№ 2. Январь. Книжка 2

(1830–1905 гг.).

2 сентября о. Макарий встретился в Бийске с инородцем христианином Иеремией Шишковым, который пригласил его к себе в селение Улалу (вёрстах в 90 от Бийска), чтобы окрестить жившего в его доме молодого татарина, познакомившегося со св. верой чрез Иеремию и желавшего принять христианство, несмотря на противодействия своего отца. О. Макарий принял предложение Шишкова и немедленно собрался в Улалу, хотя пора была рабочая и доставать лошадей было трудно. Указанного татарина наш миссионер действительно окрестил, назвав его Иоанном. Чтобы лучше наставить новокрещенного в истинах св. веры, о. Макарий повёз его с собой в Бийск и на пути рассказывал ему о жизни Иисуса Христа, о загробной жизни и страшном суде, объяснял христианские добродетели, говорил о св. таинствах; заставлял учить краткие молитвенные воззвания по-алтайски.

В Бийске сотрудники о. Макария стали помогать ему и все трое они наставляли и учили новокрещенного и, наконец, причастив Иоанна св. Таин в праздник Воздвижения св. Креста, Макарий отпустил его назад в Улалу, снабдив записанными на бумаге краткими молитвословиями, каким учили его миссионеры. Но и после того о. Макарий не переставал заботиться об этом «первенце благодати Божией»²⁶ из алтайских инородцев, о его духовном преуспеянии и даже материальном положении.

Так уже при этом первом случае обращения ко Христу язычника о. Макарий обнаружил осторожный, осмотрительный образ действия, которому он неуклонно следовал во всей последующей миссионерской деятельности, видимо заботясь о прочном укреплении новообращённых в принятой ими вере.

Своим случайным пребыванием в Улале о. Макарий воспользовался, чтобы предложить евангельское слово некрещённым татарам, живущим там в значительном количестве; «но они на сей раз не восхотели последовать званию»²⁷.

Первые опыты проповеди Евангелия о. Макарий делал таким инородцам, которые понимали русский язык; но наш миссионер хорошо знал, что ему предстоит трудиться над благовестием главным образом среди тех, которые не знают и не понимают русского языка и в этих видах ему необходимо знать языки жителей Алтая. И Макарий действительно немедленно приступил к изучению наречий алтайских инородцев и с этой целью предпринимал поездки иногда очень неблизкие. Так он посетил Антониевский форпост, за 120 вёрст от Бийска, для изучения калмыцкого языка, Сандыпский форпост (в 100 вер. от Бийска) для лучшего ознакомления с языком татарским²⁸; побывал в Улале. В то же время с помощью некоторых лиц о. Макарий приступил к переводам на алтайские наречия кратких молитвословий, церковных песнопений и т. д.

Так первом посещении Улалы для крещения Иоанна о. Макарий при помощи тамошнего сельского старшины составил краткое исповедание христианской веры на татарском наречии. В Сандыпском форпосте о. Макарий нашёл татарина-христианина, который помог ему перевесть на местное татарское наречие молитву Господню и десять заповедей. Во время пребывания в Улале в декабре 1830 г. наш миссионер перевёл на татарское наречие «повествование о сотворении мира и человека», «краткое обозрение пророчеств о Спасителе мира» и «приглашение в церковь Христову»²⁹. Но всё это было ещё недостаточно. «Со времени самых первоначальных опытов и действий миссии очевиднейшим образом» чувствовалась «крайняя нужда в постоянном толмаче». «Мы могли уже, – говорит о. Макарий, – предлагать инородцам существенное учение Христовой веры и приглашать их в церковь Христову наречием черневых татар и алтайцев, но в переложении священного писания на то или другое наречие неспособны были сделать без толмача даже и шагу». Наконец, о. Макарий нашёл этого столь нужного и желанного для миссии человека в новокрещенном Феодоре и считал это «знамением особенного благоволения и милосердного попечения Божия о деле своего служения». С этим толмачом он и приступил к переводу Евангелия от Матфея на наречие черневых татар. Это было в половине 1832 г.; а к концу того же года о. Макарий решил заняться составлением сравнительного словаря алтайских наречий, которые хотя и сродны между собой, но и отличаются одно от другого; из них он решил избрать одно наиболее употребительное, «словарь его составлять обычным образом» и при этом «замечать, сколько можно, особенности свойственные другим наречиям», так чтобы «изучая одно наречие, можно было знакомиться мало-по-малу и с прочими»³⁰.

Своё изучение алтайских языков о. Макарий непрерывно продолжал во время своей миссионерской деятельности; а при возвращении из Москвы, посетив Казань (в 1840 г.), он слушал там лекции книжного татарского языка, основательно предполагая, что «знакомство это поможет ему в благопотребном для дела Божия изучении алтайских языков, которые все татарской породы»³¹.

Изучая алтайские наречия, о. Макарий в то же время не забывал своего миссионерского дела – благовестия о Христе среди инородцев, населяющих Алтай. Очень скоро по прибытии в Бийск он заметил, что это место не может служить центральным пунктом миссии, так как языческий элемент здесь пришлый, и о. Макарий стал искать другое место для своего пребывания, – такое именно, где миссионеры могли бы с пользой трудиться для своего дела и изучать вместе с тем инородческие наречия и где бы было удобно поместить походную церковь. На первый раз внимание нашего миссионера остановилось на Сандыпском форпосте, как наиболее удовлетворяющем указанным условиям³². Сюда-то переселилась миссия в феврале 1831 года. Но этот пункт оказался только временным. Заметив, что здешние инородцы не обнаруживают такой склонности к христианству, как татары, кочующие за Бией, о. Макарий решил перенести миссионерский стан в Улалу (в мае 1831 г.), как место более центральное для деятельности миссии. Вскоре, однако, пришлось о. Макарию покинуть и Улалу. Улалинцы, опасаясь быть крещёнными, собрались откочевать в Кузнецкий уезд, куда миссионеры ещё не ездили, и о. Макарий, желая устранить их такое неосновательное опасение, оставил Улалу и поселился в Майме (в 8 вер. от Улалы)³³. Здесь до времени основался стан миссии, здесь была поставлена и походная церковь. Из Маймы о. Макарий оказывал свою просветительную деятельность на всю окрестность. Вскоре и улалинцы, познакомившись с этой деятельностью нашего миссионера исполненной любви, милосердия и сострадания к бедным инородцам, не только перестали его бояться, но и полюбили его ... и приняли св. крещение³⁴. Тогда-то о. Макарий снова переселился на жительство в Улалу и основал здесь центр миссии. Впрочем, по временам он жил и в Майме, где по-прежнему оставалась походная церковь³⁵.

Где бы ни основывался миссионерский стан, о. Макарий постоянно разъезжал по окрестностям с проповедью Евангелия, посещал селения инородцев, проникал в их убогие юрты; каждым удобным случаем, особенно каждым большим стечением инородцев по какому-либо поводу он пользовался, чтобы предложить неверующим слово Евангельской истины. Всюду и везде в кратких словах и в общедоступной форме проповедовал он Бога, «Который видимо, в человеческом образе, жил на земле и называется Иисусом Христом, – как Он грехи всех людей на себя взял и за наши грехи страдал и умер, а в третий день по смерти восстал из гроба и вознёсся на небо, куда возьмёт к Себе всех, которые веруют в Него – Истинного Бога, и как там на небе хорошо жить...»

Вот один из многих случаев, прекрасно характеризующих миссионерскую деятельность о. Макария. Раз зашёл он для проповеди в татарскую юрту и нашёл в ней только татарку, которая была занята стряпней, да ещё ребёнком, плакавшим в колыбели. О. Макарий начал свою проповедь, а татарка стала слушать её; но расплакавшийся ребёнок мешал и говорить, и слушать. И вот о. Макарий, заметив желание женщины слушать слово Божие, подсел к колыбельке и, закачивая ребёнка, продолжал учить мать³⁶.

Конечно, не всегда проповедь о. Макария имела успех; бывало, особенно на первых порах его деятельности, что поездки его, иногда длившиеся много времени, оканчивались неудачей. Но ревностный миссионер не падал духом, и если замечал у слушателей нежелание внимать евангельской проповеди, то не настаивал, терпеливо ожидая перемены в их настроении и более благоприятного времени для своей миссии.

Впрочем, о. Макарий и не заботился о том, чтобы обратить ко Христу как можно больше инородцев; напротив, он действовал очень осторожно в приобретении новых чад св. церкви, приступая к крещению язычников лишь после того, как достаточно убеждался в искренности их намерения и в достаточном знакомстве с истинами христианской веры.

(Продолжение следует)

Кондомский миссионер в записках за 1904 год сообщает следующие два случая, имевшие место в его стане.

1. В аиле Каанголе 17-летняя девица – язычница всегда убегала куда-нибудь, а более всего в лес, как только бывало увидит меня, едущего к ним. Однако, с Божией помощью, мне удалось недавно окрестить её мать, а потом не в долгое время и хоронить её после напутствования, с возможно большей торжественностью среди окружающих её язычников. При этом мной было сказано обычное при таких случаях поучение. Тут Марене (так звали эту девицу) волей-неволей пришлось слушать мою беседу. Этим и воспользовался я, дабы внушительно влить в юную душу этой ярой язычницы понятие о св. крещении и значении его, особенно о загробной участи крещённых и не крещённых. «По чол парчабыстан оспас, бис ўр болбан андок полорбыс» (путь этот для всех неизбежный, скоро все там будем), закончил я своё поучение. После этого я ещё несколько раз был в этом аиле. Марена со смерти матери перестала избегать меня; казалась она теперь более сосредоточенной и серьёзной. Это была не грусть или тоска по матери – нет! а душевное примирение с тем неведомым ей чувством, которое овладело ею со дня сказанного мной слова: «на том свете крещённым лучше живётся, они могут между собой видеться». Да, она желала на том свете видеться со своей материю, тем более в лучшем месте, чем то, которое ожидает некрещённых. Но ведь для этого надо креститься? а у ней смелости не хватает на такое страшное дело; в добавок она ещё так молода, что может рассчитывать на долгую жизнь, которая вся впереди. «Аса качан, качан тӱжерим» (может когда-нибудь окрещусь), отвечала Марена на моё предложение креститься, не соображая того, что будущность наша на столько скрыта от нас, что человек за минуту не может предугадывать о судьбе свой. Не знала бедная Марена, рассчитывавшая на долгую жизнь, что мать её уже подзывает к себе! После этого последнего свидания с Мареной прошло почти полгода, как я вдруг узнаю о её опасной болезни. Это было так: отправившись по обыкновению на первой неделе великого поста в дальние пределы своего отделения, мы вернулись оттуда домой на 4-й неделе поста. Тут мне и сказали, что Марена сильно хворает и непременно желает видеть меня. Нечего было мешкать, – я сей час же поехал к ней (20 вёрст). Увидав её, я ужаснулся. Исхудалая, чуть живая, лежала она в постели. Она меня сразу узнала и от радости заплакала. Первое её слово, которым она меня встретила, было: «смерть приходит, боюсь. Помоги мне, если можешь. Как думаешь – умру я?» спрашивала она. «Нет, не умрёшь», отвечал я. «Не всякая болезнь бывает к смерти, выздоровеешь, не бойся», сказал я. – «Ты говорил тогда, что крещёные на том свете между собой будут видеться. А если я теперь умру, то увижусь ли там со своей матерью?» спросила она. «Да, если окрестишься, то Бог сведёт вас с матерью. Но ведь крещение тоже не к смерти, поэтому тебе, конечно, ничто не мешает креститься. Ведь здоровые крестятся же!» сказал я. «Я, умирая, хочу креститься, хочу быть с мамой. Если можно, увези меня отсюда к себе; около церкви умереть хочу», – говорила она. Да, недавно я из этой бедной избы вынес тело матери Марены и с честью проводил на могилу, а теперь её дочь, поистине, счастливая Матрёна (так нарёк я Марену во св. крещении) тихо скончалась, сподобившись св. причастия Тела и крови Христовых. Сделав наставление её домашним (отец её крещёный тут же был, а младшего её брата я тут же вместе с нею окрестил) о том, чтобы они при её кончине вручили ей зажжённую свечу (восковую) и дали бы мне знать, я уехал домой. Через два дня пришлось проводить и Матрёну на место вечного упокоения.

2. Второй случай был не менее трогателен сейчас описанного. В низовьях р. Антропа в аиле Касе жил некто строгий язычник Касим, много лет упорно отказывавшийся от принятия св. крещения. В последнее время жена его сильно стала чахнуть. Хотя сам Касим скрывал от меня болезнь своей жены старательно, но я стороной всё-таки следил за ходом её болезни. Знал и то, что она в последнее время чаще и чаще стала поминать меня. Однако я не предполагал, что она настолько опасно больна, как это оказалось на деле. 16 июня проездом в Каларскую волость, я в аиле Дабысе узнал, что жена Касима безнадёжно больна. По маршруту своему я из Каларской волости должен был перевалить на Шалым, в совершенно противоположную сторону от больной женщины. Теперь после этого известия, я решился, покончив дело с Каларцами, сейчас же отправиться к больной женщине. Как задумал, так и сделал. Покончив говенье с Каларцами, я, не заехав даже домой, отправился прямо на Антроп.

Приехав в аил Кас, я эту страдалицу нашёл действительно в самом печальном положении. С ней была водянка; живот и ноги были вздуты непомерно. Несмотря на это, она с помощью посторонних всё-таки могла садиться и даже вставать на ноги. Если бы у ней не было этой опухоли, то она походила бы совершенно на скелет, шея вытянулась как струна, отделив голову от плеч на несоразмерное расстояние, глаза стали дики, большие и навыкате, словом не было в ней даже подобия прежней Анпечеки (так звали её). Дыхание у ней было прерывистое, короткое и тяжёлое. Самая обстановка, окружающая её в их жилище, внушала посетителю грустное чувство и тоску. Мрачная их избёнка была пропитана сыростью и каким-то почти трупным запахом; убожество и грязь царили в этой хижине. Положим, это для нас, привыкших к таким обстановкам, неудивительно, но для непривычного человека было бы невыносимо. Трёхлетняя дочь увивалась около умирающей своей матери, а 7-летний сын, прижавшись в противоположный от матери угол, сидел молча. Мать была окутана вся в лохмотье. Приход мой в их избу оживительно подействовал на больную. Она не отводила от меня глаз, как бы ища во мне спасения от болезни.

– Нет ли у тебя какого лекарства для меня? – спросила она меня. Вот как я хвораю! Поправлюсь ли?

– Поправишься; у меня есть для тебя лекарство, – сказал я.

Она ещё более оживилась. Собственно, у меня никаких лекарств не было с собой, но я под этим разумел благодатное Христово врачевание её души. Христос ведь любил нищих и угнетённых, в то же время простых сердцем. Он окружал Себя всегда такой нищетой, как в этой избе. Вот Он и пришёл сюда снискать дорогую Ему душу. Прежде всего я повёл беседу с мужем больной в присутствии других:

– Знаешь ли, Касим, – начал я, – какая страшная ответственность лежит на тебе пред Богом, что твоя жена по твоей вине некрещёной умирает? – спросил я.

– Я не препятствую ей креститься, – ответил он.

– Знаю, что теперь ты не будешь препятствовать креститься ей; всё равно, дескать, она не будет принадлежать мне. А что ты раньше-то смотрел? И если бы я сам не вздумал приехать сюда, ты ведь всё равно не дал бы мне знать о её болезни? Ты, напротив, как известно мне, скрывал это от меня. Не правда ли? – спросил я его.

– На меня лгали, я этого не делал, – сказал он.

– Впрочем, теперь об этом говорить бесполезно. Поговорим лучше о том, что нам с ней делать, – сказал я, указывая на его жену.

– Если жена моя желает, то пусть крестится с дочерью, а я с сыном ещё погожу, – заявил Касим. Долго сидел я у изголовья больной, рассказывая ей из земной жизни Спасителя, о св. крещении и о загробной участи всех вообще. Изредка она останавливала меня вопросом о чём-нибудь, а то я и сам останавливался, дабы не сильно утомить больную. Она и раньше неоднократно бывала на моих беседах с язычниками, что послужило ей теперь хорошей подготовкой к её постепенному приближению к принятию св. крещения.

– Пусть он как знает – наконец сказала она, указывая на мужа, – а я окрещусь. Девочку мою тоже крести, а то я там – на том свете, не увижусь с ней.

Некогда было учить её молитвам в виду явной близости её кончины, поэтому я ограничился лишь сообщением ей имени Иисуса Христа, Божией Матери и ангела хранителя.

– Крестным отцом ты же будь, а матерью запиши мою золовку, – сказала она.

Прежде всего мы отслужили водосвятный молебен; затем я окропил св. водой их избу и самих жильцов, а потом приступил к совершению таинства св. крещения над Анной (такое я дал ей имя) с дочерью её Еленой. Вокруг купели больную водили под руку с большим трудом, после чего сейчас же усадили её в постель. Боясь отложить до другого дня причащение, я тут же поспешил удостоить её и этого великого Таинства запасными дарами. На прощании со мной Анна просила меня прислать ей с дочерью из дому ситцу на платья, пшеничной муки и икон, что я с удовольствием обещался исполнить, но, увы, исполнить это пришлось мне уже после её кончины! После описанного случая я домой приехал лишь через два дня, где как раз в одно время съехался со мной и посланный ко мне от Касима с приглашением меня хоронить мою крестницу Анну. Итак, в этом году выпало на мою долю спасти две невольных жертвы из рук диавола пред самою их смертью. Благодарение бесконечно Милосердному Богу, желающему всем спасения!

Чолышманский миссионер в своих записках за 1904 г. сообщает о следующем случае проявления силы Божией среди местных язычников, послужившем к их обращению.

24 июня я отправился в Кара-Кудюр напутствовать больного новокрещенного инородца Петра Байрама. Больной при входе моём в юрту, несмотря на тяжесть болезни, поднялся и принял от меня благословение; затем через силу сел и стал рассказывать мне свои видения об участи праведных и грешных в загробной жизни. Предполагая, что в данном случае он передаёт мне то, что запечатлелось ранее в его воображении из слышанного им от меня о видениях святых угодников, я, с своей стороны, стал говорить ему, как недавно крещёному, о пользе исповеди и св. причастия и затем напутствовал его. На другой день пришлось мне отправиться от юрты Петра версты за три, для крещения младенца; вслед за мной приехал нарочный с известием, что Пётр скончался, и с просьбой ехать для погребения его. По прибытии моём, к погребению собралось человек 40, в том числе были и некрещёные. Я отпел и с выносом похоронил умершего. Затем собравшимся говорил о примерной жизни Петра, который, хотя был недавно крещённый, знал хорошо молитвы, самоучкой научился читать книги и по печатному писать; в особенности обращал я внимание слушателей на то обстоятельство, что Пётр, несмотря на отдалённость священника, жившего в 150 вёрстах от него, с начала болезни неоднократно посылал к нему нарочных с просьбой служить за него молебны в церкви и приглашением к себе для напутствования его в жизнь вечную; приглашал даже и приближенных своих к себе в юрту, прося их молитв за себя, причём увещевал некрещённых собратьев принять православную веру.

В заключение я сказал слушателям: из всех действий усопшего видно, что он был истинный христианин, потому-то Господь и сподобил его христианской кончины.

При этом некрещёные, любуясь обрядом торжественно совершенного мной погребения, признавали веру крещённых истинной, а новокрещёные были довольны, что оставили язычество и нашли истинную веру и убеждали стоявших язычников последовать их примеру.

Говоря о скончавшемся Петре, жившем в Кара-Кудюре, ныне вспомнил я о случившемся в прошлом 1903 году в аиле его соседа, некрещёного инородца 2-й Чуйской волости Саамала Янбашева. В июне месяце означенного года, исполняя миссионерские обязанности свои, поехал я для проповеди слова Божия к язычникам, живущим по р. Каракудюру. С Балыкту-Юля нам сопутствовать изъявили желание: церковный староста Григорий Александров, Михаил Баинка и Даниил Таный, с которыми и приехал я к упорно пребывающим в язычестве инородцам, в числе коих находился и вышеупоминаемый Пётр Байрам. Доехав до аилов, заехали к упомянутому Саамалу Янбашеву; в юрте сидели одни семейные хозяина, а самого его дома не было. При входе в юрту, я заметил около повешенного в переднем углу идола что-то подоткнутое, вроде книги, и после обычных приветствий и расспросов стал тщательно рассматривать эту вещь. Оказалось, что это была действительно книга «жития святых на алтайском языке», с запачканными верхними листами. Я спросил:

– Откуда взята эта книга?

На это хозяйка-язычница ответила, что книга получена от новокрещёного инородца Платона Данилова.

– А кто же у вас читает и кто слушает?

– А вот, эта дочь, – сказала хозяйка, указывая на девицу лет 17-ти, – а мы слушаем.

Объяснив язычникам, что святые книги держать вместе с идолами неприлично, я открыл книгу и на первых страницах нашёл здесь житие св. великомученика и победоносца Георгия. Предложив находящимся в юрте послушать моё чтение и получив на это согласие, внятно прочитал им житие св. угодника, останавливая их внимание преимущественно на повествовании о сокрушении св. Георгием языческих идолов. Все присутствовавшие слушали охотно. Затем попросил своего псаломщика Алексея Тозьякова достать книгу «училище благочестия», на алтайском языке, и прочитать из оной статью под заглавием: «Идольское капище», в которой повествовалось о сокрушении св. Иулианием силой крестного знамени идолов в капище языческом. Во время чтения этой статьи сделался шум, будто от сильного ветра, – хотя на самом деле кругом была глубокая тишина – передняя часть юрты затряслась, затрещала и слышно было при этом, что сверху что-то оторвалось и упало на пол. Все были, конечно, в страшном испуге. Когда пришли в себя и стали искать упавший предмет, таковым оказался висевший в переднем (почётном) углу и сшитый из материи идол, весивший не более ⅒ фунта, но привязанный к ремню, толщиной в палец, который (ремень) свободно мог подымать тяжесть в пол-пуда и более весом. Этот ремень оказался порванным по средине, хотя был сшит из самой прочной свежей кожи.

Событие это, в котором все присутствовавшие увидали не простую случайность, а явное проявление всемогущей силы Божией для вразумления неверующих, имело своим последствием обращение к св. православной вере всех бывших при этом язычников в числе 12 человек. Вышеупомянутый Пётр Байрам был первым из обратившихся.

Прошло 75 лет со времени основания Алтайской миссии. Благодарение Господу! При всех неблагоприятных обстоятельствах, она не мало сделала добра для края. Более половины язычников из дикарей кочевников сделалось, с принятием христианства, оседлыми жителями, образовав 190 селений, из которых некоторые (Улала, Мыюта, Черный-Ануй, Онгудай) не уступят во всех отношениях коренным русским селениям; число школ, сравнительно с населением, не меньше, чем в других округах Томской губернии; процентное отношение грамотных к неграмотным едва ли не превысит таковое же отношение в некоторых других местностях названной губернии. И эти результаты достигнуты в 70 лет десятком миссионеров, достигнуты среди совершенно дикого населения, которое не имело почти никакого понятия о Боге, о нравственности – большинство которого не видывало даже простой курной избы и не знало вкуса печёного хлеба.

Миссия наша продолжает исполнение начатой основателем её просветительной задачи, но далеко ещё не кончила её, – алтайцы стремятся к объединению с православной русской семьёй, но не вполне, и далеко не все достигли этого. Словом – много ещё дела впереди, трудные и обширные ещё предстоят нам задачи, – но будем надеяться, что они в определённое Богом время осуществятся.

Придёт же, ведь, то вожделенное время, когда жалкое, дряхлое, отживающее язычество рассыплется, обратится в прах и оставит по себе лишь одни печальные воспоминания, – придёт же то время, когда семя слова Божия, брошенное на каменистую почву язычества, даст живой росток и будет всё более и более расти и пышнее расцветать до тех пор, пока под знамение креста Господня не станут все народы великого царства русского.

Пусть же каждый из благовестников евангелия идёт бодрыми и твёрдыми шагами по указанному ему Провидением пути, идёт до той грани, где ему скажут: «твоё дело сделано». Пусть не страшится тех тягот и болезней миссионерского служения, которые так неотступно следуют за каждым проповедником евангелия людям, не ведущим истинного Бога. В делании своём каждый благовестник евангелия найдёт не мало скорбного, но много и отрадного и одушевляющего; встретит не мало вражды от одних язычников, но много и симпатичного от других; познакомится с прозой в низменных расчётах одних ищущих крещения, но и доставит ему небесную радость искренняя любовь других ко Христу. Господь не попустит нам искушений выше сил наших. Ныне он печалью посетит нас, а завтра печаль нашу в радость претворит, и никто этой радости не отнимет от нас...

«Жатва многа, делателей же мало. Молитеся, братие, Господину жатвы, да изводит он более и более делателей на духовную жатву свою»³⁸, делателей и молитвенников, и жертвователей, и самоотверженных проповедников св. веры!

Для целей наиболее верного и прочного влияния на инородцев обдорского края, обитающих вдали на востоке от места централизации миссии – села Обдорска, начиная с 1864 года возбуждался вопрос об организации в тех местах миссионерского стана. Известно, что все проекты этого стана по своей неприменимости и по другим причинам осуществляемы не были. Тем не менее уверенность в возможности устройства стана на восточной полосе севера епархии не уничтожалась у всех ревновавших о расширении в обдорском крае миссионерства и преосвященный Агафангел исходатайствовал в 1898 году в Св. Синоде новое разрешение организации такого стана или в местности Шуга или в долине реки Надыма. Реализация этого проекта преосвященного Агафангела была совершена при преосвященном Антонии. В целях окончательного решения вопроса, где из двух, указанных преосвященным Агафангелом, мест удобнее сделать для нового стана постройки, было поручено миссионеру о. иеромонаху Василию в 1898 году произвести надлежащий осмотр местности Шуга и среднего течения долины р. Надыма, где, при преосвященном Агафангеле, по его поручению, производил изыскания места для миссионерского стана проф. Аркадий Иванович Якобий ⁴⁰, приезжавший в Обдорск для изучения причин угасания северных инородцев. Отец иеромонах Василий в лето и зиму 1898 года выполнил данное ему поручение и в двух пространных докладных записках указал на юрты Хэ, как на место более других отвечающее требуемым условиям. «Побывав летом и зимой в Надымской местности, я составил, писал иеромонах Василий, такие мнения относительно постройки предполагаемого Надымского миссионерского стана. Высказавшись в прошедшем своём отчёте за местность Хэ, я и теперь пришёл к тем же выводам. Почему, собственно, стали думать строить в Надыме? Потому, говорят, что там богатая природа, богатые промыслы, потому что там зимой много скопляется инородцев, вследствие чего гораздо удобнее на них воздействовать, потому, наконец, что надо колонизировать страну. Со всем этим я согласен. Но, где, собственно, производить постройки? А.И. Якобий указывает среднее течение Надыма, это значит вёрстах в 250 отсюда или от залива Надымского. Селиться во многих местах удобно; кому желательно, тот пусть селится; что же касается миссионерского стана, то, относительно выбора местности, следует сделать более серьёзные исследования. У меня является такое соображение: представим себе, что стан построится в этой местности, где крест⁴¹, напротив самого креста, потому что у креста невозможно, – видимо, что крест поставлен потому только, что найден кедр, но что мы находим? Жизнь здесь проявляется не бойко в конце декабря и более оживлённо в январе и феврале и притом не исключительно в одном месте; а на всём протяжении р. Яроди, всего до 50 семейств низовских самоедов и частью каменных, при этом здесь остаются только пастухи со стадами, а сами хозяева уходят в Обдорск на ярмарку. В марте инородцы снова все уходят и таким образом в продолжении девяти месяцев жизни здесь совсем нет. Допустим, что в означенном месте образуется русское селение, или точнее зырянское. Что тогда получится? Получится приход подобный Обдорскому, Мужам и др. и миссионеру придётся исправлять требы не инородческие, а зырянские, учить больше детей не самоедских, а зырянских. Как доставить сюда хлеб и необходимые припасы? Злаки, напр., ячмень, рожь, овёс и др., здесь произрастать не будут, потому что, если здесь пасут оленей, то значит растёт мох, и почва совершенно не такая, какая требуется для злаков. Доведётся всё необходимое доставлять из Обдорска. Когда? Если зимой, то нужно за нарту, на которую поместится до 15 пудов, заплатить по 10 рублей, если летом, то надо ещё исследовать путь, в речках много перекатов, пароходы Тобольские даже не доходят до Хэ, а войти в Надымский залив совершенно боятся, потому что нет удобных мест для стоянок, и они рискуют быть разбитыми.

При благополучном путешествии из Хэ до намеченного пункта миссионерского стана вперёд и обратно можно съездить в неделю, но как томительно будет ожидание прихода почты? Мне всё думается, что временное помещение для молитвенного дома, миссионера, толмача и школы с прислугой не только нужно, а настоятельно необходимо и по возможности в непродолжительном времени построить в Шуге или в Хэ; эти места по Оби находятся друг от друга в 10 вёрстах. Здесь жизнь кипит ключом круглый год; есть постоянные жители, – признак желательной осёдлости, – которые приучили уже к себе инородцев. Зимой инородцы в большинстве случаев прямо переходят с Хаманельской стороны на Хэ. Мы сами были очевидцами, как каждый день по нескольку стад переходило через Обь; как только обоз инородческий перейдёт, владелец оленей, пока устанавливают его чум, тотчас же приезжает в русское селение узнать новости, купить хлеба, чаю и пр. Я таким образом завёл несколько знакомств с самоедами. В Хэ, во всякое время легко и не так дорого, можно доставить из Обдорска все необходимые припасы. Летом здесь опять кипит жизнь: много собирается инородцев рыбопромышленников. Миссионеру будет работы на дни и ночи: служить в церкви, да если ещё на самоедском языке оглашать желающих креститься, учить детей, исполнять требы или те и другие поручения инородцев. Кроме того, миссионер может выезжать с миссионерской целью. Так как здесь вполне возможно иметь своё оленное стадо, то он на своих оленях может всегда посещать всё те чумы, которые перейдут, и будет у самоедов желанным гостем; летом может сплавать в Инду, Таз и Находу... Дай, Господи, чтобы высказанное мной скорее осуществилось».

Тобольский комитет Православного Миссионерского Общества отнёсся к этим выводам иеромонаха Василия весьма благосклонно и только ввиду особого мнения настоятеля миссии иеромонаха Иринарха оставил вопрос о месте для построек нового стана открытым впредь до нового исследования миссионерами вышеозначенной и других местностей.

В лето 1899 года настоятель миссии с иеромонахом Василием произвели новое обследование местности Хэ, Шуги и Надыма, причём о. Василий остался при своём старом мнении, а иеромонах Иринарх со священником-миссионером Иоанном Егоровым категорически высказались за устройство стана в долине реки Надыма.

Тобольский комитет Православного Миссионерского Общества, рассмотрев новые доклады, нашёл «вопрос о местности для нового миссионерского стана, достаточно исследованным, так сказать, исчерпанным» и по журналу своему от 9 сентября 1899 года постановил считать его решённым в пользу русского селения Хэ. Вместе с тем было постановлено, чтобы новый Хэнский стан был подчинён настоятелю обдорской миссии и всю Отчётность по стану и вообще все делопроизводство стан вёл, в порядке подчинённости, через настоятеля обдорской миссии.

Строителем хэнского миссионерского стана был назначен иеромонах Василий, которому и поручено было по своему усмотрению организовать нужный строительный комитет на месте. В 1900 году летом были закончены вчерне постройки нового стана миссии и о. иеромонах Василий по собственному желанию оставил в обдорском крае службу. Доканчивать начатое о. иеромонахом Василием дело построек пришлось его заместителям, сначала иеромонаху Давиду, а затем иеромонаху Клименту, при котором к 1904 году все здания были приведены в должный вид и приличный порядок. Хэнский молитвенный дом, освящённый в честь св. Николая Мирликийского производит очень выгодное впечатление, невзирая на массу недочётов в самом строении его. Внутренность молитвенного дома при о. Клименте благоукрасилась многими хорошего письма иконами и стала уютной, располагающей к молитве и духовному созерцанию. Маленький миссионерский домик, состоящий из четырёх комнат, приличный снаружи, весьма опрятен и чист внутри.

К великому сожалению, только устроенный в юртах Хэ миссионерский стан далеко не удовлетворяет тому назначению, какое рисовалось его строителем. Самое желательное для миссии, – устройство школы, – о. Василий осуществить не мог. Делавшиеся в этом отношении попытки его заместителем также не увенчались успехом. Предполагавшийся постоянно многочисленный сбор инородцев в стане тоже до последнего времени не был великим⁴².

Неизвестно, насколько больше или меньше удовлетворял бы стан нуждам обдорской миссии, будь он выстроен в долине р. Надыма, но во всяком случае как этот вносит, так и тот вносил бы разлад в несколько наладившееся было в последнее время дело проповеди среди кочевников самоедов. Проживая в хэнском стане, миссионеру нет надобности совершать дальние путешествия, а надолго отлучаться из стана он не может, так как всегда возможна надобность в нём в самом посёлке. Поэтому миссионер в зимнее время проводит в путешествиях не больше двух, трёх недель, тогда как до постройки этого стана два обычных путешествия миссионеров из Обдорска к самоедам простирались продолжительностью до двух месяцев вместе. Чтобы уяснить важность долгосрочных путешествий миссионеров по самоедским кочевьям, должно заметить, что от продолжительности их зависит самая численность встреч миссионеров с кочевниками. Чем дольше миссионер в пути, тем больше он видит самоедов: это потому, что принятый миссией способ разъездов при посредстве междудворной гоньбы от первого до ближайшего другого пункта, служил для самоедов основанием завозить миссионера даже очень далеко в сторону от прямого пути следования, что вполне отвечало целям миссии. В декабре самоеды направляются к Обдорску и становища их разбросаны от него до местности Норейской и дальше. Выезжая из Обдорска до Норэ, всего двухсуточный переход, миссионер доезжал до цели своего путешествия не меньше, как в 2-х недельный срок, захватывая по дороге все встречающиеся чумы кочевников. Обратный путь совершался в тех же условиях. Тоже бывало и при обычной поездке в марте месяце из Обдорска к самоедам, когда они возвращаются из Обдорска вглубь заповедных своих тундр. Наличность же выстроенного в Хэ миссионерского стана изменила к худшему старый, добытый долгим временем и опытом порядок путешествий. Будет ли хэнский стан удовлетворять своему назначению в будущем, пока, конечно, трудно сказать, но можно предугадывать, что этот ли стан, предполагавшийся ли Надымский всё равно, долгое время должны влачить жалкое существование и прозябать.

Жизнь на далёкой северо-восточной окраине Тобольской епархии, где нет культурных людей, где подолгу нельзя услышать живого слова, где отсутствует всякое почтовое сообщение, слишком тяжела⁴³. И эта тяжесть жизненных условий будет постоянным непреодолимым препятствием к благоустройству там миссионерских станов.

Кроме хэнского стана при преосвященном Антонии были ещё выстроены: часовня в Надымской местности и два молитвенных дома в местности Пуйко и Нанги.

Надымская часовня, освящённая в честь св. Покровителей Обдорского края и миссии святителей Николая Мирликийского и Гурия Казанского, была выстроена настоятелем миссии иеромонахом Иринархом согласно разрешения Тобольской духовной консистории от 22 февраля 1901 г. за № 2469 на собственные средства его в 1901 году и освящена 11 декабря того же года. Находящаяся в 80 вёрстах приблизительно от Хэнского стана к югу, она построена на том самом месте, где в 1894 году священник-миссионер о. Василий Герасимов совместно с проф. А.И. Якобий водрузили на найденном последним самом северном кедре крест, как знамя будущего миссионерского стана в этой местности.

Молитвенный дом в местности Пуйко, на Хаманельской Оби, находится посредине двух конечных пунктов русской осёдлости – Обдорска и Хэ. Строившийся на 165 руб. собранные по подписке и средства рыбопромышленника А.И. Туполева, этот молитвенный дом окончен своей постройкой в лето 1904 года и стоит свыше 1.000 рублей. Сложенный в г. Тобольске и привезённый А.И. Туполевым на место в разобранном виде он сделан из прекрасного материала мастером своего дела. Снаружи молитвенный дом очень красив, а внутри светлый и уютный. Согласно ходатайству миссии его разрешено по желанию строителя освятить в честь Божией Матери всех скорбящих Радости с установлением ежегодного празднования св. Николаю Чудотворцу.

Другой молитвенный дом в местности именуемой Нанги недалёко, всего в 40 вёрстах от вышеназванного; находится он на рыбопромышленном заведении купца С.И. Бронникова, каковым пожертвован в миссию в январе 1904 года и летом того же года по получении надлежащего из Тобольской духовной консистории разрешения освящён настоятелем миссии в честь и славу св. Первоверховных Апостолов Петра и Павла с каждогодным празднованием св. Николаю, Мирликийскому Чудотворцу.

Эти молитвенные дома и часовни имеют ещё меньшее значение нежели Хэнский стан. Находятся они в таких местах, куда не во всякое время года можно попадать и где люди живут лишь некоторую часть года; значение их исчерпывается совершением миссионерами однажды в год богослужений в них и тем, что проживающие вблизи этих молитвенных домов – русский люд и инородцы, получают возможность всегда по своему желанию заходить в них для молитвы. Последнее же очень важно для дела миссии, так как христиане из инородцев привыкают к храму и во время языческих молений своих некрещённых однодворцев получают доступ к устройству христианских славословий Бога с русским населением вместе в православных молитвенных домах.

Гораздо большее значение чем постройка этих молитвенных домов имеет устроение при преосвященном Антонии нового миссионерского храма в с. Обдорске, каковой закончен был постройкой к августу 1904 года и в 5, 6 и 7 дни сентября этого же года освящён его преосвященством, преосвященным Антонием.

Обдорский миссионерский храм находится на высоком берегу реки Полуя на том месте, где в древности было языческое капище инородцев, а потом русская деревянная крепость, служившая защитой от нападений самоедов, которые в XVII веке часто делали нападения, как на русских, так и на крещёных остяков. Инородцы к миссионерскому храму издавна привыкли и всегда считают его своим. Редкий из них, всё равно, крещённый или язычник, не заходит в него помолиться. В ярмарочное время, во время положения ясака, в миссионерском храме инородцы толкутся с утра до вечера. Здесь можно видеть упорных язычников, склоняющих свои выи перед «неведомым Богом», намеревающихся стать христианами и христиан инородцев. Обдорский миссионерский храм, это лучшее место для собеседований с инородцами, наблюдений над ними и ознакомления с ними. Один из миссионеров совершенно справедливо назвал этот храм «Святыней остяков и самоедов Обдорского края»⁴⁴.

Храм этот несколько раз перестраивался. Первый раз он был выстроен в 1602 году иждивением утверждённого в княжеском достоинстве царём Борисом Годуновым новокрещенного Обдорского князя Василия, в честь своего тезоименитого св. Василия Великого. Неизвестна только судьба этого храма, но о существовании его в период святительства на Тобольской кафедре архиепископа Киприана⁴⁵ встречаются указания. Вторая по времени постройка в Обдорске храма относится к августу месяцу 1746 года, времени закладки его по благословению митрополита Антония II (Нарожницкого). Выстроенная, по всей вероятности, на казённые суммы, церковь эта была освящена в 1751 году в честь св. Василия Великого с приделом, посвящённым святителю Николаю Чудотворцу⁴⁶.

В 1817 году вместо разрушавшейся церкви был воздвигнут третий храм, освящённый 25 июня 1823 года в честь св. ап. Петра и Павла с приделами: правого во славу св. Василия Великого и левого – св. Николая Чудотворца. Малопоместительность этой церкви с расширением в Обдорске колонизации побудила миссионеров приступить к постройке нового храма. Поднявшийся в конце 60-х гг. прошлого столетия, этот вопрос разрешился постройкой нового, большого, трёхпрестольного, каменного храма, который по освящении его епископом Агафангелом в сентябре 1894 года был сделан приходским для русско-зырянского населения села Обдорска. Старый же храм почему-то начавший с этого времени считаться принадлежащим русским же обывателям Обдорска, был отдан ими во временное пользование Обдорской миссии, пока может существовать. Между тем неспокойные прихожане из русских в период 1895–1898 годов, будучи недовольны тем, что этим храмом пользуется для своих нужд, миссия выискивали всякие причины к тому, чтобы прервать в нём богослужение. Тогда настоятель миссии иеромонах Иринарх, чтобы прекратить постоянно возникавшие недоразумения между Обдорской миссией и русскими обывателями с. Обдорска из-за права пользования храмом, представил преосвященному Антонию докладную записку, в которой выяснил всю незаконность притязаний на старый храм русских и просил об исходатайствовании передачи его, всегда служившего нуждам инородцев, в полную собственность миссии. Вследствие сделанного епархиальным начальством представления в 1899 году, последовал Указ Св. Синода от 17 мая 1899 г., за № 2720 в силу которого старый в Обдорске храм передавался в полное ведение обдорской миссии и вместе с этим возвращалась чтимая инородцами икона св. Николая Чудотворца, вынесенная обывателями в 1894 году из миссионерского храма в свою новую каменную церковь к дню её освящения. С этого времени ветхий и бедный миссионерский храм, не имевший почти никаких средств, стал так быстро поправляться, что в 1903 году уже можно было приступить к его перестройке вновь.

Законченный постройкой, большой просторный и светлый трёхпрестольный, деревянный храм обошёлся миссии в 16.000 руб. Одним из самых видных жертвователей на его постройку был староста храма, берёзовский купец Василий Абрамович Оленев, благодаря которому храм главным образом и выстроен и благоукрашен. Он поставлен на место упразднённой церкви так, что главный престол старого храма пришёлся на таковой же нового; места же от придельных престолов разобранной церкви пришлись под колоны новой, придельные алтари которой в одну линию со средним. Главный храм освящён во имя Божией Матери всех скорбящих Радости, правый придел в честь св. Василия Великого и левый – во славу святых святителей Николая Мирликийского и Гурия Казанского вместе.

Наружный вид храма производит очень хорошее впечатление своей лёгкостью и тем, что с нагорной стороны Обдорска виден целиком, с основанием из-за церковной ограды, которая белой узорчатой лентой красиво его окаймляет. Внутри миссионерский храм очень светлый, просторен, чист и опрятен. В нём много больших икон в массивных серебряных ризах, богатая ризница и отдельное помещение для хранения походных церквей. При церковной сторожке сделано отдельное помещение⁴⁷ для дежурного миссионера, которому необходимо всегда быть при храме во время движения к Обдорску инородцев кочевников.

(Продолжение следует)

На Алтае две школы министерства народного просвещения. В материальном отношении эти школы обставлены прекрасно. Жители обязуются выстроить просторные помещения для школы, а министерство даёт приличное жалованье учащим и обильно снабжает школы учебниками и учебными пособиями. Но удовлетворяют ли желаниям народа эти школы – вопрос, на который мы не решаемся ответить положительно. В Черно-Ануйском отделении (в деревне Белом-Ануе) есть такая школа, и нам часто приходится слышать неудовольствие жителей на министерскую школу. В Бело-Ануйской министерской школе работает учительница. Ученики молитвы изучают правильно, умеют полагать на себе крестное знамение, неопустительно посещают богослужение, участвуя при этом в общем пении. Казалось бы, население должно быть довольным школой, но, как уже мы выше заметили, жители жалуются на порядки школы. Дело в том, что здесь жители впервые столкнулись со строгим требованием отдавать детей в школу в назначенный срок. Всем известно, что нужно выдержать упорную борьбу с населением деревни из-за установления определённого срока для поступления в школу. Наши учителя из желания видеть возможно больше учеников в школе принимают детей во всякое время года. Деятельность наших учителей оценивается прежде всего числом учащихся в школе. Первое желание миссионеров и учителей – видеть в школе всех детей деревни. Правда, от несвоевременного поступления детей страдает успех обучения, но, с другой стороны, как бы ребёнок поздно ни поступил в школу, всё-таки он вынесет из неё какие-либо познания, по крайней мере заучит некоторые молитвы, запомнит главнейшие события из священной истории, а это – первая цель наших школ. К такому же взгляду привыкло население миссии и не стеснялось временем отдачи учеников в школу.

Строгое требование учителей министерских школ отдавать детей в школу в определённый срок и отказ принимать учеников после срока вызывает в народе неудовольствие на учительницу, и школа делается малолюдной. В Бело-Ануйской школе учится всего 22 ученика, тогда как здесь должно быть более 50 учащихся. Наши школы не знают исключения учеников. Как бы плохо ученик ни учился, как бы он ни был туп, – его терпят в надежде, что когда-нибудь ребёнок разовьётся и будет справляться с курсом школы. В министерской школе практикуется изгнание учеников за малоспособность. Это тоже не благоприятно влияет на настроение народа. Конечно, при таких порядках учительница может хорошо поставить свою школу в учебном отношении, но нельзя не признать законным и требовать народа, который хотел бы видеть наученными и своих захудалых ребят.

В отчётном году открыто вновь две женских школы: в селе Черном-Ануе и при Бийском Тихвинском монастыре. Черно-Ануйская школа строилась на местные средства, а жалованье для учительницы дала миссия. Обучалось в ней 25 девочек. Не говоря уже о неудобстве совместного обучения мальчиков и девочек, открыть женскую школу в Черном-Ануе заставило небольшое помещение мужской школы, где обучались раньше совместно мальчики и девочки. Школа была переполнена, к тому же она выстроена очень негигиенично: низка и темна, полы не крашены, отчего пыль столбами носилась по классу. Теснота школы и другие условия удерживали девочек от обучения. Девочек вообще училось поразительно мало сравнительно с населением Черного-Ануя. Поэтому и решили выстроить особую школу для девочек.

Приветствуем с особенной радостью женскую школу в Бийском Тихвинском монастыре. Благодаря стараниям и любвеобильному сердцу матушки Ироиды, игуменьи монастыря, здесь открылась женская школа – приют на подобие Улалинского монастырского приюта. Воспитывается здесь 14 девочек-сирот. Для них матушка устроила классную комнату, наняла учительницу, приставила сестёр для обучения рукоделию. Так появилась школа-приют. Надеемся, что это симпатичное учреждение привлечёт на монастырь благословение Божие и расположит горожан к жертвам на монастырь. Мы были в этой школе в декабре месяце, когда она только ещё открылась. Впечатление вынесли отрадное. Может быть, найдутся и будут пробелы в преподавании, но воспитание девочки получат чисто-христианское, приобретут навык к порядку, чистоте, постоянство в труде и молитве, качества так желательные для каждой женщины.

Присматриваясь к жизни инородцев Алтая в своих поездках по Алтаю и замечая некоторые недочёты в религиозно-нравственной жизни инородцев, а также недостаточное усвоение ими русской культуры, преосвященный архипастырь Томский пришёл к убеждению, что лучшим средством для устранения этих недостатков служит воспитание молодого поколения. Поэтому им рекомендовано устраивать для инородческих детей приюты и пансионы. Ещё в 1902 году в заседаниях Томского Миссионерского Комитета был возбуждён вопрос об открытии приюта и пансиона в Чолышманском мужском монастыре. Постановлено было ходатайствовать пред Советом Православного Миссионерского Общества, чтобы 400 руб. отпускаемые на содержание Улалинского женского монастыря, который имеет возможность содержать себя своими собственными средствами, перенести на содержание Чолышманского приюта. Ходатайство это Советом Православного Миссионерского Общества удовлетворено. Открытием приюта при Чолышманском монастыре имелось в виду:

а) мальчикам-сиротам не только дать школьное образование при добром христианском воспитании, но и приучить их к правильному занятию сельским хозяйством под руководством опытной в этом деле монастырской братии;

б) дать возможность монастырю иметь у себя под руками: хороших певцов, чтецов, прислужников в церкви и на полевых работах. Но, к сожалению, мысль об открытии такового приюта не могла пока осуществиться за ненахождением способного лица, которому можно было бы поручить заведывание этим приютом. Вместо предположенного открыть в отчётном году приют для девочек, в Усть-Башкаусском стане миссии в 8 вёрстах от упомянутого монастыря. Послужить в новом приюте изъявила желание почтенная сестра Улалинского женского монастыря, монахиня Магдалина, 65 лет от роду, одна из первых сестёр Улалинской общины, дочь умершего миссионера, протоиерея М.В. Чевалкова. Она была первая отдана учиться грамоте в открытую в Улале о. протоиереем Стефаном Ландышевым школу. Со временем, конечно, при помощи Божией и добрых людей, открыт будет и первый приют, – для мальчиков, – и один другому не помешают, а оба будут служить великому делу воспитания молодого поколения в духе святой православной церкви.

Николаевский женский монастырь также содержит на свои средства приют для инородческих детей сирот. В истекшем году в нём воспитывалось 50 инородческих детей обоего пола.

В Чемале также имеется приют для мальчиков, в котором проживает 10 человек. Дети занимаются работами полевыми и домашними. Для большего обеспечения этого приюта в отчётном году устроена при нём санатория, для чего приобретён особый дом стоимостью в 377 руб., на средства полученные от разных благотворителей через преосвященного Макария, епископа Томского и Барнаульского.

Улаганцы также дали обещание устроить у себя на свои средства пансион и приют.

В Онгудайском стане миссии тоже задумано открытие приюта, сбор пожертвований на который добровольно принял на себя, всегда готовый к услугам миссии, г. Бийский уездный исправник В.Н. Тукмачев. Да поможет ему Бог в этом истинно-богоугодном деле!

Алтайская миссия не могла ограничиться делом служения спасению болящих недугом язычества душ, но должна была оказывать возможное попечение и о недугах телесных. По местным условиям это тем необходимее, что правильно организованную медицинскую помощь можно получать только в центральном пункте миссии – г. Бийске, и, кроме того, в Улале и Онгудае, где находятся больницы, при которых имеются: аптека, врач и фельдшер. Посему алтайские миссионеры, не будучи врачами по науке, самыми обстоятельствами дела вынуждались заниматься лечением больных средствами им известными и доступными, уповая на Врача душ и телес. Сверх того, в новооткрытом Чергинском миссионерском приходе псаломщиком состоял опытный фельдшер, который оказывал помощь больным на месте, когда обращались к нему за таковою, и в поездках с миссионером по отделению. Всего оказана им помощь 120 инородцам и русским.

Прочие виды миссионерских попечений о материальных нуждах новокрещёных начинались со дня духовного возрождения их в бане паки бытия и оканчивались днём перехода в будущую жизнь, конечно не по отношению ко всем и не прерывно, а по мере крайней нужды и в видах прочной пользы. Как и в прежние годы, по расходным Отчётам можно усмотреть, что и в 1904 году оказывалось пособие чрез выдачу натурой и деньгами на белье (приступающим к св. крещению и иногда беднейшим, бесприютным и престарелым прежде крещённым), шейные кресты и гайтаны, одежду и обувь; на покупку ячменя, муки, семенного хлеба, кирпичного чая, соли, коровы и лошади; на устройство изб и, наконец, на погребение... Всего на эти предметы употреблено по всем отделениям миссии около 300 руб., а с расходами на больных 525 руб. Попечительства, которые имеются в 10 станах миссии также оказывают инородцам потребную помощь. Общий капитал всех попечительств 6.296 руб.

Наибольшей благоустроенностью отличается Улалинское попечительство, капитал которого превышает 1.600 руб.

К этим материальным способам попечения о материальных нуждах инородцев присоединялись и нематериальные пастырские меры по отношению к тем же нуждам, как-то: увещания и советы более состоятельным оказывать христианское пособие беднейшим, сообразная с местными нуждами забота о перемене крещающимися кочевого быта на оседлый и переселении их из пунктов неблагоприятных для недавно-крещёного в религиозно-нравственном, или вообще бытовом отношении, в места, более для сего благоприятные.

В 1871 г. город Кульджа и вся кульджинская область, после мусульманского восстания и свержения там Китайской власти, были заняты русскими войсками. Но по трактату русского правительства с Китаем, заключённому 12 февраля 1881 г. вся занятая русскими территория была возвращена обратно Китаю; большая же часть жителей её, избегая мести китайцев, перешла в русские пределы, и осела в трёх уездах (джаркентском, верненском и отчасти пишпекском) пограничной с Китаем Семиреченской области. Переселенцы эти называются таранчами и дунганами. Мы считаем не лишним сообщить некоторые сведения о религиозной стороне жизни этих мало известных племён⁴⁹.

Таранчи – земледельческий народ (название происходит от слова териб – «возделывать землю») тюркско-татарской расы, смешанной в сильной степени с арийскими элементами. В частности, кульджинские таранчи, огромная часть которых переселилась к нам, относятся к потомкам тех 7.000 кашгарских мусульман, которые выселены были китайцами в илийскую долину в 1758 г. для земледелия здесь и разных услуг китайским войскам.

Кашгарские переселенцы были выдворены китайцами в илийскую долину в XVIII в. из городов Кучара, Аксу, Бая, Яркенда, Кашгара, Хотана, Турфана и др. и были обречены на земледельческий труд, плоды которого в значительной степени уходили на продовольствие китайских войск.

Сообразно преобладающему характеру занятий, за этими мусульманскими кашгарлыками упрочилось название таранчей; китайцы же называют таранчей хуйзы и наравне с прочими мусульманами, по носимым почётными таранчами чалмам, – чанту, а калмыки зовут, как и всех мусульман, – котан. Дунгане (собственно, по-тюркски турган – «оставшийся») называются китайцами сяо-чжо – «младшее население», а сами себя именуют хой-ху. По преданию дунгане – потомки отсталых воинов армии Тамерлана.

По возвращении Кульджи, в силу трактата 12 февраля 1881 г., китайцам, илийские таранчи и дунгане перешли в семиреченскую область, первые в числе 11 слишком тысяч семей и вторые – до 1.500 семей, где и предались обычным своим мирным занятиям – земледелию, огородничеству, садоводству и, отчасти, торговле.

Таранчи и дунгане по вероисповеданию одинаково мусульмане, но к исламу каждая из этих народностей, в массе, относится различно. Это зависит от известной степени распространённости и влияния местного мусульманского духовенства в жизни той или другой народной среды. Многочисленность личного состава и разнообразие рангов духовной иерархии утвердилось исторически за таранчами.

Во время владычества китайцев и при управлении кульджинского султана во главе духовенства у таранчей стоял «Казы-каллян» (высший судья). За ним следовал «Мухтасип-ахун», не исправлявший никаких треб, но только преподававший народу, при случаях, нравственные назидания и советы. Для торговцев и ремесленников (точнее – промышленников) существовали особые ахуны (сагиб-такбир), дававшие благословение пред началом коммерческого или промышленного предприятия. Существовали особые духовные лица, предупреждавшие о сборе зякета и носившие название амиль-ахун и халифе (имам), собиравшие духовенство в своём доме (ханака) по понедельникам и пятницам для душеспасительных бесед.

После петербургского договора с Китаем 12 февраля 1881 г. выселившиеся из илийского края в пределы нынешнего джаркентского уезда таранчи имеют, для управления духовными делами, имамов, от которых, кроме обыкновенной грамотности и достаточной подготовки к объяснению общедоступных изречений духовных книг, ничего не требуется в смысле учёности. В значительных по населению обществах и имам бывает пообразованнее, чем в бедных и малочисленных таранчинских приходах. По религиозным вопросам имамы пользуются у населения приличествующим влиянием, но в общественно-мирские дела не вмешиваются, хотя таранчи и в частном семейном быту с большой охотой и доверием прибегают к советам имамов.

В духовной иерархии дунган на первом плане стоят мударрис-ахун и имам. Последний обыкновенно обучает в школах и совершает общественные служения. На случай отсутствия мударрис-ахуна и в помощь ему избирается (все духовные должности у дунган замещаются по выбору общества) муфти-ахун и для призыва к молитве азаном-муэдзин.

Образование своё духовные лица получают у главного ахуна и других местных книжников.

Никто из мусульманских духовных лиц не получает никакого определённого содержания ни от обществ, ни от частных лиц, и пастыри довольствуются лишь добровольными приношениями в виде ошура⁵⁰, фитра⁵¹ и зякета⁵². Требоисправления оплачиваются только в двух случаях: при свадьбе и похоронах. При самой богатейшей свадьбе платят за совершение обряда до 100 руб., средней от 10–20 руб. и бедной – от 3 руб. Плата за требо-исправление вносится большей частью не деньгами, а матой (бумажная среднеазиатская ткань), ситцами, хлебом и т. п. При совершении обрезания (с 7-летнего возраста) духовные лица платы не получают, а таковая, в размере по усмотрению главы семьи, идёт сатрашу (собственно чач-тараш), совершающему операцию (сюннет, миллет) и делается небольшой подарок учителю обрезываемого.

Если таранчи склонны подчиняться чьему-либо моральному влиянию и более или менее исправно исполнять обрядности мусульманской религии, то далеко нельзя сказать этого о дунганах, так как в массе они не подпадают под влияние своих ахунов и лишь более солидные по летам и положению усердствуют на обычных молениях.

Самым важным постом считается Рамазан, продолжающийся ровно 30 дней⁵³. Пред Рамазаном бывает пост Барат, начинающийся ровно за месяц до Рамазана, а пред Баратом-Раджеп.

Во время последних двух постов соблюдают только первые три дня и ещё столько же после первой половины месяца. В 13-й день Раджепа постятся и усиленно молятся в надежде, что за подвиги в этот день простятся все грехи. На самом деле большинство таранчей, впрочем, празднуют только 15-й день Барата и 13-й Раджепа и самое празднование выражают молитвой и подачею милостыни. Ещё особенно почитаются, как праздники, дни рождения и смерти Магомета, когда после заката солнца, зажиточные таранчи приглашают к себе родных, знакомых и духовное лицо, по прочтении коим молитвы бывает угощение.

Во время Рамазана начинают есть ежедневно только после заката солнца, а в последний раз пред восходом⁵⁴; в остальное время суток постящиеся ничего не едят, воды не пьют, табаку не жуют и проч.

Исключения дозволяются для больных, стариков и детей: последним разрешается не поститься – мальчикам до 12 лет и девочкам до 9 лет. Не обязательно соблюдение поста также для женщин, имеющих грудных детей. Взрослые люди, по окончании поста и по миновании тех обстоятельств, которые не дозволили им соблюдение последнего, обязательно должны поститься столько же дней, сколько они не постились во время Рамазана.

Во время Рамазана у таранчей на видных местах играет своя музыка, невозможная для мало-мальски образованного уха и производимая колоссальными по длине трубами, железными вёдрами (вместо барабанов) и т. п. удивительными инструментами. Днём эта музыка играет для ободрения томящихся голодом правоверных, а ночью – для оповещения спящих, что настаёт час последнего закусывания, а потому «старайтесь и спешите все запастись в этот час питанием и силами на следующее, целодневное голодание». Игра на известном инструменте этого оркестра переходит из рода в род по наследству в известной семье от дедов и отцов, а сами музыканты (нагаречи) сгруппировываются на жительстве даже в отдельных кишлаках или селениях. Музыканты играют во время Рамазана не молитвы, а известные только им самим и ими составленные в народном духе песни. За игру нагаречам общество ничего не платит, а во время разговенья зажиточные и почётные люди и ахуны кормят их вдосталь, или делают потом незначительные подарки – хлебом, матой (бумажная ткань), ситцем, халатами и т. д.

Как только появится луна по окончании месячного поста, т. е. наступит момент Шавала, все таранчи одевают почище платье и белье и отправляются в мечеть, без предварительного призыва азаном, где совершают моление (уаджип), потом имам читает «хутбу», и обычные молитвы за умерших родственников и о здравии Царствующего Дома.

По выходе из мечети таранчи посещают кладбища, затем обедают и делают визиты родным и знакомым. Празднование Рамазана у таранчей продолжается только три дня, тогда как татары празднуют в течение целой недели.

Эти три дня таранчи разъезжают в лучших одеждах и на хороших конях, женщины и дети в телегах (в последнее время употребительны обыкновенные русские телеги, в которые во время праздника усаживается от 10–12 человек), а почётные особы – в китайских каретах (резная, крытая арба, с синими занавесками), запряжённых цугом двумя и более лошадьми, при особом конюхе, ведущем переднюю лошадь под уздцы. У лиц богатых и почётных конюхи эти, в виде скороходов, маршируют и по обеим сторонам кареты.

Общепринятая мусульманами праздничная игра – улак (молоденький козел) у таранчей не была известна и позаимствована ими от кокандских и андижанских сартов. Фигурирующий здесь молодой козёл дарится обыкновенно собравшимся на праздник одним из состоятельных лиц; козлу отрезают голову и один из наездников скачет с ним верхом, а прочие стараются догнать и отнять козла. У кого последнего, по окончании утомительной скачки, останется труп козла, тот победоносно везёт его, как трофей, на показ, русской власти. или почётному и богатому лицу из туземцев, которое и делает победителю посильный подарок.

Таранчи особых суеверий не имеют, но в более или менее важных случаях своей жизни пытаются проведать будущее путём, так сказать, гороскопическим. Так, отправляясь в дальний, при том – по особо важным делам, путь, таранчи спрашивают совета мулл и последние, соображаясь со временем рождения отъезжающего и другими обстоятельствами его предыдущей жизни, делают некоторые исчисления и дают указания ...о дне выезда и возможном исходе всего путешествия⁵⁵. В предсказаниях этих муллы руководствуются ильминуджумом (учение, образование по нуджуму), т. е. сборником нравственно-учёных сочинений.

(Продолжение следует)

Гроб делают на улице, а в некоторых местах в поле. Пред тем, как начать делать гроб, один из гробовщиков три раза ударяет в доски носком топора со словами: «ӗҫӗ пуҫӗ кутӑн пултӑр» – пусть не будет успеха в начинании этого дела. Гроб делается теперь так же, как и у русских, только без дна. Вместо доски на дно гроба натягивается лыко. В прежнее время чуваши для покойников не делали гробов, а клали их в могиле между двумя досками, а сверх их накрывали ещё доской⁵⁷. В Средних Алгашах чуваши-язычники и теперь не делают настоящих гробов, а хоронят покойников между двумя досками, накрывая сверху третьей; дома только обстрагивают и приготовляют эти доски. Щепки и стружки от гроба не употребляются ни на какие надобности, кроме варки кушаний и пива для поминовения усопшего и топки бани, которая бывает после похорон.

Когда гроб будет готов, его вносят в избу и ставят на конник или на скамейку в середине избы. Изнутри гроб обивается холстом. На дно гроба расстилают веник или кладут лен, сверх льна расстилают холст. Там, где должна лежать голова покойника, конец холста заворачивается и в него зашиваются рубаха и портки для покойника, так что получается нечто вроде подушки. Шьют также «кутӑн», т. е. в обратном направлении. Потом перекладывают покойника в гроб. В гроб кладут понемногу всего, что покойник особенно любил и чем занимался в земной жизни. Если он курил трубку, то кладут в гроб трубку с табаком. Если он занимался плетением лаптей, то в гроб кладут кочедык, ножик и лыко. Если он был музыкант – скрипач, гусляр или пузырщик, то кладут эти инструменты; если плотник, то – топор и т. д., женщинам кладут иглы с нитками, веретена, льну, шерсти, шёлку и холста. В левую руку покойника дают прут из таволги, а если не окажется таволги, то шиповник, а если и этого не окажется, то стебель полыни. Но больше всего предпочитается таволга, так как она, как весьма крепкое дерево, всего надёжнее для отгоняния злых духов, с каковой целью, собственно, и даётся покойнику хворостинка. Поэтому каждый чуваш старается иметь всегда в доме таволгу. В карман покойнику кладут немного денег. В добрые старые времена, когда умирал хозяин дома из зажиточных чуваш, после смерти клали ему в гроб большие суммы денег, иногда до ста рублей. Это иногда давало повод русским разрывать могилы богатых чуваш с целью похищения денег, положенных покойнику в гроб. У г-жи Фукс указывается такой случай. В одной богатой, семье умер отец, его похоронили как должно и положили в гроб сто рублей денег. Некоторые проказники из русских, узнав, что в гроб чувашу положено много денег, разрыли могилу, раскрыли гроб, вынули деньги, для забавы посадили мёртвого в гробе и, дав ему в одну руку карты, а в другую штоф вина, сказали детям, что отец их в могиле пьёт вино и играет в карты. Бедные чуваши, пришедши на кладбище, в самом деле увидели отца с картами и со штофом; они просили и умоляли его оставить это, положили вторично в гроб денег и зарыли могилу. Проказники не упустили случая воспользоваться деньгами, опять разрыли могилу, взяли деньги и уведомили родных, что покойник не перестаёт играть в карты и пить вино. Они думали, что родные всякий раз будут класть деньги. Но пришли на кладбище, положили отца в гроб, уже без денег, заколотили гроб и плотно закрыли могилу. Само собой разумеется, безденежный покойник уже более не играл в карты и не пил вина⁵⁸. Такие случаи бывали неоднократно, так что иногда русские за подобное кощунство привлекались даже к суду⁵⁹.

Рытье могилы происходит тоже с церемонией. Пред тем, как идти на кладбище, могильщики поминают покойника хлебом, т. е. отламывают от хлеба небольшие кусочки со словами: «пусть будет пред тобой» и бросают эти кусочки на щепки от гроба. Пришедши на кладбище, могильщики прежде всего приносят здесь жертву обладателям земли и кладбищенскому начальнику, именно: отламывают и бросают на землю кусочки хлеба и чигита (сыра), произнося следующие слова: «отец земли! мать земли! начальник сего кладбища! пусть (наша жертва) будет перед вами! у нас помер такой-то, дайте ему уголок земли». По верованиям чуваш мёртвыми управляют на кладбищах:

1) кладбищенский начальник – тот, кто первым схоронен на кладбище,

2) кладбищенский судья, служивший при жизни в какой-нибудь должности, и

3) сторож, служивший при жизни по найму караульщиком. Самый главный из них – начальник кладбища. В лице его сосредоточивается всё управление кладбищенским миром. Он должен принять нового покойника, указать и отвести ему место, он должен научить его порядкам загробного существования и т. д. Поэтому и могильщики не смеют без его позволения начать рыть могилу. Испросив разрешение у главы кладбища, могильщики начинают рыть могилу. Сначала один из могильщиков (тот, кому завещал сам покойник) вынимает лопатой один клинообразный ком земли со словами: «дверь покойника такого-то» – ҫав вилнӗ ҫын алӑкӗ, – и откладывает его в сторону. Этот первый ком земли называется: «ҫавап тӑпри» – наградная земля. После, при погребении покойника, он кладётся под гроб, в том месте, где должна лежать голова умершего. Этот ком земли имеет важное значение. При кончине мира (ахӑр самана килсен), когда должны будут восставать из гроба все мёртвые, умершего поднимает из могилы именно этот кусок земли. Чуваши верят, что будет кончина мира и мёртвые восстанут, но зачем восстанут мёртвые, что будет после «ахăр самана», ничего не известно.

Могила роется непременно до красной глины. Покойника, по понятиям чуваш, нельзя класть в чёрную землю. Если положить его в чёрную землю, то при кончине мира «Поедающий чёрную землю» (Хура тăпра Ҫийекен) вместе с землёй может съесть и тело покойника.

В настоящее время чуваши могилу роют в том же направлении, как и русские, т. е. от запада к востоку. В прежнее время, говорят, чуваши рыли могилу в другом направлении, именно от севера к югу. Это подтверждается и словами г-жи Фукс. «Чуваши говорят, – пишет она, – что на самых старинных кладбищах могилы вырыты поперёк, т. е., головами к северу, а ногами к югу»⁶⁰.

До выноса из избы покойника поминают в доме два раза. В первый раз поминают покойника (хываҫҫĕ) пред началом обряда омовения. Берут небольшую чашку воды, кладут туда муки (ржаной или полбеной – безразлично) и болтают. Получается густая тюря, которую чуваши в Три-Избы-Шемурше называют «тун патти» (душевая каша). В избу вносят первые щепки от гроба и кладут их на пол. Потом каждый присутствующий в избе берёт лучиночкой этой тюри и бросает её на щепки со словами: «пусть будет пред тобой». По окончании поминовения эти щепы с тюрей выносятся на улицу и бросаются на щепки, где делается гроб для покойника. Можно себе представить, как приятно бывает для покойника кушать такую кашу, без соли и без масла! Но он должен извинить в данном случае своих родных: ничего более существенного они и не могут в данный момент приготовить для него, так как с момента смерти до положения покойника в гроб не полагается топить печку и вообще разводить в избе огонь.

Второй раз поминают покойника после положения его в гроб. Из пресного, замешанного на сметане, теста делают тоненькие лепешки, называемые у чуваш «хӑй-малу» (от «хӑйма» – сметана). Лепешек пекут всегда нечетное число (ытӑ: 5, 7, 9, 11 и т. д.). Чуваши думают, что если лепёшек испечёшь чётное число (тěкел), то в течение года в этом доме может случиться ещё покойник. Лепёшки пекутся в масле на сковородке, щепками, взятыми от гроба. Сверх масла вливают ещё на сковородку особый соус из муки и сметаны. Когда лепёшки будут готовы, начинается самое поминовение. У изголовья покойника ставят чиляк (тӗрес) и чашку. В чиляк льют в честь покойника воды, а в чашку крошат лепешки. Потом всё это выливается и выбрасывается на улицу. Чиляк и чашка ставятся в сенях. После больших поминок они разбиваются и оставляются в поле.

После обмывания и перед выносом покойника из избы две женщины, выбранные самим покойником для приготовления кушаний, делают над покойником причитания, т. е. поют заунывным голосом прощальную песню (сосӑ кӑлараҫҫě). В Средних Алгашах и в Три-Избы-Шемурше во время причитаний бабы говорят следующие слова (в русском переводе):

Благослови дом твой,

Благослови детей твоих,

Благослови скотину твою.

В книге В.К. Магнитского (стр. 164) помещена следующая, более полная причитальная песня, записанная в дер. Масловой:

Кукушка прилетает с голосом,

Тебе с голосом не прийти;

Соловей прилетает с песней,

Тебе распеваючи не прийти;

Ласточка прилетает с разговором,

Тебе с разговором не прийти;

Заря восходит белеючи,

Тебе белеючи не прийти⁶¹;

Солнце восходит зарумянясь,

Тебе уж не выйти зарумянившись;

Воды текут с шумом,

Тебе с шумом не прийти.

(Продолжение следует)

– Увольнение и назначение епископов.

– Учреждение особого присутствия для подготовительных к Поместному Всероссийскому Собору работ.

– Заседание особого совещания по делам веры по вопросу о ламаитах.

– Преосвященный Туркестанский Паисий, по преклонности лет, согласно прошению, уволен от управления епархией на покой, а на его место назначен – викарий Подольской епархии, преосвященный Балтский Димитрий.

– Государь Император, по всеподданнейшему докладу Обер-Прокурора Святейшего Синода в 16 день сего января Высочайше соизволил на приведение в исполнение определения Святейшего Синода, коим предположено:

1) с целью успешной разработки и подготовки к рассмотрению на Поместном Всероссийском Соборе как первоначально намеченных, так и вновь возникших вопросов учредить при Святейшем Синоде под председательством первенствующего члена его, митрополита С.-Петербургского Антония, особое присутствие, с участием в оном, на правах членов, митрополита Московского Владимира и Киевского Флавиана, а также архиепископов: Херсонского Димитрия, Литовского Никандра, Ярославского Иакова, Финляндского Сергия, и епископов: Волынского Антония, Псковского Арсения и Могилевского Стефана, и с предоставлением участия в сем присутствии Синодальному Обер-Прокурору и его Товарищу;

2) пригласить к занятиям в присутствии на правах членов нижеследующих лиц: протоиереев: заслуженного ординарного профессора Императорского С.-Петербургского университета М. Горчакова, профессора Харьковского университета Т. Буткевича, профессора университета святого Владимира П. Светлова, ординарного профессора Киевской духовной академии Ф. Титова, настоятеля посольской церкви в Берлине А. Мальцева и настоятеля С.-Петербургской Вознесенской церкви А. Лебедева, экстраординарного профессора С.-Петербургской академии священника А. Рождественного, ординарного академика Академии наук Е. Голубинского, заслуженного ординарного профессора Московской духовной академии и Московского университета В. Ключевского, заслуженных ординарных профессоров Казанской академии И. Бердникова и Н. Ивановского, заслуженного ординарного профессора Московской академии Н. Заозерского, ординарных профессоров – Киевской академии В. Завитневича и Казанской академии В. Несмелова, ординарного профессора С.-Петербургской академии Н. Глубоковского, ординарного профессора Московского университета Н. Суворова, профессоров С.-Петербургской академии ординарного И. Соколова и экстраординарного А. Бриллиантова и экстраординарного профессора Казанской академии М. Машанова;

3) предоставить председателю присутствия приглашать, по мере надобности, к участью в занятиях присутствия, в качестве членов, и других как духовных, так и светских лиц;

4) возложить делопроизводство в сем присутствии на должностных лиц центральных синодальных управлений по соглашению председателя присутствия с обер-прокурором;

5) о ходе работ в присутствии сообщать во всеобщее сведение чрез «Церковные ведомости», с разрешения председателя присутствия; и

6) по исполнении возложенных на присутствие работ во всей их совокупности представить их на благоусмотрение Святейшего Синода со своим заключением.

– «Новое время» сообщает, что особое совещание по делам веры заседание 28 января посвятило рассмотрению вероучения буддистов. Буддизм исповедуют около 300.000 душ бурят и калмыков. По вопросу настоящего заседания членом Государственного совета В.П. Череванским составлена обстоятельная и интересная записка, которой и руководилось совещание, куда был приглашён также временно находящийся в Петербурге Бандидо-Хамбо-Лама, высшее духовное лицо русских ламаитов. Записка В.П. Череванского не ограничивается одними каноническими или вероисповедными вопросами. Она обнимает также: конфессиональную школу, печать, цензуру, медицину, правительственную службу, брачные дела и организацию ламаитских монастырей, отношение мирян к верослужительскому персоналу и развитие тунеядства под эгидой монастырской жизни.

Из доклада оказывается, что буряты и калмыки ходатайствуют об именовании их в законах не «ламаитами», а буддистами, с присвоением их ламам официального наименования «духовенства». Против этого возражал В.П. Череванский, указавший, что закон 3 мая 1883 г. не признавал даже за уставщиками и наставниками, исполняющими духовные требы у раскольников, духовного сана и звания.

Относительно школьных дел признается возможным допустить открытие новых философских (?) школ среди бурятского народа, с указанием средств на это и по общественным приговорам. Что же касается самого преподавания, то оно может вестись на тибетском и манчжурском наречиях. Не встречается также препятствий к обратному переходу в буддизм калмыков и бурят, принявших христианство. Все ходатайства о печати, т. е. разрешить иметь свои литографии для печатания богослужебных книг и молитв, приобретать материалы за границей, ввозить их без пошлины, приобретать за границей отдельным лицам и учреждениям предметы богослужения и ввозить их через ближайшие таможни без отсылки на цензуру в Петербург, признаны подлежащими удовлетворению. Зато просьба буддийского духовенства устраивать при своих храмах всякого рода торговлю, открывать кредитные учреждения с выдачею ссуд под проценты, отклонена.

(Продолжение)

... рыми ведал и распоряжался местный Комитет миссионерского общества.

Отчётный год был годом административно-судебной и поземельно-устроительной реформ среди бурят. Обе реформы велись, как в подготовительном своём периоде, так и в исполнительном, чисто канцелярским путём при помощи разных чиновников, совершенно не знающих ни жизни, ни души бурят, а потому при проведении в жизнь оказались не соответствующими действительности и вызвали частью справедливые, частью несправедливые протесты со стороны бурят. Особенно в реформах игнорировались законные интересы крещёных бурят. Тогда как ламаиты заявляли свои протесты смело и энергично, не гнушаясь даже устройства скопом демонстраций и положительно отказывались принять вообще ту или иную реформу, христиане-буряты спокойно заявляли письменно или словесно о своих нуждах и попираемых интересах подлежащему начальству. Несмотря на это, местные представители государственной власти, часто идя на уступки ламаитам, отказывали христианам-бурятам в их законных просьбах. Так как реформы и административно-судебная, и поземельно-устроительная затрагивали самые жизненные интересы бурят и с ними связывалось благополучие или неблагополучие бурят на неопределённое будущее время, то христиане-буряты просили миссию о защите их интересов и содействии проведению реформы без явного ущерба для благополучия христиан в явную пользу ламаитов. По возбуждённым христианами-бурятами делам исправляющему должность начальника миссии приходилось вести официальную и частную переписку с разными административными учреждениями и лицами и вести личные переговоры по этим делам. Из таковых дел можно указать на следующие. При образовании из инородческих дум волостей ламаиты старались совершенно выделиться от христиан в административном отношении. Если же это им не удавалось, то они старались удалиться от христиан, избирая для волостного правления пункт среди ламаимов, хотя бы это было и не удобно, или же указывали пункты для волостей при дацанах, чтобы вести свои общественные дела при непосредственном указании и руководстве лам. Так, например, крещёные инородцы Харганатского булучного общества Алтанского селения, Оронгойской инородческой волости, Селенгинского уезда общественным приговором прося содействия, сообщили миссии, что ламаиты намереваются строить здание волостного правления и училище в улусе, несмотря на то, что ещё в 1873 году Забайкальским областным землемером Будаковым в их селении отведена особая площадь под сельское управление и училище, несмотря на то, что жители этого селения обещают безвозмездно доставить часть строительных материалов и, главное, невзирая на то, что Алтанское селение – центр сформированной волости и центр более культурный, чем улус.

Ламаиты-буряты Брянского улуса отказались образовать одну волость с христианами-бурятами Ново-Спасского селения (Тугнуйский стан), не обращая внимание на то, что Ново-Спасское селение, числом около 33 дворов, по своей малочисленности и бедности не в состоянии содержать особого старшину, писаря, земского ямщика, правление и проч. и, несмотря на журнальное постановление областного по крестьянским делам присутствия, от 13 декабря 1903 года за № 283, в силу которого сельское общество должно быть образовано из обоих названных селений вместе.

Некоторые христиане из инородцев оказались совсем не причисленными ни к какому административному пункту потому, что ламаиты, не желая их иметь в своём обществе, замолчали об их существовании.

Пока таковые инородцы не нуждаются ни в паспорте, ни в земельном наделе, до того времени они не заявляют о своём внеадминистративном состоянии.

Но лишь является нужда в засвидетельствовании своей личности или в имении определённого клочка земли, эти инородцы оказываются в крайне неудобном положении.

Например, крещёный инородец Иргенского стана Николай Николаев Попов в течение всего 1904 года энергично добивался приписки к Иргенскому булуку, направляя дело через Забайкальского военного губернатора И.И. Надарова и однако остался неприписанным до сего времени.

Крещёный инородец того же стана Илья Кручинин, числившийся до реформы в списках Иргенского булука, после реформы оказался не записанным. Вне всякого общества оказался крещёный инородец Зун-Хасайского рода улуса Ижитуевского, Иван Николаев Кирилов. В таком же положении находятся в настоящее время несколько крещёных семейств, проживающих в районе Тугнуйского стана. Земельная реформа, не удовлетворяя инородцев-ламаитов, тем более не удовлетворяет христиан-бурят. Прежние начальники миссии в целях миссионерских и культурных старались колонизовать новокрещёных около миссионерских станов и для этого испрашивали земельные нарезы вблизи станов. Но ламаиты неохотно отводили такие нарезы и старались дать земли неплодородной и в ограниченном количестве. Делая особые земельные отрезы принявшим крещение, они, конечно, лишали их пользования общими земельными угодьями. Вновь обращавшихся в христианство ламаиты старались выселить в колонию крещёных, но земельного надела их лишали. Благодаря этому колонии христиан-бурят скоро почувствовали крайний недостаток в земле, между тем как соседи ламаиты владели громадными земельными пространствами. Крещёные стали возбуждать ходатайства о прибавке земли. Иногда эти ходатайства достигали некоторых результатов. Но большей частью они отклонялись обещаниями уладить дело при ожидаемом генеральном размежевании земель Забайкальской области. Хотя в Высочайше утверждённых 3 июня 1902 г. правилах, которыми руководствуется ныне работающая в области поземельно-устроительная комиссия, находятся указания об увеличении недостаточных земельных наделов (§ 17) и уменьшении до 15-ти-десятинного на душу размера наделов, превышающих эту норму (§ 18), тем не менее названная комиссия не охотно соглашается делать урезки у богатых землёй ламаитов в пользу бедных ею христиан-инородцев, основываясь, нужно полагать, на п. 2-м § 18-го, предоставляющим многоземельным инородцам право ходатайства о сохранении в их владении излишних сверх 15 десятин на душу земель, а также на § 19, направленном к сохранению многих земель за их настоящими владельцами и др. Как на примере, можно указать на недовольство земельной реформой христиан-инородцев Тугнуйского стана. Тугнуйцам в 1874 году была отведена окружным землемером Тарановым из инородческих дач земля в размере 2.445 десятин, а в 1881 году было прибавлено небольшое количество земли из казённого участка. Большая часть земли оказалась каменистой и безводной, не родившей ни хлеба, ни сена. Тугнуйцы несколько раз обращались с просьбой о прибавке земли к приамурским генерал-губернаторам Корфу и Духовскому, которые обещали прибавить и просили ждать генерального размежевания, которое должно уравнять инородцев в землепользовании. После долгих ожиданий наконец в 1904 году тугнуйцы встречают у себя уравнительную комиссию и заявляют о своей земельной нужде, прося или уравнять их в землевладении с инородцами ламаитами, или же, не разделяя дач, ввести их в общее с ламаитами пользование всеми инородческими землями. Эта, по-видимому, самая законная и скромная просьба встретила со стороны одного из землемеров укоризну, что незачем было отдельно от ламаитов селиться, что, согласившись жить оседло, они тем самым лишили себя возможности пользоваться привольными инородческими землями. Рискуя остаться при своём скудном земельном наделе, Тугнуйское христианское общество приговором обратилось к миссии с просьбой содействия к удовлетворению их законной просьбы. Поступали и другие подобные обращения к миссии. Ко всем этим обращениям миссия не могла относиться равнодушно и принимала на себя ходатайство по ним пред правительственной властью.

Далее следует отметить совершенную в отчётном году поездку исправляющего должность начальника миссии по району деятельности Забайкальской миссии. Поездка совершена с 30 числа мая по 24 число августа, причём сделано до 5.000 вер., и осмотрены – Цаган-Олуевское сотрудничество, станы Ононский, Агинский, Кужертаевский, сотрудничество Мангутское, Бырцинский, станы Тарбагатайский, Тугнуйский, Ара-Киретский, Цаган-Усунский, Цакирский, Селенгинский, Кударинский, Ново-Курбинский, Анинский, Ташеланский и сотрудничество Верхнечитинское. В эту поездку остались не осмотренными станы Иргенский, Часовенский, Улюнский, Курумкапо-Гаргинский, Богдаринский, Бургенский, сотрудничества: Укырское, Илимское, Зюльзинское. Главной целью поездки было ознакомление и. д. начальника миссии с жизнью и деятельностью миссии на месте. Им были осмотрены миссионерские церкви, школы, дома и другие строения станов, осмотрены библиотеки и архивы. Затем исполняющий должность начальника миссии в поездку старался собрать сведения о районах станов, о количестве инородцев крещёных, ламаитов и шаманистов в каждом стане, выяснить совместно с миссионерами отношение ламаитов и шаманистов к христианству, проповеди, к школе, миссионеру, определить взаимоотношение инородцев христиан и нехристиан, отношение к Миссии, крещёным инородцам, власти русской и инородческой. Вместе с этим он знакомился со взглядами миссионеров на своё дело, с практикуемыми ими просветительными средствами и с постановкой этих средств, а также с условиями, благоприятствующими миссионерской деятельности в каждом стане. Кроме того, во время поездки и. д. начальника Миссии старался выяснить степень понимания языка тункинских бурят, принятого Иркутской Переводческой Комиссией в своих изданиях для Забайкальских бурят и установить особенности тункинского наречия от наречий забайкальских бурят. О результатах поездки было доложено его преосвященству, преосвященнейшему Мефодию.

В указанную поездку и. д. начальника Миссии пришлось некоторое время быть среди тунгусов-шаманистов, кочующих по реке Борзе. Эти инородцы поддались двоякому влиянию: с одной стороны, влиянию соседей-бурят, с другой – русских, с которыми им приходится обмениваться жизненными продуктами и от них приобретать товары. Влияние бурят сказалось главным образом на языке тунгусов. В настоящее время все борзинские тунгусы для выражения весьма многих понятий не имеют своих слов и пользуются для этого словами бурятскими. В религиозном же отношении они остаются верными своему шаманству, заимствовав от бурят лишь некоторые религиозные термины, как например, «Буркан» – Бог. Но ламы не оставляют надежды обратить в свою веру и этих инородцев. Соседний дацан – Агинский, располагая миллионными средствами, по словам людей, близко знакомых с жизнью ламства, порядочную сумму расходует на командировки к тунгусам своих миссионеров. Проповедничество ламаитов ведётся очень искусно и скрытно от русских. Обычно посылается по инородческой местности партия лам в качестве паломников. Ламы останавливаются около тунгуских стойбищ и совершают свои моления. Чтобы не подать повода к подозрению их в тунеядстве и в странствованиях с какими-либо эгостическими целями, они во время пути питаются обычно своими припасами. Самое дело своей миссии они ведут при посредстве лечения больных, сопровождая их религиозными мистериями и рассказами религиозных легенд. И. д. начальника Миссии пришлось встретить таковых миссионеров. На его вопрос, что это за люди, ямщик-бурят ответил, что это зочи, т. е. ламы, давшие обет побывать в течении лета на 101 горе, на 101 луге, и на 101 ключе. Но уже тот факт, что они исполняют свой обет не в местности ламаитов, что для них было бы целесообразнее и удобнее, а в местности иноверной, побуждает признавать их не за паломников, а за пропагаторов ламаизма, тем более что таковым именно путём ламаизм проник и развился в Забайкалье.

Русское влияние на борзинских тунгусов выразилось в заимствовании ими многих русских слов и в умении почти всего взрослого поколения говорить по-русски. Некоторые из тунгусов начинают понемногу заниматься земледелием, обрабатывая поля тем же примитивным способом, каким обычно обрабатывает и местное русское население. Христианство коснулось борзинских тунгусов мало. Задолго ещё до организации нынешней миссии приходскими священниками было обращено в христианство несколько тунгусских семейств, из которых образовались две деревни – Манькова и Шоноктуй, жители которых, известные под именем «ясачных», теперь совершенно обрусели. В конце 1873 года преосвященным начальником Миссии Мартинианом был открыт миссионерский стан в Цаган-Олуе, ведению которого было поручено всё ведомство тунгусов князя Гантимурова, в том числе и борзинские тунгусы⁶². В настоящее время в Цаган-Олуе лишь сотрудничество Миссии, так как местный священник, обременённый делами прихода, не может всецело отдаться миссионерскому служению. Трудами цаган-олуевских благовестников крещено несколько тунгусов. Крестили также и ближайшие приходские священники. Но последние крестили и крестят только тех, которые сами ищут крещения, крестят, к сожалению, всегда неохотно, так как на каждый случай крещения приходится испрашивать особое разрешение архипастыря. Поэтому христианство по р. Борзе до настоящего времени не имело того успеха, на который оно могло бы рассчитывать, имея в виду сравнительную доступность для себя местных тунгусов. Поэтому, ещё в конце 1903 года, и. д. начальника Миссии бывший тогда помощником начальника Миссии, обратился к Онон-Борзинскому священнику Василию Бенкогенову с приглашением поработать в деле благовестия Слова Божия среди находящихся в районе его прихода тунгусов. О. Бенкогенов отозвался полной готовностью. Тогда же он взял из улуса одного крещёного тунгусского мальчика, вовсе неграмотного, к себе в дом и, пропитывая и одевая его на свои средства, в течение зимы 190¾ года учил его грамоте и старался дать ему христианское воспитание. Мальчик этот, по предварительной подготовке в Онон-Борзинской церковно-приходской школе, имеет быть принят в Читинское Центральное Миссионерское училище для подготовки к просвещению своих единоплеменников. Кроме того, священник В. Бенкогенов тогда же стал ближе знакомиться с местными тунгусами, стараясь уяснить их верования, психологию, быт и изучить язык. С этой целью он совершил несколько поездок к тунгусам, нарочито ездил на их торжественное весеннее идолослужение. Чтобы скорее изучить тунгусский язык, он взял к себе в работники тунгуса. При помощи последнего священник Бенкогенов приступил к переводам. Первым его опытом перевода на тунгусский язык был перевод Молитвы Господней и трёх рассказов из священной истории нового завета: рождество Прес. Богородицы, введение во храм Пр. Богородицы и благовещение Пр. Богородицы. Хотя священник Василий Бенкогенов и взялся энергично за миссионерское дело, но непризнание его официально деятелем Миссии лишало его смелости, твёрдости и свободы в работе. Поэтому его преосвященство, преосвященнейший Мефодий, по докладу и. д. начальника Миссии резолюцией от 13 октября Отчётного года назначил его сотрудником Миссии.

Следует далее отметить открытие Миссией школы в улусе Чесановском среди бурят-шаманистов. Как выше было замечено, чесановские буряты расположены к просвещению и даже к христианству, но встречают препятствие со стороны ламаитов, на земле которых они поселились после кударинского провала 1861 г. Благочинный с. Кульского о. Николай Попов (ныне протоиерей Нерчинского собора) своим истинно христианским отношением расположил к себе чесановцев и они изъявили готовность открыть у себя школу. По докладу и. д. начальника Миссии в ноябре месяце, архипастырем отпущена из общемиссионерских средств сумма в жалованье учителю и на наем помещения для школы. Учителем отправлен бывший ученик миссионерского училища Кузьма Сергеев, местный житель, хорошо владеющий бурятским языком. Так как школа эта должна иметь дело с шаманистами, окружёнными ламаитами, то во избежание естественного смущения тех и других, она совершенно лишена официального характера. Без всякой регламентации открывается учение, без регламентации оно должно быть и продолжаемо. При определении учебного курса в соображение принимается программа школ для крещёных инородцев Восточной Сибири Н.И. Ильминского. Но из неё впредь до указания опыта устраняется преподавание Закона Божия и Славянского чтения. Инородческое чтение и изучение русского языка предполагается по указанию программы. Первоначальное обучение должно вестись на бурятском языке, так как дети чесановских бурят по-русски не говорят. Во главу дела полагается желание создать в учениках шаманистах добрую нравственную настроенность и развить симпатии к Царю и Отечеству в его прошлом и настоящем, что может быть достигнуто, предполагается, не программным обучением только, а вообще живым общением учителя и учеников при соответствующей настроенности для этого великого дела первого и при доверии последних. К чему поведёт это, укажет Господь.

Деятельность Миссии в станах была направлена, во-первых, к непросвещённым верой Христовой, а во-вторых, к принявшим Св. Крещение и младенствующим во Христе чадам Св. Церкви.

Первого рода деятельность, основанная на повелении Спасителя: идти учить и крестить⁶³, выражалась в проповеди – благовествовании и оглашении и в совершении таинства Крещения над уверовавшими во Христа. Обычно для этого предпринимались нарочитые поездки в то время, когда инородцы более свободны от работ, или когда они собираются в определённое место для обмена продуктами и уплаты ясака. Так, напр., сотрудники Миссии Цаган-Олуевский и Онон-Борзинский считают более удобным временем для поездок с проповедью весну и лето до сенокоса, когда инородцы живут группами в летниках, и осень до зимних перекочёвок; а миссионер Тарбагатайский таковым временем считает зиму, когда местные буряты живут более скученно и на определённых местах. Благовестническую проповедь миссионеры ведут уже после того, как посторонними разговорами и добрым отношением расположат к себе собеседников и заручатся их доверием. Но каких-либо определённых методов или приёмов в ведении проповеди миссионерами не усмотрено. Оглашение желающих принять крещение продолжалось, судя по лицу оглашаемому и обстоятельствам времени, различно и состояло в ознакомлении оглашаемого с основными истинами христианства, в научении его христианской молитве и некоторым благочестивым обрядам. Словом, благовествование и оглашение велось тем обычным путём, который отмечен всеми миссионерскими Отчётами прошлых годов. Шаманствующие инородцы обыкновенно выслушивают миссионера, не пытаясь опровергать христианства или даже умалять его авторитета и не оправдывая суетности своего религиозного упования. Даже напротив, во всём соглашаясь с миссионером, они скорее высказывают похвалу христианству, и порицание шаманству. Тем не менее от принятия крещения под разными, по-видимому, неважными предлогами отказываются. Ламаиты в большинстве случаев категорично отказываются вести с миссионером религиозную беседу. «То, что вы скажете, обычно говорят они миссионеру, мы много раз слышали от вас и других миссионеров, креститься никогда не будем, поэтому будьте у нас гостем, а не миссионером». Простые буряты отсылают говорить о религии к ламам, ссылаясь на своё невежество. Ламы же, боясь уронить свой авторитет, не решаются открыто говорить о религии. Но иногда и рядовые буряты и ламы выступают с разговором по религиозным вопросам. При этом они, как и русский простой народ, как и шаманисты буряты, не отличают жизнь религиозную от бытовой жизни, веру от национальности. При такой спутанности понятий они затрудняются понять ту мысль, что можно принять христианство, оставаясь при прежнем образе жизни. Ламы стараются отождествлять буддизм и христианство, показывая тем, что их вера не хуже веры русских. «Ламы, пишет миссионер о. Бельтюков, пред бурятами и со мной в разговоре стараются показать, что у них в ламстве то же самое, что у христиан: есть и Божия Матерь – Дара Ихэ (ногон и цаган), и Святитель Николай – Цаган-Убугун». Они любят указывать на то, что у них, как и христиан, есть священная литература, храмы, священные обряды при важных случаях жизни, религиозные церемонии, есть священники, монахи, монахини и прочее. Но сущности этого видимого сходства никогда не касаются. Иногда ламы указывают на преимущества буддизма пред христианством в его большой древности, в будто бы большей высоте нравственного учения, проповедующего любовь не к людям только, а и к животным, и в симпатиях европейского общества к буддизму в последнее время. Ташеланский миссионер священник Тарбаев в своём дневнике рассказывает свою беседу с интеллигентным ламой в Ацагатском дацане. Лама, указывая на свой костюм – длинную, опускающуюся одежду и пере...

За сентябрь

За октябрь