание в городе Берёзове, двум остальным миссионерам с общего их совета предоставить избрать местожительства в каких-либо сёлах, из которых бы им удобнее было делать разъезды для проповеди слова Божия. Таким образом, в Березовском и Сургутском округах состояло бы налицо шесть миссионеров, которые и разделили бы весь низовой край на шесть участков, что в совокупности с деятельностью приходских священников, давало бы более верную надежду на достижение цели к распространению и укреплению христианства среди инородцев.

5) О взаимных отношениях начальника миссии с прочими миссионерами, а равно и об образе действий членов миссии, о ведении отчётности каждым из миссионеров отдельно и о представлении начальником миссии общей отчётности и т. п. должны быть даны к руководству особые инструкции, определяющие права и обязанности каждого из них.

6) Если бы в своей епархии не нашлось лиц, желающих потрудиться на поприще миссионерства, или же желающие почему-либо признаны будут Епархиальным начальством не соответствующими принимаемой ими обязанности, то о высылке в епархию нужного числа опытных миссионеров просить центральное Православное Миссионерское Общество, причём всем желающим занять должности миссионеров в низовом крае объявить, что они обязуются в двухгодичный срок изучить инородческий язык и его разветвления, что при усердии и бедности словаря инородцев и простоте его конструкции весьма возможно.

7) В случае утверждения вышесказанных предположений, просить г. начальника губернии предписать всем властям и лицам, начальствующим в Берёзовском и Сургутском округах, оказывать всякое содействие миссионерам, как проповедникам господствующей веры и проводникам русской культуры.

Таков был первый проект Миссионерского отделения Братства для улучшения миссионерского дела в низовом крае. Но так как подобный проект для своего осуществления потребовал бы довольно значительных сумм (или 10.000 или же 4.050 рублей), для исходатайствования каковых от высшего начальства потребовалось бы довольно времени, а между тем вопрос о лучшей постановке миссии требовал неотложных мер, то посему Миссионерское Отделение Братства, имея в виду назначение его преосвященством нового настоятеля миссии в Обдорск священника Сергия Миловского, а также предложение преосвященнейшего председателя отделения, от 27 декабря минувшего года, о принятии мер к возможно лучшей постановке наших северных миссий (Обдорской и Сургутской), постановило пока временно, в виде опыта, произвести следующие изменения в Обдорской и Сургутской миссиях:

1) За, определением нового начальника миссии священника Сергия Миловского, священника Феодора Истлеевского оставить до времени приходским священником села Обдорского, без всякого участия и вмешательства в дела миссии, на половине церковно-приходских доходов, с жалованьем из казначейства.

2) На вторую половину церковно-приходских доходов, с жалованьем из казначейства 244 рубля 60 копеек, определить одного из священников, существующих при миссии, и считать его ближайшим помощником начальника миссии.

3) Вторым ближайшим помощником начальника миссии определить особого священника бесприходного, с жалованьем из казначейства 244 рубля 60 копеек и из миссионерских сумм 497 рублей 30 копеек, всего 741 рубль 90 копеек.

4) Диакона – учителя миссионерской школы в селе Обдорском оставить на прежних условиях, то есть с жалованьем из казначейства 176 рублей 40 копеек, из миссионерских сумм 68 рублей 60 копеек и за учительство из тех же сумм 180 рублей, всего 425 рублей, предоставив ему, в свободное время, служение и пользование доходами в приходской Обдорской церкви.

5) Трёх существующих при миссии псаломщиков также оставить на прежних условиях, с жалованьем из казначейства по 127 рублей 40 копеек и из сумм миссионерских по 45 рублей в год, то есть по 172 рубля 40 копеек каждому, а всем 517 рублей 20 копеек, с предоставлением им, в свободное от миссионерских дел время, поочерёдно служить в Обдорской приходской церкви и пользоваться доходами.

6) Новому начальнику миссии, как бесприходному, к 650 рублям, которые получал о. Истлеевский, как бывший начальник миссии, добавить из миссионерских сумм 250 рублей и предоставить в его распоряжение 300 рублей на расходы миссии, всего 1.200 рублей.

7) Помощниками начальника миссии должны быть в существе дела отцы благочинные Сургутский и Берёзовский. Они пользуются как инструкцией для миссии, так и указаниями начальника миссии; при объездах своих благочиний, помимо дел собственно благочиннических, имеют занятия и по делам миссии; в своих же действиях по миссии отдают отчёты начальнику её, с правом предоставления на благоусмотрение его своих указаний по той или другой части миссии.

8) По малости и незначительности миссионерского дела в Сургутской миссии, сократить её содержание из сумм миссионерских таким образом: Настоятелю, как Помощнику начальника низовской миссии, выдавать ежегодно из миссионерских сумм 300 рублей, в добавление к его жалованью из казначейства и доходов от прихода, помощнику его – второму Сургутскому священнику, в добавление получаемых от казны и приходских доходов, выдавать из миссионерских сумм 100 рублей. Первому псаломщику как письмоводителю настоятеля, из миссионерских сумм выдавать ежегодно 130 рублей, второму в добавление к казённому жалованью – 70 рублям выдавать из миссионерских 60 рублей. Кроме того, назначить из миссионерских сумм в распоряжение настоятеля на разные нужды миссии и разъезды 100 рублей. Берёзовскому же о. благочинному за труды по миссии, в качестве помощника начальника миссии, выдавать из миссионерских сумм 290 рублей в год. Таким образом, всем членам миссии из миссионерских сумм выдавать всего рублей 90 копеек.

9) Миссионерскую инструкцию, данную миссии прежде, пересоставить применительно к настоящему изменению миссии, с предписанием руководствоваться ей неотложно и по её указанию составлять отчёты. Инструкция может быть пересматриваема, изменяема и добавляема в Епархиальном Миссионерском Отделении, по мере надобности и могущим возникать новым требованиям в практике миссии.

10) В таком изменённом виде,

а) предоставить миссии право, в виде опыта, временно, действовать со времени прибытия на место нового начальника миссии,

б) по сему же и смету составить на будущий год, оставив прежнюю смету в действии до времени прибытия начальника миссии. Какой результат произойдёт от выработанных Миссионерским Отделением Братства мер, покажет близкое будущее.

¹⁰⁰ В Тобольской епархии наряду с язычниками издавна существуют магометане. Скажем нечто о заботах Тобольских Архипастырей относительно просвещения светом христианства мусульман – киргиз, населяющих южную часть епархии, именно изложим вкратце историю того, что было предпринимаемо для этой цели. Вопрос об учреждении миссии среди киргиз, населяющих пределы Тобольской епархии был возбуждён в 1864 году при Преосвященном Варлааме II (1862–1872 гг.), вследствие докладной записки на имя покойного Митрополита Исидора некоего Пшеничникова, по каковой записке и были затребованы сведения, касающиеся сего предмета. Чтобы поставить столь важное дело на прочную основу, Епархиальное начальство вошло в сношение с подлежащими гражданскими властями, прося их доставить сведения о религиозно-нравственном состоянии киргиз, равно и о том, насколько удобно и благовременно будет учреждение среди них православной миссии. О доставлении таковых же сведений было предписано и по духовному ведомству. Отзывы получились различные: со стороны духовной выражалось желание учреждения миссии, со стороны гражданской, хотя и таковое же, но со столькими ограничениями, что Епархиальное начальство не нашло возможным возбуждать этот вопрос. Несмотря на это Епархиальное начальство не оставляло мысли учредить среди киргиз православную миссию¹⁰¹ так в 1869 году Преосвященный Варлаам, обозревая степную часть епархии, просил сведений о благовременности или неблаговременности христианской миссии и из собранных данных вывел заключение, которое и выразил в следующей резолюции на постановлении Консистории от 27 ноября 1869 года: «Утверждается. К сему присовокупить: не угодно ли будет Его Высокопреосвященству, через посредство Святейшего Синода, сделать более поспешное распоряжение об открытии миссии для киргиз. Киргизы, как мной и лично в текущем 1869 году дознано из двух или трёх собеседований с ними через бывшего при мне переводчика, не нерасположены к христианской религии и отвечали на мои вопросы: если их старшины и начальники примут христианство, и все они пойдут вслед их». В 1872 году, по случаю предположения – открыть в Тобольске Комитет Православного Миссионерского Общества, и в 1881 году, по поводу отношения Совета Православного Миссионерского Общества, Епархиальное начальство просило гражданские власти о сообщении сведений, на сколько благовременно основание миссии среди киргиз. Оказалось, что основание миссии не может быть признано благовременным. После сего до 1888 года дело об учреждении миссии оставалось без движения и лишь только по поводу рапорта Каркаралинского священника Шестакова, который, между прочим, высказал, что хотя благоприятное время для обращения киргиз в христианство упущено, но лучше начать оное поздно, чем никогда, и чем скорее, тем лучше, – бывший Преосвященный Авраамий сносился по вопросу об учреждении миссии со Степным Генерал-Губернатором. Так как ответа Генерал-Губернатора бывший Преосвященный не сдал в Консисторию, то преемник его, Преосвященный Иустин, тотчас же по вступлении в управление епархией обративший внимание на сие столь важное дело, просил Г. Генерал-Губернатора сообщить ему копию с сего ответа. Из ответа оказалось, что гражданская власть, хотя вполне сочувствует противумусульманской миссии среди киргиз, но находит к осуществлению её очень много серьёзных препятствий.

Таким образом, опять приходилось отложить учреждение миссии на неопределённое время. Но мысль о миссии не оставляла преосвященного Иустина. Поэтому он предложил Консистории составить проект об учреждении киргизской миссии в Тобольской епархии. Проект был составлен и Его Преосвященством утверждён 26 июня 1891 года. По проекту, между прочим, положено:

а) учредить три миссионерских стана в Каркаралах, Акмолах и Атбасаре с миссионером и его помощником – псаломщиком в каждом стане и обязать псаломщиков быть учителями в учреждённых там школах для киргиз;

б) выдать миссионерам переносные престолы;

в) назначить на первое время местных священников миссионерами и обязать их изучить киргизский язык в течении двух лет;

г) озаботиться приготовлением будущих кандидатов-миссионеров при Казанской Духовной Академии, в которой и учредить три стипендии для желающих посвятить себя этому делу;

д) предоставить часть средств на устройство миссии из сумм Тобольского Комитета Миссионерского Общества и Братства Св. Димитрия Солунского.

Принимая сказанные меры к насаждению между инородцами христианских истин, а через это к соединению их в одно целое с великим русским народом, – Архипастыри Сибири кроме того избрали хотя медленный, но верный к тому способ – именно школу. Так, между прочим, Преосвященный Аврамий учредил школу для киргизских детей в станице Щучинской, школу для татарских детей – при Иоанно-Введенском женском монастыре, а для остяков и самоедов при Абалакском Знаменском.

В заключение краткого обозрения миссионерской деятельности в Тобольской епархии, укажем на некоторые обстоятельства, замедлявшие успех этого дела. Начавшись вместе с водворением русских, миссионерство в епархии беспрерывно продолжалось, но не окончилось и поныне, ибо в пределах епархии находится ещё довольное число язычников и магометан. Таким образом, почти трёхвековая деятельность православных миссионеров оказалась недостаточной для полного обращения инородцев в христианство. Причины недостаточного воздействия в этом деле наших миссий главным образом кроются в особенных условиях Сибири и её обитателей. Обитатели эти, представляя из себя разрозненные роды и племена, не выработавшие никакой гражданственности, не имевшие никакой умственной подготовки для принятия новых начал жизни, не обнаруживали никакой потребности в переходе к высшей культуре и – вот отсутствие этой потребности порождало или индифферентизм или упорство. При таких-то условиях должны были действовать миссионеры. Им, помимо проповеди евангелия, приходилось насаждать у инородцев и начатки просвещения, через школы, и начала письменности, через переводы, и приучать их к оседлому образу жизни, – словом пролагать среди них первые пути к гражданственности. Но подобная задача может быть осуществлена лишь веками и для своего осуществления требует труда упорного, труда многих лиц и поколений. А если прибавить к тому неблагоприятные физические условия, обширные пространства, кочевой образ жизни большей части инородцев, различающихся притом по языку, образу жизни и степени умственного развития, то нельзя удивляться, что миссионеры медленно подвигались к намеченной цели. Достижению целей миссионерства мешало и то, что к практическому осуществлению этих целей подходили не строго систематично; не было ясно, глубоко и строго обдуманного начала для обращения инородцев в христианство, не было и достаточных материальных средств к тому, не было и нет пока достаточно подготовленных деятелей. Непригодность до сих пор практикуемого набора неподготовленных миссионеров становится очевидной, равно как столь же очевидной является и необходимость более правильной подготовки миссионеров к их великой и трудной деятельности. К достижению этих-то целей и стремится в последнее время Епархиальное начальство своими мероприятиями...

(Продолжение следует).

¹⁰² 3 часа пополудни отправился из города Якутска на почтовых конях по Вилюйскому тракту. На первом станке в 30 в. ночевал по неимению лошадей.

2–3. Сделал переезду на почтовых конях 170 вёрст, на 5-м станке пришлось ночевать, в ожидании отдыха лошадей. Здесь по просьбе Якута Атамайского наслега, ездил за три версты в сторону от тракта, крестил там младенца и служил водосвятный молебен.

4–5. Сделано переезду на почтовых 120 вёрст. На границе между Вилюйским и Якутским Округами, оставил трактовую дорогу. Занял верховых коней и в 12 часов ночи на 6 число приехал к Тунгусам 2-го Шологонского наслега, живущим при речке Норальджима, где, в ожидании готовящихся к принятию Св. Таин, пробыл 3 суток; было пересказано на Якутском языке поучение протоиерея Белоцветова. «Не отлагай покаяния до часа смертного».

7. Вечером прочитано псаломщиком правило готовящимся к Св. Причастию, исповедано 26 человек Тунгусов. Сказано поучение на якутском языке, из текста: «Ядый и пияй не достойне суд себе яст и пиет».

8. Утром по прочтении правила, служили обедницу на Якутском языке; приобщено 23 человека. По окончании службы отправился на верховом к тунгусскому старосте 2-го Шалогонского наслега.

9. Дневал. По просьбе старосты служил водосвятный молебен, ездил на могилу его жены служить литию. Крестил 4 младенцев, двух якутских Одунинского прихода и двух тунгусских. Вечером были у исповеди 15 Тунгусов и 7 Якутов и слушали вечернее правило; перед правилом рассказал историю ветхого завета от сотворения мира до столпотворения Вавилонского.

10. Утром по прочтении правила, служили обедницу на якутском языке, при чём удостоились Св. Таин 22 человека Якутов и Тунгусов. Сказано поучение о поминовении усопших. Отправились на верховых и приехали к Якуту 1-го Маитанского наслега. Отселе путешествие продолжится на верховых лошадях.

11. На тех же конях приехал к Якуту того же наслега.

12. На тех же конях проехав 35 вер. заехал в юрту, одолжился у Якута чайником и приборами к чаю, так как был предупреждён, что на следующем наслеге нет никакой посуды. Проехав ещё 15 вёрст отыскали землянку, где и пришлось ночевать. У хозяина нанял коня, так как один из наших коней пристал, и мы оставили его тут.

13. На тех же конях продолжали путь, проехав 50 вер. Давши роздых лошадям на половине пути, снова держали путь, проехав ещё 50 вер. прибыли к Тунгусам Тобийского рода.

14. Здесь коней оставили и на оленях приехали к Тунгусу Тобийского рода. Здесь окрещено пять младенцев якутских до 5-летнего возраста, Вилюйского Округа. Исповедано 22 человека Тунгусов и прочитано им вечернее правило.

15. По прочтении утреннего правила служили обедницу на якутском языке. Приобщено Св. Таин 20 человек Тунгусов. Сказано поучение на тему: «Бога не обманешь». По просьбе хозяина служили водосвятный молебен, повенчали три брака. Покончив требоисправления, отправились к Тунгусам того же рода. На пути, по приглашению Тунгуса, заезжал служить водосвятный молебен. Проехав 20 вер., снова был приглашён окрестить больного младенца; тут же поджидали Тунгусы с тремя младенцами; ещё проехали 10 вер. Вечером напутствовали и елеопомазывали больную Якутку. Исповедано 12 человек Тунгусов и прочитано им вечернее правило.

16. Утром по окончании правила служил обедницу, при чём удостоены Св. Таин 12 человек. Служил молебен. По просьбе Тунгуса ездил на могилу служить литию. Затем был приглашён за 10 вёрст, где окрестил 3 младенцев, служил литию на 2-х могилах. Вечером исповедано 39 человек Тунгусов, прочитано им правило. Окрещено 2 младенца.

17. Утром служили обедницу, приобщено Тунгусов 34 человека повенчан 1 брак; по просьбе хозяина служил водосвятный молебен, отпето 3 человека. Вечером исповедано 43 Тунгуса.

18. Утром служили обедницу, приобщено 40 тунгусов, сказано поучение «о сквернословии». По просьбе хозяина служили водосвятный молебен. По окончании службы отправились обратно. Здесь встретили немалое затруднение: сильный ветер, все дороги замело снегом, едва ночью добрались до прежней хижины. Переезду 100 вёрст.

19. Вечером исповедано 13 Якутов, окрещено 2 младенца. Прочитано воспитанником правило.

20. Утром служили обедницу на якутском языке. Приобщено Якутов 7 человек. На пути в юрте окрестил двухлетнего мальчика якутского, Одунинского прихода. Вечером исповедано Тунгусов 26 человек. Прочитано правило.

21. Утром служил обедницу на якутском языке приобщено 20 Тунгусов, обвенчано 2 брака. Вечером исповедано 5 Якутов.

22. Утром удостоены Св. Таин 5 Якутов, окрещён 1 младенец. Ночью на 23 число привезли в юрту, где мы ночевали, больного, которого утром напутствовал и елеопомазал, а потом крестил одного младенца якутского.

23. Днём заехали в землянку, где пришлось крестить тунгусского младенца; по неимению тут женщины, кроме матери младенца, пришлось поставить восприемницей 12-летнюю девочку. Проехав 20 вёрст, ночевали у Якута, откуда послал к Тунгусам, чтобы, говели.

24. Напутствовал больную. Приехали к Тунгусу Нюрбуганского наслега.

25. Приехали к Тунгусу того же наслега, где окрещено 4 младенца, исповедано 14 Тунгусов и 9 Якутов, прочитано правило.

26. Удостоено Св. Таин 12 Тунгусов, 9 Якутов, повенчан 1 брак. Служил по просьбе немощного Якута молебен над недужным. Поехали обратно. Вечером исповедано 8 Тунгусов и Якут, окрещён 1 младенец якутский. Прочитано правило.

27. Удостоены Св. Таин 8 Тунгусов. Вечером исповедано 4 Якута, окрещён один младенец тунгусский.

28. Удостоены Св. Таин 4 Якута. Проехав 40 вёрст, заехали в юрту, где трое суток поджидала Якутка с 2-летним ребёнком, которого принесла на себе за 30 вёрст по сумету (без всякой дороги) на лыжах. Ещё проехав 35 вёрст, приехали к Тунгусу 2-го Шологонского наслега, где крестил 2 младенцев. Исповедано 16 Тунгусов, 5 Якутов. Прочитано правило.

1. Удостоены Св. Таин 15 Тунгусов и 5 Якутов. По просьбе Тунгуса ходил на могилу служить литию. Отпето 4 Тунгуса.

2. Утром крестил якутского 1 младенца. Вечером крестил 3 младенцев.

3. Утром отпевал 4 Тунгусов. Езда верхами покончена, начался санный путь.

4. Утром отпевал 4 младенцев якутских. Проехав 50 вёрст, выехали на Вилюйский тракт. Вечером по просьбе Якута своротил служить водосвятный молебен. На втором станке были Якуты, приготовившиеся и ожидавшие приезда нашего уже несколько дней. Исповедано 9 Якутов, прочитано им правило.

5. Утром удостоены Св. Таин 9 человек, окрещено 4 младенца, служил водосвятный молебен. Вечером возвратились в город Якутск.

Всего проехали 1685 вёрст.

20. В 6 часов вечера выехали из города Якутска на почтовых по Иркутскому тракту. На 1-м станке от города пришлось ночевать, так как Якут, подрядившийся переправить через Лену (напротив станка), прождав нас с утра до 5-го часа вечера, отправился на противоположный берег.

21. Утром окрестил крестьянского младенца и служил у хозяина, где мы ночевали, водосвятный молебен во вновь выстроенном доме. Днём явился подрядчик, проехав 4 версты по берегу, сели в лодку, ветру не было, благополучно переплыли. На восточном берегу ожидал другой подрядчик с тремя верховыми конями, который должен нас доставить на речку Барылай, впадающую в Амгу (Амга по-тунгусски значит рот) с левого берегу. Проехав 10 вер., остановились у бывшего письмоводителя Восточно-Кангалосской Управы, мещанина Шестакова. Сюда привезли больного Якута на дровнях, которого напутствовал и особоровал. В ночь поехали дальше, в 8 часов утра остановились у инородца 2-го Тыллыминского наслега, Егора Павлова, где крестил 3-х младенцев и по просьбе Павлова служил водосвятный молебен.

22. В 7 часов вечера отправились в путь, на пути приглашали окрестить больного младенца. Проехав ещё 25 вёрст, остановились у инородца 1-го Джеикенского наслега, Алексея Лебедева, при речке Монда, где окрестил младенца. Лебедев попросил нас проехать ещё 15 вёрст, где была женщина сильно больная, после родов. Немедля отправились дальше, хотя чувствовали сильную усталость и сон одолевал.

23. В 6 часов утра приехали на указанное место, но, к сожалению, больной уже не было, она умерла за несколько часов до приезда нашего. Пришлось хоронить. Тут окрестили 2-х младенцев, один из них был новорождённый, оставшийся после упомянутой покойницы, и окружающие родные просили отпеть умершую; желание их должны были исполнить и в 5 часов вечера отпев её, отправились с Якутом Тарасом Егоровым, который пригласил отслужить водосвятный молебен в новом своём доме, за 15 вёрст. Путь к Егорову был без всякой просёлочной дороги, по тайге. Кони под нами часто утопали в грязи, раз даже пришлось рассёдлывать и поднимать 2-х коней, тонувших в грязи, вьюки переносить на себе, до более твёрдой почвы, сами же шли пешком. К Егорову 15 вёрст проехали 4 часа. Был сильный дождь и гром, отчего остались ночевать.

24. Утром окрестил 4-х младенцев якутских, напутствовал больную и, отслужив молебен, отправился в путь. Проехав 10 вёрст, окрестил 2-х младенцев якутских и служил молебен над двумя немощными. Сделав ещё пути 20 вёрст, встретил 6 семейств Тунгусов при речке Сатагай, ожидавших меня в своих палатках (урасах).

25. Дневал у Тунгусов 2-го Беллетского наслега, окрестил 3-х младенцев якутских и одного тунгусского. Вечером исповедано 37 Тунгусов и прочитано им правило.

26. Утром, по выслушании постниками правила, служили обедницу; приобщено 35 Тунгусов и повенчано два брака тунгусских. Проехав 3 версты, служил в урасе (палатке) у Тунгуса Ивана Гермогенова водосвятный молебен. Проехав 50 вёрст, остановились при речке Тегюття у Тунгуса Алексея Николаева; вечером прочитано правило, исповедано Тунгусов 15 человек и 3 Якута.

27. Утром служили обедницу, приобщено Тунгусов 15 человек и 3 Якута, окрещено 6 младенцев якутских. Ночью добрались на речку Амгу.

28. Утром окрестили 2-х младенцев якутских. Поехали вверх по берегу Амги; берега скалисты, утёсисты, каменисты. 15 вёрст ехали тихим шагом, 4 часа, так как кони были непривычны идти по камням.

29. Дневали. Окрещено 10 младенцев, два из них тунгусских. Повенчано 3 брака. Служили в урасе у Тунгуса Алексея Николаева молебен. Вечером исповедано Тунгусов и Якутов 39 человек, прочитано им правило.

30. Утром служили обедницу, на которой приобщено Тунгусов и Якутов 31 человек, напутствовали и соборовали больную. Помолившись, отправились обратно, спустившись вниз по реке Амте, в 2-х берестянных ветках (душегубках) с двумя гребцами из Тунгусов. Благодаря Богу, ветру не было. Проплыли со страхом с непривычки, в ужасных веточках, назначенных для плавания одному человеку, 50 вёрст, встретили на берегу 5 Тунгусов, которых вечером пришлось исповедовать и прочитать им правило.

1. Служили обедницу, приобщено Тунгусов 5 человек. Поплыли дальше. На берегу около юрты остановились для отдыха. Узнали, что есть в 10 вёрстах семейство тунгусское. Послал туда Якута, чтобы явились ко мне. Через 3 часа Тунгус прислал двух коней (якутских) и просил меня к себе. На конях верхом поехали в юрту. Вечером исповедано Тунгусов 7 человек и 3 Якута, прочитано им правило.

2. Утром приобщено 7 Тунгусов и 3 Якута. Окрещено 2 младенца якутских и служили молебен по просьбе Якута. До берега Амги поехали на верховых конях, где сели в свои утлые ветки. Шёл дождик, который к вечеру усилился, не было возможности плыть дальше, раза два выходили на берег и выливали из ветки воду. Вода попадала в неё снизу и сверху, но больше была дождевая. Нигде не было возможности защититься от дождя, зонтиков не имели, а потому какая на нас была одежда, вся промокла «до ниточки». Увидав пустую юрту, перебрались в неё, добыли огня, и стали отогреваться. Но крыша юрты не защищала нас от небесной воды, всё в ней было мокро; по полу стали течь ручейки. Стоя около огня, пили чай, добавляемый каплями сверху. Простояв 6 часов около огня, решились плыть дальше.

3. Дождик не переставал; проплыв 20 вёрст, наткнулись на жилое помещение, где для просушки одежды пробыли 4 часа, но дождь не переставал. Однако же поплыли дальше, в 40 вёрстах остановились у Тунгусов 2-го Беллетского наслега.

4–5. Пробыли у них в ожидании Тунгусов, готовящихся к принятию Св. Таин. Крестили 3-х младенцев тунгусских, повенчали два брака и отпели 3-х Тунгусов. Вечером исповедано 48 Тунгусов, 2 Якута и прочитано им правило.

6. Служили обедницу; приобщено 43 Тунгуса и 2 Якута. Служили по просьбе Тунгуса водосвятный молебен в новом доме его. Здесь для дальнейшего плавания Тунгусы устроили из 10 брёвен плот, на котором и пришлось плыть до Амгинского Селения с двумя гребцами (из Тунгусов). В 9-м часу вечера отпустили проводников восвояси, не доплыв 8 вёрст до Амгинского Селения, и продолжали плавание с псаломщиком вдвоём.

7. В 8 часов утра добрались до Абагинской Николаевской церкви, были у священника Лонгинова, расспрашивали его, не посещают ли и не живут ли в приходе его бродячие тунгусы. Получили отрицательный ответ; пробыли у него сутки.

8–9. Утром, заняв почтовых лошадей (в экипаже), поехали в город Якутск. На пути не приходилось исправлять никаких треб.

10. Утром благополучно прибыли в город Якутск.

Пути совершено 835 вёрст.

¹⁰³ В 15-й (1-й августовской) книжке «Прав. Благовестника» помещена статья: «Из дневника походного священника, посещавшего Тунгусские кочевья Якутской епархии». Статья прислана в редакцию «Благовестника» Преосвященнейшим Мелетием, Епископом Якутским при письме, в котором преосвященный, между прочим, пишет: «По обещанию своему посылаю материалы для Благовестника. Тетрадь посылается не переписанной между прочим для достоверности, что мы ни чуть не искажаем фактов, а представляем во всей безыскусной подлинности»...

Действительно дневник отличается безыскусной простотой. В нём составитель его, с возможной краткостью, отмечает то, какой путь и при каких условиях совершил он и что сделал во время пути; он заботится только о том, чтобы дать пославшему его ясный сжатый и правдивый отчёт в исполнении ему порученного. Поэтому при поверхностном просмотре дневника может представиться, что он не содержит в себе ничего общеинтересного. Между тем составитель дневника, сам того, конечно, не замечая и как бы вскользь, дат в своём безыскусном писании немало черт, с одной стороны указывающих на те своеобразные условия, при которых действуют православные миссионеры в глухих и отдалённых уголках Сибири, а с другой – служащих к характеристике религиозного отношения якутских инородцев, духовно обновляющихся под воздействием православного христианского учения.

Прежде всего в дневнике обращает на себя внимание указание на те обширные пространства, которые нужно проехать священнику-миссионеру, чтобы посетить незначительное количество инородческих поселков. На первое миссионерское путешествие, о котором говорится в дневнике, о. Иоанн Попов употребил 33 дня (с 1 февр. по 1 марта 1890 г.) и в эти дни проехал 1.685 вёрст, т. е. средним числом он проезжал в день по 50 в. слишком; но он держал не непрерывный путь, а должен был не редко дневать и останавливаться в некоторых посёлках на два – на три дня для исповеди и приобщения Тунгусов и Якутов и для различных требоисправлений, и потому в некоторые дни ему приходилось проезжать по сто и более вёрст. Во второе, летнее, путешествие сделано в 18 дней 835 в., также с более или менее продолжительными остановками.

Труд тяжёлый, тем более, что перед путниками – священником и псаломщиком – уходила в даль ни какая-либо благоустроенная, напр., шоссейная или грунтовая почтовая, дорога, по которой можно было бы следовать в покойном экипаже. Нет, им приходилось подвигаться вперёд большей частью едва заметными тропинками, которые пролегали нередко по каменистым берегам рек, по лесным болотам; но и эти тропинки иногда прекращались: их заносило снегом или же затягивало болотным илом. При таких условиях о каком-либо экипаже нечего, конечно, и думать: путешественники ехали преимущественно на верховых лошадях, в некоторых случаях на нартах, запряжённых оленями. Более удобный и спокойный путь представляли, в летнее время, реки; однако же, и здесь берестяные лодки-душегубки, поднимающие одного лишь человека, или плоты из нескольких брёвен, приготовленные на скорую руку инородцами, не могли доставить путникам спокойствия и безопасности. Притом же на едва заметных глухих тропинках, на берегах пустынных рек не может быть гостиниц, постоялых дворов или вообще удобных пристанищ, в которых можно бы было отдохнуть от трудного пути, обогреться, обсушиться...

Многие сотни вёрст проехал о. Иоанн в 1890 г., но не мог видеть всех тех, кого находил нужным увидеть. Кроме инородцев, имеющих постоянные жилища, в Якутской области существуют ещё бродячие инородцы – Тунгусы, не имеющие определённого местопребывания. Их-то (по всей вероятности считающихся христианами) желал встретить на своём пути почтенный пастырь – миссионер, но не встретил: он спрашивал, не видел ли их, не слышал ли кто о них, и не получал удовлетворительного ответа. Где, в каких неведомых местах бродят они? и когда придётся кому-нибудь из православных миссионеров повстречаться с ними и осветить их религиозную жизнь словом истинного учения, благого наставления и совета?

Редко и на короткое время приходится якутским пастырям-миссионерам посещать христиан инородцев. Тем не менее жизнь этих инородцев принимает характер истинно-христианской жизни. Якуты и Тунгусы христиане не уклоняются от исповеди и принятия Св. Христовых Таин; напротив охотно исполняют этот христианский долг. Помолиться молитвами церкви, попросить о молитвословии священника для них стало в известных случаях настоятельной потребностью. Поэтому, во время посещения инородческих поселков, о. Иоанн постоянно, по просьбам инородцев, служил молебны с водоосвящением в их новоустроенных жилищах, молился о их тяжело больных, ездил на могилы их близких родных служить литии.

Одна женщина-Якутка находила нужным видеть православного священника (зачем, в дневнике не сказано). И слышит она, что по их стороне, через такой-то наслег, проезжает православный миссионер. Наслег далеко от её жилища, в 30 вёрстах; следа к нему нет никакого: всё занесено снегом. Но священника видеть нужно. И вот Якутка подвязывает лыжи, берёт на руки двухлетнего ребёнка, пробирается по сугробам в знакомый наслег и здесь трое суток терпеливо ожидает приезда священника...

Таким образом, краткий, официально сухой дневник о. Иоанна Попова содержит в себе немало общеинтересных указаний.

В своём письме преосвященнейший Мелетий сообщает также, что он владеет рукописью, содержащей в себе описание инородческих племён, обитающих в пределах России. Рукопись имеет значение для этнографии. Вместе с тем Преосвященный выражает готовность поделиться с редакцией «Благовестника» сведениями, заключающимися в этой рукописи. Почтительно выражая преосвященному сердечную признательность за присылку «Дневника походного священника», редакция с глубокой благодарностью примет выдержки из поименованного этнографического труда, – особенно всё то, что имеет отношение к инородческим племенам, обитающим в Якутской области. Преосвященный непосредственно знаком с религиозной жизнью якутских инородцев, с их бытом, со степенью их близости к Русским и потому сведения относительно этих инородцев, проверенные им, будут, несомненно, вполне достоверными.

Ред.

¹⁰⁴ Всех православных в Алеутской Епархии в настоящее время числится приблизительно около 20.000 человек обоего пола, не считая тех многочисленных православных – русских, греков, сербов, черногорцев, арабов и др., которые десятками тысяч рассеяны по всему континенту Америки и которые, собственно говоря, ни к какому приходу никогда никем и не были причислены, но которые всё-таки обращаются, при случае, за религиозным утешением в Православную церковь.

В состав приходов Алеутской Епархии – входят следующие племена и народности: алеуты, эскимосы, колоши, креолы; русские, греки, сербы, черногорцы и арабы. Первые четыре племени живут преимущественно на островах и Аляскинской территории, а последние – рассеяны по всем штатам Америки, с преимущественным сосредоточением в Калифорнии, Иллинойсе и Пенсильвании.

В Епархии имеется собственно три миссии: на реке Юконе в с. Икогмюте (Квихпахская) между эскимосскими племенами, в Нушагаке – при устьях Кускоквима между такими же племенами, и при Кенайском заливе – Кенайская миссия между Алеутами и другими племенами. Эти три миссии содержатся на средства Св. Синода: на каждую миссию отпускается до 2.500 долл. Но, к сожалению, эти миссии не могут успешно действовать ввиду, с одной стороны, обширности территорий, на каких живут окружающие их племена, а с другой стороны ввиду усиленно действующих инославных миссий.

Посему, является необходимым, подкрепить эти миссии, уже существующие,

а) умножением числа членов в оных;

б) устройством школ с приютами для детей-сирот, и, наконец

в) открытием новых миссий.

В Квихпахской миссии, действующей на реке Юконе, следует открыть школу с ремёслами, а для сего иметь хорошего учителя, которому следовало бы положить, при квартире, не менее 1.500 руб. золотом в год содержания, да на самую школу рублей 500 в год. На устройство школы единовременно отпустить, по крайней мере, 2.000 руб.

Так как в Квихпахской миссии насчитывается более 5.000 человек прихожан, то следовало бы открыть ещё одну, миссию в Колмаковском Редуте на реке Кускоквим, тем более, что она когда-то и проектировалась Высокопреосвященным Иннокентием, была даже и церковь там. Эта миссия, занимая срединное положение между Квихпахской и Нушагакской, оказывала бы и той и другой большое подспорье. Здесь надобно иметь священника и псаломщика – с жалованьем, присвоенным северным миссиям, т. е. 2.000 долл. в год. Чтобы построить церковь и дом для причта, надобно положить ещё 2.000 долл. единовременно. На школу следует ассигновать хотя 300 долл, в год. В Нушагакской миссии надобно иметь учителя и школу, на что потребно столько же, как и для Квихпахской миссии.

В Кенайской миссии потребно иметь учителя и школу, – на что потребно столько же. Между же Колошами, живущими в Ситхинском Архипелаге и на территории Аляскинской, особенно около г. Джуно, – следует основать вновь самостоятельную миссию с церковью¹⁰⁵ и особым причтом. В настоящее время более 2.000 Колош жаждут принять крещение. Здесь причту – из священника и псаломщика, – следует положить не менее 2.000 долл. содержания, – да на постройку дома ассигновать долларов 1.500.

Кроме всего этого необходимо иметь двух походных или странствующих миссионеров по всей Америке и двух псаломщиков при них. Собранные мной сведения, во время путешествия по Америке, показывают, что сотни душ православных живут и умирают или вовсе без религиозного утешения, или переходя по нужде в католицизм, или в пресвитерианизм. Когда я послал иеромонаха Севастиана поискать таких православных в Калифорнии, Орегоне и штате Вашингтоне, то он обрёл их сотнями: все они с радостью его встречали, как ангела Божия... В двухмесячную свою поездку он снова приобрёл для церкви немало душ верующих, преподав им религиозное утешение и совершив таинства крещения и миропомазания над детьми, которые оставались без этого более 10 лет. Иметь двух миссионеров для такой цели будет вполне достаточно: они спасут не одну сотню душ от вечной гибели. Каждому из этих миссионеров положить по 1.500 долл. в год жалованья, а псаломщикам по 800 долл., да разъездных долларов по 300 в год, и будет достаточно. Местопребывание им будет назначено – по усмотрению епархиальной власти, смотря по нуждам места и по времени года.

¹⁰⁶ Помещаемая ниже под этим заглавием статья заслуживает особенного внимания, потому что касается весьма важного и насущного вопроса в миссионерской практике. Действительно, вопрос о сколько-нибудь удовлетворительном устройстве быта новообращённых в христианскую веру инородцев – имеет чрезвычайно важное значение для наших миссий, поднимался много раз и всё-таки остаётся нерешённым и доселе. Дело в том, что инородцы-язычники естественно враждебно смотрят на своих единоплеменников, обращающихся в христианство, как на отступников своей веры, и потому судьба последних, после обращения в христианство, особенно там, где большинство населения пребывает ещё в язычестве, бывает поистине печальна. Язычествующие единоплеменники новокрещённых всячески вредят им: дают им худшую землю, а то и вовсе лишают её, тем более, что земля по большей части находится в общем родовом владении инородцев, лишают необходимой помощи и соседских услуг и одолжений, не дают работы, крадут у них лошадей и другой скот, взводят на них разные обвинения, подтверждая их лжесвидетельствами и т. п., – всё это делает крайне тяжёлой и часто невыносимою жизнь новокрещённых, среди своих родичей. Крещённый, напр., Бурят среди некрсщённых есть всегдашний исповедник, если не мученик, особенно среди дамского населения, и самая бдительная и благонамеренная полиция не может защитить его от притеснений его бурятских начальников и простых Бурят¹⁰⁷. Такой порядок вещей, естественно, с одной стороны – служит сильным препятствием распространению христианства между язычниками, которые часто имеют искреннее расположение и желание сделаться христианами, но из страха бедствий и лишений, неизбежно предстоящих им с переходом в христианство, медлят крещением – а с другой – он вообще представляется несовместным с христианством, как господствующей в государстве религией, так как принятие её служит причиной разного рода лишений и как бы лишает её последователей некоторых прав и преимуществ, которыми пользуются язычники.

Поэтому устройство быта и хозяйства новокрещённых инородцев всегда озабочивало наших миссионеров и духовное начальство и служило для них предметом многих хлопот и беспокойств. Миссии, по возможности, устраивали хозяйство новокрещённых на свои средства, – покупая им скот, избы и т. п.; расходы этого рода ложились тяжёлым и часто непосильным бременем на миссии и, при скудости их средств, не могли быть удовлетворяемы в достаточной мере. Духовными властями были возбуждаемы также ходатайства об отводе земли для поселения новокрещённых особо от язычников, и эти ходатайства в частных случаях иногда удовлетворялись, но общих мер в настоящем случае не было выработано. В отчёте Иркутской миссии за 1891 г.¹⁰⁸ отмечено, что ходатайство об отводе земли для новокрещённых было возбуждено в 1871 г. покойным Парфением, архиепископом Иркутским, и, по распоряжению тогдашнего генерал-губернатора Восточной Сибири Η.И. Синельникова, для обсуждения этого дела образована была особая комиссия, которая пришла к заключению, что новокрещённым инородцам, желающим вести оседлую жизнь, необходимо отвести при каждом миссионерском стане до 3.000 десятин земли, причём надел каждой души определён в 21 десятину. Но, за отъездом из Восточной Сибири генерал-губернатора Синельникова, дело это осталось незаконченным и высокопреосвященному Иркутскому Вениамину удалось выхлопотать упомянутый отвод земли только для некоторых станов Забайкальской миссии, где теперь уже и устроены инородческие поселения. В 1888 г., при генерал-губернаторе графе А.П. Игнатьеве, снова возбуждён вопрос об отводе земли для новокрещённых и снова была учреждена для решения его комиссия, – но дело опять осталось нерешённым... В таком же неопределённом положении находится это дело и в других местах, где действуют миссии, напр., в Киргизской и Калмыцкой степях.

В ожидании более благоприятного решения дела об устройстве быта новокрещённых христиан из инородцев, – дела составляющего самую настоятельную и живую потребность нашего миссионерства, – приходится пока самим миссиям своими средствами удовлетворять не только религиозные, но и житейские нужды новых христиан и устроять их благосостояние. Ввиду этого заслуживает полнейшего сочувствия и внимания всякая попытка, всякая мера, предпринятая миссиями в этом направлении, – особенно если она отличается своей практической удобоприменимостью и даёт удовлетворительные результаты, – само собой разумеется, при нравственной – так сказать – чистоте своей. Таким именно характером отличается успешная попытка, устроить приют-ферму для новокрещённых инородцев в Пермской губернии, о чём идёт речь в предлагаемой статье. Приют этот может послужить образцом для других подобных, а устройство его может дать весьма полезные и практические указания для подобных учреждений и в других местах, и почтенные учредители приюта, конечно, не откажутся сообщить всевозможные подробные сведения и указания, если бы кто пожелал ближе и детально познакомиться с делом.

В устройстве Красноуфимского приюта-фермы есть ещё весьма отрадная и симпатичная черта, на которую также сто́ит обратить внимание. Приют устраивается при весьма деятельном участии и значительном пособии местного земства, которое при том расширило первоначальное назначение приюта, присоединивши к нему новые, весьма полезные для народа образовательные учреждения и придав ему более широкую организацию, к обоюдной пользе и миссионерства, и земства. Столь близкое единение в достижении религиозно-просветительных целей духовного ведомства и земства, церкви и общества, – к сожалению, пока очень редко встречающееся, – заслуживает самого полного сочувствия, и мы его приветствуем с радостью. Нельзя не пожелать, чтобы пример этот не остался одиноким и нашёл себе побольше подражания. И у духовенства, и у земства найдётся много общих задач и общих целей, в особенности по отношению к просвещению народа; – при правильном взгляде на дело, спорить, соперничать и делить тут нечего, а общими силами и средствами можно сделать и легче и больше, чем порознь...

Ред.

* * *

В 1888 году в Пермском Епархиальном Комитете Православного Миссионерского Общества Преосвященным Владимиром, Епископом Пермским (ныне Нижегородским), был возбуждён вопрос о заведении при комитетских миссионерских школах приютов для учащихся бедных черемисских детей. Но, по собранным сведениям о количестве детей, могущих поступить в предполагаемые приюты, и по соображениям о стоимости постройки и содержания таких приютов, вопрос этот признан преждевременным и даже могущим вызвать немало недоразумений в подозрительном черемисском населении. Вместо этого член Миссионерского Комитета С.М. Коробов, в виду § 12 Уст. Православного Миссионерского Общества, представил от себя в Комитет особую докладную записку, в которой высказался за открытие одного центрального миссионерского приюта, по образцу монастырских общежитий, не для одних только учащихся бедных детей, но вообще для бездомных Черемис и в особенности для новокрещённых из инородцев, которые, по принятии св. крещения, часто остаются в безвыходном положении, не имея себе ни крова, ни занятий и подвергаясь всевозможным притеснениям и злобе со стороны своих сородичей-язычников. Для центрального приюта проектировалось приобрести землю, устроить на ней Приют-ферму и завести сельское хозяйство, которое бы, доставляя живущим в приюте заработок и средства к жизни, в то же время служило источником для содержания и самого Приюта-фермы и знакомило всё инородческое население со способами более рационального ведения хлебопашества, которое много страдает от предрассудков и суеверия Черемис и Татар. Для осуществления предлагаемого проекта г. Коробов указал на представляющуюся возможность приобрести от Красноуфимского земства с торгов в долгосрочную аренду и при том за недорогую цену до 300 десятин земли, вблизи села Савинского и Ювинской миссионерской школы, в местности, называемой «Шавкуновское поле». Земля эта принадлежит башкирам Сызгинской дачи и предоставлена была ими земству для эксплуатации в возмещение их недоимок. Миссионерский Комитет первоначально отнёсся с сомнением и опасением к этому проекту в виду больших расходов для его осуществления. Но г. Коробов, как опытный сельский хозяин, ручался за успех дела и, вызываясь взять на себя всё ведение хозяйства, убеждал Миссионерский Комитет не опускать предстоящего случая взять в аренду указываемую землю, на которую назначены торги 1 июня. Для большего побуждения к этому г. Коробов, между прочим, представлял вниманию Комитета, что, так как дело миссии и устройства материального быта новокрещённых черемис совпадает с заботами Красноуфимского земства о благоустройстве быта всего инородческого населения уезда, то можно надеяться, что земство со своей стороны окажет полное содействие и льготы Миссионерскому Комитету при отдаче ему в аренду земли, а, при введении хлебопашества, снабдит Комитетскую ферму сельскохозяйственными машинами и орудиями из своего склада.

Уступая этим убеждениям, преосвященный Владимир лично осмотрел означенную землю и убедившись в её доброкачественности и пригодности для устройства на ней центрального приюта для новокрещённых с сельским хозяйством, без всякого обременения Комитета и без расходов из его основных сумм, предложил Комитету взять в аренду отдаваемую Красноуфимским уездным земством землю до 300 десятин на 12 лет, с уплатой арендной платы по 150 руб. в год. Ввиду этого, Миссионерский Комитет отношением от 19 мая минувшего 1892 года за № 376 обратился в Красноуфимскую уездную земскую управу с просьбой – предоставить «Шавкуновское поле», в аренду М. Комитету (если не бесплатно, то за уменьшенную плату, на срок от 12 до 70 лет), который обязуется при этом на арендуемой земле устроить приют-ферму для новокрещённых черемис и татар и занимать их хлебопашеством; а при бесплатной аренде земли вышеозначенный Комитет обязывался кроме того открыть ещё миссионерскую школу для черемис в местности, по указанию Красноуфимского земства. На торгах, произведённых 1 июня 1892 года, в присутствии уполномоченного от Комитета протоиерея И. Братчикова, «Шавкуновское поле» предоставлено было, помимо других конкурентов, в аренду Миссионерскому Комитету на 12 лет, считая с 1 января сего 1893 года, с платой по 150 руб. в год; увеличение же срока аренды обещано под условием возведения на арендуемой земле постройки для какого-либо промышленного заведения, требующего затраты более или менее значительного капитала. Между тем, в это время явились уже желающие взять у Комитета из заарендованной земли несколько участков в аренду. Ввиду этого Комитет уполномочил г. Коробова всю заарендованную землю разбить на участки и, оставив за Комитетом до 50 десятин, всё остальное количество отдать частным лицам. Г. Коробов всю землю, кроме 50 десятин, отдал в 12-летнюю аренду за ежегодную плату по 264 руб. (с правом, в случае надобности земли для обработки самому приюту-ферме, прекратить условие и ранее истечения срока аренды). Деньги эти, вырученные от эксплуатации арендованной земли, должны употребляться на постепенное устройство приюта-фермы на оставшемся в пользовании Комитета участке. Несмотря на то, что срок аренды должен был начаться с 1 января сего 1893 года и Комитет мог положить начало фактическому хозяйству не раньше мая сего года, – г. Коробов, по соглашению с прежними арендаторами, успел положить начало хозяйству на комитетской земле немедленно по окончании торгов: с дозволения Комитета, вспахал до 15 десятин и на этой земле весной нынешнего года посеял несколько пшеницы, ячменя, овса, гороху, проса и гречихи; кроме этого были ещё посеяны мята и клевер. Семена для посева г. Коробов приобрёл частью от земской управы, частью от благотворителей, в числе которых видим г. председателя земской управы С.А. Свиридова, самого г. Коробова и др.; только небольшая часть семян приобретена покупкой. Для будущего посева приготовлено пара 15 переездов¹⁰⁹, которые засеются рожью и яровыми хлебами. Всё, что Бог пособит собрать с означенных посевов, г. Коробов имеет в виду обратить частью на семена, а затем на устройство хутора и на вспомоществование бедным черемисам, которые обратятся за помощью в крайней нужде.

Задавшись мыслью достигнуть того, чтобы взятую землю земство предоставило Миссионерскому Комитету в аренду вместо 12-ти лет на 70, г. Коробов, как член Красноуфимской уездной земской управы, употребил все меры к тому, чтобы расположить представителей земства – гг. гласных изъявить на это своё согласие, и успел достигнуть своей цели. В заседании 27 октября 1892 года Красноуфимское уездное земское собрание, выслушав доклад управы по поводу ходатайства Миссионерского Комитета о продолжении срока аренды земли на 70 лет и сложении арендной платы и мнение г. председателя управы о возможности согласиться с ходатайством М. Комитета, постановило: срок аренды вместо 12 лет продолжить до 70 лет, освободив Миссионерский Комитет от взноса арендной платы в течении 5 лет, что составит сумму 750 руб. При этом земством выражено условие, чтобы доходы, получаемые М. Комитетом с арендуемой земли, поступали исключительно на поддержание и развитие предполагаемой к постройке приюта-фермы, но это условие вполне совпадает с видами М. Комитета, так как цель арендования Комитетом земли, с устройством на ней приюта-фермы, состоит именно в устройстве материального быта новокрещённых и бедных черемис, по принятии ими св. крещения, что указывается в § 12 Уст. Мисс. Общества, и потому составляет священную и нравственную обязанность Миссионерского Комитета¹¹⁰.

К 9 июня сего 1893 года устройство приюта-фермы и организация его хозяйства весьма значительно подвинулись вперёд: были возведены некоторые необходимые постройки, приобретён необходимый инвентарь и проч.; стоимость приютского хозяйства определяется в 597 р. 63 к. Да кроме того засеяно разным хлебом 10 переездов и 15 кв. сажен и приготовлено пара для осеннего посева 15 переездов.

Если к наличному имуществу ещё прибавим сборы с нынешнего урожая посевов, то увидим, что доход от миссионерского хутора за первые же 6–8 месяцев его существования должен быть признан довольно значительным. И всё это благодаря неутомимым и бескорыстным трудом С.М. Коробова, при усердной, энергической, поддержке его председателями Красноуфимской управы – настоящим С.А. Свиридовым, бывшим И.А. Шевелиным и другими представителями земства, сделавшими значительные пожертвования на приют – семенами, вещами и деньгами.

Красноуфимское земство, уступая «Шавкуновское поле», освободило, как замечено выше, Миссионерский Комитет от платежа в течение 5 лет арендной платы, обязавшись выплачивать таковую из земских сумм, но при этом высказало желание, чтобы Миссионерский Комитет устроил на этой земле ещё убежище для призрения бедных сирот обоего пола и разных вероисповеданий, приучая их к земледельческому труду. Устройством такого убежища земство имеет целью, кроме призрения бедных сирот и приучения их к земледельческому труду, ещё сближение инородческих детей с русскими, содействие общительному отношению инородцев к русским или вообще обрусению инородцев. Земство со своей стороны обещает Миссионерскому Комитету помощь при устройстве убежища и учреждение до 30-ти стипендий для призреваемых в убежище.

В предстоящее XXIV очередное земское собрание Красноуфимская уездная земская управа вносит доклад об открытии двухклассной, церковно-приходской учительской школы с курсами сельского хозяйства; в этом докладе, между прочим, говорится: «цель и задачи двухклассной церковно-приходской школы должны главным образом состоять в приготовлении учителей для школ грамоты, причём в курс преподавания должно быть введено сельское хозяйство, а потому такая школа, прежде всего, должна обладать достаточным пространством земли, где можно бы было устроить сад и огород и завести полевое хозяйство, а во-вторых, для подобной школы необходимо довольно поместительное школьное здание.

Исходя из таких соображений, уездная управа пришла к заключению, что ни одно из существующих народных училищ в уезде, а также из церковноприходских школ, не может удовлетворить вышеприведённым условиям, по отсутствию земли и незначительности школьных помещений, – а потому уездная управа остановилась на мысли, что единственной местностью, где было бы целесообразнее устроить двухклассную церковно-приходскую школу, является участок земли, состоящий в арендном содержании у Православного Миссионерского Общества, пространством до 300 десятин. Участок этот по местоположению своему и другим местным условиям вполне может удовлетворить тем требованиям, какие могут предъявляться к школам с сельскохозяйственными курсами. И кроме того на участке этом уже имеется хозяйство, принадлежащее Миссионерскому Обществу, которое, можно думать, не откажет будущей школе в пользовании усовершенствованными сельскохозяйственными орудиями и другими учебными средствами для демонстративных целей.

Обсуждая затем настоящий вопрос в том же направлении, Уездная Управа должна была столкнуться с вопросом о постройке здания для школы, но и в данном случае ограниченность средств Земства побудила Управу прибегнуть к следующей комбинации: в нынешнем году Епархиальное Начальство производит постройку Училищного здания в дер. Каршах, Утинской волости, и при том здания довольно значительных размеров, так что, при посещении этой постройки Преосвящ. Епископом Пермским Петром, было замечено, что такая обширная постройка не на месте и слишком велика для такой местности, как дер. Карши. С таким заключением Преосвященнейшего Владыки нельзя не согласиться, но чтобы дать этой постройке соответствующее её размерам назначение, следовало бы, по мнению Уездной Управы, здание Каршинской школы перенести на миссионерский хутор и приспособить там для помещения двуклассного церковно-приходского училища».

Устройство и содержание такого училища, по мнению Уездной Управы, потребует единовременного расхода 1.000 р. и ежегодного – 2.342 руб.

На содержание училища можно ожидать пособия из средств Министерства Государственных Имуществ, согласно указа Св. Синода от 13–20 сентября 1880 года за № 2020, в сумме 1.200 р. в год, и таким образом ежегодный расход из земских средств определится в 1.142 руб.

Об организации школы и курсов Уездная Управа представляет Собранию следующие соображения. В школу эту принимаются только окончившие курс в начальных народных училищах и те из учеников школ грамоты, которые успешно выдержат испытания на льготу 4 разряда по отбыванию воинской повинности. По поступлении в школу, ученики проходят курс учения, положенный для второго класса церковноприходской школы в течение двух лет и в то же время им преподаётся сельское хозяйство. Что же касается учебных программ по сельскому хозяйству для помянутой школы, то подробности их в настоящее время установлены быть не могут и имеют быть выработаны Епархиальным Училищным Советом, по соглашению с подлежащими ведомствами и учреждениями. Кроме сего, при школе предполагается устроить общежитие для приходящих учеников, так как на миссионерском участке не имеется жилых помещений, кроме построек, необходимых для целей самого Миссионерского Комитета. В общежитии этом будут помещаться все ученики школы, которые по возможности будут привлекаться из различных частей уезда, дабы устраиваемая школа служила рассадником сведущих в сельском хозяйстве учителей школ грамотности. Учреждение такого общежития является положительно необходимым и затрата на его содержание из средств земства до 600 руб. ежегодно не будет обременительна и сторицей окупится той пользой, какую принесут воспитанники школы на поприще народного просвещения.

Докладывая о вышеизложенном на благоусмотрение Уездного Земского Собрания, Уездная Управа испрашивает у Собрания разрешение на предположенные расходы и вместе полномочия ходатайствовать перед подлежащим начальством о разрешении открыть школу на изложенных основаниях.

Нужно пожелать, чтобы все предположения Управы осуществились на деле, равно как и желание прошлого очередного Земского Собрания об учреждении на «Шавкуновском поле» убежища для сирот. Вопрос об управлении учреждениями, имеющими возникнуть на Шавкуновском поле, не может представлять особенных затруднений: оно будет сосредоточено в Совете, в состав которого войдут представители Миссионерского Комитета и Земства.

Нет сомнения, что в этом довольно значительном и обширном хозяйстве-ферме нашли бы себе удобнейший, прекрасный приют новокрещённые инородцы всех возрастов, а также малолетние сироты обоего пола (инородцы и русские), будучи здесь размещены в сиротских общежитиях по возрастам и по полу. Из них все, способные к физическому труду должны принимать участие в обработке земли, а в свободное от земледельческих работ время заниматься ремёслами. Кроме ознакомления с ремёслами и усовершенствованными способами обработки земли, это дало бы отчасти средства и к содержанию самого приюта. Малолетние, конечно, будут все учиться грамоте.

Для лучшего, успешнейшего достижения собственно миссионерских целей вышеупомянутую двуклассную церковно-приходскую школу необходимо поставить в ближайшую связь с церковью; необходимо устроить здесь школу-церковь. В Красноуфимском уезде имеется несколько церквей-школ; вместо перевода здания Каршинской школы, не лучше ли просить Епархиальное Начальство перенести для двуклассной церковноприходской учительской школы на «Шавкуновское поле» одну из церквей-школ? С устройством церкви-школы можно бы иметь при школе постоянного священника-миссионера, который был бы заведующим школой и на которого, кроме Закона Божия, можно бы возложить преподавание славянского языка.

Было бы также очень желательно чтобы этот священник, обладая достаточным знанием черемисского языка, вёл по временам миссионерские собеседования и со взрослыми инородцами черемисами в окрестностях Шавкуновского поля. За миссионерские труды Епархиальное Начальство, быть может, нашло бы возможным оказать, ему особое ежегодное пособие в дополнение к окладу жалованья, – 540 рублям.

В текущем году башкиры-вотчинники «Шавкуновского поля», арендуемого Пермским Епархиальным Миссионерским Комитетов, составили приговор и входили в Красноуфимскую Уездную Земскую Управу с предложением приобрести у них в погашение их недоимок этот участок земли, в собственность по 15 руб. за десятину. Цена не дорогая; и очень жаль будет, если «Шавкуновское поле» уйдёт в частные руки...

С приобретением земли в собственность и учреждением Миссионерского приюта-фермы на собственной земле, Красноуфимское Уездное Земство и Пермский Епархиальный Миссионерский Комитет стали бы твёрдой ногой в деле образования и просвещения инородцев. Приобретение «Шавкуновского поля» для миссионерского приюта-фермы в собственность требует затраты всего около 4,5 тыс. руб. Не найдутся ли на Святой Руси добрые люди, которые бы пожелали прийти со своими пожертвованиями на помощь Пермскому Епархиальному Миссионерскому Комитету и Красноуфимскому Уездному Земству для устройства такого благого учреждения? Дай Бог Миссионерскому Комитету и Земству единодушными и дружными усилиями достигнуть в настоящем случае желанных успехов.

Казань, 10 Сент. 1893 г.

¹¹¹ Нам пишут. Людей, живо интересующихся жгучим в миссионерской практике вопросом об устройстве быта новокрещённых инородцев и их религиозно-нравственном просвещении, можем порадовать весьма утешительным известием. Недавно бывшее (XXIV), очередное Красно-Уфимское Земское собрание утвердило, без всяких изменений, доклад Управы об открытии двухклассной, церковно-приходской, миссионерской, учительской школы с курсами сельского хозяйства и о приобретении в собственность земства башкирской дачи. «Шавкуновское поле» для возведения здесь здания для вышеупомянутой школы и других благотворительно – просветительных учреждений, задуманных совокупно земством и Пермским миссионерским комитетом. Таким образом опасение, которое было высказано в статье¹¹² о приюте-ферме для ново-крещённых инородцев, Красно-Уфимского уезда, Пермской губернии и для которого имелись свои основания, именно, что «Шавкуновское поле» легко может ускользнуть в частные руки, к счастью, не оправдалось.

¹¹³В следующем 1894 году исполнится сто лет с начала открытия православного миссионерства в Северной Америке. В 1794 году был занесён сюда свет православия нашими мужественными миссионерами, которые утвердились первоначально на острове Кадъяке. Таковыми были: Иосаф, впоследствии епископ Кадъякский, хотя он утонул, не доехав до своей кафедры, Герман, Ювеналий, Афанасий и другие. Они сделали святое дело и бросили семена среди тёмной массы язычников, не забывающей своих просветителей. Так, например, Германа, прах которого почивает на острове Еловом, алеуты почитают святым и с благоговением собираются на его могилу. Преосвященный алеутский и аляскинский Николай нашёл благовременным оживить в сознании туземцев память об этом достославном событии и предполагает учредить во всей епархии церковное торжество, для чего заранее будет назначено определённое число. («Церк. Вестник». Окт. 1893 г. № 43).

¹¹⁴ Преосвященный Туркестанский Григорий недавно обратился к епархиальным преосвященным с письмом, (оно напечатано во всех Епархиальных Ведомостях) в котором просит о приглашении к пожертвованиям на устроение новых и украшение существующих православных храмов в Туркестанском крае. Сбор на этот предмет разрешён был повсеместно по России определением Св. Синода 14 апреля – 12 июля 1876 года, и с того времени по истекший 1892 г. всего собрано 49.091 р., но эта сумма очень незначительна, ввиду настоятельных нужд края. При столь ограниченном капитале, говорит преосвященный, Туркестанское епархиальное начальство, естественно, не могло оказывать существенной помощи делу построения и украшения храмов Божиих и, поэтому, вынуждалось лишь давать небольшие пособия и только там, где оказывалась крайняя необходимость. Отсюда по епархии, раскинутой на тысячи вёрст и обнимающей собой четыре области – Семиреченскую, Сыр-Дарьинскую, Ферганскую, Самаркандскую и Аму-Дарьинский отдел и часть Бухарского ханства, всего было к 1 января сего 1893 г. 76 церквей, вместе с домовыми и при казённых и богоугодных заведениях. Большинство церквей можно назвать решительно убогими как по внешнему виду, так и по внутреннему убранству: есть церкви из так называемых, по местному выражению, колобков (комков глины, смешанной с соломой), крытые камышом. Бывшие землетрясения в Семиреченской области в 1885, 1887 и 1889 годах ещё более усугубили бедность церквей. Многие из них разрушены до основания, а иные значительно повреждены и требуют перестройки. Даже здание Кафедрального собора с 1887 г. есть ни что иное, как постройка из плах, забранных в столбы. Рассчитывать, что церковно-строительное дело возможно поднять местными средствами надежды нет. Православное население епархии всё пришлое, ещё не прижившееся, не сроднившееся с краем и само в большинстве бедное, капитальных же доброхотных, местных храмоздателей в виду не имеется. А между тем население это увеличивается как через естественный прирост, так особенно через наплыв переселенцев в последние годы из губерний внутренней России, потерпевших от бывших там неурожаев.

¹¹⁵ Китай. Враждебные чувства китайской черни против «чужих дьяволов», как обыкновенно называют иностранцев в Китае, по-прежнему нередко выражаются в гонениях на миссионеров и на их приверженцев – туземных христиан... В начале этого года, мы сообщали читателям перечень всех известных нам столкновений этого рода. С того времени ещё несколько случаев встретились нам в миссионерских журналах. Более других заслуживают внимания, вследствие их трагического исхода, беспорядки, жертвами которых сделались два шведских миссионера, Викгольм и Иоганнсен (на службе «Swenska Missions-Förbundet»). Они собирались учредить миссию в городе Сунг-пу, близь Ву-чанга (пров. Ху-пе), но злоумышленникам удалось посредством подстрекательных афиш возбудить против них туземное население. Местный мандарин не принял никаких мер для защиты миссионеров и 1 июля они были убиты чернью. (Chronicle of the London M. S. 1893, 243; cp. Miss. Herald 1893, 417 слл.).

Подобные этим беспорядки – к счастью без таких серьёзных последствий – произошли несколько дней позже (8 июля) в Ичоу-фу (пров. Шантунг), где действуют Американские (Северные) пресвитериане. Здесь миссионер Килли подвергся нападению фанатичной черни, вооружённой ножами и дубинами. Более всех потерпели при этом два туземных помощника, сопровождавшие его и оставшиеся в руках черни: сначала им хотели выколоть глаза, но наконец, удовольствовались тем, что, жестоко избив их, отвели в тюрьму. Посланные миссионером к мандарину с целью освободить их не были вовсе допущены и, когда осмелились без позволения войти к нему, тоже были заключены в тюрьму, по его приказанию. Поводом к нападению послужили нелепые слухи, будто миссионеры крадут детей; в этом обвиняла их даже прокламация, обнародованная по приказанию самого чи-хиена (местного начальника) и лишь по настоянию миссионера взятая назад! Миссионер Килли обратился, наконец, с жалобой к высшему начальнику (чи-фу) и лишь тогда главные зачинщики были арестованы (Church at home and abroad 1893 II, 381 слл.).

Аляска. Станция «Американской Миссионерской Ассоциации» на мысе Принца Валлийского в настоящее время покинута при весьма печальных обстоятельствах. После того как один из миссионеров, занимавших этот пост, оставил службу миссии, станцией заведовал один только миссионер Торнтон с женой; между тем и Торнтона не стало: по только что полученным известиям, он пал 19 августа от руки убийцы и вдова его поспешила возвратиться на родину. Из отчёта вдовы убитого миссионера заимствуем следующие подробности. Оказывается, что жизнь миссионеров на этой станции неоднократно уже находилась в опасности и главной причиной этого является страсть туземцев к спиртным напиткам. Под влиянием водки, смирные и кроткие эскимосы превращались в дикарей и в пьяном виде неоднократно стреляли в миссионеров или же ночью пытались вломиться в их дом. Последнее случилось и в ту роковую ночь. Услышав какой-то шум и полагая, что кто-нибудь болен и ищет врачебной помощи, Торнтон поспешил отворить дверь и в это мгновение был поражён пулей. К счастью, ему удалось ещё закрыть дверь и таким образом спасти жизнь своей жены. Сам же он через короткое время скончался от полученной раны. Что касается виновника злодеяния, то подозрение главным образом падает на одного бывшего ученика миссийского училища, который был исключён из него за воровство и взлом и пользуется весьма дурной славой среди туземцев.

Заслуживает внимания то обстоятельство, что «Америк. Мисс. Ассоциация» намерена продолжать свою деятельность на этой станции, коль скоро найдётся подходящая личность, желающая занять место Торнтона. (Amer. Missionary 1893, 339 слл. и 556).

Фр. Редер.

¹¹⁶ Помещаемая под этим заглавием статья имеет отчасти официальное происхождение. Это – записка покойного епископа Туркестанского и Ташкентского Александра¹¹⁷, поданная им в 1881 г. (от 19 июня) исправлявшему в то время должность Туркестанского генерал-губернатора, генерал-лейтенанту Г.А. Колпаковскому¹¹⁸. Человек широкого образования, живого и деятельного характера, преосвященный Александр, назначен был в 1877 г. епископом недавно завоёванного и потому неустроенного ещё Туркестанского края. Много ему предстояло труда и забот по устройству края в религиозном отношении и организации церковного порядка и управления. Новоприобретённый край во всех отношениях был совершенно особенный, по сравнению с внутренними губерниями, и представлял громадные трудности для благоустройства жизни церковно-религиозной: по своей обширности, по трудности сообщений, по отсутствию храмов и лиц, способных и благонадёжных к церковному служению, наконец, по разноплемённости своего состава, при чём громадный численный перевес был на стороне инородцев и иноверцев перед русским и православным населением края, которое представляло как бы маленькие островки среди моря иноверцев, частью язычников, а главным образом магометан.

Ознакомившись с состоянием своей епархии, преосвященный Александр пришёл к убеждению в необходимости учреждения здесь православной миссии, признавая за ней, по местным условиям, не только чисто религиозное, но и государственное значение. Распространение и усиление здесь православия естественно ослабило бы воинствующий исламизм, более всего распространённый в крае, и содействовало лучше всего сближению и соединению туземцев с русским народом. Деятельный архипастырь немедленно приступил и к осуществлению своего намерения учредить миссию в Туркестанском крае. Для этого прежде всего, конечно, нужно было заручиться согласием и содействием высшей местной власти, но в данном случае надобно было действовать с особенной осторожностью и тактом, так как власти края вообще несколько неблагосклонно смотрели на учреждение православной миссии между инородцами и иноверцами недавно присоединённого края. Причина этого заключалась в естественном, хотя может быть и преувеличенном, опасении раздражить новых подданных русского государства и произвести между ними смуты и волнения, так как в учреждении миссии и деятельности миссионеров они могли увидеть посягательство на свою веру, – что при фанатизме азиатов могло быть очень опасно, особенно же в связи с другими элементами недовольства и возбуждения, весьма естественными в недавно покорённом силой оружия и ещё мало умиротворённом и устроенном крае.

В виду всего этого преосвященный Александр, обращаясь к Главному Начальнику края с просьбой о согласии его на учреждение православной миссии в крае и содействии этому благому начинанию, счёл нужным подробно и основательно мотивировать свою просьбу. С этой целью он представил исправлявшему в то время должность Туркестанского генерал-губернатора генералу Колпаковскому обстоятельную записку, в которой подробно изложил религиозно-нравственное состояние различных инородцев края, их отношение к русским и православной вере, и отсюда уже выводил заключение о необходимости, совершенной возможности и безопасности учреждения в крае православной миссии, в форме на первое время, в видах осторожности, учреждения монастыря с миссионерским характером. Эту самую записку, с некоторыми сокращениями, мы и предлагаем вниманию наших читателей.

Хотя этой записке минуло уже 12 лет, но она, кроме исторического значения, имеет и современный интерес, так как изображённое в ней состояние края в религиозном отношении существенно не изменилось, а миссия остаётся не открытой и доселе. Между тем условия для её открытия и деятельности во многих отношениях стали благоприятнее: русское население в крае увеличилось, православных приходов, церквей и духовенства стало больше, туземное население края умиротворилось, более сблизилось с русскими и стало доступнее русскому влиянию во всех отношениях. Всё это подаёт надежду на успешную деятельность миссионеров. Но есть обстоятельства и отрицательного свойства, которые также побуждают к скорейшему открытию действий миссии, – и между ними самое главное – усиление магометанства между инородцами, – что следует сказать в особенности о киргизах. По всем, идущим с разных сторон известиям – мусульманство деятельно пропагандируется в Киргизской степи и делает большие успехи. Если же оно там утвердится прочно, то с ним будет бороться очень трудно, потому что это – вера прочно организованная и обладающая большими образовательными средствами, и при том воинствующая, возбуждающая религиозный фанатизм в своих последователях. Поэтому не следует медлить и пропускать благоприятное время, которым враг не упустит воспользоваться...

Наконец, записка Преосвященного Александра служит прекрасным введением в дальнейший рассказ об учреждении Туркестанской миссии, который будет предложен нашим читателям в ближайших книжках «Православного Благовестника».

Ред.

* * *

Среди забот об удовлетворении религиозно-нравственных нужд православного населения Туркестанского края, весьма часто встречаясь с затруднениями, серьёзными и нелегко одолеваемыми, я не мог не заметить, что бо́льшая часть этих затруднений свойственна лишь нашему новому, отдалённому и только ещё благоустрояющемуся краю, по многим своим местным особенностям резко отличающемуся от наших внутренних губерний.

I. Первое, важнейшее и чаще встречающееся затруднение заключается в отсутствии на месте (т. е. в крае) кандидатов священства для своевременного замещения вакантных священнических мест; равно как в совершенном недостатке таких лиц священного сана, которые могли бы хоть временно заменять приходских священников. При таких неблагоприятных условиях, продолжительная болезнь приходского священника, или же обычный четырёхмесячный его отпуск на родину, во внутренние губернии, по неотложным семейным делам, лишают прихожан священнослужений церковных нередко в важнейшие годичные праздники, своевременных требоисправлений и пастырского руководства; так как соседний священник будучи удалён от порученного ему во временное заведывание прихода часто на сотни вёрст, имеет возможность посещать оный, много – один раз в десять дней, или в две недели, и то руководствуясь при этом не возникающими неожиданно нуждами временных своих прихожан, – каковы, напр., напутствование тяжко заболевших, крещение новорождённых слабых младенцев, погребение скончавшихся и т. п., – о каковых случаях весьма часто не имеет возможности и узнать своевременно, – а лишь сообразуясь со свободным временем, которое у него остаётся за удовлетворением духовных нужд прихожан собственного храма. Ещё большее затруднение возникает в том случае, когда в каком-либо приходе, волей Божией, умирает священник. Обыкновенно сиротство такого прихода продолжается, по меньшей мере, год, полтора, иногда же и до двух лет, вследствие многих и разнородных причин, главнейшие из коих суть: сложность официальной переписки, на которую употребляется очень много времени при выписке из другой епархии как уже рукоположенных священников, так и кандидатов священства; весьма частые и значительные замедления в высылке и в выдаче им казённых прогонов; скудость и малораспространённость заслуживающих доверие сведений об условиях быта в нашем крае, вследствие чего нередко случается, что изъявивший желание потрудиться на пользу церкви в Туркестанской епархии и уже возбудивший этим самым официальную о себе переписку, вдруг отказывается и от своего слова и от благого намерения, ссылаясь на слабость здоровья, волю престарелой бесприютной матери и т. п., в сущности же под влиянием вздорного письма, рассказывающего ужасы о Туркестане, средней Азии и холодной Сибири; наконец, многих смущает громадность расстояния и оглашённое повсюду несовершенство путей сообщения, ведущих в наш отдалённый и новый край. Какие впрочем, ни были бы причины, мешающие своевременному замещению свободных священнических мест, я не могу скрыть ни от себя, ни от Вашего Высокопревосходительства, что в трудное, переживаемое теперь нами, время, когда вверху замечается своемыслие, а внизу наклонность к штундизму и другим раскольническим учениям, – несмотря на то, что наш край, благодарение Всевышнему! ещё ничем подобным не запятнан, именно в видах охранения этой его чистоты и из опасения, чтобы зараза не проникла и к нам, было бы весьма опасно оставлять на продолжительное время целые приходы без пастырского надзора и руководства.

II. Второе затруднение, имеющее тесную внутреннюю связь с первым, возникает из того исключительного положения нашего края, что в нём значительное меньшинство пришлого населения, занимая господствующее положение в крае, как победитель, вместе с тем обладает высшей, сравнительно с туземцами, цивилизацией. Если по непреложному закону развития человеческих рас – низшая цивилизация туземцев, – постепенно уступая, должна раньше или позже подчиниться высшей, – то подчинение это неизбежно должно коснуться всех сторон жизни здешних туземцев, не исключая и их религий, тоже не могущих выдержать никакого сравнения с христианством: этим объясняются случаи обращения наших туземцев к православию – случаи, имевшие место даже и там, где политики – оберегатели инославия ставили серьёзные преграды, усиливаясь побороть неизменный закон истории.

Что же касается того факта, что обращения к православию наших туземцев до сих пор – и редки, и малочисленны, то на это имеются особые причины, заключающие в себе именно то второе затруднение в управлении Туркестанской епархией, на которое беру смелость обратить благосклонное внимание Вашего Высокопревосходительства.

Если обращения к православию наших инородцев – и редки и малочисленны, то это зависит вовсе не от того, что они, инородцы, как можно было бы предполагать, слишком привержены к своей религии. Прежде всего, наших буддистов-Ламаистов, калмыков, никак нельзя заподозрить в слишком горячей приверженности к Ламству.

Этот трудолюбивый народ заботится более всего о приобретении насущного хлеба для себя и своих семейств, и менее всего думает об исповедуемой им религии. Я имел много случаев убедиться, что наши калмыки не имеют ни малейшего понятия о буддизме; все они поголовно безграмотны, за исключением, быть может, некоторых и то весьма не многих лам в кочующих монастырях, которые в состоянии разобрать, – с грехом пополам, – несколько тибетских, либо монголо-бурятских слов. Когда некоторым калмыкам я показывал имеющиеся у меня изображения Ламайским Будд, то они радостно кричали: Бурхан! Бурхан! но не могли сказать мне названия ни одного из них. Были случаи, когда калмыки показывали мне сохранившиеся у них священные предметы и, в том числе, оттиснутые красками на коже изображения: Будд, Бадисатв, Гэгэнов, знаменитых отшельников и т. под., но ни значения священных предметов, ни смысла изображений не могли мне объяснить. Наконец, весьма решительным доказательством полнейшего невежества и совершенного индифферентизма в деле религии наших калмыков может служить сопоставление этих Туркестанских буддистов с забайкальскими монголо-бурятами, исповедующими тот же буддизм. Наши калмыки лишены всего того, что обыкновенно служит средством к возбуждению, поддержанию и возвышению религиозного чувства; между тем как у забайкальских монголо-бурят такие средства имеются в большом изобилии. Прежде всего, сотни рассеянных повсюду. Лам, красных и жёлтых, выдающих себя то за медиков, то за прорицателей и заклинателей, но, несомненно, много начитанных и всегда готовых витиевато рассказывать, день и ночь, о похождениях Будд и Бадисатв всякому, желающему слушать эти фантастические сказки. Затем в Забайкалье есть много обширных монастырей, в которых обыкновенно настоятельствуют весьма высокочтимые буддистами иерархические лица, каковы, напр., Хамба-Лама, Ширету и друг. Каждый монастырь непременно имеет в центре своей ограды величественную кумирню, переполненную ярко вызолоченными громадными идолами, перед которыми денно и нощно дымятся благовонные курения и блещут неугасаемые лампады. Религиозные церемонии в таких кумирнях всегда совершаются с необыкновенной пышностью; настоятель выступает в шёлковой, вышитой золотом и серебром, мантии и в символическом венце, нередко украшенном жемчугом и драгоценными камнями, а сослужащие ламы в широких и длинных жёлтых мантиях и с высокими шишаками на головах; во время самого моления речитатив на все голоса, – от soprano, до profondo basso, – и таковое же пение как бы соперничают друг с другом в силе и напряжении и в то же время стараясь совокупными усилиями заглушить треск разных – из дерева, кости и металла – колотушек, – громовые раскаты исполинского бубна и рёв невероятной, часто более двух саженей длиной, трубы. Без сомнения, всё это в совокупности производит весьма сильное впечатление на монголо-бурят. Жертвы и приношения поступают в изобилии; монастырь быстро богатеет, но... и только. Пышные церемонии лишь на короткое время воспламеняют религиозное чувство. Внутренняя несостоятельность буддизма и безотрадный взгляд на конечную цель всего существующего быстро охлаждают воспламенившееся чувство и снова заставляют почувствовать неудовлетворённость и недовольство. И вот те самые монголо-буряты, которые, несколько времени тому назад, млели и приходили в экстаз перед изображениями будд, смиренно идут к забайкальскому миссионеру и просят окрестить их. Если так слаба приверженность к буддизму монголо-бурят, живущих так сказать, под сенью ламайских монастырей, то что̀ мы должны заключить о силе таковой же приверженности к буддизму у наших туркестанских Калмыков, у которых нет ни учёных лам, ни великолепных монастырей с кумирнями и совершаемым в нём, бесспорно весьма внушительным для полудиких сынов степей – богослужением?

Магометанство превосходствует перед буддизмом в Туркестанском крае не одной только численностью своих последователей, но также и более сильной приверженностью этих последователей к их учению. Справедливость, впрочем, требует заметить, во-первых, что вообще у всех магометан Туркестанского края сила этой приверженности, по крайней мере, в настоящее время весьма не велика и во-вторых, что разные инородцы собственно Семиречья, – дунгане, киргизы и даже сарты, – исповедующие ислам, далеко не в одинаковой степени привержены к своей религии.

1) Весьма трудно было бы доказать сильную приверженность наших Семиреченских магометан к исламизму уже потому только, что таковая приверженность их, если её предположить, ни чем положительно ими не обнаруживается. Кто искренно и горячо привержен к своей религии, тот более или менее её знает и всеми своими силами старается исполнять её предписания. Знание исламизма нельзя предположить у наших Семиреченских магометан, так как у них и прежде не было и теперь нет, ни учёных мулл, ни медресѐ, ни корана ни других книг на доступных языках. Происхождение исламизма, сущность его учения, его коренные характерные предписания, исторические судьбы и видоизменения – всё это вещи, совершенно неизвестные нашим Семиреченским магометанам. Устное предание, передаваемое от отца к сыну, могло сохранить лишь некоторые легенды, – вместо достоверных, исторических сказаний, – немногие обряды – обрезание и заклание жертвы, – посты́, несколько полурелигиозных, полународных праздников и ряд нравственно-практических предписаний, во всей своей совокупности далеко не исчерпывающих собой нравственного кодекса Магомета, и мелочных, не существенных и часто даже вздорных, если рассматривать их порознь, отдельно. Вот как не многим довольствуются наши Семиреченские магометане! но и этим скудным религиозно-нравственным достоянием своим они видимо не дорожат, без заметной скрупулёзности легко поддаваясь всяким соблазнам при первом мирном столкновении с русскими. Как на доказательство сказанного, достаточно указать, из низшего сословия наших магометан – на состоящих в услужении у русских, киргиз и сартов, которые пробыв в этом положении несколько лет, кроме халата и бритой головы, ничем и ни в чём уже не отличаются от своих товарищей по службе, облачающихся в белую или красную рубаху, – а из высшего сословия наших магометан – на прирождённую титулованную, служебную и денежную аристократию тех же киргиз и сартов, которая охотно участвует вместе с русскими, в пикниках, присутствует на наших вечерах и концертах, обедает и ужинает за общим столом, не отказываясь ни от шампанского, ни от карт. Было бы весьма ошибочно утверждать, что всё это – пустяки и мелочи, ничего не значащие и ничего по доказывающие. Нет! Магомет не без весьма разумной цели строжайше предписал своим последователям полнейшее отчуждение от всяких иноверцев. Действительно, от бокала шампанского, выпитого на вечеринке у русских ничего не станется магометанину, это не отщетит его от исламизма, хотя и составляет нарушение прямого предписания; но то, что он провёл несколько часов в образованном обществе; слышал идеи и суждения, вытекающие из начал, совершенно противоположных магометанству, переживал те же чувства, которыми было воодушевлено собравшееся на вечеринку общество, – это не останется без заметного следа, как для его миросозерцания, так и для религиозно-нравственных принципов.

Ещё, – если бы действительно приверженность к магометанству наших киргиз, дунган, сартов и др. была значительно сильна, то исламизм непременно сказался бы в среде их тем связующим, объединяющим и сплачивающим воедино началом, каким обыкновенно бывает всякая вообще религия, горячо воспринятая даже самыми разноплемёнными народами.

Таким крепким цементом действительно и был исламизм в самом своём начале для различных аравийских племён и народов, последовавших учению Меккского пророка, таким он и в наши дни оказывается иногда в некоторых местах, например, в среде наших казанских, астраханских и оренбургских татар. Благодарение Всевышнему! в Туркестанском крае не замечается, пока, ничего подобного. Наши дунгане, киргизы и сарты – единоверцы; но они не питают друг к другу особенно сильной симпатии, вследствие различия бытовых условий и противоположности материальных интересов¹¹⁹. Так слабо в них сознание религиозного единства! О той же слабости религиозного чувства у наших Семиреченских магометан свидетельствуют частые, ожесточённые, нередко кровавые столкновения между различными киргизскими родами, дунганскими партиями и проч., большей частью из-за причин маловажных и пустых.

2) Наши Семиреченские дунгане, киргизы и сарты не в одинаковой степени привержены к магометанству.

С религиозностью дунган я имел случай ознакомиться ещё в Пекине. Там проживает довольно значительное их количество, занимаясь огородничеством, фабрикацией удобрения, торговлей и проч. Во всём Пекине – одна только мечеть и та придворная, расположенная у стен императорского дворца, некогда великолепная, но теперь почти вся в развалинах. Муллы, состоящие на Богдыханском жалованье, которое китайские чиновники безжалостно каждый раз при выдаче урезывают, неоднократно высказывали мне жалобы на равнодушие своих единоверцев, дунган и других. При мечети не имеется медресѐ. Пекинские магометане обучают своих детей в китайских училищах и сами живут совершенно по-китайски – ходят в театр, участвуют в народно-религиозных китайских празднествах, не чужды их суеверий и предрассудков. Отличаются же от китайцев только тем, что вместо свинины, которой гнушаются, употребляют говядину, почитаемую китайцами только пищей духов; не имеют, – ни дома в киотах, ни на воротах дворов, – принятых китайцами изображений духов и лишены самого существенного украшения мужчины в Китае, косы; так как выбривают всю голову, а не одну только переднюю её половину, как это делают китайцы. Виденные мной дунгане по дороге в Кульджу, в самом этом городе, а также в Каракунусе ничем не отличаются от Пекинских дунган.

В последний мой проезд через Токмак (9 мая 1881 г.) из разговора с каракунузским муллой я мог убедиться, что наши недавние кашгарские переселенцы перенесли из негостеприимной родины в новое отечество более народно-религиозных китайских верований, домашних обрядов, обычаев, суеверий и предрассудков, чем чистого магометанства.

Киргизы в многовековой борьбе за личную и политическую свободу, может быть незаметно для самих себя, отвоевали и сохранили за собой до последнего времени, – до времени занятия Туркестанского края русскими, – свободу совести.

Они хотя и переняли от мусульманских народов средней Азии покрой одежды, некоторые магометанские воззрения, немногие обряды, правила жизни и даже самое имя магометан, но от этого не сделались истыми мусульманами. Магометанства они не знают; сущности его учения не понимают; о Коране не многие слыхали; предписаний его но исполняют большей частью по неведению, – иногда же и с умыслом, например, ураза (пост), во время которого имеют обыкновение разъезжать по гостям, в тех видах, чтобы, под предлогом гостеприимства, уклониться от предписанного воздержания. Подобно тому как дунгане заражены религиозно-народными китайскими суевериями и предрассудками, киргизы не чужды многих суеверий и предрассудков, в которых нельзя не признать с одной стороны – влияния буддизма, например, обычай увешивать дерево, чем-либо замечательное, разноцветными, лоскутками тканей, клочками шерсти, бумаги и проч., а с другой – влияния шаманства (сюда относятся все рассказы киргиз о проделках шайтана). Вообще необходимо заметить, что в настоящее время киргизы находятся в переходном состоянии и в религиозном отношении представляют собой едва лишь затронутую почву, богатую, восприимчивую, благодарную, которая быстро возрастит живое семя, если только оно будет брошено умелой рукой. Если среди киргиз явится умный мулла, с богатым воображением и пламенной речью, предприимчивый, смелый и настойчивый, то они быстро превратятся в самых ярых, фанатичных и опасных мусульман. Но и опытный христианский миссионер мог бы иметь успех в среде их.

Сарты всеми описателями Туркестанского края признаются за самых солидных и рьяных мусульман. Таковыми, без сомнения, застало их русское завоевание края; но с тех пор время не остановилось и мировой закон развития (движения в ту или другую сторону) не переставал, по-прежнему, действовать. В силу этого закона сарты, в истекшее от завоевания время поныне, должны были, либо ещё более окрепнуть в своих мусульманских верованиях и обычаях, либо поступиться ими при мирном столкновении с русскими и ослабеть в магометанстве. Первому из этих направлений не благоприятствовали обстоятельства. При новом правительстве прежде всего необходимо было ориентироваться, ознакомиться с вводимыми порядками, защитить материальные интересы, предусмотреть в ближайшем будущем вероятный ход дел, наметить выгодные и не выгодные шансы, – что̀, как людьми весьма практическими, не было упущено из вида сартами. Прямые интересы религии, во всё это время, должны были оставаться в стороне и не слишком настойчиво заявлять о себе, когда иной раз приходилось жертвовать некоторыми из них для материальных видов. Но возврат к фанатизму прежних времён всегда возможен в нём много угрожающего для нашего господства в средней Азии. Долг мудрой политики – предотвратить от нас эту грозу.

Вот в каком виде, в настоящее время, представляется религиозность наших инородцев. Ни фанатизма, ни даже слишком сильной приверженности к исповедуемым религиям в них не замечается. Где же причина столь редких и так малочисленных их обращений к православию?

Таких причин много, но достаточно здесь будет указать на две, для всех более очевидные и слишком уже резко бросающиеся в глаза. Первая из них заключается в том, что мы, христиане, не идём навстречу к подвластным нам иноверцам. Мы положительно ничего не сделали для ознакомления их с христианством; мы не только не дали им понять, – ни словом, ни делом, – что были бы рады видеть их своими единоверцами, но напротив, утвердили их в совершенно противоположном мнении. Для ознакомления с христианством, для суждения о высоте и святости его учения у наших иноверцев имеется один только способ, одно средство – это видеть нашу жизнь и по нашей деятельности судить об исповедуемой нами религии. К несчастью, окружающие нас иноверцы не настолько к нам приближены, чтобы видеть лучшие, безупречные и чисто христианские стороны нашей жизни и деятельности, – и не настолько развиты, чтобы из фактов, совершающихся на их глазах, делать правильные и безошибочные выводы. Посему, напр., свобода христианской женщины, не только нашим магометанам, но и всем вообще азиатам представляется и неблагопристойной, и предосудительной, так как они видят её только в собраниях и на общественных гуляниях, весёлую и беспечную, но никогда не видели её у домашнего очага, среди серьёзных забот о благоустройстве дома, о воспитании детей, как советницу и лучшего друга мужа, наравне с ним подъемлющую тяготы жизни. Подобным образом, например, и благотворительность наша, чисто христианская и вполне бескорыстная, по неразвитости окружающих нас иноверцев, часто истолковывается ими не верно и превратно-политическими расчётами, желанием выслужиться и т. под.; так как они, видя одни только факты, не в состоянии подняться сами до тех евангельских святых начал, из которых эти факты возникают. И много в среде их существует превратных о нас суждений. Кто же разъяснит все эти недоразумения нашим инородцам – иноверцам? кто скажет им слово правды, имея в виду, как господство России в средней Азии, так и торжество евангелия над предрассудками наших инородцев? До сих пор мы не только не подумали об этом; не только не задавались подобного рода вопросами, – предоставляя иноверцам что им угодно думать о нас самих и о нашей религии, – но даже видимо боялись, чтобы сам собой не возник такой вопрос, или чтобы сами инородцы не предложили его нам, через кого-либо из чинов военно-народного управления, через христианского муллу или ламу¹²⁰, либо через учителя школы. Мы тщательно охраняли дверь, но забыли затворить окно. И вот наши магометане, убедившись, что от нас ничего не допытаются, начинают обращаться со своими вопросами к казанским татарам. Трудно предположить, чтобы то, что от этих последних узнают наши инородцы о нас, как русских, и как христианах, расположило их к русской народности и исповедуемой русскими религии. Для пресечения этого, уже начинающегося зла, крайне необходимы такие нарочитые деятели, которые бы, вращаясь в среде наших иноверцев, разъясняли им разные их недоумения; пропагандировали русскую народность и разоблачали ложь, разносимую по всему краю разными выходцами из Казани и Оренбурга; предостерегали от увлечения, навеянными извне, фанатизмом и нетерпимостью, указывая при этом на высокие и в высшей степени благотворные постановления евангелия, предписывающего жить в мире и согласии со всеми людьми, любить даже врагов и оказывать благодеяния ненавидящим нас. Присутствие в среде наших инородцев нескольких таких деятелей, владеющих местными наречиями и хоть немного знакомых с арабской письменностью, быстро увеличило бы число обращений к православию, заметно сблизило бы с русским христианским населением края наших туземцев и надёжно предохранило бы их от всяких внешних вредных влияний.

Вторая причина, которой объясняется незначительное число обращений к православию из среды наших инородцев, заключается в той неприглядной участи, какая обыкновенно постигает новокрещённых и, без всякого сомнения, в высшей степени возмущает их единоплеменников и прежних единоверцев. Я не имею здесь в виду наших сарканских поселенцев и тех немногих счастливцев и счастливиц из новокрещённых, которые, непосредственно после крещения, вошли в русские семейства и слились с ними при посредстве уз брачных. Но остальные? сколько их? где они? что с ними? укрепляются ли они в христианстве, или возвратились к прежним своим верованиям, к магометанству и ламству? крестившиеся уже семейными, равно как и после крещения сочетавшиеся между собой браком крестят ли рождающихся от них детей и воспитывают ли их в правилах христианской жизни; или же от этих наших прозелитов нарождается новое, ещё невиданное в туркестанском крае, поколение чистейших язычников? Я не имею никакой возможности получить более или менее удовлетворительные ответы на все эти жгучие вопросы, несмотря на то, что они тяжёлой ответственностью ложатся на мою совесть. Спрошенные священники обыкновенно отвечают, что крещённые или откочевали в степь, – или же, что они занимаются рубкой леса в горах, – или же, что они поступили в услужение к кому-нибудь в другом выселке, в другом уезде и т. п. Всё это весьма справедливо, как сам я имел случай в этом убедиться во время последней моей поездки на Иссык-Куль, но тем не менее – весьма прискорбно, так как и на кочёвках в степи, и на работах в горах и даже на службе у русских (чаще всего у содержателей почтовых станций) новокрещённые и ещё не утвердившиеся в вере остаются без всякого призора, защиты и руководства. Таким образом, опять открывается настоятельная необходимость в таких нарочитых деятелях, которые бы приняли на себя заботу о новокрещённых, следили за их передвижениями, навещали на местах их летних работ, руководили и в житейских их занятиях и в духовной жизни, оказывали содействие и помощь в несчастных случаях, защищали как от весьма понятной нерасположенности родичей, оставшихся в иноверии, так и от возможной эксплуатации новыми единоверцами.

Но откуда взять таких деятелей? где, и в каком качестве их водворить? и как, наконец, устроить это дело таким образом, чтобы требуемые деятели, приняв на себя заботу о новокрещённых и служа новою связью между туземцами и русским населением края, в то же самое время, в случае нужды, могли представлять собой благонадёжный и всегда готовый под рукой контингент для временного замещения вакантных приходов?

Всем этим требованиям и многим другим настоятельным нуждам православного населения края мог бы удовлетворить миссионерский монастырь, сообразно с целью его учреждения, состоящий из образованных монахов.

Таковой монастырь всего удобнее было бы обосновать на Иссык-Куле, в местности, так называемой Курмэкты, в 12 вёрстах от селения Преображенского. Тут соединены все благоприятные условия: прекрасный здоровый климат, очаровательный вид на озеро и увенчанные вечными снегами горы, обилие рыбы, лес почти у самой подошвы гор, тучные пастбища и места для распашки, ещё не поступившие в надел; соседство многолюдных богатых поселений: как христианских – в Преображенском, Теплоключинске, Сливкине и Сазановке, – так и не христианских, инородческих – в Караколе и по тучным лугам вокруг всего Иссык-Куля; центральное положение и близость к разветвлению почтовых дорог, ведущих во все местности края.

Сверх своей прямой задачи, – миссионерско-просветительной, – к которой, без всякого сомнения, будет приступлено с крайней предусмотрительностью и не иначе, как после тщательной подготовки на месте, предполагаемый монастырь может принести много существенной пользы православному населению края. С появлением настоящих действительных монахов в крае, быстро исчезнут имеющиеся почти в каждой деревне и возбуждающие справедливые жалобы стариков, чернецы и чернички, под предлогом благочестивых упражнений в посте и молитве уклоняющиеся от трудовых занятий, либо совсем уходящие в степь спасаться в самую страдную пору. С учреждением в крае монастыря, который сам по себе есть уже святыня, и в котором, сверх того, будет ещё водворена, как надобно надеяться, либо прославленная какая-либо св. икона, либо часть нетленных св. мощей чтимого народом угодника, – образуется местный центр, к которому будут направляться, как приношения благочестивых людей, желающих пожертвовать непременно на монастырь, так и сами обетчики, желающие помолиться и отговеть непременно в монастыре, вблизи какой-либо святыни, для каковой цели вынуждены в настоящее время совершать отдалённые путешествия. Когда откроется возможность в дни важнейших праздников церковных, снабжать иеромонахами монастыря приписные церкви и даже молитвенные дома, тогда прекратятся собрания в означенных местах и чтения в них полуграмотными мужиками часов, равно как и других служб, – собрания, терпимые лишь ввиду крайнего недостатка в священниках и опасные уже одним тем, что приучают народ обходиться без священнослужителя. Наконец, монастырь, без особенных усилий и специальных затрат, станет выполнять роль школы, образуя, из служащих при нём молодых людей местного населения, хороших церковных певцов, чтецов, звонарей, огородников, садоводов, рыболовов и т. п.

Ввиду таковой многосторонней пользы от миссионерского монастыря, решаясь ходатайствовать перед Святейшим Синодом об учреждении оного, честь имею покорнейше просить Ваше Высокопревосходительство почтить меня уведомлением:

1) Не нахо́дите ли Вы каких-либо препятствий к открытию такового монастыря, с указанной целью и в означенном месте и

2) Может ли предполагаемый монастырь рассчитывать, что администрация края окажет ему содействие – отмежеванием небольшого участка земли под постройки и отпуском леса?

Славным погромом при Узунагаче, открывшему путь к дальнейшим нашим завоеваниям в средней Азии, подобает положить первый камень в основание монастыря, предназначаемого для мирных духовных завоеваний в той же самой стране, чтобы, таким образом, величественное здание было прилично увенчано, и великое деяние совершенно закончено.

¹²¹ Я много читал о Киргизах, но до приезда в Сибирь не видал ни одного Киргиза. Моё знакомство с ними началось довольно оригинально, в селе Екатерининском, вёрст сто не доезжая до Киргизских степей. Дело было на постоялом дворе, где я остановился ночевать. Я вошёл в избу к хозяевам, они сидели за ужином, а неподалёку на скамейке, особо от хозяев, ужинал работник. «Ванька, – обратилась к нему хозяйка, – давай чашку, ещё подолью щей». Я спросил, почему они вместе не ужинают.

«Да он некрещёный».

«Кто же он такой? и почему вы зовёте его „Ванькой“», – спросил я. Мне ответили, что он киргиз, что носит мудрёное имя, которое трудно выговорить хозяевам, по этому они и зовут его «Ванькой».

Я с живым любопытством начал рассматривать первого киргиза, которого мне пришлось увидеть. Это был парень лет двадцати, чёрный, рослый, с сильно загорелым цветом лица. Меня сильно удивило, что он не бритый, не в тюбетейке; на первый взгляд я принял его за русского. «Отчего вы не крестите его», – спрашивал я хозяев. «Постоянно говорим ему, родимый: крестись, Ванька, за одним столом с нами обедать будешь. Так не хочет, я, говорит, и здесь наемся». Я разъяснил хозяевам, чтобы они убеждали его креститься ради Христа, ради спасения души и т. д. Сам Ванька назвал себя мусульманином, но молитвы ни одной не знает, Богу не молится, постов не соблюдает, «живёт, как пёс», пояснили хозяева.

Я узнал, что в селе Екатерининском и вообще в Западной части Бийского округа живёт очень много киргизов, в качестве работников у русских. Из Екатерининского нас повёз русский ямщик, а дальше, до самой Букони, ямщиками были киргизы. Насколько невнимательно слушал нас Сарджимбай (Ванька) Даиришь, настолько вознаградил нас другой киргиз, по имени Ракышь Майлювай, который вёз нас из Лосихи в Секисовку. Расстояние между этими станциями, всего 22 версты, мы ехали пять часов, так как снег был чрезвычайно глубокий, лошадей запрягли «гусем» и вперёд можно было подвигаться только шагом, и то медленным. И эти пять часов мы почти без умолку проговорили с Ракышем, при чём всё это время он должен был, сидя на козлах, принимать самую неудобную позу, обернувшись назад, чтобы слушать нас. Ракышь, очень симпатичный молодой человек, тоже считал себя мусульманином, но откровенно признался: «мы своей веры не знаем, ничего не знаем, знаем одно только: бисмилля и Аллаекбер, а что̀ оно значит, к чему оно, – тоже не знаем. Вот в степи, там хорошо, там нас татары учат, мы смотрим на них: как они делают, так и мы».

Чрезвычайно любознательный, как и все киргизы, он сам расспрашивал о нашей вере, прочитал между прочим совершенно правильно молитву Господню, закончил её словом «аминь» и спрашивал: что значит «амин»?

«А тебе русские не сказывали»? – спросил я.

«Нет, они сами не знают». Мы объяснили ему. Спрашивал также у нас, что это за праздник «Красное яйцо» (т. е. Пасха)? Когда я уставал говорить, меня заменял толмач и говорил ему по-киргизски, причём Ракышь всё поддакивал по-своему: ал, ал. Приехав на станцию, мы напоили его чаем, услышали от него признание, что русские лучше киргизов и что вера у нас (русских) хорошая, хотя татары, и, с их голоса, киргизы называют русских Капыр’ами. – «А что значит это капыр?»

«Не знаю, капыр и капыр говорим про русских, а что значит, – не знаем».

Мы предложили ему креститься, если нравится русская вера. Ракышь не отказывался, но просил, чтобы, по крещении, дали ему возможность учиться. И это замечательная черта, что все киргизы, каких мне приводилось встречать и которые не прочь креститься, просили о научении себя, желали и сначала, до крещения, и после – учиться. Желая ещё раз, на обратном пути, повидаться с Ракышем, я спросил у него, где живёт.

«У Ларьки Белькова», – ответил он, Но, к сожалению, когда я проезжал обратно, то не застал уже его у «Ларьки Белькова», так что больше с ним не видался. Нужно заметить, что киргизы называют русских так, как они сами себя называют, – уменьшительными именами, и только людей влиятельных и зажиточных, – полными, но без отчества.

В конце декабря (1891 г.) мне пришлось съездить в Усть-Каменогорск. Накануне праздника Рождества Христова я подъезжал к городу; мою повозку часто останавливали киргизы, живущие возле дороги, при этом что-то передавали ямщику, Я поинтересовался узнать о причине этих остановок – и что же оказалось! Это киргизы давали ямщику деньги, чтобы поставить свечи св. Николаю! Мусульмане, бритые, в тюбетейках – и деньги на свечи дают в церковь. Приезжаю в Усть-Каменогорск, рассказываю об этом своим знакомым и узнаю́, что эта подача свеч в церковь св. Николаю киргизами – очень распространённое явление на Иртыше. Уездный начальник М.А. Фёдоров рассказал мне следующий замечательный случай по этому поводу. В г. Акмолинске жил один старый киргиз, который торговал нюхательным табаком. Этот киргиз был известен всему городу. Он обращал на себя внимание ещё тем, что в праздник св. Николая, два раза в году, он обязательно являлся в церковь, покупал свечу Святителю, потом, разостлав в церковной ограде свой халат, садился на нём, поджав ноги, и всё время, пока шла Божественная литургия, читал намаз, (т. е. молился Богу). Когда у него спрашивали: почему это он, будучи мусульманином, ходит в церковную ограду молиться Богу и свечи ставит, он рассказал вот что.

Однажды, когда он жил в ауле, ему пришлось весной везти свой товар в Акмолы. Нужно было переезжать реку, а вода – вешняя, течение быстрое. На средине речки лошадь из-под него выбило течением, сам он стал тонуть, так как не умел плавать, и горячо взмолился Магомету о спасении. Но его несло течением дальше, стал он захлёбываться и тут, вспомнив слышанные от русских разговоры о чудесной помощи от св. Николая утопающим, закричал: «Русский Бог Микола, спаси меня». В то же мгновение волна прибила его к берегу, он ощутил под собой почву и благополучно выбрался на берег. В благодарность за чудесное спасение, он дал обещание – до конца жизни чтить праздник св. Николая.

Киргизы, имеющие близкие сношения с русскими, чтут св. Николая, молятся ему, считают его как бы общим святым, выражаясь по-своему, что это «и киргизский, и русский святой». Напротив, в Зайсанском уезде не почитают его, и, когда я говорил тамошним киргизам о почитании их западными единоплеменниками св. Угодника, то они резко возражали мне, что таких и мусульманами считать нельзя. «Это всё равно, что капыры, если почитают русского святого». Некоторые, в том же Зайсанском уезде, отожествляют св. Николая с мусульманским святым, называемым Кыдыр.

Вышеприведённый рассказ я перевёл на киргизский язык, напечатал его арабским шрифтом и по поводу его часто начинал свои миссионерские беседы с киргизами, а грамотным из них давал читать этот рассказ. Забавная история вышла у меня, благодаря вышеупомянутому рассказу, с одним Тарбогатайским киргизом. Однажды я сидел и обедал у себя в квартире, в Букони. В комнату входит киргиз, спрашивает хозяйку; хозяйки дома не было, я пригласил гостя присесть, подождать, угостив его мясом, подавая ему прямо в рот – по киргизскому обычаю. Это угощение понравилось киргизу, он разговорился. Я спросил, почитают ли св. Николая на Тарбогатае.

– Жок (нет).

Сказав, что здешние киргизы почитают Святителя, я предложил ему прочитать мой рассказ. Он согласился и стал читать очень осмысленно и выразительно. Но как только дошёл до слов: «почему ты, будучи мусульманином, ходишь в церковь».., – вдруг лист выпал у него из рук, он как бы застыл на мгновенье в той позе, в которой читал, глаза остались устремлёнными в пустое пространство между руками, из которых выпал листок!

«Вот, – думал он, вероятно, – это тот самый Сыйкырчы (волшебник), о котором слышно в Тарбогатае, которому сто́ит посмотреть в глаза, чтобы сбиться с пути истины и перейти в веру капыр’ов»!.. – Вдруг он завертелся на стуле со словами: «кайда байбиче, кайда бурюк (где хозяйка, где шапка)», стал искать шапку под столом, на окне, под стулом, сзади себя. Нашёл шапку и, не простившись, торопливо ушёл, не повидавшись с хозяйкой. Потом я не видал этого киргиза.

В конце февраля (1892 г.) я поселился в Букони и прожил здесь до 1 августа; квартира, выбранная мной, очень благоприятствовала знакомству моему с киргизами, потому что хозяин квартиры, человек очень гостеприимный и добродушный, не отказывал в приёме ни одному киргизу, поэтому у него никогда не воровали лошадей. Раз украли, и то возвратили, узнав, что это лошади бая (хозяина) Василия. Редкий день проходил без того, чтобы их не побывало по нескольку человек. Меня очень интересовало, как киргизы здороваются между собой (гости с работниками хозяина). Известно, что татары – мусульмане не здороваются на своём родном языке, а говорят друг другу по-арабски: салям алейкюм (мир вам), ва алейкюм салям (и вам мир!); киргизы также, подражая и здесь, как во всём, татарам, здороваются по-арабски, только приветствие, так мягко звучащее в устах татарина, чрезвычайно грубо выходит у киргизов. Бывало, пока я ещё не привык, точно мороз по коже режет в ушах: асалау магалайкым! – и слышишь ответ: валька валам! – Если бы наши крестьяне вздумали здороваться друг с другом на французском или английском языке, то такое приветствие в их устах звучало бы едва ли грубее чем: асалау магалайкым! Вообще грубый киргизский язык не годится для выговора арабских слов. Самое употребительнейшее слово бисмилля редкие киргизы произносят правильно, а большей частью – бысмылда; полный тест читается так: бисмилляг – иррахман-иррахим, т. е. во имя Бога милостивого, милосердого, или в киргизском выговоре: бысмыллдагы-ракман-ракым.

В Букони я ближе познакомился с так называемыми джатаками, т. е. киргизами-работниками. Здесь редкость встретить русского работника; самый бедный русский имеет хоть одного киргиза, потому что киргизов чрезвычайно много и труд их ценится поэтому дёшево, например: летом, в страду, киргизу в день платят по 20 и даже по 15 коп. Не мудрено поэтому что джатаки живут очень бедно, грязно; зимой живут в посёлке, а на лето выходят в юрты – за посёлок, самой ранней весной, едва успеет обсохнуть земля. Зимой тяжело бывает в их низких, душных землянках; зато хорошо летом, на степном приволье. Как и большинство киргизов, джатаки – плохие мусульмане, молитв не знают, поэтому освобождают себя от труда молиться Богу, от постов, не говоря уже об омовениях. Они не знали ни – когда начать пост, ни – когда окончить, чем давали повод своим хозяевам подсмеиваться над ними. Зато они прекрасно знают, что русские – капыры, что Бог простит все грехи киргизу, если он убьёт одного русского, и попадёт прямо в рай, если убить 40 русских. Кокпекты и Буконь – это небольшие оазисы среди сплошного киргизского населения; ближайшее русское поселение в 50 вёрстах, затем Зайсан – 250 вёрст, Усть-Каменогорск 180 и т. д. Господствующий здесь язык киргизский и незнающего по-киргизски редко можно встретить. И сами русские между собой по-киргизски разговаривают, кажется, больше, чем по-русски. Благодаря этому, я возлагал большие надежды на казаков, как на помощников в деле распространения слова Божия. Они сами постоянно пропагандируют русскую веру между киргизами и я встречал в самой Букони джатаков, которые не прочь креститься, но находят препятствие – и со стороны кого же? – тех самых русских, которые убедили их в истинности и превосходстве русской веры перед киргизской! На моё удивление мне отвечали: теперь он хороший работник, слушает и делает всё, что прикажешь; а как только крестится, с ним сладу нет, – «я, – говорит, – теперь сам русский, не хочу работать». Прежде его побьёшь за неисправность, – ничего: некому жаловаться; а когда окрестится, будет жаловаться миссионеру: хлопот с ним не оберёшься.

Несмотря на это крестятся и джатаки; например, в феврале 1892 г. окрестилось целое семейство, – крестятся и степняки, случайно только слышавшие о том, что теперь стали киргизов принимать в «русскую веру». Так, несколько лет тому назад крестился мальчик, пастух. Он совершенно случайно услыхал от одного проезжавшего через аул русского самые элементарные сведения о христианстве, и эти крупинки глубоко запали в его сердце, он не переставал думать о новой, неведомой ему вере; хотелось ему ближе узнать эту веру и даже принять её; но как это сделать, как начать это дело?

«Однажды на заре, перед рассветом, я вижу – пришёл ко мне человек в белом, как снег, длинном одеянии, – рассказывал он, – и кажет мне рукой: ступай туда! Лица его не видать было. Я проснулся и не могу сказать, было ли это во сне, или наяву: так ясно было видение. Потом я стал расспрашивать: куда можно приди по тому направлению, которое указало мне виденное существо в белом одеянии. Мне сказали, что вёрстах в 70 есть русская деревня. Я стал смотреть в ту сторону, но не видел ничего, кроме степной широкой равнины. Через несколько дней, я ночью убежал в этом направлении и попал как раз к миссионеру в Буконь».

Этот мальчик крестился и теперь учится в Бийском катехизаторском училище. Много подобных примером было, что джатаки, постоянно живущие с русскими и слышащие предложение креститься, не крестятся, а степняки, раз услыхавшие благую весть, неодолимо стремятся в русскую веру и – крестятся. Нужно заметить, что внимание киргизов, по наблюдениям русских, было сильно возбуждено появлением среди них православной миссии и фактом перехода киргизов в русскую веру. И сами русские увидели в этом подтверждение своего убеждения в том, что, рано или поздно, и киргизам суждено будет сделаться христианами. Среди здешних казаков, и даже в Бийском округе, существует предание, что Абалацкая икона Божией Матери явилась татарину, и только он мог поднять её, а русские не могли. Это обстоятельство и было признано за пророческое предзнаменование будущего обращения татар и киргизов в христианство. Появление нашей миссии среди киргизов было признано за исполнение этого предзнаменования.

¹²² Много вреда причиняют прямые проповедники ислама среди киргизов – татары со своими книжечками, которыми наводнили степь, бухарцы и, чего я никак не ожидал встретить на далёкой окраине, турки. Нынешней зимой, в окрестностях Букони, путешествовало семь человек турок. Они нанимаются путешествовать в Мекку за какого-нибудь богатого киргиза, которому самому не хочется предпринять такую далёкую поездку, берут за это 500 рублей. Иной увезёт из степи не одну тысячу рублей, взявшись сходить за нескольких человек. Кроме того, они «покупают грехи», т. е. за известную плату (12 лошадей) принимают на себя грехи какого-нибудь лица, обещаясь ему «отмолить» эти грехи. Киргизы продают грехи и свои, и своих покойников. Иной турок, или татарин, – потому что и татары промышляют этим делом, – накупит себе грехов с нескольких десятков простодушных киргизов. Не раскрывая киргизам всей неблаговидности этого дела по существу, я старался им указать хоть на возможность обмана со стороны проходимцев; киргизы только улыбались моей наивности; поди, ведь, мы грехи-то продаём при свидетелях!.. Мне говорили, что таких гостей ежегодно приезжает в степь очень много.

Когда я жил в Москве, то мне нередко приходилось слышать нечто вроде упрёков или неодобрения по адресу наших миссий, что они в деле проповеди будто бы иногда пользуются услугами светской власти, что так не годится делать, что нужно действовать исключительно силой слова, силой духовного, нравственного влияния. Издали оно, кажется, будто бы и так; но действительность скоро раскрыла мне глаза.

В начале марта (1892 г.) прибежала из степи в Буконь киргизка Джарма Карымсакова и была окрещена, с именем Матроны. Она вдова, и, по смерти мужа, вместе с лошадьми и баранами, перешла во владение мужнего брата, по мусульманскому закону. Новый муж обращался с бедной Джармой бесчеловечно, ей стало невмоготу, и она убежала и окрестилась, оставив в ауле малолетних детей: девочку Майкижан 4-х лет, мальчика Кусаина 8 лет и старшую дочь Аимкан 12 лет. Она ещё до крещения просила, чтобы немедленно доставили ей детей. Миссионер о. Стефан Борисов послал с таким требованием нарочного, а сам уехал в Большенарымский стан. Опытные Буконцы говорили мне, что детей можно взять только силой, а добровольно киргизы никогда не отдадут их. Действительно, прошло несколько дней в напрасных ожиданиях. Тогда было написано энергичное послание волостному управителю с требованием, чтобы, на основании и Божественного, и человеческого права, дети были выданы родной матери, с присовокуплением, что, в случае не отдачи детей, по телеграфу будет послана жалоба г. генерал-губернатору. Послали опять нарочного и ожидали, что он приедет с детьми; но Буконцы ещё раз напомнили мне, что киргизы уважают одну силу, и совершенно верно предсказали, что детей не отдадут. В самом деле, нарочный, вместо детей, привёз клочок бумаги, на котором написано: «Из Ваше отношение вовсе не видно, что к какому старшинству принадлежат значенные дети». (Эти строки писал полуграмотный письмоводитель безграмотного волостного управителя, родом татарин). Мне пришлось навести справку, к какому старшинству принадлежит Матрона по второму своему (случайному) мужу и послать эту справку волостному управителю. А время между тем идёт, бедная Матрона постоянно приходит и, издалека заводя речь, всё спрашивает: где же мои деточки? возвратят ли мне их?

Вот здесь-то я и вспомнил совет орудовать исключительно силой одного духовного воздействия на инородцев. Желал бы я посмотреть, как бы поступили мои советники на моем месте! Если бы мы жили в Турции, тогда – дело другое; а то обидно, будучи русским и православным, сознавать себя бессильным перед магометанской фанатической массой.

Пока велась эта переписка, до меня стали доходить слухи, что несчастных детей хотели было увезти в одну из отдалённых волостей и скрыть там; потом сочли за лучшее отобрать от них формальное показание, что они родились не от покойного отца своего (т. е. родного, истинного), а от того, у которого живут теперь... Нужно заметить, что Джарма овдовела года два тому назад, и самой младшей дочери её уже 4 года! Но это только слухи, а настоящая официальная бумага от 17 марта 1892 г. за № 94, ещё великолепнее! К ней, этой бумаге, я тоже был подготовлен; мне передавали джатаки о том, как приучали детей отказаться ехать к матери, если привезут их к волостному. Действительно, волостной управитель пишет, что он призывал к себе детей Матроны, имея в виду отправить их в Буконь, но «означенные дети единогласно отказались отправиться к матери, о чём и имею честь Вас уведомить».

Документ – очень красноречивый и не нуждается в комментариях! Это, должно быть, понял и сам волостной, потому что очень просил меня, чтобы я возвратил ему этот документ.

Вскоре после этого случилось событие, показывающее, что духовная миссия не напрасно и не бесплодно трудится в среде киргизов. Несколько лет тому назад был крещён старик киргиз (прежнего имени его не знаю) Семён Николаев. Я только на несколько мгновений мог войти в избу новокрещённого Димитрия, который приютил Семёёа, потому что Семён был болен, давно и сильно болен, и от него исходил нестерпимый запах, хуже, чем от разлагающегося трупа. Этот запах и не допустил меня в избу. Тем трогательнее было видеть, каких забот стоил этот измождённый, бледный, слепой полумертвец Димитрию и его жене, как эти добрые люди обмывали его, переменяли ему белье, кормили и поили его. Эта жизнь была тягостью и для Семёна самого, и для его ближних. В полночь 22 марта он скончался. Перед смертью он сказал: «спасибо Архиерей (Преосвященному Владимиру Бийскому), что принял меня в Христову веру». Эти слова слышали два киргиза мусульманина, ночевавшие у гостеприимного Димитрия и бывшие свидетелями мирной кончины раба Божия Симеона. Знаменательны эти слова, сказанные уже в самом преддверии вечности!

В некоторых отношениях, например, в приведённом сейчас рассказе об отношении новокрещённого Димитрия к больному, новокрещённые вполне вышли из сферы своих прежних понятий и привычек; а в некоторых – не вполне. Так, одна новокрещённая, выдавая замуж свою дочь, никак не могла помириться с тем, что не возьмёт с жениха калыма, и пришла ко мне с требованием о взыскании калыма! Я с толмачом никак не мог урезонить её и наши убеждения скорее подействовали на её мужа, который сказал: ну, довольно, баба! Давай лучше попросим пшеницы на посев!

Ранней весной я стал выезжать в степь для знакомства с кочевниками. Прежде всего я побывал у своего соседа, очень влиятельного и богатого киргиза, которого зовут Ися Кумбасов. Сами киргизы называют его просто аксакалом (ак сакал – белая борода) за его опытность, честность и справедливость. Ися Кумбасович и его семья – прекрасные люди, и мы скоро, как здесь говорят, потамырилис, т. е. подружились; кстати, он отлично говорит по-русски, причём часто уснащает свою речь словом «конещно, конещно». Ися также не вполне омусульманился, хотя его постоянно навещали татары, которые обыкновенно льнут к богатым киргизам. На переход в христианскую веру он смотрит не как татары, не как истый мусульманин; по его убеждению, в какой вере родился, в такой до́́лжно и умереть; Бог-де дал 77 вер и 77 языков, – каждому языку соответствующую веру. Этим уже признаёёся как бы равноправность всех вер; татарин так никогда не скажет, у него – все кафиры, которых нужно стереть с лица земли, во славу Магомета.

И дети Иси Кумбасыча держали себя не похоже на татар, смотрят на вас доверчиво и дружелюбно. К несчастью, Ися хочет отдать своего сына в Бухару, откуда он через год явится уже неузнаваемым. Впрочем, не лучше будет, если отдавать детей и в татарские медресе; хорошо бы вовсе не допускать туда киргизов, а иметь свои училища, мусульманские же, но – не татарские.

Весной разлив вод задержал меня надолго в Букони. Я воспользовался этим временем, чтобы ближе познакомиться с джатаками. Каждый почти день я бывал у них. Теперь и они стали ходить ко мне, не боялись меня как сыйкырчы (волшебника); кстати, я ни слова не говорил им о крещении, т. е. не приглашал их креститься. Мне кажется, что этим приглашением не нужно никогда начинать речь; гораздо убедительнее такое приглашение подействует, когда оно будет предложено в какой-нибудь иной форме, например, в показании разницы между человеком крещённым и некрещённым. На Владимира Святого подействовала картина Страшного Суда и логическим результатом этого впечатления явилось естественное, добровольное желание креститься. Прямое предложение креститься может только оттолкнуть слушателей, тем более мне нужно было держать себя в этом отношении осторожнее, памятуя подозрительность киргизов. На первых порах я пробовал свои силы в разговорной живой речи и здесь, как при изучении других языков, заметил, что сам я мог сказать больше, чем понять других. Когда заходила речь о вере или я осторожно сводил к ней речь, – мы говорили и о вере, но при этом до слёз было жаль, что не владеешь вполне языком. Без знания языка чувствуешь себя точно немым, а особенно не хорошо слышать, как толмач перевирает или передаёт в искажённом виде ваши слова. Для примера расскажу следующий случай. Раз, в воскресенье, пошёл я в юрту киргиза Асувая. У него были гости, сидели, пили чай. Пригласили и меня, но стали извиняться, что у них всё плохо, грязно, нечем угостить меня. Не желая обидеть хозяев, я взял предложенную чашку чая и начал хвалить киргизские блюда: и айран (варенец), говорю, у вас вкуснее приготовляется, чем у нас; и баранина у вас лучше, и молоко, хотя припахивает дымом, лучше.

– А вера наша лучше? – вдруг выпалил один из гостей с кроткими умными глазами и прекрасным, типичным лицом.

Я в это время допивал чашку чая, и говорю толмачу: скажи-де, что твой вопрос сложный; вот, допью чай, начну обстоятельно отвечать. Толмач мой подумал – подумал и говорит: Белмеймин, фейди, Кудай беляде, (т. е. не знаю, Бог знает!). Я, хотя с трудом, но сказал, что нужно было, сам перевёл свою фразу. Затем через толмача уже продолжал подробную беседу.

Так как мой новый знакомый Жанабай оказался интересным собеседником, то я позволю себе подробнее остановиться на этой беседе.

Я повёл речь таким образом. К одному человеку пришли четыре гостя: русский, татарин, китаец и калмык¹²³, и спрашивают: «Скажи нам, какая из наших четырёх вер лучше?» Как ответить на этот вопрос?

«Конечно, сначала нужно расспросить и разузнать, что за веры у них, и потом уже дать ответ, какая вера лучше. А сразу, конечно, трудно ответить, тем более что каждый хвалит свою веру; один говорит: моя лучше, – другой: нет, моя лучше». – Так приблизительно отвечал мой новый знакомый.

Верно ты рассудил, говорю я Жанабаю: прежде чем сказать, какая вера лучше, нужно узнать эти веры. У нас есть в Казани великая медресе (академия), где все веры знают, знают прекрасно и магометанскую веру и вот ваши великие муллы сходятся с нашими муллами и спорят о том, какая вера лучше. Последствием этих споров бывает то, что наши муллы (священники, и даже простые люди, неучёные) никогда не переходят в ислам; а ваши великие муллы, не говоря о простых людях, переходят в нашу веру.

Всё это передавал толмач. Жанабай внимательно слушал и поддакивал. Во время минутной остановки, когда я ещё не окончил свою речь, Жанабай, как бы в тон моей речи и продолжая её, начал говорить:

– Верно, всё верно вы говорите. Вот и пророк Божий Магомет (мир ему), когда умирал, призвал своего наместника Али и говорит ему: «Родился я в русской вере и хочу умереть по-русски, т. е. по-христиански».

Всех христиан киргизы называют русскими. Они убеждены что Магомет был христианин, потом сделался киргизом!.. (Особенно это рельефно выходит на киргизском языке: Мухаммед орусь долган смусон казак болды!..) – «И предки мои, деды и прадеды, – продолжал Магомет, – все были русской веры: отец мой был русской веры, поэтому и я хочу окончить жизнь в вере отцов моих».

Такую историю рассказал мне Жанабай. Он же подсказал мне и вывод из неё: наши веры близки, немудрено, поэтому, если муллы принимают христианство. И киргизам отзываться нехорошо о русских и называть их капырами грешно! Может быть тот, из уст которого излетело это бранное слово, – и есть сам капыр! так закончил Жанабай.

Я подхватил мысль Жанабая о близости наших вер и начал продолжать речь об обращении мулл в христианство, рассказал ему о лезгинце Ассане, об Имадеддине, Казембеке и Ахмерове. Жанабай по-прежнему внимательно слушал, не спуская своих чёрных выразительных глаз, и по прежнему, как здесь говорят, из-под-тѝха, незаметно снова начал длинную историю, смысл которой опять был тот, что киргизам грешно относиться с пренебрежением к русским.

Я обрадовался знакомству с Жанабаем. Он приглашал меня к себе в гости. Но товарищ его всё спрашивал толмача обо мне: не боп ли он? Я собирался занести в памятную книжку новое для меня слово «боп», спрашиваю толмача его значение, и слышу, что это поп – боп!... Заинтересовался – было этим вопросом и Жанабай, но узнав, что я не боп, а тюре (чиновник, светский человек), снова повторил своё приглашение...

¹²⁴ В половине (1892 г.) мая мне удалось проехать далеко в степь, в Базаровскую волость. Мы остановились у волостного управителя Тугульбая, надеясь встретить здесь его писаря, русского казака. Но ни волостного, ни писаря дома не было. Поэтому мы устроились не без хлопот. Прежде всего возбудили в себе подозрение, во-первых, тем, что приехали из Букони: не имеем ли мы отношения к миссии, этому ненавистному для киргизов учреждению? Во-вторых, останавливал на себе внимание мой толмач: киргиз, но не бритый, и не в тюбетейке, – кто же он такой? В-третьих, казалась неясной цель нашего приезда. Всё возбуждало подозрительность, а наши ответы не удовлетворяли киргизов. Мы просили себе отдельную юрту, но нам не хотели ставить её до приезда волостного или писаря. Тогда мы показали открытое предписание, и через пять минут была готова, на наших глазах слажена юрта. Принесли самовар, пришла байбиче, хозяйка, которая отнеслась к нам гостеприимнее, радушнее, чем другие. Вскоре приехал откуда-то её сын, молодой человек, по имени Акка. Он с большим интересом осматривал нас; понюхал и ощупал платье, сапоги, спрашивал о цене.

Само собой разумеется, что проповедовать, при таких условиях, нельзя: сначала нужно хоть немного познакомиться, так сказать приручить их, чтобы они не боялись, не дичились. Всё же, к слову, между прочим, невзначай как бы, пришлось поговорить и о вере.

Вечером приехал Тугульбай, один, без писаря, и объявил нам, что он рад бы иметь нас своими гостями, но через два дня откочёвывает. Телеги у него не было, и нам пришлось утром переехать к Абраю Джамбасову; мы приехали верхом, имущество наше также было доставлено на вьючных лошадях.

Абрай оказался гостеприимнее родичей Тугульбая, но тоже с сожалением заявил нам, что завтра намерен перекочевать в другое место, так как подножный корм весь съеден. Нас пригласили в другой раз пожаловать в гости. Если бы у нас были свои лошади, свой тарантас, то можно бы кочевать вместе с ними; теперь же пришлось взять у Абрая телегу и уехать. Почти на каждой версте наш случайный ямщик останавливался что-нибудь исправлять, спрашивая, нет ли у нас верёвочки – перевязать расползавшуюся сбрую и т. п. И со своим экипажем едва ли лучше: мне передавали, что одного чиновника везли, привязывая экипаж за хвосты лошадей!..

В начале июня я отправился на жяйляу, летние кочевья киргизов, в Колбинские горы. Я взял свой тарантас и нанял лошадей на всё время поездки, недели на две, чтобы киргизы не отделались от меня, как в первую поездку. В ауле Сакпаковых я был порадован приятной встречей с г. помощником Усть-Каменогорского уездного начальника. Он сейчас же призвал волостного управителя со старшиной и велел поставить для меня отдельную юрту. Те отвечали: слушаем-с, сейчас будет готово. Было часов пять вечера, солнце стояло высоко. Проходит час, другой, а юрты всё не ставят, да так и не поставили в этот день. Если бы не мой ямщик, мы бы и не узнали, почему так. Дело объяснилось просто, по словам Никанора Авдеева (ямщика): «бедовый очень народ! Всё узнали про вас, так ещё мало; за каким он делом приехал сюда? Иначе юрту ставить не будем!» (Это не смотря на присутствие их начальника). Юрту нам поставили уже на другой день, рано поутру.

Здесь нам не представлялось случая поговорить о вере, зато пришлось видеть очень много киргизов, собравшихся на съезд, познакомиться с ними, послушать их. Я полюбил киргизов, и они мне платят взаимностью, по крайней мере, говорят: «хороший ты человек, переходи в нашу веру, будешь настоящий казак (киргиз)!» Я полюбил их за гостеприимство: приедешь – не знают, чем бы угостить получше; я полюбил их за живость характера, за любознательность: иногда надоедят бесконечными расспросами о чудесах русской культуры, о больших городах, о железных дорогах, броненосцах, телефонах, фонографах и т. п., – да непременно расскажи им подробно: как это всё устроено, как действует сила пара, ещё попросят начертить на бумаге. Любо смотреть на их блестящие живые глаза и слушать, как они от удивления и удовольствия начнут языком прищёлкивать и приговаривать: апырмай, йопрай, ойбай! Я полюбил их за открытый общительный характер, с коварством и вероломством ещё не пришлось познакомиться. Одна черта не очень приятная – это попрошайничество, черта, от которой не свободны и богатые киргизы. Просто беда, если узнают ещё, что человек добрый, к скупому не идут. Например, приходит один просить кагаз-чай (цветочного чаю)¹²⁵.

«Зачем тебе?»

«Да жена больна, животом мается другой день».

Дашь немного чаю. Через полчаса является другой тоже просить чаю – бок болит.

«Да ведь чай не поможет».

«Ойбай, таксыр, бик болысады, балямизм» (Нет, ваше высокоблагородие, мы знаем, очень помогает).

Нечего делать, дашь и этому. Потом уже полезут без конца: у кого нос болит, у кого глаза – и от всех болезней просят прямо чаю!

Мы прожили у Сакпаковых ровно двое суток. Отсюда мы отправились к волостному управителю, Сапаку Можибаеву. Здесь прожили неделю. О вере говорили много. Киргизы сами потом передавали наши слова другим и ещё приходили, просили поговорить им или послушать «Первоначальные сведения киргизу, готовящемуся ко св. крещению». Они хвалили нас, даже благодарили за чтение: «всё, что вы читаете, всё прекрасно, истинно». Даже языком прищёлкивали от удовольствия. Особенно нравится конкретное раскрытие заповеди о любви (стр. 57). Впрочем, где излагаются специально-христианские сведения, например, о троичности Лиц Божества, о Божестве И. Христа, там киргизы издают неприятный звук из глубины души и начинают подозрительно озираться. Я заметил это и потом стал спрашивать предварительно, желают ли они послушать. Один киргиз поинтересовался узнать о значении крестного знамения, толмача не было в юрте; вместо того, чтобы самому говорить об этом (я всё ещё говорил с трудом), я предложил ему прочитать по книжке; но он поспешно отказался.

Отсюда я ездил по другим аулам. Можно бы остаться ещё в горах, но моему ямщику нужно было ехать домой и мы вернулись в Буконь. Отдохнув два дня, я опять отправился в горы, значительно дальше, за Себинский пикет в Матаевскую волость, в Таргинскую, в Марьинскую. Все эти волости кочуют по соседству одна возле другой. Здесь мне пришлось встретиться с очень образованным (по-мусульмански) киргизом Хайрамбаем Токтубаевым. С ним прямо, не обинуясь, говорили о вере. Я допрашивал, почему мусульмане не верят И. Христу, когда в Коране говорится о Его Божественном рождении и в Евангелии, которое, по верованиям мусульман, дано Богом. Хайрамбай заявил, что он не верит ни Корану, ни Евангелию в русском переводе: всё это подделано нарочно, чтобы склонять магометан в христианство, хоть обманом привлечь в русскую веру.

В ауле Таргинского управителя один киргиз наивно выразил своё недоумение: как это русские знают нашу веру, читают наши книги, люди образованные – и не могут убедиться, что наша вера истинная!? И услышал в ответ: потому-то мы и не переходим в вашу веру, что знаем, а вы нашей не знаете; кто же узнаёт, тот переходит, крестится. А креститься велел Сам Господь, и иному учению, кроме Евангельского, запретил верить, если бы даже ангел пришёл с неба и начал проповедовать иначе, чем в Евангелии.

В начале июля, по поручению преосвященнейшего Макария, Епископа Томского и Семипалатинского, мне пришлось съездить в Зайсан и в Кендырлык, где предполагается учредить ещё один стан. Здесь, на окраине государства, стан миссионерский необходим более, чем где-либо. Кроме киргизов, здесь есть другие инородцы, среди которых можно проповедовать Слово Божие. Киргизы здесь более фанатизированы и более омусульманились, благодаря татарам, чем в Семипалатинском, Усть-Каменогорском уездах, в которых татарское влияние несколько уравновешивается русским. А в Зайсане, на рынке можно забыть, что вы находитесь в России: подумаешь – в Турции, потому что везде мелькают красные фески.

По возвращении в Буконь, я ещё недели полторы ездил по окрестным аулам; в одном из них взял к себе в услужение и для практики в киргизском языке киргизёнка 14 л., по имени Муксеина Джампозова.

1 августа я оставил Киргизскую степь и выехал в г. Бийск.

¹²⁶ В одном из аилов Пыжи, присутствие с нами бывшего кама, принявшего св. крещение, навело меня на мысль узнать что-нибудь об обрядах и религиозных верованиях наших язычников, скрываемых татарами-камами, и я попросил Павла (так называется кам по крещении) рассказать мне о том, как он прежде камлал над больным человеком, что чаще всего делается идолопоклонниками нашего отделения в надежде выздоровления болящего.

«Нет», – ответил мне Павел, – «я теперь думать-то считаю за грех о том, как я камлал прежде, а не только говорить про это».

Я ему возразил если я велю тебе рассказать, то ты через это не только не сделаешь никакого вреда, а напротив ещё принесёшь пользу душе своей, потому что я, узнав заблуждения язычников, после этого буду иметь более возможности раскрыть их и, таким образом, скорее привести их к познанию истины. Значит и ты тогда будешь иметь участие в том спасении людей, которое будет соделывать через меня Господь. А за это и ты сам получишь от Бога спасение.

Выслушав меня, Павел помолчал немного и так начал свой рассказ:

«Когда больной призывает к себе кама камлать, то кам заходит к нему в юрту, вооружается бубном и орбой, и потом, при ударах в бубен, обращается сначала с вопросом к верхнему богу „Ульгеню“, нет ли от него какого наказания болящему. Если „Ульгень“ скажет, что больной наказывается им, то тогда уже и не камлают, потому что больной после этого непременно уж умрёт. Если же „Ульгень“ ответит, что от него ничего не зависит, то тогда кам опять спрашивает „Капыма“, принадлежащего к богам второй степени, нет ли от него какого наказания болящему. Если же и „Капым“ откажется, то после этого кам обращается к „Суила-Каан“ и другим меньшим богам, по племенам отца, матери и прочей родни, к трём дочерям „Ульгеня“, известным под именем „Чимаи“, к „Карагуш-Каан“ (благоволителю народа), „Алтын тагын“ (хозяину земли). В случае отрицательного ответа и от этих богов, кам повторяет свой вопрос хозяевам вершины реки Катуни: „Кадын-Пажы“, „Кап-Эрдып“, „Соён-Кап“. Если же и эти боги заявят, что больной не от них хворает, то после этого кам просит подземных богов – „кöрöмесей“ (дьяволов) сказать ему, нет ли кого-нибудь из них, кто наказывает больного, просит именно главного „Эрлика“, за ним ниже его стоящих по чину: князя „Аян-Тöсь“, „Сого̀-Каан“, „Кööлöку̀“, старшего „Каалу“, младшего „Каалу“, „Ябашу“, „Бадыжану“, „Курѐн-Каана“ и других. Расспросив таким образом богов, кам останавливается, спускает „орбу“ в „тÿÿр“ (бубен), а самый „тÿÿр“ кладёт на приличном месте. После этого он сообщает, от кого последовала болезнь или наказание. Если наказание последовало от дочерей Ульгеня – „Чимай“, тогда первоначально затирают „орто“¹²⁷, потом камлает над „ортом“, упрашивая „Чимай“, чтобы они избавили больного от наказания. Это камланье сопровождается ещё тем что кам наливает „орто“ в чашку или берестянную коробку и брызжет „ортом“ в юрте, продолжая умолять все „Чимай“ о помиловании больного.

Чимай все имеют одинаковое действие. На другой день высиживают „араку“ (вино) и затем опять брызжут в юрте „аракой“, но только взятой из первого „казана“ (чаши). Кам в то же время камлает и спрашивает: „Чимай“, достаточно ли им этих приношений. Если „Чимаи“ ответят, что мало, тогда навешивают впереди юрты к „тÿÿру“ (бубну шаманскому) разного товара. Это называется „толу“¹²⁸. Кам между тем всё продолжает камлать и снова спрашивает „Чимай“, довольны ли они тем, что сделано для них. „Чимаи“ выражают недовольство. Тогда на третий день ловят коня светлой масти, валят его на землю головой на восток, четыре человека берут коня за ноги и тянут на четыре стороны, а пятый человек бьёт коня по лбу топором. (Когда жертва приносится Ульгеню, тогда лошадь не бьют, а затягивают верёвкой ей рот и таким образом душат её). Кам при этом камлает и, между прочим, так восхваляет „Чимай“: „Ульгенын учь Чимай, учь туней сары кыс. Кара пулут путдынынг алдында; Кызыл пулут jакылу. Алтын чачы ат пайканына jайылган“. (Три Чимаи Ульгеня, три похожие друг на друга жёлтые девицы. Чёрное облако служит им подножием, красное облако на вороте у них. Передние их волосы покрывают голову коня, задние их волосы распростираются над задом коня). Потом с лошади снимают кожу, делят её на части, варят и едят.

Камланье кончается общей пирушкой и пьянством. От этих трёх приношений больной непременно должен выздороветь».

– Ну, и действительно выздоравливает? спросил я Павла.

– Нет, не всегда, – засмеялся Павел.

– А кама после этого разве не считают обманщиком?

– Не считают, – было ответом. – Кам тогда скажет, что какой-нибудь другой бог рассердился на больного и опять требует новых жертв.

– А скажи мне, Павел, правда ли, что будто бы камы видят богов и разговаривают с ними?

– Нет, снова ответил Павел. – Камы, если и объявляют волю богов, то в этом случае они говорят только то, что говорит им их собственная мысль. Прежде, слышно, бывали действительно такие камы, которые видели богов, но теперь таких не стало. Я думаю теперь везде на Алтае стали строиться церкви, везде стали жить люди крещённые, – вот дьявол и боится показаться.

¹²⁹ В Кузнецкую чернь я возвратился из Бийска 7 февраля и нашёл в своей семье больных. В зимнее время отделённые от живого мира огромным бездорожным пространством, заваленные снегами, служащие в Мрасском отделении миссии испытывают великие затруднения особенно в случаях болезни. Какой доктор решится ехать к нам? Он должен на эту поездку употребить много времени. Притом нужно заплатить доктору и прогоны, и за визит. А где же взять столько денег? Поэтому пришлось положиться на волю и милость Божию.

Весь великий пост прошёл в службе для говеющих в тех улусах, куда можно было добраться всяческими способами передвижения: и на дровнях, и на лыжах, и верхом через реки, вплавь. На последней неделе великого поста у меня говели четыре бывшие кама, которые, приняв христианство, отчасти придерживались язычества и не прочь были, при случае, покамлать. Сам Бог вразумил этих плохих христиан. Один из этих камов Николай Кыстай, по поводу предложенного мной вопроса: как это он вздумал говеть? – передал следующее: «сам я не знаю, спал ли я, или нет, – словно не спал, – только вижу: пришёл ко мне красивый мальчик, взял меня за руку и привёл в какое-то тёмное место. Затем, указывая на какую-то пропасть, по-татарски сказал мне: смотри сюда. Я взглянул, и ужаснулся, увидев там не давно умершего кама... Недолго думая, я после этого видения прямо пошёл в Каргу, чтобы поговеть и исповедать свои грехи».

Подошёл исповедаться и другой бывший кам Какай. На обычные при исповеди вопросы он отвечал сначала, что ни в чём не грешен. Я ему растолковал, что такой ответ есть ложь и грех перед всеведущим Богом. Кам как будто понял в чём дело и стал давать мне толковые, осмысленные ответы. Когда я положил епитрахиль на голову кающегося и стал читать разрешительную молитву, Какай сначала дико засмеялся, а потом упал на пол без памяти. Когда он пришёл в себя, я подвёл его к плащанице и заставил приложиться к живоносным ранам Спасителя, Господа нашего Иисуса Христа.

Где на дровнях, где верхом, где на лыжах, где пешком, где на лодке, – я не один раз, в течение года, предпринимал путешествия во все 32 улуса Мрасского отделения, но мало утешительного вынес из этих посещений: камланье всё ещё не прекращается, браки заключаются в близких степенях родства, детей крестят большей частью тогда, когда священник потребует их для крещения. Были случаи, что детей не давали крестить, основываясь на том нелепом предрассудке, что если детей не крестить, то будут родиться не одни мальчики, но и девочки. На вопрос: кто научил не отдавать по таким побуждениям детей для крещения? получен был ответ: низовские торгаши. Они говорят: мы всегда так делаем и выходит хорошо...

Некоторые из инородцев отказываются говеть и приобщаться Святых Таин. И этому научили их тоже торгаши. Мы, говорят они новокрещённым, никогда не говеем, а вот живём – не умираем.

Инородцы наши никогда не моются и весьма, поэтому, нечистоплотны. Накожные болезни сильно распространены у них. Сверх того почти повсеместно, особенно в верховьях Мрассы, весьма многие из них заражены сифилисом, даже младенцы поражены им. При крещении страшно бывает взять в руки ребёнка, покрытого язвами.

В течение всего года я усиленно занимался обучением инородцев первоначальным молитвам и – не безуспешно.

Нет сомнения, что русская культура значительно подвинула бы вперёд и дело нашей миссии у инородцев в Кузнецкой черни, которые теперь смотрят дикарями. Земли здесь хватит на всех. Какие прекрасные, например, места в верховьях Мрассы. Скоро ли явятся сюда здоровые, не ленивые руки, чтобы собрать то добро, какое теперь пропадает там даром?

¹³⁰ При весьма тяжёлых, неблагоприятных условиях происходила организация Иркутской Духовной миссии при Архиепископе Парфении (1860–1873 гг.)¹³¹. Ощущая великий недостаток в материальных средствах, этот ревностный, неутомимый деятель на миссионерском поприще в то же время испытывал не меньший недостаток и в людях, способных к прохождению миссионерского служения. Он не раз обращался к епархиальным Преосвященным Европейской России с усердными просьбами о присылке ему из вверенных им епархий лиц, могущих с пользой потрудиться в качестве проповедников Евангелия инородцам-бурятам Иркутской епархии, но эти просьбы мало имели успеха и положение устрояемой на новых началах Иркутской миссии продолжало по-прежнему оставаться затруднительным. Можно представить себе, до какой степени Иркутский Архипастырь был обрадован дошедшим до него известием о поступлении на миссионерскую службу в Иркутской епархии Архимандрита Епифания Избицкого...

Но кто такой был этот Архимандрит Епифаний, в лице которого Иркутская миссия приобрела действительно одного из замечательных деятелей?

Он происходил из католического дворянского рода и в мире назывался Евстафием Избицким. Получив первоначальное воспитание в родной семье, Избицкий поступил в Виленскую Академию, а оттуда в Киевский университет. Окончив здесь курс со степенью магистра философии, он выступил на педагогическое поприще и проходил должность учителя сначала в Черниговской гимназии, а затем в Житомирском раввинском училище. Занимаясь обучением других, он в то же время глубоко интересовался церковно-религиозными вопросами, при чём, путём размышления и самостоятельных научных исследований, Избицкий пришёл к убеждению в превосходстве православия над всеми другими христианскими исповеданиями. Это побудило его оставить католичество и перейти в православие, которое он принял в Волынском кафедральном соборе. Вместе с тем, для усовершенствования своих богословских познаний, он поступил в Московскую духовную Академию¹³², в которой и окончил курс со степенью магистра богословия. Вскоре, по выходе из Академии, он принял монашество, с именем Епифания. Непродолжительно было служение о. Епифания на учебно-административном поприще: оно обнимает собой лишь пятилетний период времени. Сначала мы видим его в должностях профессора и инспектора Вифанской духовной семинарии (1857–1858), потом – инспектора С.-Петербургской духовной Академии и, наконец, ректора Ставропольской духовной семинарии (1859). Энергическая и всегда пылкая душа труженика науки неблагоприятно воздействовала, в особенности на последнем месте его служения, на его тело и внешнее состояние и Архимандрит Епифаний нашёл для себя нужным поискать покоя в обители, каковая и была ему указана Св. Синодом в Московском Симоновом ставропигиальном монастыре¹³³. Недолго, однако, пробыл Архимандрит Епифаний в указанной ему Симоновской обители. Весть о том, что миссии Иркутской епархии нуждаются в благопотребных деятелях, успевшая проникнуть в печать, вызвала о. Епифания на апостольский подвиг миссионерского служения.

В июле 1866 г. он прибыл в Иркутск. Поселившись в Иркутском архиерейском доме, о. Епифаний, в продолжение десяти месяцев, занимался почти исключительно только подготовкой к предстоящему служению, – изучал буддийскую религию и язык местных инородцев монголо-бурятский. За отсутствием на русском языке пособий для изучения того бурятского наречия, которым говорят инородцы Иркутской миссии, о. Епифаний начал изучать бурятский язык, при помощи грамматики бурятского языка Кастерна на немецком языке, с кратким перечнем слов Шафнера. Ио главным пособием в настоящем случае служила для него практика в разговорах с бурятами, при помощи которой он проверял даже грамматику и пополнял многое, недостающее в ней. Но, стремясь при изучении бурятского языка достигнуть возможного совершенства, он в то же время задался целью облегчить изучение этого языка и для других миссионеров. О. Епифаний перевёл грамматику Кастерна на русский язык с тем, чтобы списки с перевода разослать миссионерам и просить каждого из них делать сличение грамматических правил с разговорным языком по своему ведомству, так как каждое инородческое ведомство имело свои оттенки различия в разговоре, и таким образом составить новую, полнейшую грамматику бурятского наречия, которым в Иркутской и Забайкальской миссии говорят до 150.000 человек¹³⁴.

В мае 1867 года Архимандрит Епифаний выступил на миссионерское служение в Верхоленском ведомстве. Христианство среди бурят этого ведомства начало распространяться ещё в начале нынешнего столетия, но дело шло весьма медленно, крестились изредка отдельные единицы. Предшественник о. Епифания, в продолжение пяти лет своего служения здесь, не обратил из Верхоленского округа ни одной души в христианство.

Между тем, с течением времени, некоторые христианские понятия и обычаи начали проникать к Верхоленским бурятам путём постоянных сношений с русскими и оказывать здесь известное воздействие на инородческие нравы и обычаи. Многое в этом отношении представляется очень характерным. Так, буряты считали и считают грехом есть голубей на том основании, что при крещении Христа, Св. Дух сошёл на Него в виде голубя; начиная резать новую ковригу хлеба, бурят или бурятка непременно сначала проведёт по ней ножом крест; в день Богоявления они так же, как и русские, ставят мелом или углём кресты на дверях и окнах; на больного ребёнка возлагают крест для отгнания от него злого духа (читкура), от которого, по их понятию, происходят болезни; ходят вместе с христианами к богослужению, в особенности в великие праздники Рождества и Крещения, Пасхи и дни святителей Николая и Иннокентия, которых они особенно чтут и пр.¹³⁵ Но, наряду с этими проявлениями христианской набожности, встречалось и теперь встречается среди бурят множество всякого рода суеверий языческого и буддийского происхождения. Как ламаиты, так и шаманисты говорят про своих богов: «наши боги сердитые, их нужно всегда задабривать, не то – они пошлют на нас болезни и всякие несчастья», и потому в практическом приложении к жизни ламство и шаманство является исключительным служением злым духам. Не умея разъяснить себе естественную причину той или другой болезни, а также и какого-нибудь другого, постигающего их несчастий, буряты вполне верят, что как те, так и другие происходят исключительно от злых духов. Это заставляет их трепетать даже в случае незначительной какой-либо болезни. Суеверный страх в этом отношении иногда доходит у бурят до смешного; так, например, у кого-нибудь заболит, положим, палец у руки от укола или занозы. Дело самое обыкновенное и эта болезнь легко сама собой может пройти; но бурят, не столько по чувству боли, сколько по суеверному представлению, что в данном случае к нему приразилось действие злого бога-духа (читкура), в страхе и трепете старается употребить средства к отогнанию его от себя, чтобы он не сделал ещё чего-нибудь худшего. И вот невежественный бурят прибегает к ламе или шаману, которые, поддерживая в своих интересах крайне нелепые суеверия, употребляют самые могущественные, по их мнению, средства к отгнанию злого духа и состоящие у лам в отчитывании, а у шаманов в кровавых жертвах¹³⁶. Но эти суеверия в самих себе заключали и верные средства для борьбы с ними. Бурят, не получив исцеления от своей болезни через отчитывание или кровавую жертву, часто теперь, как и тогда, тридцать лет тому назад, обращается за помощью к православным миссионерам. Оказывая в этих случаях какую-либо медицинскую помощь бурятам и вместе с тем разъясняя естественное происхождение известной болезни, миссионеры не только подрывают в глазах бурят авторитет лам и шаманов, но и привлекает инородцев к себе и к христианскому учению. Прекрасно понял Архимандрит Епифаний беспомощное положение бурят в санитарно-медицинском отношении, столь бессовестно эксплуатируемых ламами и шаманами и, будучи сам знаком с медициной, он широко развил свою деятельность в этом именно направлении. Рассказывают, что о. Епифаний иногда, с раннего утра и до позднего вечера, бывал занят больными, которых привозили к нему из улусов. Во время его деятельности в Верхоленском ведомстве начала распространяться тифозная горячка, затем оспа, и миссионер-архимандрит постоянно переезжал из улуса в улус с проповедью спасения и с врачеванием от болезней. Материальные средства для его врачебной деятельности доставлялись одним из благотворителей миссии, купцом Голдобиным, изъявившим желание жертвовать на этот предмет Архимандриту Епифанию по 300 рублей в год¹³⁷.

Были, однако же, значительные препятствия к распространению христианства в Верхоленском крае, с которыми скоро пришлось встретиться о. Епифанию, – препятствия, хорошо объясняющие недостаточные успехи миссионеров, его предшественников, и заключающиеся в самом административном и экономическом положении бурят. Буряты весьма неравномерно делятся на два класса: с одной стороны, мы видим здесь сравнительно немногочисленный класс людей богатых и стоящих у власти (тайши), с другой – является перед нами вся остальная масса, – бесправная беднота. Бурятские власти, как представители общества малокультурного, вообще склонны к злоупотреблениям своим высоким, общественным положением и, находя постоянную, энергическую поддержку в языческой религии и её служителях, всегда являются враждебным элементом относительно христианства и стремятся всячески воспрепятствовать его распространению. Взводя на новокрещённых разные небылицы и злобно клевеща на них, эти власти повсюду чернят своих сородичей-христиан, как людей будто бы безнравственных и никуда не годных, с которыми не следует иметь общения. И сам собой понятен печальный результат, проистекающий отсюда для дела миссии. «Стыдно креститься, потому что крестятся все худые, – нередко слышат от бурят наши миссионеры, – креститься я боюсь, потому что под суд попадёшь; скажут, что я – мошенник; пусть окрестятся тайша и старосты, они больше нас знают, что надо делать, а за ними и мы будем креститься». Характерные заявления бурят – «под суд попадёшь» побуждают сказать нечто и о своеобразном бурятском суде, так как этот суд, по самому своему устройству, не может также не быть враждебным христианству. В самом деле, видную, весьма большую роль в определении правовых отношений в жизни Сибирских инородцев играют так называемые степные обычаи. Но эти обычаи в сущности своей ни что иное, как легализированное прикрытие видом законности самого дикого произвола¹³⁸. Частные положения степной юрисдикции до сих пор составляют одно лишь предание: они не собраны и никем не записаны во всей их полноте, и, вследствие этого, представляют обширное поле для произвольных умножений их и неправильных толкований Сверх того, хранителями существующих в предании степных обычаев служат те же лица, которым предоставлено право руководствоваться ими при постановлении своих решений. Само собой понятно, что они и выдают за степной обычай то, что им выгодно. Между тем, степные юридические обычаи, как результат прежнего юридического развития и исторического хода жизни бурят, состоят в неразрывной связи с тем суеверием, которому буряты следовали прежде, следуют и теперь, и в котором вышеозначенные обычаи почерпают свою нравственно-обязательную и юридическую силу. С распространением христианства, степные обычаи неминуемо должны потерять всякое значение и, ввиду искажения их произволом людей, хвалящихся знанием оных, они не будут даже составлять любопытного памятника в истории законодательства кочующих народов Азии. Поэтому до тех пор, пока будет существовать между бурятами обязательная сила степных обычаев, бурятские начальники, из видов собственного интереса, не перестанут противодействовать успехам Евангелия между своими единоплеменниками и никогда не изменятся из гонителей в споспешников распространения христианской веры¹³⁹. Но этого мало. Бурятские тайши, кроме мнимо-законных средств, опирающихся на так называемые степные обычаи, прибегают нередко, в стремлении оказать противодействие христианству, прямо-таки к насилию и обману. Вот один из множества примеров, который хорошо иллюстрирует тяжёлое положение бурят, желающих принять св. крещение и о котором рассказывает сам о. Епифаний. Один бурят, Шаргаев, изъявил желание принять христианство. Какими-то путями узнали об этом ревнители шаманства и донесли своим начальникам. Эти, чтобы воспрепятствовать Шаргаеву в святом деле, под тем предлогом, что он подозревается в краже лошади, ночью напали на его юрту с обыском, и на том основании, что Шаргаев при допросе не мог обозначить с точностью числа имеющихся у него верёвок, и что таковых у него нашлось одной больше, нежели он говорил, признали возведённое на него подозрение в краже лошади совершенно справедливым...

Общий строй экономических отношений, в свою очередь, способен парализовать стремления бурят к переходу в христианство, поставляя их в полную, почти рабскую зависимость от язычников-богачей. Едва ли где-нибудь в другом месте можно встретить такое угнетение бедных со стороны богатых, как у бурят. Довольно сказать, что стоит буряту задолжать тридцать-сорок рублей и он через два три года, вследствие насчитываемых на него процентов неимоверно крупных (от 30% до 1 руб. и более), сделается, неоплатным должником¹⁴⁰ и вечным рабом своего заимодавца¹⁴¹.

Архимандрит Епифаний, однако, не устрашился этих и подобных им препятствий к распространению Евангелия среди бурят и с ревностью и настойчивостью продолжал делать всё, что можно было делать при данных условиях, в интересах православной миссии. Он защищал бедняков-бурят от их притеснителей, чем значительно поднял упавший дух бурят и расположил их к себе. Как человек с тактом и хорошо знакомый с законами российского государства, он энергично восставал против произвола тайшей и выводил на свежую воду все их проделки. Конечно, тайши были этим весьма озлоблены и всячески старались вредить о. Епифанию. Нередко они нахально вторгались в его юрту, в которой он временно жил, до построения в Хоготах миссионерского дома, и грубо высказывали ему укоризны и ни на чём не основанные обвинения против всех, принимающих крещение инородцев, которым также много приходилось терпеть от тайшей. Так, несмотря на всю защиту даже земской власти, они не переставали вредить всеми средствами новокрещённому заседателю думы Борисову до самой его смерти, последовавшей неожиданно. Справедливость требует здесь сказать, что гражданское местное начальство оказывало, в нужных случаях, поддержку законным требованиям о. Епифания относительно защиты новокрещённых от их притеснителей, – были ли это – тайши или богачи-кредиторы. Нечего говорить о том, что инородцы платили самой горячей любовью своему защитнику. И как, в самом деле, было не платить!.. Является¹⁴², бывало, к о. Епифанию бедняк-бурят с просьбой или защитить его от притеснений кредитора или дать ему денег на уплату долга. О. Епифаний расспрашивает его, когда и сколько он брал взаймы у своего заимодавца, за какие проценты и на какой срок. После подобных расспросов, всегда оказывалось, что цифра всего долга далеко не соответствовала той сумме, какая получалась заимообразно от богача-кредитора, вследствие наращения громадных процентов; случалось, напр., как и теперь случается, что бурят берёт взаймы 30 р. на один год, но проходит год, – заплатить он оказывается не в состоянии, – проходит другой, третий, четвёртый год – тоже, а проценты между тем растут и растут, и, в конце концов, образуется, вместо 30 р. долга, 100 р. и более, а 100 р. для бедняка-бурята составляют уже неоплатный долг; тогда он, лишившись дома и хозяйства, какое было, делается рабом своего заимодавца, который, как язычник, не имея добрых нравственных побуждений и ни малейшего чувства человеколюбия, подвергает своего должника всем тягостям наёмнической жизни: живя в его доме, иногда с женой, если та не хочет оставлять своего мужа, несчастные бедняки оба трудятся, не зная покоя; малейший каприз хозяйки дома или самого хозяина сопровождается целым потоком ругательств, а то и побоями. Такие-то бедняки и являлись к о. Епифанию за защитой. Рассказы их о своих тяжёлых обстоятельствах всегда наводили на него глубокую грусть и досаду, но как помочь тому или другому бедняку? Уделять из своих средств, при 600 р. годового содержания, он не мог, обратиться с просьбой о ссуде – не к кому, притом же таких бедняков между бурятами найдётся немало, следовательно, для уплаты долгов каждого из них потребны большие суммы денег. Что же делал в подобных, весьма затруднительных случаях о. Епифаний? Он вызывал к себе заимодавца и требовал у него признания в том, действительно ли такой-то должник брал 100 или 150 р.? «Да, брал», отвечает заимодавец. Начинается спор. О. Епифаний доказывает ему, что он, по своему имущественному положению, не мог дать взаймы такую сумму, а тот с упорством твердит одно, что давал 100 или 150 р. О. Епифаний стращает его жалобой по начальству, – цель всё-таки не достигается. Спор заканчивается тем, что о. Епифапий, взяв за руку заимодавца-язычника, подводит к иконе и требует, чтобы он клятвой подтвердил, что говорит правду. Заимодавец не решается, боится, а о. Епифаний настаивает на этом, угрожая, в противном случае, судом перед гражданским начальством за взимание непосильных процентов, которое ведёт к расстройству семейной жизни и частного хозяйства. Видя, что ничего не остаётся делать, как сознаться, – ибо побожиться страшно, – заимодавец открывает всю истину и просит прощения у Архимандрита, а тот отдаёт ему занятые бедняком деньги под расписку в Думе, с прописанием в сей расписке того, что кредитор обязывается возвратить владельцу-должнику дом и всё, что забрано им, а также и того, что в будущем этот кредитор не заявит никакой претензии по отношению к бывшему должнику. Обеспечив, таким образом, бедняка, о. Епифаний отпускал его с миром домой, а тот, в чувствах благодарности и доверия к своему благодетелю, ехал потом к нему с женой креститься... Знакомые и друзья о. Епифания утверждали, что он будто бы часто говаривал, что если бы у него было тысяч пять рублей, он обратил бы половину бурят в Верхоленском ведомстве, надеясь этими деньгами поднять экономический уровень бедных инородцев. При уме и энергии о. Епифания, Этого можно было ожидать от него¹⁴³. Результат собственно миссионерской деятельности о. Епифания не представляется особенно значительным, что̀ и понятно, так как каждое новое приобретение для церкви Божией стоило для него величайших трудов и усилий. В первый год своего служения в Верхоленском ведомстве он просветил св. крещением, 9 человек, во второй год число крещённых достигло 27 и, наконец, в 8 месяцев последнего, третьего года своей деятельности он крестил 16 человек¹⁴⁴.

Деятельность Архимандрита Епифания не ограничивалась одним только делом обращения бурят в христианство. Он также ревностно заботился и об утверждении их в православной вере. Получив сведения, что в его ведомстве живёт несколько бурят, ещё ранее его крестившихся, но ведущих прежнюю языческую жизнь, он разыскал их по улусам, взял под своё отеческое попечение и внимательно занимался их наставлением в принятой ими св. вере. Признавая неразрывную связь шаманства и ламства с невежеством, он энергически заботился о распространении просвещения путём школы среди инородцев своего округа. Ещё до него, при Верхоленской Думе, близ которой жил о. Епифаний, существовало приходское, инородческое училище, но, за отсутствием в небольшом улусе помещения для жительства учеников, число их постепенно сокращалось иногда до пяти человек. Архимандрит Епифаний устранил это неудобство и значительно увеличил количество учеников тем, что приспособил для помещения инородческих учеников (общежития) причётнический дом.

К сожалению, очень недолго продолжалась миссионерская деятельность архимандрита Епифания, так благоуспешно начавшееся и обещавшая столь много хорошего впереди. Он переселился в Верхоленское ведомство в мае 1867 года, затем прожил в нём 1868 год, а 16 ноября 1869 года о. Епифаний окончил свою труженическую жизнь далеко от родины, среди убогого улуса. Верхоленское ведомство, служившее поприщем деятельности о. Епифания, хотя и расположено в степной местности, но изобилует болотами; смежное же Ольхонское ведомство, которое иногда приходилось навещать о. Епифанию, за отсутствием там миссионера, расположено частью среди горных хребтов, частью на скалистом острове Байкала, нередко очень бурного. Слабое здоровье о. Епифания не могло долго выносить частых миссионерских путешествий по таким местностям и, с наступлением 1869 года, он начал чувствовать себя очень плохо, – у него стали появляться приступы болезни, которую он называл родовой. Но, несмотря на такое состояние здоровья, неутомимый труженик с неослабной энергией продолжал своё служение. Заботы и труды его усугубились с весны 1869 года, так как в Ольхонском ведомстве начали строить церковь и миссионерский дом, под его непосредственным руководством. Но, при всей необыкновенной бодрости духа, физические силы его падали всё более и более, так что летом он принуждён уже был испросить себе несколько недель отдыха. Не видя для себя облегчения и озабочиваясь в тоже время ходом дел в Верхоленском и Ольхонском ведомствах, о. Епифаний в августе опять принялся за дело, но уже – ненадолго. 16 ноября Архимандрит Епифаний в последний раз совершил литургию. По окончании литургии, он почувствовал в себе необыкновенное усиление недуга, но, не смотря на то, посетил больных и дал им лекарства. К вечеру, он стал чувствовать сильную тошноту и, отправляясь на ночной покой, приказал причётнику, который жил с ним в одном доме, прийти к нему в спальню утром, когда он обыкновенно просыпался. Настало утро; дверь спальни оставалась запертой. Пробило восемь часов, время, до которого архимандрит никогда не оставался в постели, но в спальне его не слышно было ни голоса, ни движения. Отворили дверь и нашли Архимандрита Епифания на постели, но – уже окончившим своё земное поприще и миссионерское служение¹⁴⁵.

¹⁴⁶ Почти одновременно с возникновением в 1870 году в Москве Православного Миссионерского Общества возникло в Самаре миссионерское учреждение, по своим целям и задачам весьма благодетельное и достойное всякого сочувствия и поддержки. Это – приют для нехристиан, готовящихся к св. крещению, а также и для раскольников и сектантов, ищущих присоединения к Православной церкви. Кроме сейчас упомянутых лиц, в приюте помещаются ещё дети, брошенные на произвол судьбы их родителями – раскольниками и сектантами. Число постоянных обитателей приюта невелико: оно простирается от 5 до 10 человек, причём людям бедным, готовящимся к принятию православия, кроме готового помещения, здесь даётся ещё пища и одежда. Миссионерский приют в Самаре не есть нечто искусственное, придуманное и созданное в силу тех или других теоретических расчётов и соображений: он вырос сам собой, на почве действительных, местных церковно-религиозных потребностей и Самарское духовенство постоянно находит в нём необходимого, очень полезного и верного помощника себе в своём просветительно-миссионерском служении... Ясна, проста и определена цель Самарского приюта, уже два слишком десятилетия скромно, без огласки и шума, делающего своё святое дело, но кому же он обязан своим происхождением? Кому пришла в голову истинно-благая мысль с такой готовностью отдать своё время, труд, жилище и даже средства на дело православной миссии и усердно оказывать ей деятельную помощь в одном из первых, но важных моментов миссионерского действования? Ответ на эти вопросы рисует с особенно симпатичной стороны простых, добрых, верующих русских людей, всегда отзывчивых на каждое истинно-доброе и полезное дело и начинание. В самом деле, Самарский миссионерский приют был основан и доселе содержится простой самарской мещанкой Екатериной Мелковой. Она не получила никакого школьного образования, малограмотна, если не совсем безграмотна, но зато имеет доброе, любящее сердце, горячее усердие и святую ревность к православной церкви. Мелкова не ведёт миссионерских бесед, не берётся за дело, которое плохо, может быть, понимает, но, и без бесед, ограничивая свою деятельность в содержимом ей приюте ближайшими, хозяйственными заботами, она, несомненно, трудится в деле весьма богоугодном. И особенную, высокую цену сообщает этому делу то обстоятельство, что она сама не располагает достаточными средствами для жизни: её муж – печник и она сама – женщина, подчас нуждающиеся. Характерно для самой Мелковой и созданного ей учреждения то, что в течение двадцати лет она нигде и ни у кого не просила так называемой субсидии. Доброе дело, возникшее по частной инициативе, продолжало во всё это время поддерживаться частной же благотворительностью самой основательницы приюта. И лишь в минувшем году тяжёлое экономическое положение Самарского края а также сокращение частных работ, которыми её муж добывает средства к жизни, побудили её наконец обратиться в Самарский Комитет Православного Миссионерского Общества с просьбой о вспомоществовании... Комитет вполне оценил долголетнюю и плодотворную деятельность Мелковой и с 1 января 1892 года назначил ей ежегодное пособие в размере 300 рублей.

Подобно Мелковой, также трудилась в г. Уральске простая киргизка Μ.К. Кабанова, три года тому назад скончавшаяся в Уральском Покровском женском монастыре, с именем Манефы¹⁴⁷. Добровольное и благоплодное участие этих двух почтенных тружениц в деле отечественной, православной миссии показывает, как много могут сделать для этой миссии благонастроенные и христиански-воспитанные женщины, даже не выходя из круга ближайших, свойственных им дел и занятий. В самом деле, поле миссионерской деятельности так обширно, что на нём лица обоих полов, всех званий и состояний, проникнутые самоотверженной любовью к Христу Спасителю и Его св. Церкви, всегда могут найти полезную, соответственную их силам и общественному положению деятельность, и тем, со своей стороны, споспешествовать расширению, укреплению и преуспеянию нашего отечественного миссионерства.

¹⁴⁸ В г. Архангельске, в зале Городской Думы, 21 ноября совершилось открытие Комитета Православного Миссионерского Общества.

Предварительно было оповещено об открытии Комитета 14 ноября через слово Преосвященного Никанора, Епископа Архангельского, который в обстоятельной речи подробно и убедительно разъяснил пользу и необходимость миссионерского общества в Архангельском крае¹⁴⁹.

Речь Архипастыря видимо подействовала на многих, тем более что и многие из городских священников сказали свои посильные речи о предстоящем открытии Комитета. Особенно была хороша речь свящ. о. П. Архангельского, который говорил её в кафедральном соборе. Собрание почтили своим присутствием г. начальник губернии А.П. Энгельгарт, начальник местной бригады и множество разных лиц местного общества, купеческого, чиновников и пр.

После молебствия, совершённого Преосвященным Никанором в сослужении о. ректора семинарии, кафедрального протоиерея и других, при хоре архиерейских певчих, было объявлено, что Высокопреосвященнейший Сергий, Митрополит Московский, Председатель Православного Миссионерского Общества, известясь о предстоящем открытии Архангельского Комитета, прислал своё благословение на это благое дело и молитвенное пожелание: «Господь да поможет его деятельности». По объявлении Комитета открытым, г. начальник губернии сказал глубоко прочувствованную речь, в которой указывал великое значение христианского просвещения не только для духовной и нравственной жизни, но и экономического быта, подтверждая сие всемирной историей культурных народов.

Преосвященный Никанор также сказал несколько слов. Исходя из евангельского чтения о плевелах и добром семени, и применяя его ко вновь открытому миссионерскому учреждению, он указывал, что и все сыны человеческие, по примеру Господа своего, должны сеять только доброе семя, ибо плевелы свойственно сеять сынам творящего неприязнь, с которым ведёт исконную борьбу Михаил Архангел, которому особо священ град Архангельск, и воинство его. Будем же соратаями Ангелам и Самому Сыну человеческому иже есть Сын Божий, сказал в заключение оратор.

Потом был прочтён список пожелавших быть членами, с указанием взносов их, причём было прочтено заявление купца 1 гильдии А.И. Жильцова, который выразил желание пожертвовать дом для двухклассной школы в селе Варовиш с ежегодным ассигнованием на содержание оной от 300 до 500 рублей по потребности. Всех подписавшихся членов на первый раз оказалось около 100 человек, причём общая сумма пожертвований их простирается до 1.500 руб. Наибольшие пожертвования сделали: Преосвященный Никанор (500 р.), А.П. Энгфльгарт (100 р.), А.И. Жильцов (100 р.), А. М., Починков (100 р.), архимандрит Виталий с братией Веркольского монастыря (150 р.).

Особая благодарность через вставание была выражена Д.И. Жильцову за его весьма ценное пожертвование, основанное на религиозно-патриотической мысли сделать школу проводником истинных православных понятий в духе преданности Царю, для чего и назвать школу Александровской, в честь Государя Императора. Затем произошли выборы, причём общим голосованием избраны были: в товарищи председателя А.И. Энгельгарт и в члены: г. городской голова А.И. Жильцов, ректор семинарии, г. директор училищ и записками по большинству голосов избраны были ещё шесть членов Совета и 4 кандидата к ним.

В это время певчие пели концерты. А по избрании членов они исполнили народный гимн, чем и окончилось общее собрание.

Новоизбранные члены Совета избрали из среды своей казначеем г. директора Городского Банка А.М. Починкова и секретарём законоучителя гимназии свящ. В. Смирнова.

¹⁵⁰ Благочестивейшая Государыня Императрица Мария Феодоровна, день рождения Которой мы ныне торжествуем, как истинная Мать великого Отечества нашего, покровительствует весьма многим добрым и славным учреждениям, существующим на благо России, Под Августейшим покровительством Её Величества между прочим находится Всероссийское Право славное Миссионерское Общество, главное Управление которого находится в Москве, а отдельные Комитеты во множестве Губерний России, за исключением 7 или 8, в том числе и нашей Архангельской.

А между тем здесь у нас, хотя уже давно, поселились Русские, но ещё раньше нас обитали инородцы. И теперь большая часть местности обширнейшей губернии нашей занимается инородцами: северо-западная карелами и лопарями, а северо-восточная самоедами и зырянами, которые хотя и давно уже приобщились к единству веры Православной, однако очень не чужды и своих древних верований и обычаев языческой старины и таким образом обретаются в жалком двоеверии. И в среде множества русских замечается разноверие. Почему, очевидно, что бо́льшая часть нашего сельского населения требует миссионерского воздействия. И что мешает нам встать под мощный покров Государыни Императрицы, или, иначе говоря, учредить Комитет Православного Миссионерского Общества, состоящего под Августейшим Покровительством Государыни Императрицы?

Итак, да будет сей день рождения Её Величества днём возникновения Архангельского Комитета Всероссийского Православного Миссионерского Общества!

Первой заботой сего Комитета должны быть наши инородцы, а второй наши русские иноверцы, в смысле благотворного просветительного воздействия на них путём религиозно-нравственного влияния вообще и через школы в особенности.

Членами этого священного союза могут быть все ревнующие о спасении ближних и имеющие к тому возможность или средства и силы, готовые на служение святому делу сему – в родных нам пределах обширнейшего Архангельского края.

Дело это высокой важности и великой необходимости. Оно может централизовать и обобщить все благие воздействия здешнего образованного класса и духовенства на необразованную часть жителей края, начиная с инородцев и оканчивая разноверцами, именуемыми раскольниками. Вместе с сим здесь явится союз лучших сил и общение всех обитателей края, так что в этом союзе наша местная церковь явится живой и действенной не в лице только духовенства, официально обязанного пещись о просвещении всех невежествующих и заблуждающихся, но и всех способных к доброму воздействию на меньших братий наших о Христе.

Притом же, здесь явится возможность поделиться каждому своими талантами внешними и духовными, а также добрыми намерениями и стремлениями и правомерно приложить их к доброму делу. Есть люди, которые при всем своём желании быть полезными Государству и Церкви, однако же, не знают как это сделать. Здесь же каждый по праву членства своего будет иметь возможность устно или письменно сделать то или другое предложение, или сообщение, в духе доброжелательства, без всякого риска на неподлежащее вмешательство, а так сказать по долгу взятой на себя обязанности и предоставленному через то праву.

Святая церковь наша, ограждая свою целость и спасая слабых и колеблющихся в преданности ей, никогда не теряет надежды увещанием, любовью, наипаче же благодатью Христовой обратить их на путь правый. С этой целью она и открывает особый род деятельности, называемый миссионерским.

Всякому человеку, познавшему плоды веры, приобщившемуся благ царствия Христова, должно быть понятно, что миссионерская деятельность вправе рассчитывать на его сочувствие, помощь и содействие.

Во всех странах мира истинный прогресс человечества происходит от проникновения людей истиной Христовой. Как же не поделиться нам с другими этим великим даром Божиим, открывающим человеку зрение его сердца на Его Премудрого Творца, любвеобильного Спасителя и Св. Духа – Освятителя всего пути жизненного? Между тем, невежество и заблуждения обособляют людей духовно, повергают их в застой и косность гражданственную, и производят мертвенность духовно-нравственную, ведущую к вечной погибели.

Таким образом, миссионерство, для которого просветительным полем деятельности служит мир заблуждающихся относительно истины Христовой и не ведающих её, есть дело сколько церковное, столько же и патриотическое. Вот почему ему, как делу Всероссийскому, милостиво покровительствует Августейшая Государыня Императрица Мария Феодоровна.

Братие христиане, великая награда обещается ревнителям и споспешествователям распространения истинной веры между заблуждающимися. Св. Апостол Иаков сказал: аще кто в вас заблудит от пути истины, и обратит кто его, да весть, яко обративый грешника от заблуждения пути его, спасет душу от смерти и покрыет множество грехов (Иак.5:19–20).

И в этой награде примут участие не только те, которые сами обращают заблуждающихся на истинный путь, но и все сочувствующие им, успокаивающие их, помогающие им своими средствами, силами, влиянием.

Иже вас приемлет, сказал Сам Господь наш Иисус Христос первым проповедникам Его учения, Мене приемлет, и иже приемлет Мене, приемлет пославшего Мя. И аще кто напоит единого от малых сих чашей студены воды токмо, во имя ученика, амин глаголю вам, не погубит мзды своея (Mф.10:40, 42).

Потщитесь же, боголюбцы, принять посильное участие в деле новоучреждаемого Архангельского Комитета Всероссийского Православного Миссионерского Общества и тем войти под славный и тёплый покров Августейшей Покровительницы его, и этим прославить торжество дня сего. Аминь.

¹⁵¹... У светлого узорчатого круга, отбрасываемого дном самовара на тёмном полу, стояли, как будто что-то обдумывая, трое детей: девочка лет 13 – в кожаных цветных туфлях без каблуков, в длинном чёрном черкасиновом с широкими длинными рукавами казакине, из-под которого спускалась до ступеней красная кумачовая юбка, в киргизской белой головной повязке; мальчик лет 11 – в широких панталонах из тёмной бумазеи поверх сапогов без каблуков, в такой же широкой и длинной рубахе без пояса, в алом бархатном аракчине (мусульманская шапочка) без кисточки, но обрамлённом узким золотым позументом; мальчик лет 8 – в таком же костюме, но в аракчине лилового бархата с серебряным позументом. Девочка и старший мальчик, оба с тёмно-русыми волосами, светло-карими глазами и светлым, слегка матовым цветом лица, не представляли в своём облике ничего типичного киргизского, младший же мальчик полный блондин с розовыми щеками и голубыми глазёнками, был на вид совершенный русачок. Мне бросилось в глаза прежде всего, что хотя оба мальчика и в аракчинах, но головы у них не бриты, а лишь коротко острижены, как будто они не мусульмане. Глухое пыхтение и монотонное урчание грузного самовара обратилось вдруг в звучный треск и целая ракета больших искр, вырвавшись из самоварной трубы, обдала детей. Они мгновенно отскочили, вскричав в один голос: «ай, батюшки, сгорим!»

Если бы свирепствовавший в это время по всей необъятной степи буран сорвал вдруг крышу избы и, задув все огни, оставил нас в совершенной темноте, я не был бы поражён так, как этой чистой русской речью в устах киргизских детей. Заинтересованный этим, я приотворил дверь и пальцем поманил их к себе в комнату. Дети сначала дичились, но потом ласковое обращение и гостинцы, предложенные им, расположили их ко мне, – и мы разговорились.

– А чьи вы будете? спросил я после некоторого молчания.

– Каркабаевы, барин; тятя наш – Каркабай-Нурдубаев, здешний хозяин; его сейчас нету дома, ответила девочка.

– А мать ваша чья?

– Мама наша из станицы Ушкуйской, урядника Петра Смирнова дочь.

– А как её звать?

– Лизавета, барин.

– Что же, строгая она у вас?

– Так себе, не очень уж; а вот тятька – тот совсем простой; с ним мы что хотим, то и делаем.

И дети, все трое, рассмеялись весёлым, раскатистым смехом.

– Что же, часто ездите вы в Ушкуйскую?

– Прежде часто ездили мы к дедушке, а вот теперь, лет с пяток уже, вовсе не ездим.

– Отчего так?

– А Бог их там знает, отчего. Прежде приедешь, бывало, всех нас: тятьку, мамку, меня и вот этих Кольку и Серёжку (девочка указала пальцем на своих братьев, усердно уплетавших леденцы) всех принимают, угощают, а вот уж лет с пяток что-то у них с тятькой и с мамкой раз как-то вышло: разругались они, мы от них уехали и с тех пор ни разу не были.

Страшный порыв бурана неистово застучал в окна; вся изба задрожала и издала глухой треск; изо-всех углов пахнуло холодом.

Я перекрестился и спросил детей:

– Отчего же вы не перекреститесь?

Они как-то растерянно поглядели друг на друга и девочка ответила, потупясь:

– Как перекреститься, зачем?

– Какой же вы веры? спросил я, скрыв своё изумление и стараясь придать своему вопросу возможно мягкий тон.

– Мамкиной; православными, говорит она, надо нам называться. Когда мы были ещё совсем махонькими, она нас учила молиться и как-то там кланяться по своему, когда мы бывали у дедушки в гостях, а потом перестали ездить и мы все это позабыли.

– Значит, вы сейчас никак не молитесь?

– Никак не молимся, барин: ни по-тятькиному, ни по-мамкиному.

– И креститься не умеете?

– Не знаем, барин, как креститься, не умеем.

Я был поражён до такой степени, что на время смолк. Дети, видимо озадаченные, продолжали глотать леденцы с меньшим усердием, поглядывая на меня исподлобья.

– А по-тятькиному вас никто не учил молиться? спросил я детишек.

– Колька и Серёжка, – снова ответила девочка, – не раз охотились пойти в мечеть на богомоленье, да мамка не отпустила, а бабы у них в мечеть не ходят. Посты же ихние мы хорошо знаем, затем что едим мы все вместе, одной семьёй; вот скоро ураза будет; целый месяц он бывает; целый день ничего не будем есть, а ночью наедаться...

Когда самовар поспел и был внесён в комнату, дети убежали.

Дверь тихонько приотворилась и в комнату вошла высокая, несколько худощавая женщина, лет за тридцать, неся перед собой большой красный поднос. Она очень вежливо поздоровалась со мной по-русски и, поставив поднос предо мной на стол, вышла. Через минуту она внесла самовар с чайником поверх его и стала наливать мне чай. Это была довольно стройная шатенка, с белым цветом кожи, голубыми глазами, тонкими чертами лица, короткими, но прекрасными волосами, заложенными в две косы повыше затылка, одетая в татарские цветные кожаные туфли без каблуков, розовое ситцевое платье в талью; в ушах у неё блестели маленькие золотые серьги с маленькими жемчужинками, а на небольших, тонких руках виднелись кольца с разноцветными камнями. Очевидно, это была казачка Елизавета Смирнова, вольная христианская жена мусульманина киргиза Каркабая Нурдубаева, хозяина этого дома. Когда она, налив чашку чаю, поставила её предо мной, я, ожидая, что она сейчас уйдёт, поспешил заговорить с ней.

– Скажи, пожалуйста, это твои дети?

Она вспыхнула вся и, не поднимая на меня глаз, ответила чуть слышно:

– Мои, вашескородие.

В этом титуловании меня сказалась истая казачка.

– А где они у тебя родились, молодуха? спросил я несколько шутливым тоном, желая ободрить свою собеседницу.

– А здесь, в ауле, в этом самом доме.

– Как же это ты попала к Каркабаю в жёны? расскажи-ка.

– Эх, что уж рассказывать, барин, да и долго это рассказывать!

– А ты расскажи-ка покороче! хочется мне это знать – ведь для меня это совсем новинка, чтобы православная жила с магометанином.

– Ну, у нас это совсем не новинка, барин; много у нас казачек живёт с киргизами и в наших посёлках, и в ихних аулах, а наибольше в самой станице Ушкуйской – ведь всего 7 вёрст отсюда.

– Не знал, не знал я этого, как же это так у вас устраивается?

– А вот, как и у нас с ним было, ездил он к нам в станицу, как и все они, каждый вторник на базар и останавливался у нас на квартире. Стал он потом у родителя моего покупать для продажи скотину, кожи и хлеб. Скотину он гоняет в Оренбург: часть там остаётся, а часть идёт ещё дальше по железной дороге. Стал он у нас по вечерам посиживать, а там и поночёвывать. И всё ко мне, всё ко мне. Там, глядим, стал мне обновы разные покупать. Я сначала смеялась над ним, не хотела брать, а потом как-то к нему шибко привыкла. Бывало, сидят наши казаки, напьются, бранятся, раздерутся, а он от меня ни на шаг: и всё так на меня смотрит, так смотрит, точно и съесть меня ему хочется, и жалко ему меня. Раз как-то, как все наши были на пашне, приезжает он к нам. Посидел это, посидел, чаю попил и давай просить, чтобы я к нему в аул ехала: так просит, так уж просит, а сам чуть не плачет. Я сначала ему – что ты, Бог с тобой! А он: и старшей женой тебя сделаю, и новую избу тебе построю, и косяк лошадей, и три сабана быков тебе отдам. Неделю он так меня уговаривал, пока я уж молчать стала, не стала упорствовать, а там он тятеньку с мачехой с пашни привёз, гостей назвал, напоил всех, всех надарил, меня как-то с ума сшиб и увёз к себе в аул. Живём мы с ним ладно и в согласии. Сначала было его две старых жены и родительница стали меня утеснять, но он не позволил и так с ними обошёлся, что они сейчас и отстали. Только вот уж сколько лет, лет 14 будет, всё сбирается строить мне новую избу и всё не строит: сулится всё сулится, а не строит. Бог его знает, отчего он не строит. Так вот все и живём в одной этой общей избе. Оно бы и ничего: две избы у нас и горница, да вот только насчёт детей не ладно...

Она вздохнула и бросила на меня беглый пытливый взгляд.

– Да что же ты всё стоишь! ты садись, хозяюшка: ведь ты здесь хозяйка, спохватился я.

Она села на краешек нар у самой двери и молчала, глядя в пол, как будто о чём-то задумалась. Лицо её приняло грустное выражение...

– Чем же, говоришь, насчёт детей вот неладно? спросил я.

– Да как же, барин: сами извольте рассудить. Живём мы в ауле, кругом все киргизцы да киргизцы, ни одной ведь христианской души нет. Так дети и возросли между ними. Прежде мы, бывало, частенько ездили к родителю моему в нашу станицу. Ну, там, бывало, помолиться их заставишь, иную пору и в церковь сводишь: всё же они хоть малость православными росли. Да вот уж лет с пяток вышла у нас с родителем размолвка. Мой Каркабайка всё родителя моего дарил; то коней ему пару-другую отдаст, то быков сведёт, то баранов угонит, да родителю нашему всё было не вдосталь. Вот стал он просить у Каркабайки первую четвёрку из всего его табуна, всю нашу красу. Каркабайка пожалел. Родитель разругался, стал нас из гостей гнать. Мы уехали и с тех пор к нему ни ногой. Как перестали мы к нему ездить, так и разучились мои дети и молиться, и креститься – совсем вот позабыли. Да и как не позабыть? Иконы в избе нету, своей избы нету, а при них, киргизцах, как креститься и по православному молиться?..

– Да, неладно это, неладно – вставил я; разве нельзя было тебе в своей станице жить, жить при родителе, либо свой дом купить, либо, наконец, на квартире?

– Оно бы и можно, пожалуй, барин, да он ни за что не отпускает ни меня, ни детей. Уж так их любит, так любит. Балует вот тоже шибко, совсем балует. Ещё меня они уважают, боятся, а его ни-ни, а ни чуточку: совсем не слушают. Вот и сейчас обещался после сорокасвятской ярмарки начать избу нам строить, побожился шибко.

– Ну, а ты же его любишь? спросил я посерьёзнее.

– Мудрено вам это сказать, барин. Были из наших казаков, что мне глянулись. Только наш казак для жены редко бывает милостив. Каков он там ни будь, а как натакается где-либо на компанию – сейчас и пьянство: пируют, кричат, бахвалятся. Придёт домой, тож ругается, а иной и драться охоч. Каркабайка в те поры, как стал ко мне припадать, хоть и имел уже двух жён, но был ещё совсем молодой – они ведь, киргизцы, шибко молодыми женятся. Из себя он, барин, хороший, шибко хороший. Теперь ему уж сорок лет без малого, а он ещё из себя какой молодец. А уж какой добрый, тихий, смиренный, приветливый! Так он ко мне ласкался, так ласкался, что и сам мне стал глянуться. А как стали мы с ним жить, он мне супор слова не сказал. А поди-ка, от нашего казака чего бы уже не видала. Вот за эту самую приязнь свою и доброту он мне и люб.

– Ну, а детей своих ты любишь?

– Котора мать детей своих не любит, барин? Только вот с ними горе: нехристями какими-то подрастают, да и грамоте почти не знают. У нас ведь у казаков все в школу ходят, все грамоте обучаются: и парнишки и девчонки. Самой мне их многому не научить, ну, а в школу как их послать? Казачата – не казачата, киргизцы – не киргизцы: не примут их в станичную либо поселковую школу, а больше куда их послать? В ихнюю киргизскую медрессу ведь не пошлёшь. Так и растут неладно, неладно растут.

Она глубоко вздохнула, взглянула на меня украдкой и потупилась. Яркий румянец на её белых щеках выдавал её внутреннее волнение.

А что, барин, нам ничего за это не будет, кары какой не может ли быть? спросила она вдруг, выпрямившись и пытливо глядя мне в глаза.

– Коли считать их, твоих незаконных детей, православными, то, конечно, ты должна отвечать за то, что не водишь их к исповеди и св. причастию и в вере не наставляешь. Но ведь какие же они православные, коли они здесь в ауле родились и выросли, по-киргизски говорят, перекреститься не умеют, в киргизской одёже ходят и только в них православного и есть, что они крещены. Однако же всё-таки они записаны в наши метрические книги и когда до чего дойдёт, придётся тебе отвечать.

– Совесть шибко мучает, отозвалась она в каком-то мучительном раздумье.

– А ты вот после сорокосвятской ярмарки заставь его себе с детьми новую избу выстроить, убери её по-своему, навесь везде иконы и посылай их в станичную школу, одев, конечно, по нашему и научив креститься и молитвы читать.

– Уж беспременно заставлю, уж беспременно сделаю! отвечала она, как-то решительно махнув рукой со сжатым кулаком.

¹⁵² Недавно, в Октябре сего года было открыто в крещено-татарском селе Шумуртбашах Мамадышского уезда, Казанской губернии одноклассное Министерства Народного Просвещения училище, которое предполагается обратить в сельскохозяйственную школу.

Мысль об устройстве здесь сельскохозяйственной школы принадлежит покойному Н.И. Ильминскому и его же стараниями начато было официальным порядком и самое дело об этой школе. Вот что писал он (ещё 1890 году) о мотивах, побудивших его хлопотать об устройстве Шумуртбашской школы и как определял характер и задачи её: «В нынешнем учебном году исполнилось 25 лет со дня открытия первой крещено-татарской школы. Крещено-татарские школы за всё это время действовали в самой скромной обстановке и преследовали в своей деятельности одну только цель – укрепление в населении начал христианства и нравственности... Опыт показал, что узкость, за которую обвиняли братские школы, не помешала им принести населению пользу не только в религиозно-нравственном отношении, но и материальном. Многими компетентными людьми... было заявлено, что экономическое благосостояние крещёных татар значительно выше благосостояния татар магометан, что в то время, как отступнические деревни представляют печальную картину наружного даже разорения, деревни крещёных татар видимо преуспевают. Этот в высшей степени отрадный и знаменательный подъём населения улучшил семейные и общественные порядки в деревнях крещёных татар и увеличил качество и производительность труда их, а понижение нравственного уровня в деревнях отступников – наоборот – повлекло за собой экономическое разорение населения. Это превосходство в экономическом отношении крещёных татар, продолжающееся доселе, должно быть поддержано всеми средствами. Размножение населения, ряд неурожайных годов, хлебный кризис – всё это отразилось вредно и на крещёных татарах. Представляется весьма желательным дать им способы к улучшению своего хозяйства, чтобы окрестное магометанское население пришло к убеждению в превосходстве крещёных перед собой и начало учиться у них – сначала хотя бы сельскому хозяйству. Для достижения этих целей не надо дорогого сельскохозяйственного училища, а достаточно училища самого скромного. Достаточно, если это училище будет иметь участок земли, несколько только превосходящий средний крестьянский надел; хозяйство на таком участке будет легко понятно окрестному населению; способы улучшения земледелия, выработанные здесь, будут вполне применяемы к крестьянскому хозяйству...

Так как в тех местах душевой надел равен 8 десятинам и так как средняя норма крещено-татарской семьи есть 3 души, то участок должен быть от 30–40 десятин земли. Такой участок должен быть отдан в распоряжение учителя школы, который и будет вести на нём хозяйство по указанию сведущих лиц»...

Программа занятий в Шумуртбашской школе, по мысли Н.И. Ильминского, должна состоять в следующем. Так как школа эта имеет целью, продолжая воспитание в православно-русском направлении учеников, поступающих в неё из начальных инородческих, преимущественно крещено-татарских училищ, сообщить им необходимые в крестьянском быту сельскохозяйственные знания, то кроме Закона Божия, славянского и русского языка, церковного пения и арифметики в ней преподаются ещё практические сведения по сельскому хозяйству: полеводству, садоводству, огородничеству, пчеловодству. Курс учения примерно трёхлетний, но строго определённого срока обучения не назначается.

Бюджет школы рассчитан был, по проекту Ильминского, в очень скромных размерах: всего на 700 рублей. «Для надобности, – писал Ильминский, – нашего крестьянина, лишённого самых элементарных понятий о правильном хозяйстве, стремящегося лишь к тому, чтобы распахать как можно более земли и перепортившего и истощившего поэтому почти все земли губернии, подобная скромная школа долго будет совершенно достаточна»...

Мысль Ильминского о сельскохозяйственной школе в с. Шумуртбашах была сочувственно встречена во всех подлежащих официальных учреждениях. Тем не менее продолжительные хлопоты его по открытию этой школы увенчались лишь половинным успехом: удалось найти капитал (11 тысяч рублей) только на содержание обыкновенного одноклассного училища. Означенный капитал пожертвован Потомственной Почётной Гражданкой Е.П. Щеголевой, покойный муж которой был храмоздателем в селе Шумуртбашах. Согласно воле жертвовательницы одна тысяча из этих денег израсходована на устройство школьного здания, а остальные десять тысяч оставлены в качестве неприкосновенного капитала с целью обеспечения в будущем содержания школы. Для осуществления предположений Ильминского в полном объёме нужно ещё назначить Шумуртбашскому училищу некоторую денежную субсидию. Так как Шумуртбашское сельско-хозяйственное училище должно быть прежде всего образцовым крестьянским полем, приёмы ведения хозяйства й обработка земли на котором должны быть таковы, чтобы крестьяне могли целиком переносить их на свои участки, то в сказанных целях субсидия может быть весьма скромной – рублей 400, именно по следующему расчёту.

Ныне в училище состоит законоучитель с жалованьем 60 рублей и один учитель с жалованьем 240 рублей. Желательно законоучителю прибавить 40 рублей, учителей иметь двух с жалованьем одному 240 руб., другому 360 рублей. Доходы с хозяйства должны составлять специальные средства училища и идти на обучение. Особого ассигнования на ведение хозяйства не предполагается: хозяйство с постоянным пособием из Государственного Казначейства будет менее доступно подражанию крестьян, чем хозяйство без такового. Но необходимо единовременное пособие в сумме до 2.000 рублей на возведение необходимейших построек и приобретение инвентаря, чтобы можно было сразу поставить как следует училище.

Что касается надела Шумуртбашского училища землёй из казённых оброчных статей Лесного Ведомства, то хотя этот вопрос также ещё не решён окончательно; но, как мы слышали, благодаря ходатайству настоящего Директора учительской семинарии Н.А. Бобровникова и содействию Казанского губернатора П.А. Полторацкого, есть надежда на то, что училище с будущего года получит надел и даже в большем размере, чем какой имелся в виду по проекту Ильминского, именно вместо 40 десятин – 65 десятин 900 кв. сажен. Дай Бог, чтобы эта надежда осуществилась.

Казань.

1893 г. ноября 11 дня.

¹⁵³ Казанская губерния по числу отступников от христианства занимает первое место в ряду других инородческих губерний. Всех отступников в настоящее время числится в ней, по клировым ведомостям, свыше 15 тысяч душ обоего пола, а в наличности число их превосходит 25 тысяч¹⁵⁴. Понятно всякому, какую печальную картину представляет собой вся эта масса омухаммеданившихся христиан, отдавших все свои симпатии мухаммеданству и в силу этого ставших во враждебное отношение к христианству. Отторгнутые от христианства, благодаря хитрой и ловкой пропаганде мусульманства со стороны татар-мухаммедан и полнейшему незнакомству с христианством, они в настоящее время ещё менее имеют возможности узнать и спокойно оценить христианство, чем в былое время – до отпадения их в мухаммеданство.

Есть ли какая-нибудь надежда на возвращение отпавших в христианство? Если возможно питать надежды на массовые движения отступников в будущем – единичные случаи возвращения их в христианство и теперь бывают и всегда будут – в пользу христианства, то только при единственном условии: при устранении вредного влияния на них со стороны татар-мухаммедан путём распространения в их среде народного образования, чуждого крайностей мусульманского фанатизма. Известно, что в настоящее время все отступники чуждаются школ православных, как русских, так и инородческих. Своих школ у них нет. Остаются школы татарско-мухаммеданские с учителями-мухаммеданами. По закону и эти школы не имеют права давать в своих стенах место отступникам. Последние это знают и, обходя закон, всегда почти находят возможность отдавать своих детей в школы мусульманские, делая это более или менее тайно. В тех же случаях, когда для них почему-нибудь нельзя обучать своих детей в мусульманских школах, они содержат в своих селениях – также тайным образом – учителей или учительниц (простые начётчики и начётчицы) из лиц мухаммеданствующих, или даже из природных мухаммедан. Если, наконец, не представляется для отступников уже никакой возможности отдавать детей в мусульманские школы или иметь свои тайные школы, то они оставляют их вовсе без всякого образования, чтобы только обойти школы христианские. Правда, за последнее время в некоторых отступнических селениях замечается и иное отношение к христианским школам: бывают случаи, что дети отступников посещают и эти школы и даже изучают наравне с христианскими детьми Закон Божий. Но эти случаи пока очень редки и не дают ещё права думать, что в близком будущем они могут заметным образом учащаться и прогрессивно увеличиваться. Таким образом, масса современных отступников – особенно молодое поколение – или вовсе остаётся без образования, или если и знакомится с ним, то только на мухаммеданской почве и с тенденциями, исключающими собой всё христианское и всё национально-русское. Из сказанного следует, что настоит крайняя нужда в постановке дела народного образования в среде отступников на иных началах, чем какие мы видим в настоящее время. В противном случае – повторяем – совершенно немыслимо питать какие-нибудь надежды на сближение отступников с христианством и с русскими.

Итак, более нормальная постановка образования у отступников есть единственно верное и надёжное средство для того, чтобы в будущем они могли отнестись разумно-критически к своему неопределённому положению и сделать сознательный выбор между христианством и мухаммеданством. Но здесь опять представляется вопрос: как ввести это иное образование в отступнические селения? каким образом достичь того, чтобы отступники не чуждались христианских школ? Вопрос очень трудный, и опытов практического решения его доселе не было сделано. Казанское Братство св. Гурия в продолжение всей двадцатипятилетней своей деятельности должно было направлять все свои и материальные и духовные силы на упрочение христианства среди тех инородцев, которые хотя и остались ему верными, но, тем не менее, долгое время продолжали находиться в тех же условиях по отношению к религиозно-нравственной жизни, в каких находятся теперь и отступники. Слава Богу! В настоящее время уже смело можно сказать, что все оставшиеся в христианстве инородцы Казанской губернии, благодаря энергичной деятельности Братства, достаточно окрепли в христианстве и уже можно быть спокойным за их дальнейшую судьбу в религиозном отношении. Ввиду этого позволительно думать, что вопрос об образовании отступников, несмотря на всю трудность его, будет в недалёком будущем разрешён не только принципиально, но и практически. И есть уже некоторые попытки к разрешению его в этом именно смысле. Имеем в виду возникшее в последнее время по инициативе директора учительской семинарии Н.А. Бобровникова, дело об открытии Братской школы в отступнической деревне очень значительной по численности населения – Кибяк-Козях в Лаишевском уезде. Дело это очень интересное и само по себе представляет первый опыт просветительных действий Братства на отступников.

В 1893 г. 17 февраля на имя Совета Братства св. Гурия братчиком, директором Казанской учительской семинарии Н.А. Бобровниковым был внесён особый доклад, сущность которого состоит в следующем.

«...Первые школы были открыты в селениях, особенно близких к отпадению... В некоторых деревнях вслед за открытием школ, как бы в предупреждение того, чтобы они не укрепились и не привязали прочно население к церкви, мухаммедане усилили свои подстрекательства и толкнули слабых, малопросвещённых инородцев в мухаммеданство. Школы в таких деревнях с самого начала имели мало учеников, а после отпадения деревень в них оставалось по 5–6 учеников. Братство ввиду этого свои школы в таких деревнях закрыло... Несомненно, что до настоящего времени в этих отступнических деревнях есть христианские души... К сожалению, с каждым годом число помнящих православие и сочувствующих ему уменьшается частью за смертью, частью за магометанской пропагандой. Во всех отступнических деревнях существуют недозволенные магометанские школы, существуют открыто и открыто обучают магометанству юношество, которое официально считается православным... Часть молодого поколения, растущего в отступнических деревнях, по внушению некоторых тайных христиан, склонна учиться в русских школах и иногда поступает в братские школы, если таковые есть вблизи. По соображению нынешнего настроения отступников представляется желательным принятие двух мер:

а) закрытия тайных магометанских училищ,

б) открытия школ Братства в отступнических деревнях...»

Представляя означенный доклад, братчик г. Бобровников предполагал наиболее удобным на первый раз открыть школу в Кибяк-Козях, отступнической деревне Лаишевского уезда, потому что она была главным очагом отступнического движения и знаменита между отступниками и магометанами своей ревностью в этом деле. Предполагалось, что раз русская школа укрепится в Кибяк-Козях, она без особенного труда проникнет и в другие деревни отступников, между тем как временный успех школы в какой-нибудь другой деревне не гарантировал бы ни возможности открытия новых школ в других селениях, ни долговечности первой: из Кибяк-Козей всегда нужно было ждать импульса к враждебному движению.

Основания, на которых предполагалось открыть школу в Кибяк-Козях и задачи, которые она должна была преследовать, изображены были – в другом докладе г. Бобровникова – в следующем виде:

Учитель должен быть русский. Природный русский в качестве учителя в отступнической деревне более пригоден, чем учитель из крещёных татар: татары магометане твёрдо знают, что русскому свойственно быть христианином, жить по-христиански, ходить в церковь и пр. Само христианство татары называют русской верой; в соответствие с этим татары считают магометанство своей прирождённой татарской верой. Для инородческого населения здешнего края слова: христианин и русский с одной стороны, а с другой – магометанин и татарин суть синонимы. Поэтому учитель православный из татар сильнее раздражает магометан, чем коренной русский. Главный предмет обучения в отступнической школе – русский язык. Закон Божий не преподаётся. Так как отступники живут весьма отчуждённо от русских – более отчуждённо, чем магометане, и лишены возможности учиться в каких бы то ни было школах, то школа должна поставить своей конечной целью такое воспитание отступников, благодаря которому бы они пришли к убеждению в том, что русское начальство в своих заботах об их просвещении имеет в виду исключительно их пользу, желает дать им возможность выйти из замкнутости и изолированности, в которой они находятся, дать им возможность учиться... Если такое убеждение в умах отступников явится, то вопрос о возвращении их к христианству будет близок к желаемому разрешению.

Братство Св. Гурия с мнениями, изложенными в представлениях Н.А. Бобровникова, вполне согласилось. Так был решён принципиально вопрос об открытии в Кибяк-Козях Братской школы, при чём был преднамечен для этой школы и учитель из русских (г. Очков), отвечающий необходимым требованиям в отношении педагогической подготовки и знания татарского языка. Означенный учитель прибыл в д. Кибяк-Кози в октябре месяце. О дальнейшей судьбе этого интересного в миссионерском отношении дела надеемся сообщить впоследствии.

Казань.

12 ноября 1893 г.

¹⁵⁵ Для возвышения нравственно-религиозной жизни новокрещённых, а также жителей Буковских, долженствующих быть примером для новокрещенской паствы, миссионером употребляются меры: частое богослужение, сказывание почти за каждой службой поучений, а в воскресные дни вечером служится акафист Казанской иконе Божией Матери, особенно чтимой в Букони, храмовому Святому Святителю Николаю и Св. Великомученику Пантелеймону, как это было положено обетом по принесении его иконы в Буконь. Чтение акафистов Божией Матери, Св. Николаю и Св. Пантелеймону чередуется каждое воскресение по порядку, после чего молящимся предлагается беседа религиозно-нравственного содержания. Для новокрещённых беседы устраивались в квартире миссионера, куда, по предварительному оповещению, собирались новокрещённые обоего пола, беседы бывали большей частью устные, заучивались хором присутствующих молитвы, объяснялись молитвы, читалось Евангелие от Луки с толкованием, читались по-киргизски житие Св. Плакиды и Св. Великомученика Пантелеймона, кроме того в беседе объясняемы были каждый раз заповеди Закона Божия и заповедь Христова о любви к Богу и к ближнему, соответственно замеченным порокам, давались нужные наставления и беседа оканчивалась чтением вечерних молитв и пением предначинательных молитв на киргизском языке.

По благоволению Промысла Божия, дарованная Киргизской миссии от Афонского Пантелеимоновского монастыря икона Св. Великомученика Пантелеймона, с частью целебных его мощей, не раз проявившая чудодейственную силу, сделала Буконь местом, куда направляются поклонники и богомольцы, которые для очищения совести и покаяния имеют обычай поговеть в храме Буконском. Кроме того нынешним летом благочестивыми христианами, с разрешения Преосвященнейшего Начальника миссии, икона была поднимаема из постоянного местопребывания и носима в другие посёлки, лежащие по рекам: Большому Нарыму и по Бухтарме до г. Усть-Каменогорска. С июня по 1 октября везде была принимаема с необычайным усердием.

Во время пребывания св. иконы в г. Усть-Каменогорске, я познакомился с указным муллой г. Усть-Каменогорска и с другим муллой из соседней деревни Ахмеровой. По свидании нашем муллы узнав, что я Буконский священник, стали мной интересоваться с целью вести со мной беседу, потому что Буконь всем татарам и киргизам известна как место крещения киргиз и татар в районе Семипалатинской области. Во время беседы в Усть-Каменогорске, я приводил много мест из Корана не согласных с нравственным чувством человека; муллы на вопросы мои отвечали уклончиво, а на некоторые даже отказались отвечать под тем предлогом, что они не могут отвечать без тяфсира (толкования на Коран). Тяфсир или толкование на Коран составлен халифами, т. е. наместниками Магомета в то время, когда арабы, читая Коран, не удовлетворялись только одним чтением, которое производится известным напевом, а стали вникать в самое содержание его, после чего нашли в своей божественной книге много несогласных мест и массу явных противоречий, так, например: во 2-й главе, называемой глава «Бакратун», т. е. корова, встречается несколько ясных противоречий относительно избрания места, куда мусульмане должны обращаться во время намаза: в одном стихе Корана говорится, что верующие мусульмане должны обращаться во время молитвы к Иерусалиму, куда Магомет указал с той целью, чтобы тем привлечь к себе внимание христиан-еретиков, скрывавшихся в то время в Аравии, но когда увидал безуспешность этого, то через три строки в той же главе читаем; «Господь господин над всем, вам всё равно, куда бы вы ни обратились на восток, на запад, на юг, на север, всё равно. Бог везде слышит молящегося». Через три строки опять изменяет, указывая на «Кыблу» – что значит супротив, куда верующие должны обращаться во время молитвы. Первые последователи Магомета Муджтахиды, видя эти несогласия, решили издать толкование на Коран, которое старается примирить все несогласные места Корана. Таких толкований, более общеупотребительных, издано семь, но и эти толкования не могли обойтись без оговорок; для того, чтобы примирить несогласные места, они нашли в самом же Коране основание на то, что Бог пробует издать закон, а потом отменяет его, видя его в практике неудобоприменимым. Отменение и отменяющие стихи называются насх и мянсух, которых в Коране немало, а именно числом 622. Я, указывая на этот случай, сказал мулле, что Господь имеет свойство неизменяемости, а потому нельзя о Боге думать, как о существе непостоянном и изменяемом. Мулла ответил на это, что Бог силен, Он может всё сделать, Он всемогущ; Он может будущий и настоящий мир соединить в одно и поместить в ореховую скорлупу, причём оба эти мира нисколько не уменьшатся, а ореховая скорлупа не увеличится. Я сказал, что об этом не говорится в Коране, – это выдумано толкователями Корана, а в Коране без всякого толкования видно явное противоречие. Далее мы перешли к разбору содержания учения Корана и Евангелия.

Я мулле показал 5 и 6 стихи девятой главы Корана, где говорится: «верующие! по окончании запретных месяцев (т. е. месяца рамазана), убивайте немусульманствующих, где их ни встретите, ибо они распространители нечестия». На это изречение я привёл места из Евангелия на татарском языке с 41 стиха 5 главы от Матфея: «любите враги ваша, добро творите ненавидящим вас и молитесь за творящих вам напасть, будьте убо вы совершенни якоже и Отец ваш Небесный совершен, яко солнце своё сияет на злые и благие и дождит на праведные и на неправедные». Мулла прочитал это место и сказал, что это хорошо сказано. Дальше я сказал, что Господь нам не велел убивать и животных, а тем более своего брата человека, кто бы он ни был; а если человек согрешил и впал в нечестие, то Господь сам силен наказать нас, как мы это видим во время Ноя: народ развратился и Господь потопил их водой; Египтяне противились воле Божьей, Господь им послал казни и т. д., так и здесь, если по вашему мнению все остальные – неверующие, то Господь Сам это видит и Сам может наказать. Из вышеприведённых же слов Евангелия видно, что наш закон повелевает даже любить врагов и молиться за них, не разбирая того – русский ли он, киргиз ли, татарин ли, одним словом за всех; а потому нас нельзя убивать; у нас, как ты сам признал, и в законе лучше сказано, ответил я.

– Да; у вас это хорошо сказано. Но то ли самое это Евангелие, которое дано самому Христу, сомневаясь спросил мулла.

– Иисусу Христу никто не давал и не мог дать Евангелие, которое есть Его божественное учение, написанное 4-мя Его учениками, называемыми Евангелистами. В этом-то Евангелии ты и прочитал выше приведённые слова, ответил я.

– Ну, вот найди мне то место, где у вас сказано о том, чтобы русские пили вино, а у нас в Коране запрещено пить вино, спросил мулла.

– У нас в Евангелии сказано, чтобы не пили вино, а один апостол даже прямо указывает, что не упивайтесь вином, в нём же блуд есть; а у вас в Коране вино считается за самое дорогое питье и даже говорится, что вы и в раю будете пить вино, ответил я.

– Как так? у нас нигде нет этого в Коране, сказал мулла.

Я дал ему свой Коран и указал на 49 стих из 48 главы, называемой «Гений», где говорится об этом. Как известно Коран написан стихами и для рифмы некоторые слова повторяются. Мулла благоговейно прочитал монотонным напевом указанные стихи Корана по-арабски и задумался, затем спросил меня; «что вы думаете будет это в переводе?

Я взял Коран Г. Саблукова и прочитал ему по-татарски следующие слова:

«О верующие! вам всё будет приготовлено в раю, вино будет ваше питье», при этом спросил его: «какое же вы будете пить там вино»? Мулла сказал, что тот свет нельзя сравнивать с настоящим светом; там будет совсем иначе. Так, если здесь запрещено пить вино, то там будут пить, и вино будет не такое, как здесь; там будут пить такое вино, которое никто ещё не пивал, так что когда мы войдём в рай, пробки с крепко закупоренных бутылок полетят в потолок. Об этом у нас говорится в наших книгах, а только я в Коране что-то не замечал этого», ответил мулла. Он немало удивился этому и стал сомневаться о Коране, а когда увидел, что это казанское издание, уверился. Но чтобы точнее удостовериться в том, велел принести рукописный Коран турецкого издания. Кстати заметить, что по смыслу Корана он не должен быть печатаем, но должен быть написан рукой благоговейного писца. Когда сличил тот и другой Коран, они оказались вполне согласными между собой, чему мулла немало удивлялся и сказал, что он никогда ещё не вникал в смысл этого стиха. Затем спросил мой адрес и обещался мне написать почтой объяснение на этот стих.

Когда я им приводил из Корана многие другие подобные места, то они не верили ни мне, ни моему переводу, говоря, что Коран написан на арабском языке, на котором говорят сами ангелы, а потому язык Корана могут понять только ангелы, а отнюдь не земные – смертные; нам строго запрещено переводить Коран. Такой был ответ со стороны мулл. Мной было сказано, что, если Господь дал нам дар говорить каждому на своём языке, то почему же не славить Бога на своём понятном языке, тем более, что при молитве требуется участие воли и сердца. На многое не согласное с здравым учением было указано мной, но они отвечали молчанием, говоря, что беседовать о вере опасно: «о вере может рассуждать только муфтий, который понимает всё, а мы не можем, почему и опасаемся, ибо, если мы неладно объясним свою веру, сделаем в том малейшую ошибку, то становимся неверными, как произнёсшие хулу на Бога и закон Его».

Но несмотря на это татары не опускают удобного случая насказать что-либо из своего шаригата (закона) киргизам. Но в тоже время они пользуются всяким случаем обмануть киргиза. Напр., в г. Усть-Каменогорске лавочник татарин продаёт киргизу книгу. Подхожу я. Не подозревая, что я знаю татарский язык, татарин стал запрашивать с киргиза за книгу непомерную цену. Так за книгу в пять страниц, называемую «Шариатуль-Иман», запросил семьдесят копеек, тогда как она продаётся везде по 1,5 коп. Киргиз стал просить уступки, но торговец не уступал, говоря: «в законе торговаться за книги не велено, так как каждая мусульманская книга есть список с небесной скрижали, называемой «Ляухуль-Махфуз». Если бы кто и запросил за книгу больше, то грех он принимает на себя; а ты помня это, не должен торговаться, потому что если ты что и заплатишь лишнее, то это причтётся за великую милость перед Богом». Услыхал это стоящий тут другой киргиз и стал просить, чтобы ему на рубль отпустили книг.

Беседы велись во время пути следования Св. иконы через киргизскую степь. Многие киргизы, видя трогательное и торжественное шествие иконы, или сами обращались лично к миссионеру за объяснением значения этого шествия, или же спрашивали о том русских и получали удовлетворяющие их желанию ответы. Причём достоин внимания следующий случай: 12 Сентября киргиз, живущий в работниках у одного купца, услыхав от хозяина о чудодейственной силе Святыни, стоял в сенях во время всенощного бдения и просил хозяина купить на десять коп. свечу и поставить перед образом, прося чтобы молились за его болящую мать.

Во время шествия Св. иконы, киргизы в каждом ауле собирались, выходили навстречу и спрашивали: «какой это пророк»?.. Пользуясь этим случаем, я подходил к каждой собравшейся толпе и на предложенные ими с нетерпением вопросы отвечал им по-киргизски, объясняя жизнеописание Святого. Во многих аулах по просьбе киргиз был объясняем тропарь Великомученику.