Руководство для сельских пастырей
1863. Т. 1. № 1–18

Новый год несет нам новые заботы, новые занятия и вызывает новые вопросы жизни. Но совершенно ли мы покончили свои расчеты со старым годом? Как мы решили вопросы, заданные жизнью духовенства в прошлом году? К какому концу приведены заявленные нами желания, планы и предположения?

На пороге 1862 года нас встретил вопрос об учителях для сельских народных школ. Мы утверждали, что образование народа должно быть предоставлено духовенству, что учители для сельских народных школ тоже должны быть набираемы из духовного сословия. «Православное Обозрение» в первых двух книжках посвятило этому вопросу специальные статьи. В февральской книжке оно прямо ставило вопрос в таком виде: «имеет ли предположение устранить духовенство от участия в народном образовании какие-либо серьезные основания» и пришло к положительному заключению, что лучшее решение этого вопроса – поручить воспитание народа деятельности духовенства. Этого вопроса, вместе с нами, касались и другие органы нашей духовной литературы («Дух Христианина» и «Творения Св. отцов»). Все они стояли на одной и той же мысли, что образование народа прямым и непосредственным образом принадлежит деятельности духовенства. Известно по этому делу повеление Государя Императора (данное 18 января 1862 года) – оставить в заведывании духовенства учрежденные и впредь учреждаемые им училища, с тем чтобы министерство народного просвещения оказывало содействие преуспеянию оных по мере возможности¹. Вследствие этого Высочайшего повеления святейший правительствующий синод, слушая предложение бывшего обер-прокурора св. синода, графа Александра Петровича Толстого, по справке, приказали: «дав знать преосвященным епархиальным архиереям о вышеизложенном Высочайшем повелении, относительно заведывания народными училищами, предписать им преосвященным, объявить вверенному им духовенству, что св. синод не может не отдать полной справедливости тому похвальному самоотвержению, с которым духовенство посвятило себя делу народного образования. В последнее время стараниями духовных лиц учреждены многие тысячи училищ на самые ограниченные средства и большей частью с пожертвованиями из собственного весьма скудного состояния. Призывая на сии ревностные начинания и усилия благословение Божие, св. синод сохраняет полную уверенность, что православное духовенство, проникнутое сознанием истинного своего значения и призвания, останется верным священному долгу учить и наставлять народ, и постоянно будет проводить в его жизнь религиозно-нравственные начала, что кротким, отеческим обращением с учениками, ясным и удобопонятным для них преподаванием и внушением их родителям пользы образования, основанного на слове Божием, духовенство не перестанет поддерживать и заслуживать всеобщее к себе доверие для воспитания народа в духе православия и утверждения в нем нравственных правил христианской жизни. При ожидании столь благих для государства последствий от влияния духовенства на народное образование, св. синод не сомневается, что в силу настоящего Высочайшего повеления, министерство народного просвещения не откажет заведенным и заводимым от духовенства приходским школам в своем содействии, наравне с открываемыми светскими училищами, что послужит духовенству залогом преуспеяния в священном деле нравственного образования и назидания народа».

Некоторые из наших журналов такое повеление Государя Императора и распоряжение св. правительствующего синода о доведении его до сведения епархиальных преосвященных назвали окончательным решением спора о надзоре за народными училищами. Но дело в том, что здесь не высказано, в чем должно состоять заведывание духовенства в открываемых и устрояемых им школах и на что собственно должно обращать внимание министерство народного просвещения при оказании пособия духовенству в школах подчиняемых его ведомству. И вот, когда преосвященнейший Арсений, митрополит киевский, дал распоряжение епархиальному духовенству в заведенных им школах принимать учителей по своему согласию с обществом, светская литература назвала такое распоряжение излишним требованием². И спор об участии духовенства в народном образовании, несмотря на вышеприведенные распоряжения и рассуждения наших журналов, все-таки не кончается³. Таким образом, в отношении к рассматриваемому предмету, мы не успели достигнуть определенного результата.

Наряду с этим вопросом духовные журналы в минувшем году подымали вопрос об улучшении материального быта духовенства, об увеличении оклада наставникам училищ, семинарий и академий, об отыскании средств для вспоможения вообще бедным духовного звания. Кроме общих соображений по этому предмету, попадавшихся и прежде в нашей литературе, «Православное Обозрение» в январской и апрельской книжках посвятило две специальные статьи этому вопросу. В апрельской книжке, в статье «церковно-финансовый вопрос», оно приглашало всех и каждого к обсуждению столь важного и столь насущного вопроса в настоящее время. Вслед за ним, этого вопроса касались и другие органы нашей духовной литературы. В сентябрьской книжке «Христианского Чтения», в замечаниях по случаю смерти бакалавра С.-Петербургской академии Шалфеева, много было высказано дельных мыслей по этому предмету. Наш журнал тоже не оставлял без внимания этого вопроса⁴. Что же, спросим опять, к чему привели нас эти соображения и толки? Достигли ли мы чего-нибудь определенного? Не погрешим, если скажем, что мы остановились на одной постройке планов и предположений, требующих еще строгого и внимательного обсуждения. «Православное Обозрение», рассматривая этот предмет со всевозможных сторон, разбирая все, какие были в ходу насчет него мнения, останавливается на следующих трех: 1) что много можно бы помочь нуждам церкви и духовенства через одно улучшение системы собирания, хранения и распоряжения церковными (в частности свечными) суммами – вообще через более правильное устройство церковно-экономической системы. Только вообще трудно надеяться, чтобы через одно улучшение церковно-экономической системы настолько увеличились церковные суммы, чтобы из них можно было, не прибегая ни к каким новым мерам, удовлетворить все настоящие потребности церкви и духовенства; 2) что «наши старые богатые монастыри могли бы много помочь настоящим нуждам церкви и духовенства: так как в них есть много старых нетронутых сокровищ, и так как в настоящее время они освобождены от многих повинностей, лежащих на приходских церквах». Но и этот источник в настоящее время не так неисчерпаемо богат, как многие представляют; впрочем, конечно, и из него можно было бы извлечь кое-что, – и 3) мнение, что разрешение нашего затруднительного церковно-финансового вопроса должно предоставить местным епархиальным начальствам, так чтобы они сами, соображаясь с потребностями и условиями каждой епархии, изыскивали средства к содержанию находящихся в епархии духовных училищ и к удовлетворению других потребностей местного духовенства. Преимущество такого способа в решении вопроса перед другими заключалось бы в том, что здесь вопрос будет решаться многими, и решаться на месте его ближайших практических приложений. Впрочем, не нужно скрывать и того, что дело таким способом может сделаться не скоро; этот путь для нас нов и непривычен, особенно в настоящее время, потому что в былые времена, даже до текущего столетия, местные епархиальные начальства имели более значения и самостоятельности по управлению финансовыми делами, делом духовного образования и другими делами своей епархии. Притом вопрос этот чрезвычайно сложен. – В октябрьской книжке «Христианского Чтения» г. Предтеченский, занимаясь вопросом об отыскании средств для увеличения окладов собственно наставнических, обращает внимание свое на то, что делали по этому поводу в 1808 году, в котором, как и теперь, рассуждали о преобразовании духовно-учебных заведений. Тогда, говорит он, «во-первых, отделили пятую часть экономической суммы, принадлежащей церквам, именно 1,120,000 рублей; во-вторых, определено было класть в банк ежегодные свечные сборы в течение пяти лет, и в-третьих, испросили у казны временное ежегодное пособие – в 2,000,000, пресекшееся в 1816 году». Последние два условия, по его представлению, в настоящее время невыполнимы; остается обратиться к первому. При этом он говорит: «в церквах можно было бы даже поставить кружки для сбора подаяний от прихожан на духовное просвещение. Ведь в других странах учебные заведения не стыдятся содержаться на счет добровольных приношений». Сотрудник нашего журнала, не видя тоже средств в руках высшего правительства поправить наши дела, приглашает самое духовенстве для организовывания особых вспомогательных обществ и предлагает для этого дела самый проект⁵. Таким образом, как видите, и в отношении к этому вопросу опять одни проекты и соображения.

Третий вопрос, занимавший внимание нашей литературы в минувшем году, это – вопрос о преобразовании духовно-учебных заведений и об улучшениях в управлении духовенства вообще. Вопрос о преобразовании духовно-учебных заведений, подвергшийся более или менее подробной разработке в 1861 году, в минувшем году не так уже сильно занимал нашу духовную журналистику. Специальные статьи по этой части явились в сентябрьской книжке журнала «Дух Христианина»: «Обозрение высказанного в прошлом году по вопросу о низших духовных училищах» Елеонского, в октябрьской книжке «Православного Обозрения»: «Из истории наших духовных школ» Алексеева, и в ноябрьской книжке того же журнала: по поводу вышедшей за границей книги «Об устройстве духовных училищ в России» Русского. Г. Елеонский говорит о важных недостатках настоящих духовных низших училищ так: «главный недостаток наших училищ тот, что они очень мало развивают, будят к деятельности все богодарованные силы мальчика – даже иногда оставляют их на первых же порах их развития и отнимают у них энергию развиваться больше и больше». Основу такого недостатка он видит частью в обширности программы наших низших училищ и ее неприспособленности к детскому возрасту, частью же в том, что на учительские места иногда поступают лица непризванные. Г. Алексеев причину недостатков наших училищ видит в самой истории духовных школ. Он говорит, что перенесением киевского духовного образования в Великороссию митрополитом Стефаном (Яворским) был занесен туда метод воспитания юношества заграничных школ. «Схоластицизм в умственном образовании, казуистическая мораль в нравственном воспитании учащих, поставление монашествующих во главе училищного управления – вот основные черты организации заграничных школ. Те же черты в большей или меньшей мере отразились сначала на академии киевской, потом московской, и перешли на другие духовные школы».

В замечаниях по поводу вышедшей за границей книги: «Об устройстве духовных училищ в России», автор после кратких сведений о составе этой книги и вопросах ею поднимаемых предлагает от себя такой вопрос: «необходимо ли самостоятельное официальное существование низших духовных училищ и нельзя ли заменить их свободными приготовительными для духовных семинарий заведениями?». И решает так: так как «давно уже слышатся жалобы с одной стороны на неуспешное обучение детей в низших духовных училищах, происходящее главным образом от скудости материальных средств; с другой стороны жалобы на бедственное положение детей, оторванных от родительского надзора и живущих среди разнообразных болезней детских; так как не предвидится средств у духовно-учебного управления исправить все эти недостатки, то надобно искать других средств для устранения недостатков низших школ». По мнению автора, самое лучшее средство поправить дело – это заменить наши настоящие официальные низшие школы домашними приготовительными школами. «У священника в селе или городе есть сын, которого он назначает в семинарию; желая оставить его до семинарии при себе, он открывает школу за известную плату, принимает к себе в дом несколько мальчиков одинаковых лет и приготовляет их к семинарии с помощью учителя из семинаристов. В тех местах, где есть семинарии, подобные приготовительные заведения могут учреждаться профессорами семинарии». Дети несостоятельных родителей могут пользоваться пособием со стороны казны для воспитания в подобных училищах. При этом автор высказывает свои соображения насчет облегчения программы для таких училищ. Таким образом этого вопроса слегка касалась наша периодическая духовная литература.

В суждениях о реформах в биту духовенства самое видное место занял вопрос о выборе благочинных, а затем – членов консисторий. О выборном начале первоначально мимоходом упомянуто на страницах журнала «Дух Христианина» за 1861 год в ноябрьской книжке; затем, со времени введения этого начала в Киевской епархии, о нем стали говорить в «Православном Обозрении» и «Духовном Вестнике». В настоящее время выборное начало составляет предмет жаркой полемики самого духовенства, на страницах епархиальных ведомостей. Защитники этого начала видят в нем уравнение духовенства с нравами других сословий, пользующихся правом выборов, и ожидают от выборов занятия благочиннических и других присутственных мест лицами достойными и сближения духовенства в общих интересах нравственных и материальных. Один из поборников старого порядка вещей не видит в выборном начале ничего доброго, опасается за упадок должной подчиненности к архиерейской власти, боится распространения произвола и разнузданности и даже, неизвестно с какого повода, подозревает, не скрывается ли тут преднамеренная сеть, расставленная иезуитами для прибрания белого духовенства в свои руки⁶.

К концу года в органах нашей литературы стали трактовать о епископском сане в отношении к монашеству в церкви восточной. Вопрос о возможности избирать епископов не из монашества только, но и из белого духовенства первоначально был поднят на страницах газеты «День» (№ 25). В «Прибавлен. к твор. св. отцев» писался как бы ответ на этот вопрос на основании исторического исследования; в «Православном Обозрении» (октябрь) сделан следующий вывод: «в первые шесть веков христианства в сан епископа могли быть избираемы лица, находящиеся в брачном состоянии, и на их волю предоставлялось по принятии епископского сана расставаться со своими супругами или продолжать брачное сожитие; – в последующие шесть веков брачное сожитие епископов с их прежними супругами встречается уже как исключение из общей практики, наконец в шесть последних с лишком веков, ближайших к нашему времени, брачное сожитие епископов с их прежними супругами уже не имеет места, хотя сан епископский остается доступным для людей, находившихся в брачном состоянии, но по разлучении их с супругами⁷.

Вот о каких главнейших вопросах о духовенстве мы судили и рядили в прошлом году, вот на каких рассуждениях о них остановились. Судя потому, что мы так много затевали и так мало успели, не можно ли подумать, что мы, собственно говоря, не делом занимались, а гонялись за призраками – били понапрасну воздух громкими фразами, а не серьезно принимались за свои интересы? Нет, – мы сознаем, что мы мало сделали, что нам предстоит впереди более, чем сколько мы даже думаем, но тем не менее сделанное нами довольно прочно, положенное нами начало не остается без благотворных последствий.

(Окончание в след. №).

Вот уже три года прошло с тех пор, как в первый раз явился в свет журнал «Руководство для сельских пастырей». Сколько толков и суждений самых противоположных и нередко самых неутешительных для издания было возбуждено в нашем духовенстве при первом его появлении. Но все эти толки и взгляды были слишком преждевременны и ни на чем не основаны. Они только обнаружили печальный факт, нередко заявляемый нашим духовенством – недоверие, неуважение, чтобы не сказать более, ко всякой умственной самодеятельности, к стремлению развить свои мнения печатно и через то подвергнуть их общественному суду, проявляющемуся иногда среди духовенства⁸. В самом деле, на чем основаны были эти преждевременные толки? На программе? Но программа дает только слабое указание на предмет журнала и нисколько не определяет его направления и характера его достоинств и недостатков. Всякий предмет может быть рассматриваем с той или другой стороны, с теми или другими приемами, всякий факт может быть оценен так или иначе, сообразно с духом и направлением исследователя. Поэтому высказывать резко и положительно свое суждение об издании, основываясь только на предмете издания – неосновательно и несправедливо. Другое дело высказать подобные суждения теперь, когда журнал кончил уже третий год своего существования. В этот не короткий период он успел уже вполне выказать свой характер и направление, показать свои достоинства и недостатки. Теперь духовенство, для которого исключительно назначается этот журнал, имеет уже основание высказаться, в какой мере удовлетворяет «Руководство для сельск. паст.» их требованиям и в каком отношения оно неудовлетворительно. Но таких суждений духовенства мы до сих пор не видим ни в редакции нашего журнала, ни в других повременных изданиях. Нельзя из этого заключить, что толки о «Руководстве» прекратились, что брань и насмешки недовольных успокоились. Все это продолжается и теперь, но все это делается домашним образом, втихомолку, может быть потому, что авторы подобных суждений не имеют твердых оснований для них или сами мало убеждены в них. Не имея возможности видеть подобных суждений в печати, мы собрали сведения о них частью из личных бесед с священниками, частью из частных писем, частью из отзывов лиц, имевших частые сношения с сельским духовенством. Мы сочли нужным обратить внимание на отзывы эти потому, что они имеют, по местам, большой ход в духовенстве и, несмотря на свою неосновательность, в продолжение трех лет держатся почти с одинаковой силой; с другой стороны и потому, что суждения эти, высказанные голосом резким и аподиктически, нередко вербуют себе поклонников, при всей их очевидной несостоятельности. При таком ходе дела, молчание с нашей стороны было бы слабостью, придало бы смелости и подало бы оружие подобным ораторам, непризванным судиям чужого дела.

Прежде всего и больше всего делаются нападки и высказывается неудовольствие против названия журнала – «Руководство д. с. п.». «Нас хотят руководить, учить»⁹, говорят некоторые, как видно, не совсем ясно понимающие дело. «Да разве мы мальчики или школьники, чтобы нас водить на помочах? Разве трудовая жизнь, давшая нам столько уроков опытности, не дает нам права избавиться от опеки школы, не оставляющей нас своими советами и наставлениями и вне стен своих? И кто берется наставлять нас в наших обязанностях, в нашем служении? Люди, которые сами не проходили нашего служения, которые знакомы с нашей жизнью или понаслышке, или по детским воспоминаниям, редко по поверхностным наблюдениям. Нет уж оставьте нас лучше самим себе, школа нам и без этого надоела». Скажите пожалуйста, что это – вспышки щекотливого самолюбия или претензии неразвитых умов, считающих себя всезнающими и не нуждающимися ни в каком научении? Да разве дети только или школьники нуждаются в научении, в образовании? Не всякий ли из нас имеет в себе, хотя не всякий, правда, сознает, неотразимую потребность в развитии, в самовоспитании? Чем же удовлетворить этой насущной потребности, как не обменом мыслей и знаний одних с другими? Осмотритесь кругом и – что вы увидите? Люди самого высокого образования люди, богатые опытностью и званием не сидят, сложивши руки в полном самодовольствии своим умственным богатством; нет, они пристально следят за наукой, внимательно всматриваются в жизнь; они не пропустят ни одного видного события, ни одного замечательного явления, во всем они найдут что-нибудь интересное и поучительное для себя. Вот, например, перед вами знаменитый врач: его ученость и практическая опытность стяжали ему громкую славу и всеобщую известность. Но, посмотрите, как он внимателен к медицинской литературе. Он знает, что его опытность и ученость не всеобъемлющи и не чужды ошибок. И потому он обращается к знанию и опытности других, работающих на том же поприще; следит за медицинской наукой и литературой. Для него нисколько не обидно прочитать какой-нибудь медицинский листок, издаваемый лицом, низшим его и по учености, и по опытности. Его нимало не задевают нередко встречающиеся в подобных изданиях наставления: «врач в известном случае должен поступить так-то, должен сделать то-то». Он и сам нередко сообщает издателю свои замечания, какие-нибудь открытия или удачные лечения. Словом, общество людей образованных должно действовать дружно и сообща в общем развитии. Знание и опытность каждого должны влагаться в общую сумму знания и служить к большему и большему расширению его пределов. Что ж обидного, если и в духовном сословии нашлись лица, задумавшие издавать журнал, который бы служил органом для обмена мыслей православного духовенства? Мы не считаем общественную деятельность пастыря церкви (кроме обязанности богослужения) такой специальной и исключительной, как деятельность врача; но все-таки признаем в ней некоторые особенности, которые вытекают из особенного отношения к обществу. Само собой, если бы наше духовенство имело возможность следить за общим движением мысли и жизни общества, если бы оно имело средства читать хоть некоторые журналы, в которых так рельефно отражается современная жизнь общества – в таком случае оно, пожалуй, могло бы и обойтись без особенного органа. Но мы знаем, что только очень немногие священники имеют возможность получать, а еще меньше действительно получают различные журналы. Большинство же, по недостатку средств и по некоторым другим условиям их быта, не выписывает ни одного журнала и таким образом остается чуждым и совершенно незнакомым с движением жизни и мысли современного общества. С другой стороны, современная литература, вследствие малого знакомства с бытом нашего духовенства или вследствие других каких-нибудь причин, стала к нему в ложное, по временам даже во враждебное отношение. Обвинение духовенства в отсталости и неразвитости, недоверие к его нравственным и умственным силам, к его образованию, укоризны в некоторых особенных, как бы сословных пороках и слабостях – это ходячие и, можно сказать, любимые выходки некоторых наших светских журналов. При подобном положении дела, появление особенного органа мысли для духовенства представляется не только уместным, но даже необходимым. Такой орган имеет большое значение не только для лиц, мало знакомых или вовсе незнакомых со светской литературой, но и для тех, которые постоянно следят за ней. Издатели «Руководства» угадали эту общую нужду и потребность духовенства и предложили ему свое издание для взаимного обмена мыслей, для взаимного научения, для заявления своих нужд и потребностей, в известных границах, для защиты своих прав и общественного положения. И мы уверены и убедились в том опытно, что большинство духовенства, сознающего свое общественное положение, с сочувствием отозвалось на наше издание. И многие священники присылали и теперь присылают в редакцию Руководства свои замечания и суждения как о предметах исключительной пастырской деятельности, так и о других вопросах, имеющих отношение к быту и потребностям духовенства. Что же касается тех, без сомнения, составляющих значительное меньшинство духовенства, которые изъявляют неудовольствие и делают разные нападки на самую идею издания, то они, конечно, не выразумели главной цели издания, не поняли тех общественных потребностей, которые вызвали его. И мы желали бы, чтобы они повнимательнее рассмотрели эти потребности и вернее познакомились с содержанием и направлением журнала, чтобы видеть, в какой мере он удовлетворяет этим потребностям.

Если идея журнала соответствует современному общественному движению и удовлетворяет хоть в некоторой степени потребностям духовенства, то нет, кажется, основания спорить; или даже обижаться названием его. Назовите его «Руководством»¹⁰, или «журналом для пастырей церкви», или «пастырским собеседником» ¹¹ – во всяком случае идея и цель журнала будут одни и те же. И если журналу усвоено название «Руководство», то в этом не должно быть ничего обидного для духовенства. Зачем со словом «Руководство» соединять непременно понятие о школе, о школьниках, о детях? Ведь издаются же у нас руководства по разным отраслям знания не только специальным, но и общим – образовательным, которые читают не дети, не школьники, а люди образованные, иногда специально и основательно изучившие известную науку: для них не стыдно или не обидно читать эти руководства. Они знают, что при всем их образовании, при всем богатстве их познаний, есть еще многое, чего они не знают и что придется им изучать до конца своей жизни. Странно после этого, что название журнала «Руководство д. с. п.» так показалось обидным для некоторых священников. Издание наше названо «Руководством» не потому, чтобы в нем повторялись уроки для священников, преподанные им когда-то в школе, но совсем по другим причинам. Мы выше заметили, что большинство сельских пастырей мало знакомо или почти вовсе незнакомо с современной литературой, в которой в настоящее время вполне выражается современная жизнь. Сильные движения в обществе, быстрый рост общественной жизни, множество важнейших преобразований, как в государственной, так и общественной нашей жизни, составляют отличительный характер современной эпохи. Само собой, при этом общем движении жизнь и литература не могли не коснуться и духовенства. Ему указывали на его важное положение в обществе, на него возлагали, иногда навязывали разные обязанности по отношению к последнему; его обвиняли, ложно или справедливо, в застое и неподвижности, в неисполнении существенных своих обязанностей, ему приписывали пороки и недостатки, встречающиеся в нем только как исключительные явления и пр. А между тем духовенство наше не могло знать и тем более не могло принять участия в этой кипучей деятельности общественной жизни. «Руководство», между прочим, поставило себе задачей ознакомить духовенство с этим многосторонним движением общества, по крайней мере насколько оно затрагивает его интересы, и по возможности, втянуть самих пастырей в эту многостороннюю жизнь общества. Знакомя пастырей церкви с современными вопросами, касающимися духовенства, «Руководство» дало возможность им самим выступить на широкое поле общественной деятельности. Оно обратило их внимание на действительные их слабости и недостатки, указало им на новые общественные обязанности, которых они или не замечали, или не признавали; но вместе дало им случай и средство самим защищать свои права, отвергать обязанности несправедливо им навязываемые, оправдаться в неправых обвинениях, взводимых на них светской литературой, указать на действительно больные места в своей жизни, которые однако же исцелить они сами не в состоянии, но которым должно оказать деятельную помощь общество и правительство. Журналу нашему действительно удалось пробудить в духовенстве сочувствие к интересам общественной жизни и обратить его внимание на свое современное положение в обществе; ему удалось даже выдвинуть, из среды самого сельского духовенства, многих деятелей мысли, которые с честью и достоинством потрудились на литературном поприще, в пользу общих интересов духовенства. В этом отношении журнал наш действительно руководил духовенство: он поставил себе задачей возбудить умственную деятельность в духовенстве; и действительно возбудил ее, хотя и не в такой мере, как он имеет в виду. Но лучше что-нибудь, нежели ничего. И мы надеемся, что с течением временя возбуждение умственной деятельности в нашем духовенстве примет более широкие размеры. И теперь уже многие священники стали выписывать некоторые журналы, как духовные, так и светские, а впоследствии выписка эта должна, без сомнения, усилиться. И в этом отношении «Руководство д. с. п.» оказало, быть может, немало влияния.

Но не в этом только отношении журналу прилично название «Руководства». Широкое раскрытие богословской стороны священства и рассмотрение практической стороны жизни и деятельности духовенства еще с большим основанием усвояют ему это название. Каждый современный священник получил образование в семинарии, в которой по преимуществу преподаются богословские науки. Но ни семинария, ни другая какая школа не может дать полного образования. Образование это должно получить свое приложение и вместе с тем дальнейшее развитие в жизни. И если житейские обстоятельства нашего сельского духовенства так сложились, что большинство его не только не продолжает в жизни своего образования, но мало по малу забывает даже приобретенное в школе, то, без сомнения, журналу, который старается устранить эти неблагоприятные обстоятельства и дать духовенству возможность восполнить и продолжить свое богословское образование – прилично название «Руководства». Что же касается практической стороны жизни и деятельности – то в этом отношении журнал преподал очень много необходимых и полезных уроков и следовательно вполне оправдал свое название.

Но здесь мы встречаемся с другим обвинением. «Нас», – говорят, – «берутся руководить люди, которые сами не проходят нашего служения, которые мало знакомы или вовсе незнакомы с нашей жизнью». Обвинение опять неосновательное. Читающие журнал Р. д. с. п. могли хорошо заметить, что содержание его не ограничивается одной практической стороной служения и жизни пастыря церкви; эта сторона не составляет даже и главного предмета его содержания. Вопросы общественные и богословские, как мы уже выше заметили, существенным образом входят в состав его содержания и стоят в нем, можно сказать, на первом плане. О первых из них (вопросах общественных) могут основательно и с пользой рассуждать все образованные люди, знакомые хорошо с современным движением жизни и мысли общества; и журнал не откажется принять от таких людей статьи, не противоречащие программе издания, лишь бы эти лица и их суждения намеренно не были враждебны духовному сословию и его интересам. Что касается богословских вопросов, то, кажется, никто не вправе упрекнуть издателей с этой стороны в том, что они берутся не за свое дело, рассуждают о таких предметах, с которыми мало знакомы. Получив полное богословское образование в высших духовных учебных заведениях, они и по окончании курса поставлены в необходимость следить и действительно следят за всеми отраслями богословских наук. Наконец в обществе издателей есть несколько лиц, имеющих духовный сан; поэтому нет основания оспаривать у издателей право рассуждать о вопросах, касающихся практической стороны пастырского служения. Само собой, никто из не имеющих духовного сана не станет писать о предметах, знание которых доставляет исключительно пастырская практика. Такими предметами занимаются лица духовные, принадлежащие к обществу издателей. Но еще большее место в издании дано, для подобных вопросов, пастырям церкви, не принадлежащим к обществу издателей. Редакция всегда с удовольствием и с благодарностью помещала на страницах своего издания опыты, наблюдения, замечания посторонних пастырей, имевших возможность или нужду опытно поверять или разрешить тот или другой вопрос, касающийся церковной практики. И нет сомнения, что подобными наблюдениями и замечаниями опытных пастырей церкви редакция дала не один полезный урок своим читателям. В пределах обширного отечества нашего многие пастыри, несмотря на общность их назначения, бывают поставлены в особые местные или временные условия. При таком положении, одним приходится чаще встречаться с одними вопросами церковной практики, другим с другими; между тем для некоторых вопросы эти встречаются раз-два в жизни. Очевидно, те, которые имеют нужду чаще обращать внимание на известные вопросы, глубже в них всмотрятся и дадут им более верное решение. А те, для которых вопросы эти составляют редкое явление, могут уже воспользоваться готовыми результатами, добытыми другими. Таким образом при содействии «Руководства» многочисленные пастыри наши могут с пользой обмениваться своим богатством опытов и наблюдений, по части церковной практики.

Равным образом и раскрытие разных сторон житейского – частного и общественного – быта наших сельских пастырей мы предоставляем, по преимуществу, им самим, как людям основательно и вполне знакомым с этим бытом. Этим однако же не устраняются от права описывать житейский опыт наших пастырей и лица, не имеющие духовного сана, как принадлежащие к обществу издателей, так и посторонние. Житейский быт наших пастырей не есть тайна, доведомая только им самим; его видят и могут основательно наблюдать и другие. Особенно он доступен многим из лиц, принадлежащим к обществу издателей. Многие из нас имеют отцов, братьев или других близких родственников на сельских приходах, через сношение и нередкое общение с которыми имеют возможность близко и хорошо ознакомиться с бытом и трудовой жизнью сельского пастыря церкви. Не говорим уже о том, что все мы принадлежим к духовному сословию и что жизнь наших отцов не может быть для нас неизвестна. – Итак, напрасно некоторые малознакомые с делом издания пастыри говорят, что их берут руководить люди, не облеченные духовным саном, не знакомые с их бытом. В делах собственно пастырского служения они сами себя руководят одни других; «Руководство» здесь служит только органом их взаимного научения. Что же касается других сторон издания, то они более доступны лицам, постоянно следящим за общим движением жизни и мысли, людям, имеющим полное знакомство с современной литературой, как светской, так и духовной, хотя они и не облечены духовным саном.

Грустно подумать, что одно название журнала, имеющего в виду исключительно интерес духовенства, возбудило в некоторых пастырях чувство неудовольствия и даже как бы негодования. Не есть ли это признак малоразвитости, в которой так часто обвиняет наше духовенство светская литература? Но к утешению нашему и к чести православного духовенства, мы должны заметить, что число недовольных составляет значительное меньшинство в среде наших пастырей. Мы видели, имеет ли какое-нибудь основание это недовольство. Также несправедливо другое обвинение против издателей, хотя оно имеет некоторое основание; по крайней мере оно появилось после появления нескольких нумеров издания и когда обвинители прочитали несколько статей, давших им повод к обвинению. «Зачем», – говорят они, – «выводить наружу недостатки и темным стороны, зачем являть миру больные места нашего духовного сословия? Пусть уже светская литература глумится и издевается над нами; свои-то зачем поднимают руку против своих отцов, против своих братьев?». Странно слышать и такое обвинение. Общество пастырей церкви так же, как и всякое другое общество, состоит из людей, не лишенных слабостей и недостатков. И потому говорить о быте и деятельности членов этого общества, не касаясь, по временам, некоторых их слабостей и недостатков, будет несправедливостью и натяжкой. Мы видим, что в настоящее время во всех сословиях, во всем государственном строе идет ломка, совершаются или готовятся важные преобразования, клонящиеся к улучшению быта и положения сословий и обществ. Ужели среди этого общего движения к лучшему одно духовенство должно оставаться неподвижным? Ужели в нашем быту нет таких сторон, которые отжили свой век, которые поэтому нужно бы уничтожить – нет недостатков и несовершенств, которые нужно бы исправить? Думаем, что самые неумолимые защитники нашего statu quo не будут отрицать этого. Но нельзя заботиться об улучшении, об исправлении недостатков, об уничтожении отжившего, и не указывать на эти недостатки, на это отжившее. И Р. д. с. п. нередко в своих статьях указывало на некоторые недостатки нашего духовного сословия. Но с какою целью? С той ли, чтобы посмеяться над этими недостатками или выставить их для других на смех? Нет, этой жалкой, недостойной благородного человека цели никогда не было в виду у издателей. Принадлежа сами к духовному сословию, они горячо принимают к сердцу все касающееся этого сословия; и обиды, и насмешки над духовенством также больно действуют и на них, как на наших достойных пастырей. Указывая на слабости и недостатки духовенства, журнал имел в виду с одной стороны обратить на них внимание самого духовенства и побудить его к исправлению, если эти недостатки зависели лично от него, с другой возбудить сочувствие общества и внимание правительства, если недостатки духовенства обуславливались его общественным положением. Правда, нам могут поставить на вид, что своими усилиями мы нисколько не подвинули вперед ни нравственного, ни материального быта нашего духовенства. На это мы ответим, что быт и общественное положение нашего духовенства, выработанные долгим путем истории, не могут так легко и быстро подчиниться современным требованиям. Мы не сомневаемся, что улучшения совершаются и в среде нашего духовенства, но они свершаются медленно и незаметно для поверхностного взгляда наблюдателя.

«Пусть, – говорят, – светская литература издевается над нами; зачем наша же братия поднимает руки на нас». Нам кажется, напротив, потому-то и нужно взяться за лечение своих недугов, что светская литература стала слишком много заниматься нами и слишком нецеремонно трактовать о нас. Если мы будем молчать, тогда все поверят справедливости и непререкаемости современных нападок и обвинений против духовенства, которыми так богата нынешняя литература. Тем более этому должно поверить, что духовенство имеет свои органы печати. Если эти органы молчат, то значит они согласны с этими обвинениями, значит само духовенство не опровергает их. А между тем, какие ужасные и какие часто несправедливые обвинения возводятся на духовенство во многих повременных изданиях! Так и видно, как авторы подобных нападок всеми мерами стараются кольнуть, оскорбить, выставить на смех ненавистное им духовенство. Кто следит за современной литературой, тот, без сомнения, согласится с нами. Несколько месяцев назад, во «Времени» начал печататься ряд статей о бурсе г. Помяловского. Какие сцены, какие типы рисует нам игривое воображение почтенного автора! Подумаешь, он взял их из славных времен застенка и дыбы. А между тем, тот же журнал «Время» в своей критической статье¹² признает все эти типы и сцены за явления современные и общие всем духовным бурсам. Ужели, повторяем, нам молчать и безмолвно соглашаться со всеми подобными нелепыми сказками? Нет: журнал наш принял другой выход из этой бездны обвинений. Часто он старался показать несправедливость, иногда преувеличенность разных обвинений, возводимых на духовенство; вопреки нареканиям в бездействии и отсталости его, он выставлял на вид черты общественной деятельности многих пастырей, достойные уважения и одобрения. В параллель с типами негодных и нетерпимых пастырей, рисуемых светской литературой, он изображал типы пастырей достойных, с честью подвизающихся на высоком посту своего служения. Но изображая достоинства и совершенства одних, он не мог и не должен был уклоняться от изображения слабостей и недостатков других. В жизни частных лиц и в жизни целых обществ совершенства и недостатки так перемешаны между собою, что наслаждаясь одними, непременно наталкиваешься на другие. И потому историческая истина требует непременного сопоставления тех и других. Если бы мы ограничивались изображением только хороших сторон жизни духовенства, нам никто бы не поверил; тем более, что наряду с нами, другими выводятся наружу слишком важные слабости и недостатки того же духовенства. Наши характеры, наши типы отличных пастырей сочли бы утопией или идиллией. Итак, скажем в заключение, не приходится нам совершенно молчать о слабостях и недостатках духовного сословия. Изображая их, мы имеем в виду устранение или усовершенствование их, а не насмешку над ними.

Наконец считаем нелишним обратить внимание еще на один упрек, делаемый нашему журналу, упрек, касающийся собственно характера изложения его. «Зачем», – говорят, – «журнал прибегает к такому повелительному тону: священник должен, священник обязан и т.п. Разве мы дети или школьники, чтобы нам делать такие внушения? Мы сами знаем, что нам нужно делать, и чего не следует. И потому говорите лучше дело, а выводы предоставьте нам». На это находим нужным, во-первых, заметить, что подобные фразы – редкие явления в нашем журнале; они употребляются только в тех случаях, где нет возможности избежать их и заменить иным оборотом речи, или где требует того самое дело. И в общем журнал наш совсем не проникнут таким диктаторским топом. И потому, можно думать, что люди, делающие нам подобный упрек, мало знакомы с духом и содержанием Р. д. с. п. И, во-вторых, можно ли в журнале, который говорит о правах и обязанностях пастырей, об их домашнем и общественном положении, совершенно избежать подобных выражений? Говорить об обязанностях и не сказать – обязан, – кажется, довольно трудно. Нередко священники, серьезно понимающие долг своего служения, обращаются в редакцию с вопросами: как поступить в таком или другом случае, какие меры принять при тех или других обстоятельствах их пастырского служения. Нам кажется, что если редакцией найдено решение на подобные вопросы – выведено ли оно из канонических правил или открыто церковной практикой других деятелей православной церкви, то нисколько не будет обидно для спрашивающих, когда она употребит и такое выражение: «священник в данном случае может или должен поступить так и так, как этого требует каноническое правило, или как установлено церковной практикой». Другого исхода мы не находим. «Говорите», – говорят, – «дело, а выводы предоставьте нам». Странное требование. Оно почти равносильно тому, как если бы вы сказали: пишите разные анекдотцы о духовенстве, а мы будем прикладывать к ним нравоучения, вроде того, например, «баснь сия учит и пр.». Нет, мы не желаем – да, без сомнения, большинство наших читателей не хочет ограничиваться такой дешевой моралью. Мы хотим всегда доставить своим читателям и серьезное чтение, где и дело, и выводы должны быть представлены самим автором. В самом деле, можно ли требовать, чтобы автор, разбирая известный вопрос, ограничился одними только посылками, не сделав из них никакого вывода? Это все равно, что требовать от человека, идущего к известной цели, чтобы он остановился на половине пути. И мы уверены, что серьезные читатели нисколько не обидятся, если автор серьезной статьи в нужном месте не обойдет выражений – обязанность, или должен – и не замажет их каким-нибудь жалким перифразом, в удовлетворение претензий некоторых щекотливых людей. Зачем играть фразой, когда ход мыслей хорошо показывает, в чем дело? Ведь пилюля подслащивается только для людей слабонервных; а люди со здоровым организмом и с крепкой головой примут ее и без подслащивания. «Мы сами», – говорят, – «знаем, что нам должно делать, и чего не следует». Истина старая и неопровержимая. Мы уверены, что все образованные и даже необразованные люди хорошо понимают большую часть преступных дел; и однако же это не избавляет правительство от издания многочисленных законов о разных преступлениях. Сами пастыри наши, конечно, не сомневаются в том, что их прихожане не считают добродетелями пьянства, воровства, убийства и прочих пороков и преступлений; однако же они не престают говорить с церковных кафедр о них, со строгим внушением не делать их. Таким образом, знание своих обязанностей еще не дает нам права запрещать другим говорить о них, особенно, если эти обязанности часто нами не исполняются. Не можем здесь не указать на один случай. Священник, да еще благочинный, привез в духовное уездное училище девятилетнего сына, который вовсе не умел читать. Ужели этот священник не знал обязанностей отца в отношении к детям? Может быть и знал, однако же худо их исполнил.

Этим мы окончим наши объяснения против обвинений и упреков, делаемых нашему журналу. Теперь перейдем к различным требованиям, высказываемым с разных сторон нашим духовенством, и посмотрим, могут ли и должны ли все они быть выполнены «Руководством д. с. п.», и если должны, то в какой мере выполнялись они доселе.

(Окончание следует).

Константинополь. 6 ноября 1862 г.

Новый митрополит афинский, Феофил, при вступлении своем в должность, счел нужным, в видах улучшения афинского духовенства, написать для него краткое руководство, где достопочтенный архипастырь напоминает пастырям об обязанностях их вообще и о некоторых в особенности. – В видах знакомства русских пастырей с полезными трудами просвещенных архипастырей единоверных нам церквей, мы находим нелишним сообщить об упомянутом руководстве читателям Руководства.

«Священник, – говорит преосвященнейший митрополит, – по учению слова Божия, есть ангел Господа Вседержителя. Почему поведение его должно быть во всех отношениях равноангельное. То илы другое поведение священника имеет близкое отношение к церкви: доброе украшает ее, а худое дает пищу злословию священного звания служителей ее и навлекает хулу на него. Итак, поведение пастырей церкви и дела их да будут таковы, чтобы славился ими небесный Отец наш.

Долг пастырей не совершать только божественные тайны и другие священные обряды, но и учить, утешать несчастных, верных укреплять в православной вере, заблудших обращать на путь правый, спасать паству от волков греха и всех внешних многообразных козней, и воспитывать ее в заповедях Господних. На праведном суде мы дадим ответ за всякого, кто погибнет от нашего нерадения.

Приступающий к служению церкви принадлежит не себе, но собранию верующих (Εἰς τὸ πλήρωμα αὐτός); поэтому он должен отказаться от самого себя и взять крест Господа. Чтобы слово ваше было верно и достойно приятия, вы должны подтверждать его примером своим; чтобы наставления ваши были убедительны, вам должно поведением своим заслужить уважение от всех.

Итак, исполняйте, ненарушимо исполняйте обязанности высокого звания своего; будьте руководителями Христоименитого общества и показывайте ему пример во всем добром. Свято храните священные правила святой церкви нашей, постановления и уставы ее, и да не будет между вами ничего такого, что ведет к нарушению их.

С верою сейте евангельское слово во всяком сердце, сокрушенною молитвой приготовляя его к принятию сего семени и плодоносию его.

Своей любовью друг к другу и ближним докажите, что Бог любы есть и что в вас обитает Его любовь. Своей любовью вносите мир в среду тех, которые между собой в ссоре, по сатанинской привычке – наносить обиды другим и вмешиваться в чужие дела.

Целью вашего учения должно быть то, чтобы вы могли не только видеть плоды, ведущие к спасению, но и совсем истребить всякое растущее вредное семя и всякую мысль, внушаемую лукавым. Укрепляйте в сердцах паствы своей любовь к отечеству и уважение к поставленным начальникам и властям».

Затем просвещенный архипастырь преподает частные правила благочиния, где говорит, как священники должны вести себя в разных случаях пастырской деятельности их, в отношениях своих друг к другу и к обществу,

«Благочестивейшие иереи и все, принадлежащие священному клиру святейшей митрополии нашей, возлюбленнейшие чада наши о Господе, благодать вам от Христа Бога, молитва и благословение от нас.

Поелику посвятившие себя служению святой церкви не должны подавать повод к нареканиям и соблазнам неисполнением духовных обязанностей своих или поведением своим, то мы просим всех вас ненарушимо исполнять следующие обязанности, которые сообщаем к вашему сведению. Исполняя их, вы благоугодите Богу, приобретете уважение людей и нас избавите от скорби, какую мы все будем чувствовать, ежели будем вынуждены сделать нарушителю надлежащие замечания и наложить наказание, соответственно преступлению.

1) Чередные священники каждой приходской церкви должны ежедневно служить в храме вечерню, утреню по древнеустановленному церковному чину, также божественную литургию по субботам, воскресным дням и во все Господские и Богородичные праздники, равно как и в те дни святых, когда по уставу полагается бдение или только разрешение вина и елея. О начале вечерни и утрени должно повещать ударом в колокол, и не раньше, как после благовеста в митрополичьем храме Благовещения.

2) Каждую субботу за 1/4 часа до вечерни всякий чередной священник должен явиться в митрополию, чтобы принять то, что следует по церковному порядку¹⁴.

3) В последованиях (служб) неизменно соблюдается устав Великой церкви Христовой, никому не позволяется ни малейшее прибавление к нему, ни опущение, ни изменение. Чтобы не случилось нестроение (т.е. в служении), священник с первым певчим до начала службы определяет порядок ее по уставу.

4) Где два священника и более при одной церкви, там один свободный от служения должен каждую субботу и накануне каждого праздника приходить со своим облачением в митрополию за 1/4 часа до вечерни с тем, чтобы вместе с нами войти в митрополичий храм и принять участие во входе вечерни¹⁵; после этого каждый может идти в свою церковь.

5) Чередные каждой церкви должны находиться в ней при всех священных последованиях Господских и прочих праздников, если нет к тому препятствия со стороны болезни или другой достаточной причины.

6) Должно наблюдать особенную чистоту в святом алтаре и содержать в чистоте все вещи, употребляемые в церкви, т. е. священные одежды, покровы, сосуды и святую купель.

7) Никто из священников не может священнодействовать в другой церкви, без воли и позволения настоятеля ее, ни святить воду в первые числа месяца¹⁶, а бесприходным священникам совсем запрещается совершать водоосвящение.

8) Всякий священник, приглашаемый в дом своего прихожанина, должен идти туда охотно, совершать духовные требы (каковы, например, молебен, или водоосвящение и другие, какие могут быть в доме по правилам церкви) и не требовать платы, а довольствоваться тем, что дают ему сами прихожане.

9) Священники одного прихода делят между собою поровну доходы, собираемые от постоянных и случайных христиан; причем не должно брать во внимание числа совершенных каждым священнодействий.

10) Никто из очередных священников не может оставлять прихода своего или священнодействовать ни в соседних, ни в отдаленных церквах без позволения нашего или Епитропа нашего, кроме тех только случаев, когда кто-либо приглашается для участия в священнодействии в храмовые праздники или по случаю погребения. Но ни в каком случае церковь не остается без одного, по крайней мере, священника в дни воскресные и праздничные.

11) Ни один священник или диакон не может явиться на погребение или другой обряд без приглашения; а те, которые приглашаются на погребение, должны облачаться в фелонь белый и чистый¹⁷.

12) Между священниками должны быть ненарушимо соблюдаемы степени и церковные отличия.

13) Священникам, диаконам и всем, кто носят одежду клирика, запрещается хождение в театры, кофейни, погребки, в клуб и другие подобные заведения, равно как кормление (ἡ σιτισις) в гостиницах, особенно в святые посты. – Запрещается им ходить с зонтом белого цвета и вообще носить одежду, неприличную священному лицу¹⁸.

14) Запрещаются также соблазнительные собрания, участие с мирянами на балах, в танцах и т. п., также гулянье в публичных местах, особенно в сообществе женщин своих или чужих, и вообще все то, что может вызвать осуждение или перетолкование во вред священного звания¹⁹.

15) Нарушитель этик правил понесет наказание по предписанию божественных и святых правил и определению существующих распоряжений.

Афины. 1 сентября 1862 г.

Митрополит Афинский Феофил

Мы не порешили, или лучше сказать, не преклоняли на свою сторону мнения ученого общества насчет нашего попечительства над приходскими школами. Но рассуждения наши об этом предмете сколько вызвали других самых живых и самых приложимых к делу соображений! Посмотрите в любой из наших духовных журналов, преследующих современные интересы, сколько там духовенство, пробужденное в своей деятельности, представило соображений и планов насчет удобства устройства школ, метода преподавания в них, открытия при них библиотек, заведения братств для вспомоществования народному образованию, и не одних соображений и планов, а и действительных описаний уже на деле существующих вышеисчисленных предметов. Такое занятие вопросами, требующими внимания и обсуждения, со стороны сельского духовенства, такая живая деятельность в пользу современных потребностей уже не пустое дело. А ведь надобно сказать, что все подобные явления стоят в более или менее близком отношении к литературному влиянию нашей духовной журналистики. Далее, в связи с поднятым вопросом у нас стоит выяснение другого не менее важного как для всего нашего общества, так в особенности для нас – значения влиятельной деятельности духовенства на жизнь общественную. Почему у нас в обществе составилось такое мнение насчет духовенства, что оно мало способно, или даже вовсе неспособно к управлению народным образованием? Потому, говорит светская литература, что «духовенство наше малообразовано, что оно малодеятельно, до сих пор оно ничем не высказало себя в пользу общественной деятельности, да и впредь неспособно к тому со своим семинарским образованием». Наши духовные журналы при удобном случае и прежде касались этих уже чересчур преувеличенных упреков. В прошлом году, при большем напряжении спора о правах духовенства на внимание общества, при большей потребности выяснить его значение в кругу общественной деятельности, была посвящена этому вопросу специальная статья в Христианском Чтении, под заглавием: «русское православное духовенство, обвинения против него и его цивилизаторская деятельность: современные заметки». Автор этой прекрасной статьи, помещенной в трех книжках, февральской, майской и ноябрьской, начал свои замечания опровержением нападок г. Пиотровского на наше духовенство, помещенных в 6-й книжке «Библиотеки для чтения» за 1861 год, в статье «одна из каст». Г. Пиотровский, высказав такие убеждения, что большая часть наших взглядов на общественные отношения находится на первой ступени нашего развития, а первая ступень развития, по его представлению, всегда бывает теологическая, утверждающаяся на вере, стал клеймить духовенство, как представителей этого детского суеверного начала. «Всякий знает», – писал он, – «причину отделения людей, считаемых нами старообрядцами, от общих интересов. Это та каста, которой тогда казалось, что современная им тогдашняя жизнь была порочна и безнравственна; понятия ее были теологические: цель жизни любовь и служение Промыслу... Кроме попов-невидимок, у старообрядцев есть еще попы явные, на последних держится вся каста. Они исполняют все требы и, так сказать, служат связью с одной стороны прихожан с хранимым старообрядческим учением, с другой – связью богатых мирян старообрядцев с епископами и попечителями». Коснувшись этих черных, ни на каких фактах не основанных клевет, автор задает вопрос: «откуда и как образовалось в образованном русском сословии, представителем мнений которого служит литература, то пренебрежение, часто переходящее в более сильное и положительное чувство к церкви и духовенству – в ненависть?». В опровержение нелепых суждений Пиотровского и в разъяснение вопроса о значении духовенства в кругу общественной деятельности, автор упомянутой статьи Христианского Чтения говорит: «легче было бы несравненно объяснить недоверие умных людей и ненависть толпы к духовенству католическому – в начале XVI – в Германии, или в конце XVIII века во Франции; там духовенство, своим деспотизмом, своими насилиями, своим корыстолюбием, восставило против себя общественное мнение; положение нашего духовенства, в эпохи наибольшего его могущества, не представляло подобных побуждений к презрению или ненависти. Где же причина такого грустного разъединения и недоверия?». Тут автор переносится на почву историческую и хочет исторически проследить развитие этого явления. «Никон», – говорит он, – «был последний влиятельный деятель из среды духовенства; он заключил собой эпоху, когда духовенство было в России почти единственным грамотным и сколько-нибудь образованным сословием, он пал в борьбе с невежеством одних и коварством других... Реформа Петра образовала в России класс людей образованных по-чужестранному, по-немецки, по-французски, только уже не по-русски – и в полном отчуждении от влияний церкви и духовенства». Причиной такого переворота автор полагает наше сближение с Европой, сближение, впрочем, за немногими исключениями, не серьезное, а легкое и поверхностное, заимствовавшее одну внешность, этикет и заграничные манеры. При таком сближении, остановившемся на одной внешности, чувство презрения к духовенству зарождалось, как к сословию исторически назначенному стоять за народную веру против западных обычаев. Далее знакомство с образом мысли тогдашнего западного мира переносило на нашу почву те воззрения, которые там выработались и созрели исторически. И вот «в ту пору, когда во Франции, Испании и Португалии, под влиянием новых идей, враждебных иезуитскому иерархическому порядку, отбирались от иезуитов имущества, в ту же пору и у нас отобраны от наших церквей и монастырей их крестьяне и с землями, и потом те и другие розданы придворным ползунам». Отнятие имуществ у духовенства имело особенно вредное влияние на его развитие и образование. Низведенное на нищенскую роль, оно не могло идти в уровень с высшим аристократическим классом, которому были предоставлены все преимущества и льготы. Оно поневоле должно было сделаться отсталым. Но при таких условиях, продолжает автор, «все еще пренебрежение к семинаристам и духовенству не восходило до пренебрежения к содержимому ими учению. Этим мы обязаны позднейшему периоду развития русской литературы. Цивилизация менее развитая, когда она встречается и приходит в соприкосновение с цивилизацией более развитой, страдательно покоряется последней и рабски изумляется в ней каждой частности. Здесь же первая способна просматривать золото и подбирать ржавчину». Этот закон развития, проявившийся в истории цивилизации многих народов, повторился, говорит автор, в истории нашего развития. «Отдаваясь беззаветно западной науке, наша литература со всем усердием переносит политические, социалистические, отвлеченно-философские теории, исторические, геологические, нисколько не проверяя их выводы и не относясь к ним самостоятельно. Удивительно ли после этого, если, например, г. Пиотровский, основавшись на теории Канта о трех степенях развития каждого народа: теологической или вымышленной (?!), метафизической или отвлеченной и научной или положительной – основавшись на теории, еще не проверенной, которую, может статься, послезавтра же сменит другая теория, и укрепившись на ней, сыплет холостые залпы сперва по христианскому учению за то, что оно, видите, как учение теологическое, постоянно обращает внимание на отношение человека к Богу, как своему первообразу... что оно признает греховность человеческого рода, чувственность его первой природы и необходимость спасения, возрождения, превращения животной природы в духовную; потом – по духовенству за то, что оно проповедует, как цель жизни, любовь и служение Промыслу». Все это в порядке такого ненормального и неестественного развития. Выяснив возникновение враждебных отношений в кругу нашего образованного общества к христианскому вероучению, с замечаниями о несостоятельности нескольких теорий, с недавнего времени уже прошедших, изменившихся в истории нашего развития, и предвещая такую же участь модной в настоящее время материалистической теории, автор продолжает: «защищая духовенство, мы, как нельзя больше, далеки от непризнания в нем темных явлений, или от непризнания за обществом или литературой права судить о нем и о его делах. Духовенство, как и все другие сословия государства, должно подлежать общественному и печатному суду; оно даже нуждается в этом суде, – может быть более, чем другие сословия, сообразно большей важности тех великих интересов народа, которые находятся под его смотрением; но чтобы суд был честен и чужд предубеждений, для этого необходимо историческое знакомство с его судьбами, знание его положения, его материальных средств, знакомство с совершенствами и недостатками его воспитания, с его устройством». После такой оговорки, автор переходит к краткому историческому обзору деятельности духовенства и его влияния на общество, с самых первых времен христианства в нашем отечестве, до настоящего времени. Тут он показывает, как духовенство с самого начала христианства, как представитель нравственной, религиозно-христианской жизни, благотворно действовало на грубую и непросветленную еще Русь – затем, как оно, облагодетельствованное князьями и народом, до времени Петра I-го сосредоточивало в своих руках литературу, архитектуру, скульптуру, музыку и живопись; наконец как со времени Петра I-го духовенство, лишенное прав и многих привилегий, все-таки при своих скудных средствах не переставало трудиться для пользы общества и в настоящее время из среды своей дает многих просвещенных деятелей на поприще литературы и в административном церковном управлении. Развитием этих мыслей он занимается в первой и второй статьях, помещенных в февральской и майской книжках. В ноябрьской книжке автор цитируемой нами статьи так уже говорит: «между второй нашей статьей и настоящей прошло много времени, а между тем многие побуждения, прежде водившие нашим пером, уже потеряли современность и силу. Прежде мы говорили против невежества озлобленных врагов касательно духовенства, теперь должны говорить иногда против невежества услужливых друзей. Прежде мы защищались и борьба давала одушевление, теперь будем лишь холодно излагать положение духовенства, его настоящий быт, его совершенства и недостатки, чтобы понять современное его значение в цивилизации русской». Высказав такой взгляд в направлении последней статьи, автор приступает к решению следующих вопросов: каково положение русского духовенства относительно правительства? каково положение его относительно общества, той среды, в которой оно живет и действует? и наконец, каково положение его относительно самого себя, т. е. в отношении к тем средствам, которыми оно владеет для собственного развития, образования и действования в среде его окружающей? На первый вопрос он отвечает словами статьи: «о первоначальном народном обучении», помещенной во 2-й книжке «Творений св. отцев», много раз перепечатанными и потому вероятно известными нашим читателям. На второй вопрос он отвечает так: положение нашего духовенства не слишком завидно в отношении к обществу в котором оно живет. В городе оно стоит уединенно, не имеет близкой, тесной связи с высшими членами городской общины, которая старается встречаться с священниками только в дни праздничные и по официальным случаям, и по необходимости заводит связи с купечеством и мещанами. В деревне оно тоже предоставлено самому себе, с помещиками встречается редко и то по особым случаям. Зато оно живет в тесной связи с народом, для него оно служит или по крайней мере до сих пор служило единственным проводником возможных для него знаний, возможного для него нравственного усовершенствования. При этом автор с удивлением замечает, как духовенство до настоящей поры, при такой обстановке, совершенно не огрубело само и народ удержало от дикости. Наконец в отношении к средствам, которыми духовенство владеет для своего образования и расширения круга своей деятельности, оно, по замечанию автора, находится в весьма невыгодном положении. Средства его материальные скудны, училища содержатся в крайне бедном положении, наставники получают весьма ограниченный оклад, действия его в пользу общества не получают соответствующей поддержки, даже наоборот часто встречают сопротивление. При всех таких неблагоприятных условиях, оно выполняет свое дело с честью, трудится с пользою для народного образования, дает отличных деятелей по другим отраслям общественной деятельности. И несмотря на громкие возгласы и восклицания других, в деле народного образования, в настоящую пору оно заявило себя более других. Этими замечаниями автор оканчивает свою прекрасную статью. К выяснению и раскрытию таких сторон привел поднятый и защищаемый нами первый вопрос!

Церковно-финансовый вопрос или рассуждения наши об улучшении материального быта духовенства не остались также без благотворных и добрых последствий. Взаимные наши соображения и толки о своих нуждах заставили нас быть внимательнее к своему положению. У нас стали открываться приюты для воспитания бедных девиц духовного звания, открылись подписки для вспоможения бедным своекоштным студентам академий, делаются пожертвования для улучшения быта казеннокоштных учеников семинарий, заводятся братства для вспомоществования осиротелым семействам наставников духовно-учебных заведений. Конечно, все это еще не в таком широком объеме, как бы хотелось, но хорошо и то, что вследствие сознанной потребности устройство подобных учреждений считается необходимым. Такие явления весьма утешительны при теперешнем нашем положении. Кроме того, при разъяснения этого вопроса, мы убедились в недостаточности средств, находящихся в распоряжении святейшего синода, и поняли необходимость позаботиться самим об улучшении своего быта. Московское духовенство подает в этом деле прекрасный пример, приступая с разрешения высокопреосвященнейшего архипастыря своего к рассуждениям о составлении капитала для пенсий московским священно- и церковнослужителям и сиротам их²⁰, а особое присутствие, открытое по повелению Государя Императора (состоявшемуся 28 июля 1862 года), которому поручено изыскание способов к большему обеспечению быта духовенства²¹, радует нас несомненной уверенностью в Высочайшем покровительстве духовного сословия. Нетрудно понять, что при Всемилостивейшем попечении о нас Верховной власти, наши заботы о себе совершенно облегчатся.

Вопрос о преобразовании духовно-учебных заведений и о реформах в быту духовенства, хотя тоже не достиг еще желанных результатов, но при всем том толки наши об этот предмете не остались без плодов. Воспитанники наших семинарий далеко стали солиднее и серьезнее смотреть на свое призвание, наставники тоже во многом стали применяться к требованиям времени; в ожидании преобразования, реформы, мы уже во многом сделали улучшения, прислушиваясь к голосу литературы. Говоря таким образом, мы, конечно, имеем в виду общий уровень, и при самом хорошем устройстве. Духовенство же наше сельское, вследствие поднятых вопросов непосредственно касающихся его быта, стало внимательнее следить за литературой, стало более или менее прислушиваться к ходячим толкам насчет его положения и начало само рассуждать о нем и писать при всех стеснительных своих обстоятельствах. Один только последний вопрос о епископах, имеющий значение в современной константинопольской церкви и получивший там некоторое решение²², требующее впрочем еще пояснений, не мог иметь у нас никакого движения, потому что русская православная церковь не имеет в нем нужды.

Таким образом, прошлогоднее литературное обсуждение вопросов, касающихся духовенства, хотя и не достигло положительного и определенного окончания, но не осталось и бесплодным. А сколько у нас явилось ученых исследований о предметах, имеющих прямое отношение к нашей жизни, которые прежде или весьма мало, или почти вовсе нас не интересовали. Мы не имели намерения обозревать в этой статье всю литературную деятельность наших духовных журналов в прошлом году; но не можем умолчать о том, что у нас не было недостатка в таких ученых исследованиях, которые имеют предметом своим уяснение и раскрытие перед глазами нашими пройденной нами жизни. Таковы именно исследования о ереси «жидовствующих», помещенные в двух книжках «Православного Обозрения», июньской и июльской, о ереси Косого и Бакшини, помещенные в «Трудах Киевской духовной академии», о характере наших летописей, помещенные тоже в «Трудах Киевской духовной академии». Такие исследования не могут не оставлять следа в сознании читающего. Далее, вследствие живого отношения к делу, сколько явилось у нас исследований в минувшем году, имеющих чисто жизненный интерес. Таковы замечания касательно проповеди церковной, понимания и уяснения разных религиозных предметов. Мы не можем не указать своим читателям таких исследований, каковы: «о недостатках веры в русском народе, о предметах требующих особенного снимания пастырей церкви» (в журнале «Дух Христианина»). Словом, литература наша, помимо решения жизненных интересов, занималась и ученой деятельностью в минувшем году, но ученость эта имела самое близкое отношение к жизни и деятельности. Мы не можем жалеть о том, что число органов духовных в последнее время так быстро возрастает. Все они честно выполняют свой долг. Самые Епархиальные Ведомости, занимающиеся, по-видимому, передачей одних голых известий, много помогают развитию нашего общественного сознания. Кроме того, что они передают известия местные, имеющие всегда интерес, в них иногда встречаются и ученые замечания касательно местных особенностей²³. Последние особенно придают интерес епархиальным ведомостям. Будем надеяться, что наша журнальная и литературная деятельность в наступившем году, при большем внимании к жизни, при добросовестном выполнении своего долга, принесет еще большую пользу и приобретет право еще на большее внимание. Имея эту добрую надежду, с любовью друг к другу пойдем далее. Нет сомнения, что действуя единодушно и преследуя единомысленно одни и те же благие цели, мы достигнем их непременно.

С. С-ский

В 51-м № «Дня» иеромонах Донат в маленькой статейке: «еще два слова по поводу вопроса: где взять учителей для народных школ», чтобы устранить главное возражение противников проекта г. Беляева – о поручении должности народных учителей окончившим курс семинарии воспитанникам – советует открыть при семинариях педагогические курсы. Почтенный автор находит возможным поручить это дело наличным наставникам семинарии. В заключение своей статейки, он говорит: «особенно нам бы хотелось, чтобы наш проект принял под свое покровительство духовный журнал: Руководство для сельских пастырей, как орган, главным образом посвятивший себя религиозно-практическим интересам духовенства. От него мы ожидаем настоятельного голоса в пользу педагогического образования в семинариях. Пусть он своими практическими статьями расположит наставников и воспитанников семинарий – одних учить, других слушать педагогические лекции, помимо официальных занятий, если бы, сверх ожидания, епархиальные начальства, или св. синод не позаботились скорее и основательнее устроить дело педагогического образования в семинариях. Р. д. с. пастырей могло бы указывать в руководство наставникам и педагогические сочинения, и предлагать педагогические заметки, как это оно делает и теперь»²⁴.

Вполне разделяем мысль почтенного автора о необходимости открытия педагогических курсов при семинариях, хотя и не берем на себя вполне всех обязанностей, возлагаемых на нас, как на наставников семинарии и как на издателей Р. д. с. пастырей. Почтенному автору, без сомнения, известно, что наставники семинарии, при своем воспитании, нигде не слушали полного курса педагогики. И если они имеют какие-нибудь педагогические сведения, то приобрели их или из собственной практики, или большей частью из разных педагогических сочинений. Чтобы из этих отрывочных педагогических познаний составить какой-нибудь курс науки, для этого требуется немало труда и времени. А между тем, при настоящем составе семинарского курса, того и другого у нас не много остается в запасе. Всякий наставник семинарии имеет 6–9 полуторачасовых классов в неделю. Кроме того, почти каждый из них обязан прочитать в месяц от 200 до 300 ученических опытов в сочинении. Прибавьте к этому, что при настоящем развитии воспитанников, всякая лекция для класса требует тщательного приготовления, если наставник хочет, чтобы его классические чтения приносили какую-нибудь пользу воспитанникам. Если и после этих довольно многосложных занятий у наставника остается еще время, то он спешит употребить его на чтение, на знакомство с современной духовной и светской литературой – что совершенно необходимо для него, как наставника – или на какие-нибудь посторонние труды, служащие для него средством к улучшению своего материального быта. Ведь согласитесь, что трудно просуществовать человеку с довольно развитыми моральными и материальными требованиями на какие-нибудь 300 или 400 рублей, которые наставник семинарии, нередко обремененный семейством, получает в виде жалованья.

Сознавая эти затруднения со стороны наставников семинарии к осуществлению прекрасной мысли почтенного иеромонаха Доната, мы не беремся настаивать на необходимости возложить эти новые обязанности на них, при настоящем составе семинарского курса. Не говорим уже о том, что полное развитие предложенного автором плана выходит из границ нашего издания, специально назначенного для пастырей церкви. Дело каких-либо преобразований по учебным заведениям касается нас лишь стороною. Мы не отказываемся помещать в своем журнале и впредь педагогические заметки и указания, как это делали прежде. Но все эти заметки мы по преимуществу назначаем для священников, как учителей народных школ, так как обязанность эта в настоящее время возложена на очень многих священников. Не отказываемся также заявить в общее сведение всех наставников семинарии о полезном проекте о. Доната, но не беремся настаивать на осуществление его в том виде, как он предложен почтенным автором. С любовью и с искренним сочувствием мы встретили бы всякую попытку со стороны самих наставников открыть педагогические лекции при семинарии. Мы смотрим на это, как на самопожертвование, которого можно только желать, но не требовать.

Гораздо удобнее было бы осуществить этот класс, если бы в наших духовных академиях, где приготовляются к своему служению наставники семинарии, были открыты педагогические курсы, и если бы при семинариях введена была, если не совершенно отдельная, то по крайней мере не очень стесненная побочными занятиями кафедра педагогики. Предмет важный и обширный, и особенно в настоящее время нужный для воспитанников семинарии; стоит того, чтобы позаботиться о нем. Ведь из семинарий выходят целые тысячи священников, из которых на очень многих будет лежать обязанность учительства в народных школах; из семинарии же выходят сотни учителей, которые воспитывают духовное юношество в наших духовных училищах. Но осуществление этой мысли – pia desideria. Бог знает, когда она осуществится и осуществится ли когда! А между тем настоятельная нужда в педагогике толчется в дверь. Мы полагаем, что ближайшее епархиальное начальство могло бы хотя в некоторой степени удовлетворить этой настоятельной потребности. Если предложить на волю наставников – принять на себя преподавание уроков педагогики, то, может быть, более развитые и более знакомые с современным состоянием этой науки и согласятся взяться за это дело; но только при этом необходимо сделать значительное облегчение им в их существенных занятиях. Например, наставник имеет шесть или семь классов в неделю, да сверх того читает ученические оккупации; оставьте ему два или три класса, а от оккупаций избавьте вовсе; тогда можно надеяться, что он с охотой и старанием примется за новое для него, но вместе с тем чрезвычайно полезное для воспитанников дело. Но для такого изменения необходима начальственная санкция. Только под условием такой санкции возможны эти, хотя в существе дела неважные, изменения. Нам известно, что введение новых занятий, выходящих из границ устава, в стенах заведения, даже без опущения коренных своих обязанностей – не всегда и не всеми местными начальствами одобряется²⁵.

Но несмотря на такие затруднения, мысль о преподавании педагогики в семинариях давно уже поселилась между наставниками и между учениками семинарии (по крайней мере, можем сказать это о Киевской семинарии). Киевская семинария, пользуясь благоприятными местными условиями, имела намерение еще в прошлом 1862 году осуществит эту мысль особенным образом. Один из профессоров университета св. Владимира, проникнутый современными требованиями общества и сознавая педагогические нужды нашего духовенства, обязанного нести должности учителей в народных школах – предложил свои услуги здешней семинарии, изъявивши желание прочитать несколько лекций из педагогики ученикам богословского класса. Это предложение всеми принято было с полным сочувствием. Начальство и наставники были рады видеть на семинарской кафедре достойного профессора, которого обширные сведения в науке и обстоятельное знакомство с современными педагогическими требованиями были всем известны. Кроме удовлетворения насущным потребностям заведения, в этом виделся залог ознакомления с семинарией высшего учебного заведения русского, чувствовалась перемена взгляда на семинарии, которые и теперь еще многие считают сборищем каких-то дикарей и нравственных уродов, особенно прочитавши очерки Помяловского и критическую заметку на них «Времени». – Ученики также с радостью услышали это известие и с нетерпением ожидали, когда начнется интересное для них чтение уроков педагогики²⁶. По некоторым обстоятельствам, это чтение до сих пор не состоялось. Но мы надеемся, что уважаемый профессор не оставит своего прекрасного намерения, несмотря на усложнившиеся свои занятия. Мы уверены, что если время не позволит ему прочитать полный курс науки, ознакомить с историей и философией педагогики, по крайней мере он познакомит учеников с современными педагогическими методами и приемами, что, по нашему мнению, составляет для них дело первейшей важности.

Этим мы заканчиваем нашу краткую заметку на проект иеромонаха Доната. Надеемся еще встретиться с этой мыслью почтенного автора на страницах нашего журнала.

Вышедшие из крепостной зависимости крестьяне помещика графа Ивана Симоновича Гендрикова, екатеринославской губернии, славяносербского уезда, деревни Селезневки, по условию, заключенному при составлении уставной грамоты, 7 декабря текущего года совершенно вышли уже из обязательных отношений к нему. По этому случаю селезневское общество решилось этот день, в который, можно сказать, блеснул для них первый луч свободы, провести в молитве; по их просьбе, совершены были, в благодарность Господу Богу, даровавшему им свободу, всенощное бдение, литургия и два молебна, один о здравии и благоденствии Государя Императора, а другой о здравии общества. Перед иконою Спасителя, которой при составлении уставной грамоты помещик благословил их, горело два очень большие ставника, один за здравие Государя Императора, а другой за здравие общества.

Какими благоговейными и благодарными чувствами проникнуты были души молящихся, из уст которых только и слышались слова: милосердый Господи! спаси Царя, поддержи здоровье к продли жизнь Его; спасибо нашему Царю, что и нас бедных не забыл; детки наши! молитесь же и вы за Царя, ибо и ваша жизнь не сладка была, а теперь и вы свободны, молитесь Богу, бейте (кладите) поклоны. У меня невольно навернулись слезы, когда я услышал такую молитву их. Перед началом молебствия, я сказал им краткую речь, которую, при сем представляя, покорнейше прошу редакцию поместить на страницах вашего журнала, если она окажется годной к печати²⁷.

Речь, сказанная крестьянам деревни Селезневки, вышедшим из обязательных отношений к помещику, 7 декабря 1862 года, перед началом молебствия

Итак, благодаря Бога, вы дождали того светлого дня, в который должен совершиться ваш переход из состояния временно-обязанных крестьян в состояние свободных граждан. Вспомните свое прежнее горькое житье-бытье. Вспомните, как горько было вашим дедам, вашим отцам и вам отбывать трудную барщину. Доселе вы находились под непосредственным, как бы семейным руководством своих владельцев. А теперь, выходя из под этой опеки, вы уже призываетесь к жизни новой, свободной, самостоятельной. Впрочем теперь вы еще не можете вполне выразуметь тех благих последствий, какие произойдут от вашего свободного труда; не можете вполне выразуметь того довольства, какое скоро водворится в стенах убогих ваших хижин, так часто видевших вашу нищету, без всякой надежды на лучшую долю. Знайте, что Государь Император, освобождая вас из крепостного состояния, вместе с этим даровал вам средства жить честным, свободным трудом. Средства эти в общих чертах указаны вам в Положениях. Однако, чтобы достойно воспользоваться указанными средствами, вы не должны предаваться беспечности и нерадению, а обязаны теперь уже сами, без всякого принуждения со стороны, по мере своих сил, изыскивать такие пути, которые скорей привели бы вас к желаемой цели – именно к улучшению вашего быта религиозно-нравственного, общественного и домашнего. Скажу вам, что самый верный и надежный путь к достижению этой цели есть грамотность, с развитием которой если не вам, то хоть глазам ваших детей откроется совершенно другой свет. Кроме этого, в точности исполняя обязанности, налагаемые на вас законом божественным и законом гражданским, вы еще более будете содействовать улучшению своего быта.

Как пастырь ваш, я всегда радовался за вас, когда выслушивал от вашего помещика лестные отзывы, что со дня обнародования Высочайшего манифеста во всех работах, какие вам доселе назначались от него, видно было одно общее усердие ваше и благодушие. Еще более я радовался, когда видел, что среди вас до сих пор царствовала тишина и то спокойствие, с каким вы приступили к добровольному соглашению с помещиком, и не прислушиваясь к ложным толкованиям злонамеренных людей, которые произвели, как видите, неурядицу между вашими соседями – спокойно дождались нынешнего дня, с которого совершенно покончились ваши обязательные отношения к помещику. Постарайтесь же и за пятую часть, по условию заключенному вами с помещиком, отработать усердно и добросовестно, во избежание неприятностей, которые в противном случае могут постигнуть вас.

В заключение, поздравляя вас с настоящим торжеством, я обязан сказать вам, что виновник этого торжества вашего все же есть Царь – освободитель ваш, Государь Император Александр II. И потому, осеняя себя крестным знамением, вознесите молитву к Господу Богу – Царю царствующих о ниспослания нашему Царю всего лучшего и на небе, и на земле; молитесь о Нем всегда, когда молитесь Богу и в церкви, и в доме; молитесь от глубины души и завещайте эту молитву и детям вашим, и внукам.

Священник Николай Мураховский

Село Адрианополь

7 декабря 1862 года

В книжных магазинах Степана Иванова Литова, в Киеве на Крещатике и в С.-Петербурге по большой Итальянской в доме Гау №13, поступили в продажу следующие книги:

Иегова Елогим. Учение книг В.завета о пресвятой Троице, в обличение и вразумление иудеев (полезное и всякому верующему). Соч. И. Правикова; содержит подробнейшие критические исследования мест В. завета, указывающих на таинство св. Троицы, обзор преданий раввинских, персидских, индийских и китайских, сюда относящихся, и ответы на все главнейшие возражения против догмата о св. Троице. Киев 1862 г. ц. 1 р. вес. за 1 ф.

О церковном богослужении православной церкви. Пособие к повторению уроков, читанных законоучителем свящ. Н. Оглоблиным. Киев 1862 г. 170 стр. ц. 45 коп. с перес. 75 к.

Краткие сказания о жизни и подвигах св. отцев дальних пещер Киево-Печерской лавры. Собраны игуменом Модестом. Киев 1862 г. ц. с перес. 60 к.

Катехизические поучения, говоренные приходским свящ., а ныне иеромонахом И.Голованским, – с портретом автора. Киев 1862 г. ц. 50 к. с перес. за 1 ф.

Руководство к церковному собеседованию или Гомилетика. Соч. профессора университета св. Владимира прот. Н.Фаворова, изд. 2-е. Киев 1861 г. ц. 1 р. перес. за 1 ф.

Беседы в воспоминание древних священных событий и приснопамятных лиц, произнесенные на воскресных всенощных бдениях П. В. Н. М. 1862. ц. 1 р. перес. за 2 ф.

Беседы на символ веры, говорен. свящ. П. Богоявленским, Спб. ц. 50 к. с перес. 75 к.

Богослужение, праздники и религиозные обряды нынешних евреев. Сост. А. Алексеев. Новгород 1861 г. ц. 60 к. с перес. 85 в.

<…> других книг, свидетельствующие о святости соборной и апостольской церкви и о необходимости покоряться ее уставам, для достижения спасения. Сделаны А. Озерским, 2 ч. М. 1862 г. ц. с перес. 4 р.

О церковном богослужении. Письма к православному. И.И. Белюстина. Спб. 1862 г. ц. с перес. 2 р. 50 к.

Диакониссы древней Церкви. Ив. Маслова. Спб. 1862 г. ц. с перес. 75 к.

Приготовление к исповеди и благоговейному причащению св. Христовых тайн. Слова протоиерея М. Богословского. Спб. 1861 г. ц. с перес. 1 р.

Лжеисидоровские декреталии и их значение в истории развития папской системы. Л.Павловского. Спб. 1862. ц. с перес. 75 к.

Краткие катехизические поучения о молитве Господней и о десяти заповедях закона Божия. Свящ. П. Ветвеницкого. 2 ч. СПб. 1862 г. ц. с перес. 75 к.

Краткие поучения протоиерея Родиона Путятина. Спб. 1860 г. ц. с перес. 1 р. 25 к.

XV и VIII кратких поучений протоиерея Родиона Путятина. М. 1861 г. ц. с перес. 1 р. 25 к.

Церковные поучения протоиерея В. Нордова. Вологда 1845 г. ц. с перес. 1 р. 80 к.

Поучительные слова, говоренные к своей пастве посада Дубовки протоиереем И.Покровским. Спб. 1852 г. ц. с перес. 80 к.

Учение православно-кафолической веры, изложенное приходским священником в беседах к своим прихожанам. 4 т. Спб. 1860 г. ц. с перес. 4 р.

Присяга, данная тобою, волостной старшина, в присутствии твоего начальника, перед самим Богом, обязывает тебя к добросовестному прохождению возложенной теперь на тебя должности.

Присяга – дело великое и важное, страшное и святое. – Поднимая во время оной правую руку вверх, ты показывал этим, что самого Бога призывал во свидетели истинности твоих обещаний по новой твоей службе обществу. Свидетеля же этого обмануть нельзя: Он всеведущ – все видит, все слышит, все знает, даже самые мысли, желания и намерения наши; перед Ним все открыто и ясно, как день. Притом, если и обыкновенного человека грешно, стыдно и даже страшно обманывать, то Бога обмануть бесконечно грешнее, стыднее и страшнее. Если и мы, люди, дорожим своим именем и честью, то Бог ли не подорожит своим величием?! Ах! Он неминуемо карает нарушителей присяги. Не клянитеся, говорит Он, именем Моим в неправде, да не оскверните имене святаго Бога вашего. Мне отмщение, Аз воздам.

Итак, помня все это, проходи свою должность так, как указало уже правительство в изданном Положении и как внушит тебе непосредственный твой начальник – мировой посредник – согласно с законами Божескими и царскими. Ты должен быть, так сказать, правой рукой своего начальника в устроении переходного состояния избравших тебя крестьян от старого порядка к новому – лучшему. Зная, что начальники и судии не человеческий суд творят и не свою волю, но суд и волю Господню, изрекаемую в святом Его Евангелии, в законах государственных и в их совести, ты беспрекословным подчинением своему начальнику и точным исполнением его распоряжений должен всячески споспешествовать благим намерениям правительства, ожиданиям и надеждам Царя-Освободителя. Не погрешу и не скажу лишнего, если прибавлю к этому, что твое же дело содействовать и мне в водительстве прихожан по пути веры в благочестия, а именно: в приучении их к неленостному посещению храма Божия, к усердному исполнению христианских обязанностей, к соблюдению должного порядка и благочиния и при всех богослужениях, к достойному, христианскому препровождению праздников церковных, к искоренению пороков и дурных навыков, и наконец, к распространению грамотности, к заведению и устроению училищ и богаделен приходских. Все это должно касаться и до тебя, как представителя волости и ближайшего начальника оной. Всего этого желает Царь и правительство. А потому и надобно всячески заботиться об исполнении таких благих желаний. К этому побуждают и благодарность к Царю небесному и признательность Царю земному за дарованное благо свободы, и сознание необходимости и возможности к этому при новом быте и положения крестьян.

Для большего успеха в этом, ты должен вступить в новую свою должность с любовью и усердием к делу, с сознанием пользы общественной, с надеждой оправдать оказанное обществом доверие к тебе. Возвышаясь над своими собратиями должностью, старайся возвыситься над ними хорошими качествами и достоинствами. Веди себя безукоризненно, как перед своим начальником, так и перед обществом, избравшим тебя – будь всегда трезв, честен, справедлив и добросовестен. Исполняй свое дело не из одного страха человеческого; но паче из страха суда Божия. Добрым поведением и усердным прохождением своей обязанности заслуживай уважение подчиненных тебе собратий своих. Худо, если подчиненные не могут уважать начальника за жизнь его. Не надежен правитель честности сомнительной! Жалок судья, осуждаемый своей совестью! Несчастно общество, вверяющее судьбы свои людям жизни соблазнительной! Помня все это, отвращайся всячески пороков и будь готов на всякое доброе дело, особенно на усердное и ревностное исполнение возложенной на тебя обязанности. Не смущайся новостью и трудностью дела. На всякое новое и трудное дело нелегко только решиться, а когда решишься: то и оно, с благословения Божия Его помощью, пойдет как дело обыкновенное.

И вы, избранные в другие общественные должности, хотя и не утверждали своих обещаний по службе присягой и клятвой, но тем не менее должны, по долгу христианскому, служить честно и добросовестно, помня, что и вы дадите ответ перед Богом и начальством за свое нерадение. Вы избраны миром – гласом народа; а глас народа – глас Божий. Все вы вообще со старшиною обязаны быть споспешниками блага не чуждого вам, но своего собственного: ваше благосостояние, ваша честь, ваши пользы, судьбы ваших детей и семейств нередко будут зависеть от вас, как лиц, имеющих право на голос суда и разбирательства в делах общественных.

Но наблюдая за пользами своего общества, вы не должны забывать и о пользе своих прежних владельцев. Благомилостивейший Государь, внимая закону справедливости и своей отеческой любви ко всем верноподданным, не мог не позаботиться и о том, чтобы охранено было благосостояние и помещиков. Они великодушно, по слову Царя, отказались от своего давнего господства над вами. Ваш долг, по слову того же Царя, оценить их жертву признательностью к ним, беспрекословным повиновением и соблюдением всех должных отношений к ним. Вы обязаны, как в двухлетнее переходное состояние, так затем и на будущее время пребывать с ними в духе мира, доброжелательства и согласия – следовать их добрым советам, делать угодные им послуги, а паче всего уплачивать в исправности положенный оброк и отбывать другие законные повинности. Как в прежнее время отеческая любовь, заботы и жертвы помещиков были необходимы для вас, так и теперь, и на будущее время их доброе и разумное участие в вашей жизни будет еще нужно и полезно вам. А потому всякое доброе расположение, всякая услуга и покорность, оказанные вами помещикам, пригодятся вам же самим. Во всем этом вы, новоизбранные, должны служить примером для всего общества, все это внушать своим собратиям и следить за соблюдением ими всего мною сказанного. Помните сами и внушайте другим, что даруемая свобода не есть воеволие, т. е. никому и ничему не подчиненная воля делать, что и как хочешь. Нет! Это свобода разумная, законная, добрая, христианская, направленная только к добру и пользе, управляемая законами Божескими и царскими – свобода труда, свобода жизни честной, мирной, деятельной и общеполезной.

С такими мыслями и направлением христианским должны начать и продолжать служение свое вы, новоизбранные должностные лица! Дом сей, ныне освященный и назначенный в место судилища или правления, да будет местом законного и дельного суда, а не скопищем пустых кляуз и раздоров. Да оканчиваются здесь все дела миром и согласием, а не взысканиями и наказаниями. Да пребудут навсегда здесь – мир, любовь и единодушие братское, направленные и устремленные к истинной пользе общественной и государственной.

Всеблагий и всемощный Господь да благословит всех вас, через меня недостойного служителя Его и вашего духовного отца, на новое служение ваше и да поможет Он вам проходить оное благополучно, с достоинством и пользой, как для своего общества, так и для великого общества – православного государства и отечества нашего. Аминь.

Священник Гавриил Краснянский

В одной из книжек Православного Обозрения нами прочитана была заметка о выборном начале в духовенстве. Поводом к ней было известие из Киева о том, что высокопреосвященнейший митрополит киевский предложил духовенству своей епархии на будущее время выбирать самим себе благочинных. «Православное Обозрение» в означенной заметке с удовольствием встретило эту меру киевского архипастыря и выражало надежду, что духовенство постарается оправдать доверие начальства и воспользуется теми нравственными выгодами, которых можно ожидать от ней для самого духовенства.

Мера эта согласна и с духом православной церкви, и с современными требованиями общественной и государственной жизни. Она не противоречит церковным правилам и древним церковным обычаям. Когда-то выбирались народом самые священники. Покойный Григорий митрополит новгородский и с.-петербургский, бывши на разных паствах, находил, как видно из его некролога в «Духовной Беседе», столько сообразности с духом и внутренним строем церковным в этом древнем обычае, что желал видеть и старался проводить хотя форму его, если нельзя было держаться его во всей полноте. Он поставлял воспитанников, окончивших курс семинарии, на приходы не иначе, как когда они поживши на месте своих приходов ознакомятся с прихожанами и получат от них одобрительные подписи и рукоприкладства. Восхвалять этой меры, конечно, нельзя, потому что всякая форма без содержания больше принесет вреда, чем пользы. Не противоречат церковным обычаям и выбор благочинных. Даже в нашей русской церкви он не новость. Кто не чужд сколько-нибудь сведений о быте и строе нашей церкви по грамотам митрополичьим и патриаршим до Петра Великого, тот не может не знать, что старосты поповские, заменявшие наших благочинных, избирались самим духовенством. Выбор благочинных до того не новость в нашей русской церкви, что в некоторых епархиях он еще и теперь в свежей памяти; это особенно в тех южных и юго-западных епархиях, в которых развилось учреждение братств. Как братства здесь вызывались некогда весьма важными церковными обстоятельствами, и много содействовали в этом крае к спасению в нем православия, так выбор благочинных самими священниками, сам вытекая из духа братств, вместе с тем и содействовал в поддержанию этого духа, служа таким образом, наряду с этим замечательным учреждением, важнейшим интересам церкви. Только в недавнее время в юго-западном крае выборное начало в духовенстве вышло из употребления. Оно пало и заменено было обыкновенным в настоящее время способом благочиннического назначения, по соображению с общим строем государственным, характер которого известен в нынешней литературе под именем централизации.

Теперь строй этот изменяется. Выборное начало теперь всеми путями входит в жизнь народа и делается основным началом народного устройства и управления. Волостные должности занимаются по выбору самих крестьян. Мировой посредник есть лице также выборное. Объявленный Высочайшей волей проект о новом судоустройстве и судопроизводстве открывает новое и широкое поприще выборному началу. Церковь может и не изменять своих обычных дисциплинарных форм всякий раз, как скоро они изменяются в обществе гражданском. Она могла удержать выборное начало прежде, когда входила и усиливалась в государстве так называемая централизация; ничто не мешает ей не спешить и теперь заменять обыкновенный способ назначения должностных лиц сверху выбором этих лиц. На приходских священников церковь, по обстоятельствам, и теперь не может распространить выбора. Однако церковь не может не приветствовать и не встречать с радостью тех форм в государстве, которые ей особенно близки, сродны, и могут открывать более широкий простор ее внутренним силам и деятельности. Такова форма начала выборного. Если общество гражданское ожидает от него обновления себе, то тем больше может рассчитывать на пользу от него общество церковное.

Нет нужды здесь входить подробно в причины, которые привели государство к мысли расширить круг действия выборного начала. Кто не чужд знакомства с современной литературой, тому должны быть известны причины эти. Зритель чужой деятельности весьма легко засыпает. Иное дело, когда сам лично участвуешь в деле. Так точно и общество, какое бы и для каких бы целей оно ни было или ни составилось, неминуемо впадает в апатию и в сон нравственный, когда членам его становятся чуждыми все те функции общественные, которые способны возбуждать их деятельность и поддерживать энергию. Эта нравственная парализация одинаково поражает в этом случае как тех, которые кажутся заправляющими обществом, так и тех, которые заправляются. Не освежаемые притоком нравственно-жизненных сил снизу, а главное разобщаясь с подведомою общиной по интересам и даже целям, первые скоро нравственно чахнут и мертвеют, обращая исполнение должности в форму, и за формою забывая самое существо должности. Внутренняя живая связь с теми, которыми пришлось им заправлять, у них исчезает, а с тем вместе перестают для них существовать побуждения думать, как следует, о благе их. Вместо этой живой связи, является стремление к отдельности и особого рода отчужденность. Братское сближение с подчиненными и подведомыми, единственное средство знать хорошо подчиненных и нужды их, начинает казаться для начальственной стороны как бы профанацией того, что совмещается в понятии начальствование или неумением поддержать свое достоинство; и много нужно бывает такта, чтобы отчужденность эта не переходила в спесь или высокомерие. Той же отчужденностью платят представителям власти и закона и подведомые, и эта отчужденность нередко переходит даже в что-то неприязненное. Мало того, самая правда судебная, наряду с ее представителями, делается для общества чем-то чуждым, неприятно его поражающим, чем-то враждебным в его сознании, имеющим в виду не столько ограждать его благосостояние, сколько пользоваться им для целей тех, которые представляют власть. Кажется, все это уже никому не новость и даже слишком известно. Одинаковые причины более или менее везде производят и одинаковые следствия. Не к одним чиновникам относится то, что мы только что высказали. В силу одинаковых условий и благочинные должны были стать в те же или подобные отношения к подведомым им священникам. Кому не известно, что многие из благочинных считают себя обязанными знать только начальство, и находят лишним и даже делом к ним не относящимся заниматься нуждами подчиненного им духовенства? За то и последнее смотрит на них ни лучше ни хуже, как люд привык смотреть на чиновников. Не имея никакого участия в управлении, оно считает для себя лишним следить за общим ходом как дела церковного, так и дела сословного, зная, что оно и там, и здесь ничего не значит. В виду этого, священник большей частью уединяется совершенно в свои семейный кружок, не интересуется ничем, что вне его дома, потому что это в его положении ни к чему не ведет, и считает полезнее всего предаться хозяйству, которое может по крайней мере сколько-либо обеспечить его семью.

В настоящую пору преобразования административного и судебного строя в сельском населении, не одна духовная, а и светская журналистика заговорила о древних церковных братствах, бывших когда-то в юго-западном крае. Дело в том, что в них было много такого, что может с пользой для веры и церкви ожить в нынешних волостных общинах, так близко подходящих к ним по своему устройству. Очень кстати сделать здесь выписку прекрасных мыслей и надежд, которыми заканчивает свои, помещенные в газете «День», публичные лекции о братствах г. Коялович. Эта выписка не удалит нас от предмета. «Настоящее время», – заключает он свою статью, – «особенно богато мотивами, пробуждающими жизнь братства. Дарованная народу воля, пробудившая в сильной степени его религиозное чувство, быстро оживляет братства. Нынешнее устройство крестьянских обществ живо напоминает народу общины братские и оживляет их. Я видел во многих местах, как они хлопочут, выбиваются из сил, чтобы починить и украсить свою церковь. Но иногда пробуждаются при этом в народе еще более важные стремления. Мало-помалу в нем начинает пробуждаться древняя историческая братская мысль, что он окружен латинянами, которые желают уничтожить его народную веру, и что нужно защищаться. Он ближе и ближе примыкает к своим священникам, если не встречает, по крайней мере, ничего отталкивающего. Значительная часть западнорусских священников уже поняла великое назначение этого направления народа²⁹, и становится во главе братского оживления. Я не сомневаюсь, что скоро настанет время широкой деятельности братской, что скоро эти корпорации, не случайно составившиеся, а развившиеся веками и оправдавшие свое существование неисчислимыми подвигами, примут живое участие и в народных школах, и в народном благотворении». Дай Бог, чтобы скорее исполнились надежды автора! Они основаны на оживления в народе духа братского. Оживлению духа этого весьма много способствует ныне самое устройство крестьянских обществ, основанное на выборном начале, дающем членам общества некоторого рода участие в административной и судебной деятельности. Священники по-прежнему должны явиться главными деятелями и, так сказать, заправителями этих общин с братским духом, для святых целей веры. Если когда некстати оставаться в праздном бездействии священникам, то это теперь, когда так много дела им, и когда все требует и побуждает их на труд. Вот современные стремления русского, или по крайней мере южнорусского общества, и положение в нем духовенства!

Что же даст духовенству или что поднимет в нем силы, нужные для той деятельности, которой вправе ныне ожидать от него общество? То самое, что возвращает силы и оживляет деятельность крестьянских обществ; это – дух братства и соответственное ему устройство между самими священниками. Чтобы священники могли успешно действовать на общины, нужно им самим образовать из себя нечто вроде братских общин; чтобы деятельность священников была полнее и дружнее, что всего важнее для успеха, нужно ей перестать быть единичной и разрозненной, и сделаться совокупной, то есть общинной, братской. Те, которые серьезно думали о том, как лучше поставить священников к народному образованию, не могли обойти и той мысли, что священникам в этом случае необходимо будет чаще устраивать общие собрания, где они могли бы советоваться о способах вести это дело с успехом, делиться опытами, сведениями и пр.³⁰ Как же устроить эти собрания? То есть, с чего начать их и как и чем заохотить к ним? Как внести в духовенство этот столько еще малознакомый ему мотив интересоваться пользами веры, церкви, даже хотя интересами собственного своего сословия, потому что ведь и это, в лучшем своем значении, к тому же относится? Словом: как пробудить его деятельность на пользу общую? Тут уже не разумеется деятельность единичная, там и сям, в том или в другом священнике. Разумеется деятельность общая всего духовенства, совместная, дружная, причем один соревнует другому, один учится у другого, один поощряет другого, так что даже желать кому бы то ни было уединиться от общей деятельности было бы неловко, странно, стыдно.

В некоторых благочиниях с недавнего времени стали заводиться общие библиотеки; это, конечно, не последний пункт соединения для духовенства благочиния. Но ведь здесь, кроме местности, другого более внутреннего пункта соединения нет. Взял книгу, поговорил с благочинным, если только он блюститель библиотеки, и – уехал. Чтобы не беспокоить начальства, удобнее послать за книгой причетника или кого-либо другого – все равно. Собрания по семейным случаям у священников всегда были, и каковы бы они ни были, все-таки они, по крайней мере до сих пор, были единственным средством к поддержанию какой-либо связи между священниками и их взаимного знакомства. Нельзя отрицать, что этим собраниям можно было всегда и прежде дать более общественного смысла, и священникам ничто не мешало извлекать из них пользу для общего их дела – то есть, тут ничто не мешало им говорить и о делах церковных, и о пользах сословных. Между тем этого обыкновенно или не бывало, или если и бывало, то из того ничего не выходило и не могло выходить. Если по местам и являлась какая-либо личность, закидывавшая далекие вопросы, на эту личность смотрели как на человека, не знающего практики жизни. Большая же часть, оставляя в стороне всякую теорию, занималась разговорами о том, что представлялось более существенным и единственно потому дельным предметом для разговора; это – урожай хлеба, сена, и уборка их, продажа продуктов, цены за требы, дрязги при этом с прихожанами и пр.

Других собраний с целью рассудить о том или другом церковном или сословном предмете не могло быть. Для собраний подобного рода нужно нечто вроде санкции, сообщающей им легальность и заимствуемой не иначе, как из свойства управления покровительствующего этим собраниям и даже выполняемого при посредстве их. Вот эта-то санкция для таких собраний и может быть дана учреждением в духовенстве благочиннических выборов. Благочиннические выборы, вводя духовенство в ближайшее взаимное соприкосновение, прежде всего дадут ему вид братства, которое жило бы в некотором смысле общей жизнью. При этом каждый ближе присмотрится друг к другу, и явится живой размен понятий и желание подражать тем, кто умнее ведет дело. Небольшие права, сообщаемые духовенству благочинническими выборами, а главное, доверие к нему начальства, в то же время должны поднять его дух, пробудить желание деятельности и вызвать даже на такие жертвы для общего блага, которые в настоящую пору, при настоящем порядке вещей, едва вероятны. А жертв, которые требуются от духовенства в настоящее время, немало!

И вот, что прежде всего на виду – образование народное – каких должно стоить духовенству хлопот и даже материальных пожертвований! Начало хлопотам этим и жертвам уже положено. Духовенство, на которое до сих пор некоторые сословия смотрели свысока, считая его едва способным исполнять по книге церковные требы, уже дало знать, сколько общество может ожидать от него пользы, если только окружающий порядок вещей будет тому благоприятнее. Замечательно, что деятельность духовенства в учреждении приходских школ, как показывают статистические о них сведения, выразилась особенно в той епархии, в которой положено начало благочинническим выборам. Это не простая случайность. Светлый ум архипастыря киевского видел ясно, что путем одних формальных приказов и указов недалеко пойдет великое дело народного обучения, что для пробуждения деятельности пастырей нужно оживить дух братства в них, и что вызывая на новые и нелегкие жертвы, нужно чем-либо вознаградить их. Бедность сельского духовенства и его достойная сострадания обстановка давно уже сделались известными и по печати. Добрые люди и в духовной, и в светской литературе давно подняли вопрос о том, как бы улучшить положение сельского духовенства. Средств таких, как известно, при всем добром желании не одного конечно духовного правительства³¹, еще пока не найдено. А между тем время шло со своими неотразимыми требованиями, и прежде чем оказана духовенству столько нужная ему помощь, потребовались от него новые жертвы. Нужно же было чем-либо поднять его на эти жертвы и вызвать его силы и энергию. Не много дано ему в благочиннических выборах, дано то, чем пользуются уже все сословия; и жизнь его обновилась. Тут дело даже не в привилегиях или правах. Выборное начало было действительно привилегией, когда им пользовались только некоторые сословия, например, дворянство. Но когда оно проходит уже по всем сословиям и входит во все их отношения, то какой же привилегией оно может быть для духовенства? Не в привилегиях, которых не дается выбором благочинных, дело, а в том, что ими духовенство в некотором смысле вводится наподобие прочих сословий в некоторую долю самоуправления, возбуждается в нем жизнь и движение сословных интересов. Порядок вещей немного изменился, а между тем достигнуто этим многое. Так та же жизнь, но пробужденная, расцветает и делается способной приносить добрый плод; те же силы, но обновленные, поставляются в возможность выполнять то, для чего они казались недостаточными! Дело, выполнить которое лежит на обязанности духовенства, только в начале. За народным обучением предстоит деятельнейшее проведение в народ спасительных истин христианства. Это дело почато лишь настолько, насколько ему давало места стоявшее до сих пор на низкой степени умственное развитие народной массы. Вместе с тем предвидится необходимость деятельнейшей защиты православия против действующего в юго-западном русском крае в последнее время особенно раздражительно латинства. Необходимость этой защиты уже чувствуется и теперь в юго-западном крае. При таком положении дел, братства, подобные тем, которые прежде спасли здесь православие, братства в народе, братства в самом духовенстве, а с тем вместе и строй соответствующий существу братств, вот что составляет настоятельную потребность настоящего времени.

Рассуждая о благочиннических выборах, до сих пор мы имели в виду только сообразность их, отчасти, с древними обычаями церкви, а главное, с потребностями времени. Но, может быть, есть затруднения и такие неудобства, которые даже в виду выгод всякого рода, ожидаемых от этих выборов, могут заставить отказаться от этой благотворной меры?

Мысль о выборах проводится в духовной и отчасти светской литературе довольно давно, и уже в ней успели высказаться суждения и pro, и contra. В настоящем случае мы имеем в виду только последние. Суждения противные выборному началу высказаны в Херсонских и Подольских Епархиальных Ведомостях³².

Читая в Херсонских и Подольских Епархиальных Ведомостях статьи, написанные против благочиннических выборов, если чему больше удивляешься, так это тому, что здесь слышишь не хладнокровное и беспристрастное суждение, а, как заметила самая редакция Херсон. Ведомостей, настоящий вопль против выборного начала в духовенстве, как будто с введением благочиннических выборов отнимаются у духовенства какие-либо важные права. Что же бы это значило? С выборами уже скорее даются духовенству права, чем отнимаются. Уж духовенство ли вопиет? Прочитаем хорошенько. Нет, это вопиет не духовенство, и Подольские, и Херсонские Епархиальные Ведомости, по крайней мере в этом случае, не служат выражением нужд своего духовенства. А что вопиет не духовенство, а только частные и, кажется, как видно по крайней мере из подписи в Подольских Епархиальных Ведомостях, заинтересованным лица, это можно заметить из горькой жалобы одного на то, что «плоды ... зреют, выборное начало бесконтрольно, беспашпортно вояжирует по всем концам России и с распростертыми объятиями встречается и приемлется всюду, словно гость с небесной отчизны»³³, и из дышущего опасениями обращения к своему духовенству другого: «отцы и братия», – заключает свою статью подольский ключарь, – «не домогайтесь права избрания из среды себя благочинных и не сетуйте, что оно вам не предоставлено»³⁴.

Херсонский антагонист, свящ. Мухин, начинает свои суждения о выборном начале, по-видимому, как следует. Он соглашается, что выборное начало было обычаем и даже правилом древней церкви, что в древности избирались не только священники, а и епископы; но, говорит, после этот обычай, как неугодный божест. отцам, оставлен. Иногда и прекрасный обычай оставляется, не потому что он неугоден или нехорош, а потому что он слишком хорош и высок, так что трудно поддержать его. Так оставлена древняя вечеря любви и многое другое. Так, при неблагоприятных обстоятельствах, могло быть там и здесь в церкви оставлено на время и выборное начало. Но правда ли, что оно оставлено? Кто знаком с современным бытом греческой православной церкви и православных церквей славянских, к ней принадлежащих, тот знает, что выборное начало не забыто и действует в них и в настоящее время. А в русской церкви разве его не было и нет? Было и есть. Стоить прочитать хотя недавний указ св. синода о выборах настоятелей и настоятельниц в общежительных монастырях. Но всего чуднее то, что сказав в начале своей статьи о выборном начале, как обычае и даже правиле древней церкви, в конце статьи о. Мухин называет это начало заморским выходцем, беспашпортным и другими нелестными названиями, повторять которые даже не приходится здесь.

Но начало и конец статьи – вещи противоположные; что удивительного и забыть в конце, о чем говорилось в начале, особенно когда говорится не со спокойствием и не беспристрастно? Затруднения, которые за тем представляются к статье против выборного начала в духовенстве, главным образом заключаются в неспособности духовенства к этому делу; то есть, автор статьи, вопреки благонамеренному и искреннему отзыву о благочиннических выборах протоиерея Карелина, вполне убежден, что сельское духовенство на выборах 1) неспособно достигнуть общего согласия и только перессорится, 2) не выберет лучшего, а скорее худшего благочинного уже потому, что священникам 3) для выбора лучшего не дает оснований ни взаимное знакомство их по семинарии, где достоинства и недостатки взаимные оцениваются будто бы совершенно превратно, ни 4) взаимное знакомство их на службе, так как его почти не бывает. Напротив, за прежним способом благочиннического назначения то неоспоримое преимущество, что 5) благочинные выбираются представлениями консистории и усмотрением епархиального архиерея, который хорошо знает свое духовенство не по одним формулярным спискам, а из семинарских экзаменов и ежегодных ревизий. В заключение всего антагонист благочиннических выборов не в шутку опасается 6) зависимости избранных благочинных от избирающего духовенства и ослабления влияния епархиальных архиереев на белое духовенство. У подольского ключаря представляются те же, или почти те же, затруднения с прибавкою того, что выборные благочинные 7) будут только больше брать с подведомого им духовенства и 8) что должность благочинного не подлежит выбору, как не подлежат выбору городничие и заседатели.

Прежде всего в глаза бросается то, что духовенство неспособно выбирать себе благочинных. Да ужели это правда? А как же прежде и притом еще очень недавно его находили к этому способным, и оно выбирало себе поповских старост и поповских десятильников? Допустим, что в последующее время выборы и в духовном, и в гражданском быту прекращены были по неспособности к ним общества. Но вот гражданское общество снова получает право выборов; его правительство признает способным к тому. Духовенство не признается способным; значит, оно слишком отстало от общества? Тогда как крестьяне избирают себе старшин и мировых посредников, которые судят и рядят их, тогда как всем сословиям готовится суд открытый, основанный на выборе самых судопроизводителей, только духовенство неспособно к тому? Нет, уж если от какого сословия можно ожидать в этом отношении большей, как говорят, компетентности, то от духовного, в котором образование развито больше или меньше по всей массе, начиная от священника до последнего причетника.

Духовенство неспособно к благочинническим выборам! Если так, если оно неспособно к тому, к чему чувствуют себя способными все другие сословия, то, пожалуй, другой подумает, что оно и ни к чему не способно. В настоящую пору так много ожидается и требуется от духовенства. Само духовенство везде спешит заявить перед народом свою просвещенную деятельность на пользу его. Нашлись люди, которым она почему-то не нравится и которым бы хотелось устранить духовенство от народного обучения, чтобы передать его в другие руки, на том основании, что будто бы духовенство малопросвещенно, что оно испорчено семинарским схоластическим методом обучения, словом, что оно неспособно. Людям этим кстати великая идея ваша, о. Мухин и о. Ключарь, о неспособности духовенства. Пожалуй, они воспользуются ею от вас с благодарностью и будут правы; потому что если духовенство неспособно выбирать себе благочинных, то может статься, что оно неспособно и к другим занятиям.

(Окончание будет).

Первое требование, которое чаще всего приходятся нам слышать и читать в письменной корреспонденции, касается проповедей: требуют, чтобы в журнале печаталось побольше проповедей доступных для народа и близких к его жизни. При самом начале своего издания, журнал наш поставлял проповеди народные одною из главных своих задач. И во все продолжение своего трехлетнего существования, он не переставал помещать их на своих страницах, хотя не так часто, как бы хотелось и издателям, и может быть, некоторым читателям. Причиной этого служит то обстоятельство, что издатели сами не имеют постоянного и непосредственного столкновении с жизнью нашего простого народа. Чтобы проповедь была чисто народной, для этого она должна иметь свою почву, т. е. чтобы она относилась к известным слушателям, к известному времени и месту. Она должна иметь в виду нужды и интересы своей паствы, волнующие ее в данный момент. Без этих условий, будь проповедь написана самым общепонятным языком, в самой народной форме, она не принесет должных плодов. Она не удовлетворит потребностям паствы, она не затронет ее временные и местные интересы, которые именно теперь для нее дороги. Таких проповедей мы ждали и теперь ждем от наших сельских пастырей. Жизнь народная совершается, можно сказать, перед их глазами. В настоящее время и в среде нашего простого народа, который подобно сказочному герою целые столетия спал непробудным сном – совершается важный переворот, замечается значительное движение. В нем теперь начинает пробуждаться сознание, начинает проявляться самодеятельность; и потому он требует, чтобы всякий общественный в его среде деятель, следовательно и проповедник, входил в его интересы, обращал внимание на его стремления и цели. Он дорожит судом церкви, выше всего ставит требования религии; и потому он хочет знать, согласны ли его стремления, его преследование своих временных интересов с учением веры, с требованиями церкви. Кто же удобнее может удовлетворить таким требованиям народа, таким условиям проповеди, как не приходские сельские священники? И действительно, некоторые священники представили в редакцию свои поучения, большая часть которых принята с благодарностью и напечатана на страницах Руководства. Но, к сожалению, таких проповедей представляется очень немного; мы желали бы иметь их в несколько раз более. За недостатком желаемых от сельских пастырей проповедей, редакция нередко помещает приспособленные к народным понятиям проповеди своих сотрудников, облеченных духовным саном или и светских, но имевших возможность и случай всмотреться в условия быта нашего простонародья. Кроме того, она не переставала и не перестанет помещать поучения, имеющие общий христианский интерес, так как на пастыре церкви лежит обязанность преследовать по преимуществу вечные интересы бессмертного духа.

Впрочем мы никогда не думали дать такого размера и такого значения отделу проповедей в нашем журнале, какого желают некоторые из наших читателей. Некоторые высказали желание, чтобы журнал, с течением времени, представил ряд проповедей на все воскресные и праздничные дни и на все возможные случаи и обстоятельства, требующие особенного церковного поучения, так чтобы для проповедника на всякий раз была готовая проповедь. Из высказанного нами взгляда на проповедь видно, что подобное обеспечение священников проповедями мы считаем невозможным и даже отчасти бесполезным. Самая лучшая народная проповедь, которая с пользой и назиданием была сказана в одном месте, к одним прихожанам, может остаться совершенно бесплодной в другом месте, для других слушателей. Разбросанные в обширных пределах нашего отечества многочисленные паствы пользуются различными, часто даже противоположными условиями жизни; вследствие чего одни имеют такие потребности и нужды духовные, страдают такими пороками и недостатками или отличаются своими добродетелями, другие – имеют совершенно новые и нужды, и пороки, и добродетели; даже одни и те же потребности, одни и те же недостатки у одних выражаются в таких размерах и в таких формах, у других – совершенно в иных. Поэтому проповедь, пригодная для одних, для других может совершенно не годиться. И если мы помещаем в нашем журнале довольно проповедей, то это вовсе не в видах обеспечения проповедями наших сельских пастырей. Прошло уже то время, когда воспитанники, готовившиеся к священству, запасались целыми сотнями чужих проповедей, чтобы к делу и не в делу пользоваться ими, при будущем исполнении ими обязанности церковного проповедания. Мы вовсе не думаем своими проповедями обеспечивать и приучать к бездеятельности духовенство в этом отношении. Только немногие из этих проповедей могут быть с пользой прочитаны для всякой паствы. А большая часть их печатается для образца. Мы хотели бы, чтобы священники не эти самые печатные проповеди читали в церкви, но составляли подобные им свои. Через это возбуждалась бы и поддерживалась самодеятельность пастырей церкви, через это и проповедь их приносила бы больше пользы их пасомым, так как она всегда имела бы в виду их особенные нужды и потребности. Ведь многие священники потому именно и не пишут и не говорят своих проповедей, что их устрашает и стесняет школьная форма проповеди. Чтобы показать, что форма эта не есть неотъемлемая принадлежность всякой проповеди, наш журнал представил несколько проповедей, совершенно чуждых всякой школьной формы, отличающихся самым простым и безыскусственным изложением. Некоторые даже упрекали нас, зачем мы помещаем в журнале такие проповеди, в которых нет никаких особенных достоинств – ни изящного изложения, ни правильной научной формы, ни блестящих мыслей. Но мы считаем неуместным и несправедливым такой упрек. Мы смотрим на проповедь, как на искреннюю домашнюю беседу, и требуем от нее совсем других достоинств – безыскусственности, христианской простоты и практической приложимости. Высокий образец такой проповеди показал нам Спаситель наш в своих притчах и беседах. И мы уверены, что если наши пастыри церкви примут такой взгляд на проповедь, они не будут затрудняться составлением своих поучений, не будут гоняться за готовыми проповедями. Самая лучшая проповедь была бы неписанная, прямо произносимая с кафедры церковной простым разговорным языком. Но на первый раз и это для проповедника будет нелегко. Поэтому, чтобы приучить себя к такой проповеди, нужно на первый раз писать полные поучения; с течением времени можно ограничиваться одним записыванием главных мыслей. А впоследствии проповедник так привыкнет к своим поучениям, что они не будут составлять для него никакого затруднения, и потребуют разве только предварительного обдумывания. Этот последний счастливый результат мы всегда имеем в виду, помещая в нашем журнале простые, безыскусственные проповеди, а не снабжение и обеспечение ими наших проповедников на всякий случай.

Другое требование, высказываемое многими из наших подписчиков, касается всей обрядности и внутреннего содержания христианского богослужения. «Почему», – говорят, – «в журнале помещается мало изъяснений на литургию, утреню и другие постоянные и случайные богослужения – таинства и обряды церковные». Сознаем всю законность и справедливость такого желания. Об изъяснениях всех сторон нашего богослужения нельзя того же сказать, что мы сказали о проповедях вообще. Здесь никакие условия быта, никакая местность и другие случайные обстоятельства не могут иметь влияния, не могут видоизменять характер и содержание богослужения. Оно строго определено и ограничено церковными постановлениями и правилами. И изъяснение какой-нибудь стороны или части богослужения, пригодное для одной какой-нибудь паствы, в то же время будет пригодно и для всякой другой, лишь бы оно было изложено в простой форме и языком доступным для народного понимания. А между тем изъяснение значения, важности и необходимости разных видов и случаев нашего богослужения так нужно для нашего народа; потому что он мало понимает внутреннее содержание его и знает (если который знает) только внешнюю его форму. Вследствие такого своего отношения к богослужению, он приписывает одинаковое значение всякому виду богослужения: для него все равно – совершение какого-нибудь таинства и простое молебное пение, литургия и водосвятие и пр. На священниках лежит обязанность просветить внутренний взор своих прихожан, раскрыть им внутренний смысл богослужения, указать им сравнительную важность и достоинство разных церковных служб и треб. На этом основании требование изъяснений православного богослужения в журнале, исключительно назначенном для пастырей церкви, – требование законное и справедливое. И журнал наш не отказывался и не отказывается удовлетворять ему в известной мере. До сих пор в нем уже помещено несколько простых и подробных выяснений некоторых видов богослужения, например – таинства брака, таинства покаяния, молитв читаемых на исход души и пр. Издатели считают непременной своей обязанностью и впредь печатать на страницах своего журнала подобные изъяснения. Впрочем и здесь считаем нужным заметить, что мы не думаем давать предпочтительного места в нашем журнале подобным изъяснениям: такое направление вовлекло бы нас в односторонность, стеснило бы программу издания и удалило бы нас от удовлетворения другим более важным требованиям наших читателей. Кроме того, изъяснения наших постоянных богослужений – вечерни, утрени и литургии существовали с давнего времени и особенно часто появлялись в последнее время в нашей духовной литературе, так что наполнять этими изъяснениями наш журнал постоянно мы считаем излишним, чтобы не наскучить тем из наших читателей, которые имеют у себя вышесказанные изъяснения. Мы постараемся приобресть такие изъяснения, которые, отличаясь своей простотой и доступностью, могли бы с пользою произноситься с церковной кафедры для сельских прихожан.

Требование опытов преподавания закона Божия для сельских школ также мы признаем справедливым и постараемся удовлетворить ему в возможной степени. В прошлом 1862 и отчасти в третьем 1861 году было напечатано в нашем журнале несколько подобных уроков, таковы: «Рассказы сельского священника детям о Евангелиях», «Опыт преподавания закона Божия в крестьянских школах» А. В. Тот и другой опыты помещены уже в нескольких номерах и, без сомнения, еще будут продолжаться. Редакция не отказывается и вперед принимать и печатать на страницах своего журнала подобные опыты, хотя и не берет на себя обязанности дать полный курс преподавания закона Божия в сельских школах. Надеемся, что со временем у нас наберется довольно подобных опытов, при помощи которых священники не затруднятся вполне преподать закон Божий в народных школах. Здесь главное – метод и форма; а истины религии, как исторические, так и нравственные и догматические, без сомнения, достаточно известны всякому современному пастырю церкви.

Некоторые из наших подписчиков высказали свое мнение о том, что в журнале нашем мало развит отдел библиографии. «Желал бы иногда», – говорят, – «выписать какую-нибудь книгу, но или не знаешь даже ее названия, или если знаешь, то не имеешь понятия о ее достоинствах или недостатках. А без такого знакомства с книгой, не хочется рискнуть бросить трудовой рубль неизвестно за что. От этого мы тем более поставлены в необходимость удерживаться, что не раз приходилось попадать в обман, в этом отношении. Заинтересованные каким-нибудь блистательным объявлением о вновь вышедшей книге, мы выписывали ее и скоро убеждались, что мы горько обмануты, что деньги наши брошены понапрасну. Желалось бы, для избежания подобной бесполезной траты нелегких для нас денег, чтобы редакция постоянно извещала нас о выходе новых книг по части духовной литературы и даже светской, если только они почему-нибудь пригодны для пастыря церкви, с прямою, хоть и краткой, рецензией о них». Вполне сознаем справедливость этого желания и чувствуем, что доселе мы мало удовлетворяли ему. Редакция по временам извещала о выходе новых книг; но известия были неполны и не всегда сопровождались достаточно ясным отзывом о них. В прошлых годах были напечатаны подробные известия о вновь вышедших книгах для народного чтения, с довольно подробной оценкой их; были также напечатаны библиографические заметки почти о всех вышедших в последнее время проповедях. Но все это далеко не обнимает всех произведений духовной литературы, годных, а иногда даже и очень нужных для пастыря церкви. Признавая этот пробел в нашем журнале, редакция на будущее время постарается и надеется пополнить его, сколько дозволят ее средства, и тем удовлетворить законному и справедливому требованию любознательных своих читателей.

К сожалению, не можем с такой же готовностью поспешить на удовлетворение еще одного желания, заявленного некоторыми из наших подписчиков. Мы разумеем здесь требование отдела современной летописи при нашем журнале. Редакция не упускала ни одного замечательного явления из современном жизни, имеющего какое-нибудь отношение к нашему духовенству, и всегда заявляла их на страницах своего журнала. И читатели наши, без сомнения, знают, какое живое и деятельное участие принимал наш журнал во всех современных вопросах, касающихся духовенства. При всем том, дать особый отдел для современной летописи в нашем журнале мы находим неудобным в еженедельном издании. Прибавка подобного отдела стеснила бы журнал и нанесла бы ущерб другим более важным и серьезным отделам его. Подобный отдел в месячном издании совершенно у места. Но в еженедельном – трудно найти ему место. Итак, мы и вперед будем по временам печатать известия о современных явлениях в жизни и в области мысли, интересных для православного духовенства; но особого места для этого отдела в каждом номере мы не обещаем.

Перейдем теперь к таким требованиям, которые не имеют законного основания, и удовлетворение которым редакция находит неуместным и не всегда возможным.

Некоторые с неудовольствием спрашивают, почему редакция не помещает в своем журнале курсовые сочинения студентов академии; сочинения эти – плод добросовестного труда – отличаются своим ученым характером, строгим историческим и критическим анализом, и вполне заслуживают того, чтобы с ними знакомить духовный читающий люд. Вполне согласны с отзывом почтенных отцов о достоинстве и ученом значении курсовых сочинений студентов. Но никак не можем понять, почему должны мы помещать их на страницах своего журнала. Если бы мы издавали просто ученый сборник или ученый сборник духовного содержания – тогда бы подобное требование имело смысл и основание. Но мы издаем журнал с определенным направлением, по определенной программе; поэтому помещать в нем всякое исследование, лишь бы оно было курсовое сочинение студента – не приходится. Если бы мы это сделали, то мы слышали бы, без сомнения, более упреков за неопределенность направления, нежели благодарности за ученые исследования. Всякий журнал судит о представляемых ему сочинениях не по тому, чьи они или какого происхождения, а как они относятся к программе и характеру его. И мы печатаем на страницах своего журнала всякое сочинение, не выходящее из пределов программы и не противоречащее духу и направлению издания. Этому взгляду подчиняются и курсовые сочинения студентов. Мы не отвергаем их вообще; но и принимаем не все, а только те, которые удовлетворяют высказанным требованиям. И редакция может указать, в подтверждение справедливости сказанного, на некоторые курсовые сочинения, напечатанные в Р. Д. с. п.; таковы: «Вкушал ли Иисус Христос ветхозаветную пасху на последней вечери с учениками?», «О требнике Петра Могилы», «О церковном Октоихе», «Изложение учения св. Иоанна Златоустого о пастыревом служении». Не отказываемся и вперед помещать подобные сочинения, если только они будут удовлетворять требованиям нашего издания.

Подобным же образом должны мы ответить еще на некоторые требования, заявляемые нередко редакции Р. д. с. п. Многие обращаются в редакцию за разрешением своих недоумений, касающихся канонических или юридических вопросов. На страницах нашего журнала мы уже выразили свое имение о подобных вопросах – именно, что они должны быть решены путём административным, а не литературным. Если бы подобные недоумения возникли вследствие неведения каких-нибудь канонических правил или гражданских постановлений, то редакция всегда с готовностью укажет на правила и постановления, удовлетворительно разрешающие предложенное недоумение, лишь бы эти недоумения не касались таких законоположений, церковных или гражданских, которые всем известны и распространяться о которых было бы не совсем прилично серьезному изданию. С этою целью редакция сама, без всяких запросов, предлагает иногда своим читателям обзоры или своды постановлений церковных и гражданских, относительно тех или других сторон пастырской деятельности, на которых особенно приходится священникам подпадать ошибкам или недоумению. Таковы, например, статьи: О видах и степенях родства; насколько замечаний о метрических книгах; о депутатах; свод церковных и гражданских постановлений относительно погребения умерших и некоторые другие. О подобных вопросах всякий журнал имеет право и возможность говорить во всякое время. Совсем не такими представляются нам те недоумения, для решения которых нет прямых постановлений церковных или гражданских; или которые происходят вследствие какой-нибудь юридической запутанности. Решение первых прямее всего принадлежит власти административной, и редакция не согласна и не имеет права разрешать их по своему усмотрению. Говорят, что редакция должна в подобных случаях предложить свой совет, сделать какие-нибудь свои соображения. Пожалуй, если эти советы или соображения будут только общие места, они возможны и дозволены журналу, но зато и бесполезны. Но если они дают какое-нибудь определенное решение вопросу, что хотя бы и были дозволены, не всегда уместны. Кто поручится нам, что кто-нибудь из духовенства не воспользуется нашим советом или соображением, как готовым правилом, и не разрешит на основании его какого-нибудь недоумения, не совсем, может быть, согласно распоряжению и желанию местной администрации? А ведь тогда, в случае расследования, и тот не останется прав, да и мы выйдем не совсем чисты. Нет, повторяем, подобные вопросы – прямое дело администрации, а не журнала. Что же касается другого рода недоумений, возникающих вследствие каких-нибудь юридических запутанностей, то решение их еще менее возможно дня журнала. Тут дело требует предварительного расследования, на основании которого судебная власть может произнести такое или иное решение.

К таким неудоборешимым для редакции недоумениям относятся несколько вопросов, присланных к нам одним священником:

1) Один священник был приглашен в починок, верст за десять от села, исповедать больную. Когда он туда приехал, больная уже умерла. На вопрос его – от чего больная умерла – домашние отвечали – «чего-то животом маялась», прохворала дней пять. Соседей вблизи не было, родные показали, что умерла от болезни; что делать? Священник подумал, подумал, да и похоронил покойницу. Через полгода, после того, открылось, что сказанная женщина умерла не естественной смертью, а от того, что свекор пропорол ей бок вилами так сильно, что кровь лила ручьями и больная часа через три лишилась чувств и померла... Случаи подобные бывают нередко... как поступать тут священнику? Решение этого вопроса должно быть хорошо известно священнику. Умерших неестественной смертью, без освидетельствования и разрешения полиции, по закону, нельзя погребать. Как узнать о том, спросите? Если у вас есть хоть маленькое подозрение (а в приведенном случае, очевидно, священник сомневался), то вы должны действовать с крайней осторожностью и благоразумием. Вот одно, что мы можем вам посоветовать. А предохранить вас в подобном случае от беды никакие правила, никакие чужие соображения не в состоянии, если только вы сами не примете крайних мер осторожности. Если вы со своей стороны употребили все меры, какие в данном случае укажет вам благоразумие, к открытию истины и все-таки не могли открыть ее, то в таком случае, при возникновении следственного дела, кроме вас должны найтись виновные, которыми вы введены были в обман. Только, повторяем, в подобных случаях дело решается следствием, от которого никто не вправе избавить вас, виноваты ли вы или правы в этом деле. Но что видим мы в приведенном примере? Принял ли священник какие-либо меры предосторожности? Он только подумал снестись с правлением (сельским), да и опять, раздумал. А между тем причина смерти налицо: у покойницы бок пробит вилами, и он этого слишком видного знака не досмотрел.

2-й и 3-й вопросы относятся к этой же самой категории. Во 2-м спрашивают, как поступить в таком случае, если есть сомнение в естественности смерти известного лица, на погребение которого приглашен священник? А в 3-м идет речь о младенцах мертворожденных – можно ли предать их земле, если священник не уверен, что они родились мертвыми по естественным причинам. Ответ на эти вопросы уже высказан нами в 1-м пункте³⁵.

Что касается других вопросов, предложенных тем же священником, то они касаются канонических постановлений, и редакция не замедлит представить на них ответы, если таковые могут быть основаны на канонах церковных; а здесь в общем обозрении разрешение их неуместно, так как это отвлекло бы автора от предположенной цели.

В заключение своего письма означенный священник просит «помещать статьи более полезные для нас» (священников). Кто ж станет набивать свой журнал статьями бесполезными для своих читателей? Да дело в том, что полезными не все признают одни и те же статьи. Всякий журнал имеет в виду самых разнородных читателей: различные степени умственного и нравственного развития, неодинаковое общественное положение и материальное благосостояние, разное воспитание, направление, разнообразная житейская обстановка и подобное – все это обусловливает различные вкусы и потребности читателей. От того-то программы всех светских и духовных журналов всегда так широки и разнообразны. И можно смело сказать, что ни одна книжка какого угодно журнала не прочитывается с одинаковым интересом и пользой каждым из его читателей. Один, например, по преимуществу интересуется учеными статьями или историческими исследованиями, другой любит исключительно поэтические произведения – романы, повести и т.п., иного чрезвычайно занимает свисток, или журнальные скандалы – всякому нравится свое. Но никто не станет, или по крайней мере не имеет права требовать, чтобы журнал соображался только с его вкусом, наполнялся статьями собственно его интересующими. Если он нашел одну или две статьи в книжке особенно интересные для него – с него довольно; пусть дает возможность и другим читателям найти себе пищу в той же книжке. Для вас и для многих других нравятся статьи собственно практически полезные; и журнал наш не упускает из виду этих статей. В продолжение трехлетнего своего существования, он напечатал таких статей немало. Вы сами насчитали до 30 номеров, в которых статьи пришлись по вашему вкусу и за которые вы приносите благодарность их авторам. Надеемся, что после этого журнал не остался бесполезным для вас. Другие читатели имеют иные вкусы и требуют от журнала статей иного рода: одни, например, хотят иметь побольше простонародных проповедей, или бесед объясняющих нашу церковную обрядность; другие требуют статей, имеющих ученый характер и пр. По-вашему, и проповеди, и статьи ученые – дело, если не излишнее, то по крайней мере совершенно второстепенное. Проповеди, говорите вы, всякий сам напишет, а ученые статьи мы найдем во всяком другом журнале, если это потребуется. От души желаем и домогаемся этого, чтобы проповеди составляли сами священники; выше мы высказали, какое важное значение и какое предпочтение мы даем этим проповедям. Но при всем том, если многие и даже очень многие из наших читателей просят от издателей проповедей, мы не вправе отказать этому их требованию. Мы надеемся, что со временем разовьется у наших читателей вкус и охота к собственным проповедям, и тогда, без сомнения, мы не будем слишком часто печатать для них готовые проповеди; но пока это будет, мы не престанем давать им видное место на страницах нашего журнала. Что касается ученых статей, то мы не думаем, чтобы многие. священники имели возможность прочитывать их в разных других журналах. Недостаточность материальных средств, на которую мы постоянно слышим жалобы от нашего духовенства и с которой сами хорошо знакомы – не позволяет нашим священникам выписывать несколько журналов. Из сотни, каких-нибудь пять-шесть человек в состоянии это сделать, а большинство обходится одним или двумя журналами. Многие не получают даже ни одного. Откуда же им прочитать статьи ученого содержания, если они имеют к ним вкус? Нет, мы находим необходимым помещать на страницах нашего журнала, хотя изредка, и статьи ученого содержания.

Не забудьте при этом, что журнал преследует еще общие цели и общие интересы, в которых должны рано или поздно сойтись вкусы всех читателей наших и вообще всего православного духовенства. Назначенный исключительно для священников, он постоянно имеет в виду общие интересы всего духовенства. С этой целью, он постоянно стремится пробудить в священниках охоту к нравственному развитию и самовоспитанию. Не говорите с неудовольствием, что мы довольно воспитаны и развиты – это утопия. Скажите, положа руку на сердце, не кончало ли своего воспитания и развития большинство священников вместе с окончанием школьного учения? Материальные нужды, житейские интересы скоро овладевают всею жизнью священника и не дают ему времени подумать и позаботиться о своем умственном и нравственном развитии, так что с течением времени он забывает даже и то, что приобрел в школе. Мы вовсе не думаем обобщать этой мысли и обвинять всех священников в подобной апатии. Да избавит нас Бог от подобной несправедливости! Мы знаем, что очень многие священники продолжают свое самовоспитание и развитие и в своей труженической жизни. Но они-то, с уверенностью можем сказать, и не скажут о себе, что «мы довольно развиты, и нам не требуется дальнейшего развития». Развитие наше не может оканчиваться известным пределом. Только физический организм ваш оканчивает свое развитие с известными летами; но духовный организм развивается в бесконечность. И пока человек живет, он не имеет права сказать о себе, что он кончил свое развитие и что в дальнейшем развитии он не нуждается. Так могут думать о себе только люди крайне неразвитые.

С другой стороны, с этой же целью журнал наш обратил особенное внимание на общественное положение или значение священника в обществе. В настоящее время толков об этом значении священника не оберешься. Одни навязывают с этой стороны слишком много священнику, другие хотят отнять у него всякое значение. Журнал положил себе задачей выяснить это общественное положение священника, с одной стороны для того, чтобы священники поняли, что они не только пастыри церкви Христовой, но и члены, и члены влиятельные, гражданского общества, чтобы они сознали свои обязанности в этом отношении и заявили свою общественную деятельность, сообразно современным требованиям общества; с другой – чтобы доказать обществу, что священники наши не уклоняются от общественных обязанностей, что служение их обществу может сопровождаться и действительно сопровождается такими счастливыми результатами, которых трудно ожидать от каких-либо других общественных деятелей. Через это мы надеемся ввести духовенство в среду общественной деятельности и примирить с ним общество, которое не всегда имеет к нему должное уважение, привыкши смотреть на духовных, как на людей не от мира сего.

Наконец с той же целью редакция не упускала из виду и материальную сторону быта духовенства. При современном общественном движении, литература русская много занималась положением духовенства, особенно сельского. Кучи обвинений, бездна требований сыпались на него со всех сторон. Но при этом обнаружилось, как мало знакомо наше просвещенное общество с условиями и обстановкой материального быта нашего православного духовенства. Журнал наш, по возможности, старался уяснить этот быт его, раскрыть перед обществом то тяжелое положение, которое гнетет и подавляет самые лучшие стремления нашего духовенства. Через это он имел в виду показать всю неосновательность некоторых обвинений, всю неисполнимость некоторых требований, при настоящих условиях материального быта духовенства. Вместе с тем он имел в виду возбудить сочувствие общества к интересам духовенства, призвать его содействие к улучшению материального быта духовенства, как одного из видных и влиятельнейших сословий общества.

По всем этим сторонам, касающимся общих интересов духовенства, журнал наш не переставал помещать на своих страницах многие статьи. Надеемся, что и вперед у нас не будет недостатка в статьях подобного рода. Мы полагаем, что статьи эти должны возбуждать общий интерес и общее сочувствие всего духовенства.

Не имея в виду вести настоящую полемику против статей Херсонских и Подольских Ведомостей, мы постараемся по возможности избежать частых и длинных выписок из них, тем более, что в них так бесцеремонно относятся к духовенству, что, право, всякий читающий и в – чуже пожалел бы о нем.

1) Духовенство, по мнению о. Мухина, неспособно к благочинническим выборам потому, что оно на выборах не в силах будет или не сумеет объединиться, напротив только перессорится. Его страшит, что «сколько будет голов, столько будет и умов» (Херс. Вед.). Нужно сказать, что у него, как и у товарища его по мнению, поговорки и присказки встречаются весьма часто, и они очевидно стараются выходить из них. «Единица всему голова» (Херс. Вед.): это значит, что, например, благочинный или консистория – голова, ну им и думать; а другим-то зачем? «Семеро нянек – дитя калека» (Херс. Вед.): значит, что если помимо консистории будут выбирать благочинного сами священники, то непременно выберут худшего; тут забыто кажется, что консистория сама состоит не из одного, а всегда из нескольких членов. «Хоть не ново, да благо уж готово» (Херс. Вед.): эта поговорка идет на тот счет, что выборы потребуют места собраний, порядка, правил; обо всем этом нужно будет подумать, а кому думать? – Некому! А настоящий порядок – то ли дело; «пришлют на дом указ о назначении такого-то, прочти, распишись и отправь с рассыльным дальше» (Херс. Вед.). Впрочем поговорки – древняя мудрость, и что удивительного, если на некоторых людей они действуют обаятельно. Однако не нужно бы забывать, что на каждую русскую пословицу есть другая, нередко диаметрально противоположная ей. Если придавать везде важность пословице: «сколько голов, столько и умов», то не нужно забывать и другой: «ум хорошо, а два лучше» и т. п. Людей, привыкших к невозмутимой тишине и порядку, на выборах прежде всего ужасают прения, высказывание мыслей, суждений. На выборах не будет той мертвой тишины, с которой ныне, при скрипе только разве пера канцелярского, совершаются в консистории определения благочинных. Однако что ж тут такого, что может ужасать? Прения не новость; они известны целой Европе в палатах законодательных, судебных. Прения не новость и в нашем отечестве (коллегиальные учреждения, советы универс., конференции акад. и проч.), а скоро эти прения услышатся и во всех судебных залах. Мертвая тишина и глубокая таинственность, в которую доселе облекалось судебное делопроизводство не только не помешала, напротив она-то, кажется, благоприятствовала развитию самых вопиющих злоупотреблений. Эти злоупотребления, которых, как известно, не могла истребить и даже ослабить никакая сила, привели правительство к мысли о необходимости судебной реформы, и вот оно ожидает всего от мнений открытых, от прений, которые уже так много принесли пользы в административном и судебном отношении в других государствах³⁶. Очевидно, что выборы не могут обойтись без прений; на них должны быть такие и другие голоса – в этом состоит сущность выборов, в этом же и выгода их. Конечно, прения о каком бы то ни было предмете останутся разноголосицей, если не будет правила, которое должно их приводить к концу. На это и есть правило большинства голосов. Как скоро есть большинство голосов, то вот и конец прениям. Впрочем выборы могут быть и без прений, тайной подачей голоса. Опыт может показать, что где лучше.

2) Но вот, тот и другой противник выборного начала стращают нас, что у нас, у духовенства, не как у людей, большинство-то голосов на выборах всегда покажется как раз в пользу худшего. Но за какое же духовенство могли бы быть справедливыми такие опасения? Ведь это значит – духовенство, большинство которого любит «пить, картежничать» и пр. (Херс. Вед.), само одобряет это и в причетниках, потому пожелает благочинного такого же? Обидное суждение! Общий нравственный уровень нашего сельского духовенства гораздо выше. Невольно и справедливо сочувствуешь о. Карелину, когда он является перед нами с верою в достоинство, правду и справедливость человеческую вообще и в достоинство пастырей в частности. Доверие к развитому человеку дело очень важное: оно возвышает его и делает нравственней; таже выгода нравственная ожидается и от выборов, в основании которых обыкновенно лежит доверие высшего начальства. Зато невольно возмущаешься, когда видишь, что над этим доверием глумятся. Не думаю, чтобы были к тому какие-либо серьезные местные причины. Просвещение у нас в духовенстве, кажется, разлито везде, и нравственный уровень духовенства во всей России больше или меньше должен быть одинаков. Когда восхваляя существующий порядок благочиннического назначения в ущерб предполагаемым выборам, о. Мухин говорит: «там (действуют) консистории с формулярными списками и архиерей с архипастырскими усмотрениями; здесь священники, диаконы, причетники и пожалуй миряне с пустыми руками и головами, наполненными сведений самих поверхностных, суждений колеблющихся в разные стороны, взглядов на предмет самых узких, недалеких» (Херс. В.), то право не знаешь, к какому духовенству отнести подобный отзыв. Из посторонних епархий, вероятно, ни одна не польстится отнести его к себе; думаю, что и херсонское духовенство не захотело бы принять его на себя. Впрочем духовенству не привыкать к подобным отзывам, хотя от своих-то получать их, особенно печатным путем, и ново, и неприятно, и невыгодно. Обратимся к главному – что духовенство по пристрастию на выборах благочинного непременно изберет худшего. Однако же, так говорится теми, у которых еще не было на глазах опытов выбора? А опыт, может быть, и показал бы, что большинство, сколько-нибудь развитое, по крайней мере намеренно не может избрать худшего благочинного, по тому самому, что выбирать худшего невыгодно. Например, кому выгодно выбрать человека слабого, бесхарактерного? Прежде и больше всего невыгодно для священников. Стоя по образованию выше причетников и диаконов, и в самом сане своем находя достаточно побуждений быть, по крайней мере казаться нравственнее других, и более или менее точно исполнять дело Божие, священники менее всех других лиц причта требуют при надзоре начальственных внушений и понуждений. Иное дело – лица причетников, далеко низшие священника по развитию умственному и нравственному. Предположим же, что выбран благочинный слабый. Это будет на руку многим из низшего клира, священникам от этого придется только терпеть и страдать. Нужно исполнять требу, а причетник своевольно ушел в ближнее село; нужно служить вечерню – нельзя, потому что на причетнике нет вида. Впрочем я и того не говорю, чтобы причетники были все нехороши. Недавно в нашей литературе была речь о них, и они, кажется, чуть ли уже не слишком обжалованы. Главное, не взято во внимание всей гнетущей их обстановки и удельного их умственного уровня. Ведь нельзя же от причетника малообразованного требовать и такого внимания, и такого благоговейного обращения, например, хоть в самом храме, какие представляются необходимостью в лице священника. Между причетниками есть и очень хорошие. Кто не слишком взыскателен, тот знает это по опыту. Слабый благочинный, очень невыгодный, как мы видели, для священства, будет ли выгоден для самых причетников, особенно хороших? Не будет! С хорошим причетником помещен в приходе нравственно-слабый; он тревожит хорошего, делает ему обиды, тот просит священника или благочинного рассудить их и остановить буяна, а благочинный слаб, по нем хоть трава не расти. Никуда не годится! Нет, ни священникам, ни причетникам нет выгоды в благочинном слабом, недеятельном, не могущем ни рассудить, ни пристращать, ни остановить. И людям нравится вообще не слабость, а добродушие, и чуждаются они не строгости справедливой – она везде уважается, а жестокости нерассудительной.

Представляя на вид, что духовенству невыгодно решаться на выбор в благочинные худшего, мы никак не хотим утверждать того, чтобы выборы всегда были непогрешимы. Как всякое дело, так и выборы требуют опытности. Доброта, например, вообще привлекательна, и нередко случается, что слабость принимают за доброту. На первых порах, например, могут предпочесть слабого. Зато в другой раз уже его ни за что не изберут. Пока духовенство друг другу мало известно и со стороны качеств, и со стороны деятельности, оно может избрать человека малодеятельного, без верного взгляда на вещи и проницательности. Обычай выборов, утвердившись, заставил бы духовенство ближе присматриваться к личностям, выдающимся светлым умом, добросовестностью, деятельностью, и дал бы ему возможность при дальнейших выборах избегать тех погрешностей, которые были допущены на первых порах по неопытности.

3) Говорить ли о взаимном знакомстве священников по семинарии и о таком же знакомстве их на службе, и насколько то и другое может служить им при благочиннических выборах? Не спорим, взаимное знакомство священников по семинарии не много даст оснований для дела благочиннических выборов, однако все же таки что-нибудь по местам да даст. В семинарии идут рядом три курса, нередко в числе 600 или 800 молодых людей. Лучшие ученики в семинарии обращают на себя внимание всех, и они очень хорошо бывают известны всем и с умственной, и с нравственной стороны. О лучших учениках (допустим: и о худших) образуются в семинарии целые предания надолго. Сказать, чтобы из семинарии священники одной и той же епархии не выносили никакой памяти друг о друге, значит, сказать слишком много. Бывает, что воспитанники семинарии оценивают один другого неверно, и по увлечению удивляются тому, от чего следовало бы отвращаться. Согласимся, бывает. Но чтобы это было правилом и характером заведения, это сказать было бы крайней несправедливостью. А между тем вот как говорит об этом о. Мухин: «если где, то в семинарии удивительно как ложно определяются достоинства семинаристов самими семинаристами. Там своя мерка... чем кто хуже по здравому смыслу, тем лучше по семинарской мерке... Посмейте заслужить расположенность воспитателей и благодетелей, и вы не найдете себе места от зависти, ненависти, презрения и подчас кулачных угощений» (Херс. Вед.) и т. д. все в этом роде. Читая, подумаешь: что же это за заведение, в котором все вверх дном, нравственность поставлена навыворот, и где белое общим голосом, следовательно как будто из начал воспитания, называется черным, а черное белым? Это – ни больше ни меньше, как заведение, где получают воспитание будущие пастыри церкви! Не так давно в журнале Время бойким пером начертал два очерка из бурсацкой жизни некто г. Помяловский³⁷. Горько было читать эти очерки. Были люди, которые выразили негодование автору зимнего вечера в бурсе;³⁸ пусть же они полюбуются на картину не столь искусную, пожалуй, но чуть ли не более грязную, в которой представил не бурсу, а ближайший рассадник пастырей церкви наш духовный писатель, и представил не с грустью в душе, а чуть не со злорадованием. Мы не верим этой картине по той причине, что мы знаем семинарии. Есть, пожалуй, много недостаточного в них – и в средствах, и в методе обучения, и в правильном надзоре за воспитанниками, и даже, по местам, в характере или духе воспитания; но чтобы семинарии воспитывали только превратные нравы, на это едва ли кто может согласиться. В семинариях, как и во всяком учебном заведении, добрые воспитанники, будучи сами добрыми, научаются ценить добро и в других, и выходят с этим направлением и в жизнь, даже так, что иногда уже жизнь портит то, что вынес доброго из места воспитания питомец.

4) И то правда, что духовенство в настоящую пору мало знает друг друга, то есть что оно имеет сведения друг о друге лишь настолько, насколько сближают его друг с другом какие-либо случайные столкновения по требам, по хозяйству. Того, чтобы они обнаруживали желание сближаться по каким-либо не случайным, а общим, коренящимся в их общественном служении интересам, осведомляться о служебной пастырской деятельности друг друга, меняться мыслями, обогащаться опытами взаимными – этого действительно, по крайней мере в большей части духовенства, еще не заметно. Но вопрос: отчего же это? Ведь это состояние и ненормальное, и вредное для святого дела, на которое в обществе призвано духовенство. Отчего? – От того порядка вещей, который так нравится антагонисту выборного начала. Мы уже прежде довольно сказали об этом. И до тех пор, пока не откроется повод к священническим собраниям, хотя в благочиннических выборах, до тех пор у духовенства вообще не будет ни особенных целей, кроме тех, которые определяются обыденной жизнью, ни других средств к объединению, кроме случайных столкновений по требам или по хозяйству, ни других забот и речей при подобных столкновениях, как об урожае или какой-либо другой случайности. Нет ясной цели знакомиться – не может быть и охоты знакомиться. Будет цель – будет и побуждение. Первые же выборы заставят всех в округе подумать друг о друге и по возможности оценить. Что всего важнее при этом, так это то, что с сих пор деятельность всякого принадлежит уже не ему одному; нет, каждый будет знать, что его деятельность на приходе, в причте, семействе даже, есть нечто такое, что принадлежит обществу, которое смотрит на него, интересуется им, судит о нем и может в будущем иметь, как бы так сказать, виды на него.

5) Что касается до списков формулярных и представлений консистории, то ни возвышать их, ни, тем больше, унижать не приходится. Мы представляем в консистории полную добросовестность. И в этом случае, однако, ее представлениям неоткуда иметь больших гарантий для своей верности. Консистория есть собрание нескольких городских священников или протоиереев, совершенно разобщенных с сельским духовенством. Откуда же у консистории возьмутся верные сведения о священниках епархии? Подольский ключарь думает, что в этом помогут чиновники консистории. Но этот источник не всегда благонадежен, да и не все консистории, как известно, им пользуются. Консистория может знать духовенство еще по делам. Но по делам можно узнать консистории больше ту часть духовенства, которая хуже, а лучшая не имеет или избегает дел. Да еще по делам можно знать консистории о благочинных, и о том, в какой мере каждым из них исполнителен. Не стану отрицать важности того, что называют в чиновнике и благочинном исполнительностью, даже в том ее виде, когда она относится к формальной стороне дела или службы. Но вот в чем дело: у нас не новость форму принимать за самое дело и исполнительность по службе понимать не больше, как навык составлять отчеты по точной форме и аккуратно доставлять их к сроку. Не эта ли исполнительность имеется в виду у обоих наших противников выборного начала, когда оба они с каким-то недоброжелательством относятся к учености или к «проектам составляемым в ученом кабинете» (Херс. В.), и к лицам духовенства, имеющим ученые степени магистра, кандидата, студента, не бросающим и на пастырской должности ученых занятий. Было время, и еще оно свежо в памяти, когда ученость и образованность в священнике казалась чем-то лишним и малоприложимым к делу. Что ж? – думали и говорили, исполнить требу может также и неученый, как ученый, и неученый еще лучше, потому что точней будет держаться буквы. На основании таких суждений в старые времена до Петра И посвящали едва умеющих грамоте и не слишком заботились о заведении училищ. Последствия известны. На основании этих же суждений и в недавнее время священника из академии встречала духовная братия с каким-то недоброжелательством и даже презрением, называя его у-че-ным с особым приемом произношения. Убеждение в бесполезности ученья для священника проникало чуть не все духовенство, начиная от причетника и восходя до консистории. Не знаю, есть ли теперь еще консистории, остающиеся при прежних убеждениях, но как видно из Херсонских и Подольских Ведомостей, некоторые члены некоторых консисторий, с какого поводу неизвестно, еще доселе остаются при таких понятиях. «Какая нужда консистории знать», – говорит подольский ключарь, – «есть ли у приходского священника библиотека, из скольких томов состоит она, сколько часов духовное лицо посвящает на чтение книг, лежит ли у него книга на столе на видном месте, выписывает ли он какую газету» (Под. В.). Ко всему этому консистория совершенно равнодушна. Что же ей нужно для определения достоинства священника? «Очередные проповеди» (Под. В.), в которых собственный ум проповедника часто не виноват ни на волос, «катехизические поучения» (ibid.), как и прежде продолжающие существовать больше в отчетах. Трудно определять, к каким очередным проповедям способны, например, не кончившие курса; только в Херсонских Ведомостях они едва ли, кажется, не предпочитаются магистрам и кандидатам. Не давая никакого значения «аттестациям семинарским, а тем более академическим» (Херс. В.), и поражая притязательность перворазрядных, являющуюся будто бы при благочиннических назначениях, о. Мухин говорит: «с какими бы достоинствами ни был указываемый вами в благочинные, если только он не кончил курса или окончил его в 3-м разряде, вам не преминут перворазрядные сделать оппозицию» (Херс. В.). Не говорим, чтобы и из не бывавших в школах не бывали и весьма нравственные и весьма умные личности; но это исключения, и к ним образованное духовенство никогда не бывает равнодушно. Вообще же давно уже во многих епархиях вошло почти в правило не кончивших курса, даже и окончивших, но третьеразрядных и не посвящать во священники. И справедливо; потому что что́ же ныне будет делать священник или благочинный, не кончивший курса, то есть не проходивший богословских наук? Исполнять требы по приходу или составлять при посредстве чисто пишущего причетника для консистории отчеты по форме? Но такого рода исполнительностью ныне не исполнишь и на половину должности и не возвысишь церкви. Нет, время ложных и вредных убеждений, что в священнике образованность излишня, прошло безвозвратно, и было бы аномалией, если бы они держалось еще в каком-либо захолустье. Для священника слишком мало быть только требоисправителем; как пастырь, он есть по преимуществу учитель народный, и чем выше его образование, тем оно полезнее, и чем меньше он оставляет ученые занятия, тем больше у него данных для надлежащего исполнения своей пастырской обязанности. Не только грех с пренебрежением смотреть на ученость в пастырях, но нужно желать, чтобы ее как можно было больше. Пора уже бросить и то убеждение, будто для сельского пастырства достаточно окончившего курс семинарии, а перворазрядный священник будто уже нечто такое, больше чего даже и желать нельзя. Мы, напротив, полагаем, что в настоящее время и на сельских священнических местах были бы нелишними люди с полным академическим образованием.

Возвращаясь к консисторским представлениям, мы повторяем, что ни возвышать слишком, ни унижать их не приходится. Подольский ключарь проговаривается, что молва ходит подчас очень невыгодная; ну – да что ж молва? Не всякой же молве так и верить. Но, что собственно важно при этом, так это недоверие к формулярным спискам и консисторским представлениям, недоверие, которое идет, конечно, от лет давних, и которого, может статься, не заслуживают нынешние консистории. Вот этому-то недоверию, парализующему нравственную связь духовенства и консистории его, и нужно положить конец, только не так, како хотелось бы это подольскому ключарю. «О», пишет он в своей горячей статье против благочиннических выборов, пишет о священниках, дерзающих втихомолку сомнительно отзываться о неподкупной честности хотя бы то канцелярии консистории, «о, для этих людей не такие нужны строгие законы» (Под. В.). Как это, о.ключарь? Везде ныне в нашем отечестве смягчается строгость законов, и гуманность везде, начиная от престола, не на словах, а на самом деле; только вам хочется еще усилить строгость прежних законов? Или духовные законы мало строги? Я не говорю о лишении сана, которое есть не иное что, как лишение всех прав состояния, с поселением в других губерниях, и которое приходится иногда испытывать человеку виновному только, например, в пьянстве. А низведение в причетники временное или всегдашнее, а запрещение священнослужения, а арест, нет – подначал монастырский? Каких вы хотите еще для священников строгостей? Уж не тех ли, которым современником и товарищем было слово и дело? У всякого свой вкус, но уж конечно такого вкуса похвалить никак нельзя. Не строгостями консистории возвращать доверие духовенства к своим распоряжениям, хотя бы то по части благочиннических назначений; а самое лучшее и разумное средство к тому передать выбор благочинных в руки самого духовенства. Тогда сами собой падут и все эти толки, столь неприятные хотя бы то для той консистории, за честь которой, по-видимому, хочет ратовать новыми строгостями о. ключарь подольский.

Не надеясь убедить публику в пользу непогрешимости представлений консистории, оба авторы, и подольский, и херсонский, стараются поставить их под прикрытие «архиерейских усмотрений» (Херс. В.), и с этой выгодной позиций уже смело громят о. Карелина, как человека, осмеливающегося не доверять распоряжениям высшего начальства. Не совсем честный маневр! Ведь архиерейские усмотрения даются на консисторских представлениях и на основании их. Архиерей, конечно, может по своему усмотрению изменить представление консистории; но ведь это одна и есть надежная гарантия для духовенства, которого консистория почти не знает, и которое гораздо более известно епархиальному архиерею. Но возможно ли требовать, чтобы епархиальный архипастырь знал все духовенство? О. Мухин указывает на семинарские экзамены, где архиерей наперед уже более или менее узнает будущих пастырей, затем широко говорит о «ежегодных ревизиях епархии, предпринимаемых не для прогулок» (Херс.В.). Но все это хотя действительно знакомит архипастыря в общих чертах с его паствою, но далеко не может дать ему полных и обстоятельных сведений о всем подведомом ему духовенстве. У начальника семинарии не больше 600–800 семинаристов, которые в продолжение 6 лет, можно сказать, проводят жизнь под его глазами, и однако очень часто случается, что он одних не знает, других мало знает, а третьих знает не так, как нужно. Пусть вспомнит о. Мухин, как он отозвался о семинарских аттестациях. Как же хотеть, чтобы то, что трудно для начальника семинарии, возможно было для епархиального архиерея, у которого в епархия 1,200 например священников, 200 или больше диаконов, 3,000 причетников, и к тому целая еще огромная паства?

6) Противников выборного начала страшит еще зависимость, будто бы, от духовенства благочинных, им избранных. «Влияние на благочинных свыше более или менее ослабится, а влияние от низших усилится» (Херс. В.). Какое влияние? Худого хороший благочинный не примет, а хорошее влияние пусть будет, тем лучше. Если он выбран самим духовенством, то отсюда вовсе не следует опасение, что будто всякий может напомнить ему, что он им избран. Он избран всеми и никем в отдельности. И не столько благочинный станет ближе к духовенству, сколько духовенство к нему. Оно больше будет питать и доверия, и уважения к нему, как к человеку, которого оно само признало наилучшим и достойнейшим из среды себя. Избирали же в былое время себе начальников монашествующие? В то время монастыри цвели и по числу братий, и по жизни монашеской, и выборы не только не отнимали власти у избранного начальника, но эта власть тем больше была уважаема, чем больше доверия питалось к лицу, на эту власть избранному. Конечно, это имел в виду св. синод, предписывая восстановить выборы, по крайней мере, в некоторых из монастырей. Впрочем, власть можно понимать различно, как и самая власть бывает и на созидание, и на разорение. Подольский ключарь, увещая священников не желать для себя благочиннических выборов, для вящего, конечно, убеждения их, не раз приводит слова апостола: хощеши ли не боятися власти, благое твори. Он должен знать однако, что иногда и благое творя не мешает бояться власти. Для некоторых властей также нужна зависимость, чтобы заставить их благое творить, как и для не-властей. От чего и благочинным не относиться к этого рода властям? Чувство некоторой зависимости от подчиненного духовенства не только не повредит благочинным, а напротив принесет несомненную пользу. Зная, что его могут обойти выбором в следующий раз, благочинный будет иметь побуждение творить свое дело без небрежения и с внимательностью к пользам подчиненных. Теперь, например, о. Мухин, как видно, даже не понимает, «что это за интересы духовенства» (Херс. В.), а подольский ключарь готов даже издеваться над не имеющими, по его разумению, смысла выражениями: «сохранят интерес защищать права духовенства» (Под. В.). Может быть, и действительно эти выражения теперь мало имеют смысла, когда им недостает приложения. Благочинный теперь сам по себе, а духовенство само по себе, и каждый в духовенстве также сам по себе, и почти нет никому нужды до того, как благочинный ведет дело духовенства при следствиях или и без них, нет нужды потому уже, что и помочь делу нельзя. А совсем иное дело, если бы благочинный был по выбору. Ему не трудно бы было догадаться, что криво произведенное им следствие или другая неправда, допущенная им по отношению к духовенству, в срочное время непременно отзовется ему, и духовенство постарается найти среди себя человека более расположенного понимать и наблюдать его интересы.

Нужно ли говорить о несообразности того опасения, будто выбор благочинных может ослаблять влияние на них свыше; и особенно, будто он может «ослаблять влияние архиереев вообще на подведомое ему белое духовенство» (Херс. В.)? Прежде всего, выборное начало и исходит не иначе, как от благоусмотрения архиерейского. Затем и выбранные благочинные по-прежнему утверждаются тем же архиерейским усмотрением; в стороне только консистория с ее представлениями. Где же тут ущерб высшему влиянию? Как же таки ставить дело так фальшиво!

7) В числе первых затруднений для введения выборного начала в духовенстве подольский ключарь ставит предполагаемое им взяточничество будущих выборных. Это он не просто говорит, а представляет встречу свою с одним священником из епархии, где введены выборы. «Что, каково у вас теперь?» – спрашивает он. «Плохо», – будто бы отвечает тот, «прежде носили, а теперь уж возим, потому – видите – сами выбрали» (Под. В.). Прочитав это, нельзя не удивиться и не усомниться. До сих пор еще никто, по крайней мере в печати, не говорил о благочиннических взятках; и вот о них во всеуслышание высказал тот, кто, по-видимому, так ревнует за благочинных по назначению. Уж, конечно, для того, чтобы вывести усилившееся взяточничество, подольская консистория составила проект – вычитать для благочинных из священнического жалованья четыре процента. Процент нешуточный, если взять в соображение разные другие вычеты, от которых, в настоящую пору заявления разных нужд, нельзя отказаться. Местный архипастырь поэтому отверг предложение консистории (Под. В. № тот же). Может быть, мера, предложенная каменец-подольской консисторией, и необходима для прекращения взяточничества; но приступать-то к ней, кажется, следует с другой стороны. Жалованье – известно, что оно такое: нигде не вычитают из него, разве на пенсии, и коли что нужно, то приглашают к пожертвованиям. Отчего же бы не пригласить духовенство к известной, определенной жертве и в пользу благочинных, чтобы они затем уже не брали ничего с духовенства? А для того не лучше ли предоставить духовенству и самый выбор благочинных? При действии существующего способа назначения благочинных, назначение им жалованья из скудного жалованья священнического очевидно покажется для духовенства тяжелой податью; между тем, когда оно само будет выбирать, оно поймет, что ему же должно по возможности и вознаградить труды избранных. А взяткам, которых, при настоящем положении дел, в некоторых местностях и четыре процента не могут прекратить, тогда совсем не будет места, потому что благочинный-взяточник будет знать, что в другой раз ему уже не позволять занять должности.

8) Тот же подольский ключарь, очевидно в видах нанести последний и вместе решительный удар выборному началу, докладывает, что благочинническая должность такого рода, что даже не может подлежать выбору, как должность не судебная, а исполнительная, соответствующая должностям городничих и заседателей. Может статься, она исполнительная; а впрочем, когда духовный городничий отмечает в клировых ведомостях поведение своего духовенства, что это он судить или только исполняет? Равным образом, когда он производит следствие – ведь он есть естественный следователь – и тут он верно только исполняет, а судить не судит? Может быть и то, что в должности благочинного есть нечто похожее на должности городничих и заседателей; однако ужели нельзя найти чего-либо ближе подходящего к ней по духу? Например, не лучше ли для ней образ хоть мирового посредника, который и судит, и исполняет? А всего лучше, кажется, и ближе по духу – образ настоятеля монастыря, избираемого братиею из среды себя, который и управляет, и судит, и исполняет, как брат, как отец, и в то же время как начальник. Отчего ж как будто намеренно опущены эти более светлые образы, особенно последний, и взят для образца далекий и непривлекательный тип городничего? На это, конечно, другого ответа нет, кроме разве того, что так нужно было для целей автора. По этой же, конечно, причине он старается уверить подведомое ему духовенство, что оно и без того достаточно наделено выборными правами: выбирает духовников, церковных старост. Да кто же в целой православной церкви лишен права избирать себе духовного отца по своему усмотрению? А при выборе старост церковных не пользуется ли тем же и еще даже большим правом последний прихожанин?

Не из желания полемики мы подвергали суждению статьи Херсонских и Подольских Ведомостей. Каждый имеет право понимать вещи так, как ему кажется вернее, и писать как хочет, с тем однако, чтобы не забывать, что литература всякая и по преимуществу духовная должна служить истине. Можно судить о том или о другом предмете так и иначе, но доказывать и стараться провести в убеждение публики, например, что-либо такое, что ясно несостоятельно, противно правилам честной литературы. На этом основании, когда возник вопрос об освобождении крестьян, много было помещиков, которым вопрос этот был очень невыгоден; однако никто не осмелился в литературе высказаться против него и доказывать, что состояние крепостное полезно для государства и естественно. Вот и другой вопрос стал на очереди – гласность суда. И тут, при разрешении и этого вопроса, многие могут потерять. Но гласность и открытый суд такая истина, говорить против которой значило бы не уважать истины, и если с этого рода судом и сопряжены известные трудности, вытекающие из случайного положения народа, то следует только во что бы то ни стало удалять эти трудности, чтобы открыть путь святой истине. Наш вопрос, конечно, не может идти в сравнение с теми громадными по своему значению вопросами; но выборное начало, о котором в нем идет речь, заключает в себе много самой осязаемой истины. Давность, хотя и небольшая, существующего способа назначения благочинных успела некоторым образом приспособить нас к нему, и поставила нас к выборному началу в положение новичка в работе, за которую он не знает, как взяться. Херсонские и Подольские Епархиальные Ведомости высказали все возможные затруднения, сопряженные, будто бы, с выборным началом. Но оказывается, что все эти затруднения – только мнимые или воображаемые. Выборное начало и в духовенстве предстает перед нами как истина, которая одна животворит и открывает простор силам сословия, общества и церкви, вводя всюду дух доверия, единения, братства и жизни.

19 дек. 1862 г.

Свящ. А. Колосов

В отчете знаменитого Британского библейского общества мы прочитали любопытное известие о действиях протестантской (англиканской) миссии в пределах России.

«Предлагаемое письмо корреспондента из Риги, – пишется в отчете комитета, – сообщает интересные сведения о распространении Священного писания между протестантским населением России и о том, как подарена была Библия одному сельскому татарину при обстоятельствах, подающих большие надежды».

«Исправно получил я ваше письмо от 12 января, также и тюки с книгами, высланными от 13 и 31 декабря, за которые очень вам благодарен. Так как вы поставили в вашем счете все 5000 экземпляров Нового завета на латинском языке, то несмотря на то, что мы получили только 3000, потому что остальные 2000 пересланы в курляндское библейское общество, мы намерены уплатить вам всю сумму сполна, получивши из Курляндии деньги за отосланные туда экземпляры. Полученные нами экземпляры расходятся очень быстро, и с открытием навигации я надеюсь иметь случай снова получить от вас другой запас в 5000 экземпляров».

«Новые русские Евангелия уже все розданы, и я буду просить вас о новой присылке 300 экземпляров. Если будет издан весь (Новый завет) на русском языке (не на славянском), то я попрошу вас высылать мне полный Новый завет, предпочтительно пред Евангелиями».

«Из Библий, высланных вами в Казань и Тобольск, большая часть уже роздана. Г-н Леммерирт (Lemmerhirt), оффициал в коллегии в Казани, пишет мне с должным благоговением об этом распространении Библий».

«Я отправил», – пишет он, – «в Омск для военного госпиталя одну Библию и два Новых завета на немецком, латинском и эстонском языках. Инвалидные солдаты из протестантов редко туда посылаются. Экземпляры Св. писания должны там оставаться как неотъемлемая собственность госпиталя и даваться протестантским солдатам в продолжение пребывания их при постройке. Для оренбургских госпиталей и для дивизии расположенной в Оренбурге, Сергиевске и Александровске я послал по четыре Библии и по шести Новых заветов, на каждом из поименованных выше языков».

«Также отправил я экземпляры на трех языках доктору, состоящему при госпитале для ссыльных в Казани, и главному доктору при военном госпитале в Перми, так как оба эти джентльмены изъявили согласие сообщать Св. писание их пациентам; и я получил от поименованных джентльменов письменно теплую благодарность за присланные к ним экземпляры. Некоторые другие лица приняли также участие в распространении Св. писания».

«Весной 1861 года один крестьянин из татар, старик лет 60, посетил г-на Леммерирта, который познакомился с ним несколько лет назад и к которому он питал большое уважение. Этот крестьянин избран был татарским обществом, к которому он принадлежал, полномочным поверенным, чтобы дать объяснение касательно поверки налогов, что было поручено г-ну Леммерирту в Казани. Старик был очень расположен к г. Леммерирту и сам пользуется большим уважением татар, в целом довольно большом уезде. Г. Леммерирт достал Библию на татарском языке, и показавши ее татарину, спросил его – «знаком ли он с этой книгой?». Татарин посмотрел в книгу и ответил – «нет». На это г. Леммерирт заметил ему, что эта книга содержит наше Св. писание; и потом спросил, желает ли он иметь эту книгу – для того, чтобы читать ее? «Желаю и даже очень», – был ответ; «но я не совсем знаком с этим языком, так как он более близок к арабскому, нежели к татарскому. Но я пойду к нашему мулле, и он объяснит мне слова, которые для меня неизвестны». В следующий вечер татарин сказал Леммерирту, что он читал из этой книги с муллой; что в первой части (В. завете) язык более понятен, потому что он ближе к татарскому, нежели во второй (Н. завете). «Книга говорит», – продолжал он, – «о святых мужах, с которыми татары также знакомы; в первой части – о Моисее, Аврааме, Давиде и других, во второй о Иисусе Христе». Г. Леммерирт спросил его: желает ли он удержать у себя эту книгу и прочитать ее всю, чтобы иметь возможность хорошо познакомиться с религией немцев (Germans). «И очень даже», – был ответ; «но для этого я попрошу ее на долгое время». «Хорошо; удержите ее у себя до тех пор, пока вы зимою опять приедете в Казань». За это татарин принес свою благодарность. Г. Леммерирт очень желал опять видеть его и узнать, как он понял содержание Библии, и потом подвинуть далее беседу с ним об этом предмете. Но через неделю... после того татарин принес ему назад книгу и объявил, что он не смеет держать ее долее. «Как так? Вам не нравится наше Св. писание?». «Нет, не потому возвращаю вам эту книгу, – я нахожу ее очень хорошей; но я могу умереть до зимы и тогда книга не будет вам возвращена». «Но действительно ли вы желаете читать наше Св. писание?». «Без всякого сомнения; и сельские старшины, которые несколько дней назад читали ее, сказали, что я не должен возвращать книгу, а должен удержать ее у себя. Но это будет против моей совести, и потому я принес книгу вам назад и сердечно благодарю вас за одолжение ее мне». «Но если я подарю вам эту книгу, примете ли вы?». «Как это можно»?. «Для меня это очень легко сделать; потому что я без всякого затруднения могу достать себе другой экземпляр из С. Петербурга; тем более, что я вас очень уважаю и желал бы, чтобы вы познакомились с верою, которую я имею в Бога. А чтобы вы и все ваши нисколько не беспокоились касательно этой книги – я напишу на ней, что я вам дарю ее». Г. Леммерирт после того написал свое имя и фамилию на книге, прибавивши, что он приносит ее в дар татарину N.N. Отдавая ему книгу, вместе с тем подал ему руку, на что татары смотрят как на знак самого высокого уважения, и пожелал ему благословения Божия. Получивши книгу, татарин низко поклонился и поцеловал руку г. Лиммерирта. В заключение джентльмен пишет ко мне следующее: «дай Бог, чтобы этот зародыш возрос и сделался деревом, которое приносило бы плоды для Христа. Исполненные веры миссионеры и хороший татарский перевод Библии очень много помогли бы распространению Евангелия между татарами. Татарские Библии (только желательно, чтобы были полные Библии) я, при содействии моих друзей, легко мог бы распустить между татарами. Если можно, прошу вас, пришлите мне дюжины две экземпляров следующей весной (1862); их можно будет распространить между татарами этой и других губерний».

Предложенный рассказ показывает с одной стороны заботливость Британского библейского общества о распространении веры христианской между иноверными, с другой – как под нашими руками греет обильная нива Христова и ждет своих делателей. Как бы хорошо было, если бы у нас татарские переводы Библий, в духе православной веры, были рассылаемы нашим священникам, живущим среди или вблизи татарских селений. Библии могли бы удобно, при их содействии, распространиться между татарами; а через это, может быть, не одна душа была бы приобретена для православного стада Христова. Мы сидим, сложа руки; а пред нами иноверцы пожинают плоды на ниве Христовой. В 1869 году английское общество (Religious Tract. Society) напечатало на русском языке 15 брошюр, в количестве 100 тысяч экземпляров, из коих разошлось в России в том же году 88 тысяч³⁹. Мы не знаем содержания этих брошюр; но должны предположить, что все они религиозного содержания, так как существование общества обусловливается чисто религиозной целью. Таким образом, в нашем доме хозяйничают чужие люди, а мы смотрим ни них и бездействуем. Пора бы и нам приняться за дело. У нас под руками есть такая богатая нива; нужны только деятели, нужны только побуждения и средства для них.

В 1863 году продолжают свое издание Епархиальные Ведомости: Киевские, Черниговские, Тамбовские, Тульские, Подольские, Херсонские и Ярославские. С 1863 года разрешено издание Полтавских Епархиальных Ведомостей, Литовских, Вятских и Иркутских.

Программа Епархиальных Ведомостей слагается из двух отделов – официального и так называемых «Прибавлений» или отдела неофициального. В официальном отделе помещаются: 1) Постановления Правительства: а) Высочайшие манифесты и повеления, указы и распоряжения св. Синода, б) распоряжения епархиального начальства; 2) разные известия; 3) Объявления и вызовы.

В «Прибавлениях» к Епархиальным Ведомостям или отделе неофициальном программа изменяется. Большей частью редакции обещают заниматься разработкой местных материалов, но при этом некоторые из них вводят отдел исторический – рассказы из церковной истории и житий святых православной церкви, выписи из творений Св. отцов, библиографические заметки, объяснение Св. писания, обсуждение современных вопросов, передачу замечательных статей духовного содержания или же и не духовного, но имеющего интерес для духовенства.

Цена годовому изданию Епархиальных Ведомостей различна. Тульские Епархиальные Ведомости с пересылкой стоят 5 рубл., Киевские с пересылкой и без пересылки – 3 руб.; Тамбовские Епархиальные Ведомости с пересылкой 4 р. 25 коп., Херсонские на месте – 4 р., с пересылкой 5 р.; Полтавские с пересылкой – 4 р. 50 коп., Черниговские с пересылкой 5 р. 50 коп.

Выходят Епархиальные Ведомости обыкновенно два раза в месяц – 1 и 15 чисел каждого месяца.

Подписка на Епархиальные Ведомости принимается в местных редакциях Ведомостей.

«Православное Обозрение» – духовный учено-литературный журнал – в 1863 году будет издаваться по прежней программе, ежемесячно, книжками от 10 до 12 печатных листов.

Цена за годовое издание в Москве 6 рублей, с доставкой на дом и пересылкой в другие города 7 рублей серебром.

Подписка принимается:

В Москве: в Конторе Редакции и в книжных лавках гг. Базунова, Свешникова, Ферапонтова, Салаева, Глазунова в других.

В Петербурге: в книжных лавках гг. Базунова, Овсянникова, Крашенинникова, Кораблева, Исакова, Давыдова и других.

Иногородние, во избежание недоразумений, благоволят исключительно обращаться в Контору Редакции и надписывать свои требования так: в Контору Редакции Православного Обозрения в Москве.

Новые подписчики получат с январской книжкой неканонические книги Ветхого завета – Товит и Иудифь в русском переводе.

Редактор Свящ. П. Сергиевский,

Ординарный профессор Богословия в Московском Университете

Святая церковь воспоминает ныне о страшном суде с тем намерением, чтобы внушить нам спасительный страх и таким образом возбудить в нас искреннее желание чистосердечно покаяться во всех грехах своих. Действительно, память страшного суда Божия одних может ободрить и укрепить в жизни добродетельной и богоугодной, доказавши им те вечные награды, которые ожидают праведных; а других, которые живут худо, не по-христиански, страхом суда Божия может похитить из адского огня, им угрожающего. Значит, и людям грешным, и людям добродетельным спасительно воспоминание о страшном суде, на который все мы предстанем некогда. Обратим же в настоящий день наше внимание на обстоятельства, при которых последует страшный суд Господень.

Приходил некогда Господь наш на землю во плоти, с любовью к людям, для того чтобы спасти человека, приходил в таком смирении, что люди и не прославили Его пришествия. Не таково будет второе Его явление на страшном суде. В другой раз в страшной славе и силе крепкой приидет Господь судить мир. Необыкновенные, никогда не бывалые, страшные явления возвестят небесным, земным и преисподним торжественное, дивное шествие грозного Судии. Тогда вострепещется земля, по слову писания, подвинутся горы с своего места, небеса прейдут с треском, стихии – земля, вода, воздух, раскалившись, растают. Тогда померкнет солнце, луна не даст своего света и звезды спадут с небесе, как созревший плод падает с дерева от сильного ветра; земля же со всеми произведениями своими сгорит. Самые силы небесные не устоят в мире и покое перед крепкой силой сильного крепостью Судии небесного. Тогда повсюду будет страх и ужас, боязнь и смятение. Будет время скорби – скорби такой, какой никогда не бывало со времени явления человека на земли, даже до времени онаго.

Что будет чувствовать грешник в те дни? Тогда ужаснется нечестивое сердце; люди будут издыхать, – говорит св. евангелист Лука, – от страха и ожидания бедствий, грядущих на вселенную (Лк.21:27); тогда всем грешникам будет горе.... тогда восплачутся вся колена земная (Мф.24:30). Но это горе только возвестит пришествие Господа во тмах св. ангелов, имеющего сотворить суд о всех делах и изобличить всех нечестивых; это горе будет только началом вечных, несказанно страшных болезней для отверженных Богом. По гласу трубы архангельской, восстанут мертвые из гробов, даст море своя мертвецы, и смерть своя мертвецы; оставшиеся в живых, до пришествия Христова, мгновенно – вдруг изменятся, и все до единого, от первого до последнего, все предстанут перед лицом Господа, седящего на престоле ставы. Быть может, родные, друзья и знакомые захотят стать вместе на суде: муж с женою, дети с родителями, бедные и несчастные со своими благодетелями и покровителями... Но Седящий на престоле разлучит их друг от друга, как пастырь отделает овец от козлов. И явится два рода подсудимых: на одной стороне станут верные, благочестивые, добродетельные; на другой – неверующие в Сына Божия, нечестивые и все порочные... Развернутся книги, в которых записаны все наши дела от колыбели до гроба, и обличатся неправды нечестивых во всей наготе. Перед лицом неба и земли, перед людьми и перед св.ангелами откроются все беззакония наша, неизглаженные из книги живота покаянием; обнаружатся все дела темные, совершаемые тайно, о которых и говорить неприлично и срамно – страстные помыслы, греховные движения воли, нечистые желания сердца, все помыслы и замыслы, клеветы и пересуды, обман и татьба все будет выставлено на всеобщий позор. Небо откроет тогда беззакония нечестивого, и земля восстанет против него. Куда сокроется тогда бедная, несчастная душа от стыда и позора, страха и отчаяния?!.. Горы, падите на нас, возопиют тогда грешники; холмы, покройте нас... Но горы не падут на обремененных стыдом и ужасом, и холмы не скроют от взоров неба и земли их беззаконий. В те дни грешники будут искать смерти, но не найдут ее; пожелают умереть, но смерть убежит от них. Последний суд будет суд без милости; ибо тогда кончится время человеколюбия и милосердия Божия, время покаяния нашего и прощения грехов, и настанет час явления неизменной правды Божией и вечного воздаяния за наши дела. На сем суде не будет лицеприятия, как в судах человеческих; раб и господин будут стоять вместе, царь и воин, богатый и убогий в равном достоинстве. На суде том никто не вступится за нас несчастных; ни ангелы хранители, ни святые угодники, заступники наши в сей жизни, не защитят нас от осуждения. Идите от Мене проклятии во огнь вечный, уготованный диаволу и аггелом его, скажет всем грешникам грозный Судия после рассмотрения дел каждого.

Идут сии в муку вечную… Нас не поражают слова сии, мы прислушались к ним и не понимаем их ужасного смысла. Есть болезни, в которых минуты считаются часами, а часы кажутся долгими, как дни – так эти болезни мучительны! Но и такие страдания сносны, в сравнении с мучениями, которым осужденные грешники подвергнутся во аде. Там мрак и непроглядная тьма обымет отверженных Богом. Там, отовсюду палимые адским огнем, они будут изнывать в страхе, тоске и унынии… Там со стоном раздирающим душу, с воплем и скрежетом зубов, они будут страдать, и страдать вечно... Пройдут годы и веки, пройдут тысячелетия и миллионы лет, но мучения осужденных на муку вечную не сократятся и страдания не ослабеют, не уменьшатся. Отверженные Богом грешники мучимы будут день и нощь во веки веков, и дым мучения их будет восходить во веки веков, и не будет им покоя день и нощь во веки веков. Вечный мрак, вечный огнь, вечная смерть, вечные страдания, и никогда не умирающий червь, ядущий, но не поядающий – вот последний, неизменный удел грешников! Страшно впасть в руце Бога живаго! Ужасно заслужить гнев Господа правосудного!

Праведницы же идут в живот вечный – в те блаженные обители Отца небесного, где нет ни плача, ни вопля, ни воздыхания и болезни, ни смерти, ни алчбы, ни жажды и никакой печали, где уготованы любящим Господа такие блага, которых теперь представить нельзя и изобразить невозможно. Там они возлягут с Авраамом, Исааком и Иаковом в царствии небесном, – не только увидят, но и будут находиться, как с братьями родными, в самом тесном общении со всеми св. угодниками Божиими – праотцами, патриархами, пророками, апостолами, мучениками... и со всеми св. ангелами и архангелами, херувимами и серафимами. Там, лицом к лицу, они будут зреть сладчайшего Спасителя нашего, Господа Иисуса Христа, и через Него и в Нем – Бога Отца и Духа Святаго. Там всегда – во веки веков, предстоя престолу Вышнего, они будут ощущать невыразимое не только человеческим, но и ангельским языком – блаженство в созерцании блаженного Бога и Его совершенств бесконечных, в непрестанном прославлении Господа и пении Ему немолчной, сладкой песни – аллилуия. Там, на земле живых, в раю Божием, в царствии Отца небесного праведницы просветятся, яко солнце... Блажени убо творящии заповеди! Они внидут в вечную радость Господа своего, получат наследие нетленное и неувядаемое и воцарятся с Господом во веки веков.

Возлюбленные! Пожалеем себя, пощадим нашу душу; убоимся мучений геенских, страшных, лютых, бесконечных мучений; потщимся в наступающий святый великий пост чистосердечным покаянием во всех грехах наших заслужить живот вечный в царствии небесном, где нет ни печали, ни горя, ни воздыхания, ни страданий, где одна нескончаемая радость, одно блаженство невыразимое и жизнь бесконечная, которой да сподобит всех нас Господь наш Иисус Христос, Ему же честь и слава со Отцем и Св. Духом во веки веков. Аминь.

Священник Михаил Богданов

В 39 номере «Руководства для сельских пастырей» за 1862 год напечатана статья О картине страшного суда. В этой статье автор проводит ту мысль, что подобные картины, особенно распространенные в наших сельских церквах и, по большей части, наполненные позднейшими вставками и прикрасами, к сожалению, вместо желаемой от них нравственной пользы для народа, не уменьшают в нем суеверий и предрассудков – вследствие этого он советует не ставить даже и в притворе церковном изображений страшного суда, обезображенных вымыслами неискусных живописцев. Соглашаясь с этой мыслью автора, мы однако же не думаем, будто он хочет допустить совершенное уничтожение картины страшного суда. Если бы она была очищена от всех вымыслов и прикрас русской фантазии и русской кисти, она не без пользы могла бы оставаться и в храме. Но производители подобных картин для сельских церквей, большей частью люди необразованные, никогда не согласятся отступить от существующих образцов; а между тем у нас нет цензуры на писанные иконы. И потому нельзя надеяться на желаемую очистку картины страшного суда. Наши художники скорее вставят на картине новую жертву ада, сообразуясь с требованиями места и времени. Но и в теперешнем своем виде картина эта должна существовать не только вне храма – в частных руках, в хранилищах древностей и пр., но и в самых церквах – там, где она занимает приличное ей место – и не только как исторический памятник, но и по существенному своему значению. Картина страшного суда имеет тесную связь с историей христианства в России. В свое время она имела немалое влияние на жизнь народа; равным образом и жизнь народа имела влияние на развитие сюжета и расширение пределов этой картины. Мы намерены здесь проследить историческую судьбу ее в русской церкви и жизни.

Картина страшного суда является в России при самом введении у нас христианства. Греческий философ, по свидетельству Нестора летописца, желавший обратить князя Владимира в христианство, показал последнему картину страшного суда. Из средневековых летописей известно, – замечает г. Буслаев, – что не одного нашего князя проповедники христианской веры обращали к крещению толкованием страшного суда⁴⁰. В эпоху появления и распространения христианства между славянами⁴¹ и другими северными варварами, – замечает тот же ученый исследователь русской старины, – мысль об ответе на том свете и представление страшного суда – были самыми могущественными двигателями к убеждению язычников для принятия новой религии. Согласно с карательным и грозным характером законов средневековых народов, и проповедники мирного слова Евангельского облекали свои убеждения в грозные и карающие образы страшного суда и воздушных мытарств⁴². Свидетельство Нестора и подобные соображения не позволяют нам сомневаться в том, что изображение страшного суда было знакомо древнерусскому народу, что последний, вместе с принятием христианского учения, получил познание и об истине загробной жизни, о страшном суде, о возмездии за добро и зло, о рае и аде, тем более, что вопрос о загробной – будущей жизни сильно занимал его и в язычестве⁴³. Для народа, не имеющего понятия о нравственных началах добра, не чувствующего нравственных побуждений любить Бога и людей, делать добро, необходимо дать сильные побуждения к перемене образа жизни. Мысль о строгой ответственности на том свете могла приучить славян-язычников к воздержности, которой совсем не имели они. Безобразные, уродливые фигуры слуг сатаны, их жестокие, свирепые и отчаянные движения и действия в обращения с несчастными грешниками, отчаяние, запуганность и страдальческие лица последних, пламя всепожирающее, гнусный, господствующий над всем сатана, все могло в душе необразованного народа, переменяющего грубую языческую жизнь на христианскую, породить невольный страх. Развитию идей о загробной жизни, о будущей судьбе добрых и злых, в народе русском много способствовало сочинение греческого монаха Григория – житие Василия Нового⁴⁴, особенно распространившееся между читателями древней Руси, о чем свидетельствует множество списков этого сочинения, рассеянных по всем концам нашего отечества. Это превосходное произведение византийской литературы, по замечанию г. Буслаева, имело влияние на византийские изображения страшного суда, в помещения на нем различных исторических личностей, и именно мучителей и еретиков⁴⁵. Оно же оставило явственные следы и в русском изображении страшного суда⁴⁶.

Русское изображение страшного суда, по замечанию г. Буслаева, остановилось на эпохе принятия Русью христианской веры и в своем художественном развитии не пошло дальше, разве только осложнялось некоторыми впоследствии вставленными в него эпизодами, имеющими основанием большей частью какое-либо чудесное явление, истинность которого засвидетельствована общим верованием – такими эпизодами, которые глубоко коренятся в верованиях и преданиях народа. Таков, например, эпизод в русском изображении страшного суда: между терзающимися в муках грешниками является бес «весь мохнат, носит в руке цветы красные и кидает на людей» и пр... Этого эпизода в византийском изображении нет. Трудно сказать, к какому времени должно отнести происхождение этого эпизода, только он, по своему содержанию, совпадает с одним сказанием Патерика Печерского, которое занесено еще Нестором в летопись – о том, что видел Матфей прозорливый стоя в церкви⁴⁷. Или, например, сновидение князя Владимира, рассказанное в известном народном стихе о голубиной книге, как «кривда с правдой сходилася, промеж собой бились, дрались; кривда правду одолеть хочет; правда кривду переспорила» – составляет также отдельный эпизод в русском изображении страшного суда: «правда кривду стреляет и кривда пала со страхом»⁴⁸. С подобными немногими дополнениями, чисто русского происхождения, византийское изображение страшного суда перешло и в наши иконописные подлинники, которые служат руководством для иконописцев и имеют целью сохранение благочестивой старины и предания, чтобы иконы писались по старым оригиналам греческим и русским, по существу и подобию, а не по догадкам и самомышлению. С изданием этих подлинников, никакие прикрасы и дополнения иконописцев не должны бы иметь места на картинах и иконах, какие принимает церковь и помещает на стенах и дверях храмов. Но однако же прибавления эти не прекратились и с составлением подлинника. На многих картинах страшного суда мы видим эпизоды позднейшего и чисто местного происхождения. Например, эпизоды – ведьма с подойником, пан на четверке чертей, несущийся в геенну, и т.п. – можно встретить в Малороссии. А мельника, нюхателей и курителей чаще встретить можно в Великороссии. Очевидно, все подобные эпизоды – позднейшего происхождения и ничуть не основаны на видениях, рассказанных в прологах или четьих-минеях, или на подлиннике. Причина, почему иконописцы, в других случаях строгие подражатели подлинника, не стеснялись вносить в картину страшного суда новые эпизоды, заключается в том, что они смотрели на нее не как на икону, а как на картину, на которой дозволяется дать место и вымыслам собственной фантазии.

Картина страшного суда, занесенная к нам первоначально из Греции, пришлась по вкусу, удовлетворяла потребностям древнерусского, еще младенчествующего народа и потому сделалась обильным предметом его религиозных – поэтических представлений, сроднилась с его душою. В ту пору детского возраста народа русского, символическая живопись заменяла письма для безграмотных. Древнейшая толковая псалтирь⁴⁹, в которой текст псалмов объясняется не только вообще назидательными наставлениями и богословскими рассуждениями, но и символическими изображениями, могла быть назидательна и для тех, которые не умели читать. Они могли с пользой рассматривать изображения под руководством человека грамотного. Детям дают книги с картинками. Обычай украшать рукописи миниатюрами соответствует детскому возрасту русского народа. И на западе древнейшие из лубочных изданий состояли из картинок с текстом внизу. Это были самые народные книги. Подобные соображения приложимы и к картине страшного суда. По недостатку живой церковной проповеди⁵⁰, по безграмотности народа русского – такая картина, рельефно представляющая второе, славное пришествие грозного Судии, блаженную участь праведников в раю, нескончаемые мучения в огне и пламени грешников – могла быть понятным и сильным учителем. И действительно, она не была немым учителем. Объяснениям, толкованиям на нее в народе не было конца. Сходство народных духовных стихов и сказаний о страшном суде с теми эпизодами, которые составляют содержание картины, удивительно. Эти стихи служили поэтическим объяснением самому изображению. Малопонятное, полузагадочное и таинственное в нем становилось всякому доступным и вразумительным, перелитое в звуки родного слова, согретое чувством и как бы оживленное присутствием слепого певца или грамотея рассказчика. Так, например, духовный стих о Лазаре и богатом соответствует двум эпизодам в изображении страшного суда. В одном «гора, на горе одр, на одре Лазарь убогий, в головах Давид с гуслями, а три ангела наклонились, принимают душу Лазареву». В другом эпизоде: «над огнем одр, на одре лежит богатый и бесы из него душу принимают». Предки наши так и изображали смерть убогого Лазаря и богача. Умирающему Лазарю услаждает слух сам царь Давид, играя на гуслях. Смерть грешника сопровождается адским гудением бесов. Вообще в древней России, когда религиозный интерес поглощал все другие духовные интересы народа, когда жизнь народа, принявшего христианство, не могла еще окончательно порвать связей с своим прошедшим язычеством, не успела еще быть вполне христианскою, когда народ, вследствие недостаточного усвоения положительных истин христианства, то отождествлял языческие понятия и образы с образами и идеями христианского мира, то заимствовал из византийского и западного мира легенды⁵¹, то воспринимая чисто христианские идеи и образы, обставлял их подробностями своего быта – когда все обусловливало чрезвычайную религиозную деятельность народной фантазии: изображение, подобное картине страшного суда, могло быть обильным предметом деятельности народной творческой фантазии. При таких условиях и самое изображение, помимо поэтических и легендарных объяснений его, имело значение и смысл для народа, на том основании, что оно давало довольно ответов на религиозные запросы души. И самые образы, находившие объяснение и смысл в душе народа, становились для него родными и дорогими – и религиозные верования, выработанные и нажитые собственным народным трудом, при всей их суеверности на наш взгляд, при всей их лживости и несостоятельности перед судом христианской критики, казались незаменимыми. Оттого они и переходила в народе с заботливой точностью из поколения в поколение; оттого конечно и церковь русская не отказалась принять изображение страшного суда, несмотря на несостоятельность некоторых эпизодов его, и поместить в храме для назидания народа. Нужно сказать, что и само духовенство древней Руси, по своему невежеству и малоразвитию, конечно в простоте сердца, верили всему, что представляла картина страшного суда, сочувствовало всем народным сказаниям о райских яблочках, всем верованиям о разнообразных мучениях грешников – и вследствие этого – не считало лишним и неуместным помещение ее в храме Божием. Такое положение картины страшного суда в древнерусском обществе показывает, какое имела она значение в религиозной жизни русского народа. И потому, хотя духовенство теперь, при лучшем его образовании и при большем развитии, может внушить народу более верные и более согласные с Евангельскими сказаниями понятия о страшном суде, и хотя сам народ, через распространение в нем грамотности, может ближе познакомиться с картиной страшного суда из чтения Евангельской истории, все-таки предавать уничтожению эту картину не следует. Она дорога и для нашего времени, по своему историческому значению в религиозной жизни древнерусского народа, как драгоценный памятник его религиозных верований и представлений о будущей жизни, его взглядов на добродетельные и порочные деяния людей.

Э-ий

Волостные правления, учрежденные в приходах, состоящих из крепостных людей, только со времени обнародования Всемилостивейшего манифеста о переходе крестьян из крепостного в свободное состояние, суть такие близкие, подручные и небесполезные для церкви учреждения, что стоит обратить на них внимание. Не считая нужным говорить в духовном журнале о пользе и важности волостных правлений в отношении к делам мирским и общественным, я решился предложить вниманию сельских пастырей личные суждения мои о пользе и важности волостных правлений по отношению к требованиям церковным.

Одно уже то, что волостные правления все почти учреждены при церквах и что крестьянские сходки и разборы преимущественно назначены по воскресным и праздничным дням – весьма полезно для церкви. Теперь каждое воскресенье и праздник увидишь в церкви не одного лишнего человека против прежних годов, а целые десятки. Кто идет в правление по какому-либо делу, тот непременно, хоть невольно, да завернет уже и в церковь. А в церкви человек и помолится всеблагому Господу о спасении души своей, и поставит свечу, и подаст в кошелек или кружку. И слово Божие, и назидание и распоряжение церковное услышится большим числом людей и передастся по селениям. А главное – все это услышится старостами всех селений, которые в воскресные и праздничные дни, приходя в правление, заходят и в церковь. Старосты обязаны передавать сельским обществам обо всем, касающемся до них, и их голос и рассказ, как лиц, пользующихся доверием и властью, принимается всеми с уверенностью и уважением.

Сколько указов прочитано сельскими священниками, сколько замечаний ими получено от своего начальства за нерадение вверенных им прихожан к церкви Божией, а особенно за неисполнение ими главнейших обязанностей христианских – исповеди и причастия святых тайн! Но что мог сделать прежде священник при всем усердии своем? Обращался он и к помещикам за содействием в этом деле; но всегда получал один ответ, что они не запрещают своим крестьянам ни в церковь ходить, ни исполнять обязанности христианские. Относились священники к становым приставам и сотским, как лицам, обязанным наблюдать за исполнением сего долга христианского всеми православными; но и эти лица всегда смотрели с удивлением и недоумением на подобные требования священников, как будто вовсе до них не касающиеся. Говорили священники об этом самим крестьянам в церкви; но иногда некому было и слушать их, а тем более передавать здесь слышанное по селениям. Напоминали они прихожанам о том же и при частных встречах с ними; но напоминание их было, как глас вопиющего в пустыне. «До церкви ли нам, когда и дома-то помолиться некогда за барщиной, да за своими работами, нужно же и отдохнуть для праздника. До говения ли и молитвы всенедельной, когда и накануне-то перед Великими тайнами не можем вовремя и порядком сготовиться и помыться, чтобы успеть придти к вечерни и правилу церковному?». Не грустно ли и не тяжко ли было выслушивать такие ответы прихожан священнику, вполне понимающему свои обязанности? А ему, вместо утешения и помощи, делают еще замечания, выговоры и даже угрожают лишением места за нерадение о своей пастве. Поэтому некоторые из священников, во избежание таковых неприятностей, в исповедных росписях или отмечали своих прихожан – всех бывшими у исповеди и Св. тайн причастия, или показывали только самую малую часть их небывшими по каким-либо уважительным причинам. Доносили священники и особыми рапортами в консистории о небывших в течении двух, трех лет и более у Святых таинств; но и эта мера не исправляла, а только озлобляла прихожан против священников, как притеснителей, нисколько не сочувствовавших их положению. Таким образом, в прежнее время, от побуждения епархиальным начальством одних только священников в деле неуклонного исполнения прихожанами христианских обязанностей, без малейшего побуждения к содействию и устранению препятствий в этом светской власти – не могло быть никакой пользы. В настоящее же время перехода крестьян в свободное состояние, с открытием волостных правлений, для священников более возможен успех в своих действиях над прихожанами, особенно если волостные правления будут на стороне священников. В этом я уверился собственным опытом. Закон гласит: «внушение об исполнении священного долга исповеди и Св. тайн причастия хотя более принадлежит приходским священникам, но гражданское и военное начальства также наблюдают, чтобы лица, им подчиненные, непременно сей долг исполняли. В воскресные и праздничные дни никаких работ не делать, воздерживаться от беспутной жизни и пьянства, праздновать оные с благоговением и частотою и ходить в церковь к слушанию службы Божией, особливо литургии. Местная полиция наблюдает, чтобы в воскресенье и в праздник запрещенное в сии дни не производилось»⁵². Так как в нынешних мировых учреждениях совмещается и часть полицейская, то наблюдение за исполнением сего закона может быть применено и отнесено и к волостным правлениям. Поэтому я, на основании упомянутого закона, и обратился в правление со следующим требованием. Так как с упразднением крепостного права все прежние отговорки крестьян к уклонению от храма Божия и исполнений священного долга исповеди и Св. тайн причастия более уже не существуют, а между тем священник всячески должен заботиться о приведении крестьян к исполнению сих обязанностей прихожанами, то я и просил волостное правление о содействии мне в сем деле – о передаче через сельских старост всем прихожанам моего совета и желания, дабы они, во изъявление искренней своей признательности и к Царю небесному и Царю земному за дарованное им благо свободы, положили себе за всегдашнее правило:

1) В каждый воскресный день и в великий праздник непременно быть, по крайней мере, кому-нибудь из каждого семейства в храме Божием для молитвы.

2) Ежегодно – всем неопустительно – мужеского и женского пола лицам, начиная с семилетнего возраста, быть у Великих таинств исповеди и причастия Св. тайн. Для удобнейшего исполнения сего долга, как мною так и прихожанами, каждую неделю в течении всего поста по одному или по два человека из семейства готовиться к каждой субботе.

3) Намеревающиеся отправиться в отлучку для заработок должны заблаговременно исполнить христианский долг в своей церкви или представить свидетельство об исполнении оного в других церквах.

4) Сельские старосты, как лица облеченные доверием и властью от общества, приглашаются наблюдать за сим и побуждать к этому всех жителей вверенных им деревень. О нерадивых же и непослушных доносить в правление.

Это отношение мое прочитано было в волостном правлении, в присутствии всех сельских старост и других должностных лиц, и каждому сельскому старосте была выдана копия с оного. Сельские старосты прочитали оное по селениям на сходках – и дело пошло совсем иначе. С самой первой недели начали приходить в храм Божий готовящиеся к Cв. таинствам исповеди и причастия Cв. тайн. Некоторые из них, по прежнему, хотели отделаться только вечерним правилом, идя в церковь накануне принятия Cв. тайн – в пятницу к повечерию; но когда им здесь подтверждено было, что таковые, как не выслушавшие даже и однодневной полной службы, недостойны причастия Св. таинств, то они, возвращаясь домой без удовлетворения, передавали об этом другим, и уже более во весь пост подобных не являлось. И никогда так исправно, в продолжение десятилетнего моего служения при церкви, не был исполняем моими прихожанами этот великий христианский долг, как он был исполнен ими в минувший Великий пост. Самая малая часть старых и малолетних, по причине холода, отсрочили говение до Успенского поста, когда бывает тепло и удобно ходить в церковь. Те, которые по отлучкам не были у Св. таинств в своей церкви, позаботились быть у них в других церквах, о чем и представили свидетельства от местных священников. Хождение в храм Божий стало гораздо усерднее. Прежде, особенно в летнее время, по воскресным и праздничным дням церковь была почти совершенно пуста, а ныне и зимою, и летом она бывает полна молящимися.

В другой раз я обращался в волостное правление, когда по случаю долговременной неблагоприятной дождливой погоды в народе сознавалась и проявлялась потребность в особенной церковной молитве о даровании ведра. Я писал о том, чтобы по этому неблагоприятному для всех обстоятельству приходили в церковь для молитвы в такой-то день из всех селений, по крайней мере по человеку с дома, чего прежде никогда не было; а между тем мирская всеобщая молитва, как во всякое время, так наипаче в подобных случаях, особенно необходима, важна и богоугодна. И по этому отношению моему сделано было надлежащее распоряжение волостным старшиной. К литургии и молебну собралось очень много прихожан.

В третий раз я просил волостное правление о том, чтобы производящиеся на площади у самого алтаря церкви игры молодых людей, пляски и песни, как неприличные ни месту, ни времени воскресных и праздничных дней, были воспрещены. Просил также объявить и о том, чтобы лица, приезжающие с имеющими браниться в качестве свидетелей или поручителей, приходили в церковь в трезвом виде. Не отказано было мне и в этих требованиях – и дурные обыкновения начали мало-помалу выводиться.

Вот успех действий священника над своими прихожанами при содействии волостного правления. Но должно признаться, что волостной старшина, единственно по своему благоразумию или уважению к священнику или по другим каким-нибудь причинам и видам, только ничуть не по сознанию своей обязанности к этому, не оставил без внимания моих требований. А иной волостной старшина, пожалуй, скажет, что об этом ничего не сказано в Положении и что он подобных требований не обязан исполнять без приказания мирового посредника.

В комитетах бывших округов военных поселений новгородской епархии, имевших назначение, подобное волостным правлениям, священники не считались так малозначащими, а были членами оных; оттого и голос их был обязателен и для комитетов, и для прихожан; оттого все представления и отношения священников были принимаемы и уважаемы комитетами, а обязанности христианские и требования церковные были неуклонно исполняемы прихожанами. В Великий пост, там священникам присылались из комитетов списки всех жителей тех селений, которые в известную неделю должны были говеть. Священнику не нужно было постоянно говорить о том, чтобы прихожане не забывали своего долга и тем не вводили себя в грех, а его в ответственность перед Богом и перед начальством; ему оставалось только одно утешение исполнять свою обязанность, как следует, по совести и закону христианскому, отмечать аккуратно и верно всех приходящих к таинствам и тем давать комитету возможность к наблюдению за неуклонным исполнением всеми священного долга. Теперь комитетов этих уже нет и поселяне перешли в ведомства государственных имуществ и уделов; но порядок сей, однажды заведенный, продолжается и продолжается с сознанием пользы и необходимости оного. Подобный же порядок наблюдается в полках, кадетских корпусах и других казенных и частных заведениях и учреждениях. Везде военное и гражданское начальства наблюдают за исполнением священного долга исповеди и Св. таин причастия лицами, им подчиненными, и оказывают содействие в этом деле священникам. Одни сельские священники всегда лишены были такого содействия и помощи. На них, обыкновенно, только слагают всю вину в холодности прихожан к храму Божию, в нерадивом исполнении ими христианских обязанностей, в их темноте, невежестве и даже безнравственности, а способов и удобств к искоренению всего этого им не доставляют. Отчего бы для нынешних волостных правлений не сделать обязательным как упомянутое наблюдение над вверенными им крестьянами, так и содействие священникам во всех делах, требуемых временем и обстоятельствами, по отношению к их прихожанам? Отчего бы не дать священникам надлежащего веса и значения в обществе? При таком содействии священникам и их значении – и обязанности христианские выполнялись бы прихожанами неопустительно, и училища и богадельни были бы не только открыты, но и устроены и обеспечены, как следует, и им дано бы было надлежащее христианское направление. А то, о чем бы подобном ни стал говорить священник с крестьянами, на его слова и внимания часто не обращают. «Да ведь – об этом не было никакого приказа от начальства; это сам выдумывает поп-то; это его затея; мало ли чего он не заведет и не наскажет, так и все и исполнять». Такими и подобными решениями весьма часто кончаются все хлопоты священников без особенного влияния на крестьян.

Прошлую зиму я испытал и такое невнимание прихожан и волостного правления к своим заботам и хлопотам о приобретении дома для училища. Претерпевая все неудобства помещения училища в правлении, в котором оно было мной открыто за неимением или, вернее, за нежеланием отвести какую-нибудь избу под оное, я начал ходатайствовать перед одним помещиком, чтобы он пожертвовал имеющийся у него залишний дом в селе под это полезное заведение и наконец достиг своей цели. Помещик согласился отдать дом навсегда под училище с тем, чтобы крестьяне сами перевезли этот дом и поставили на место, как должно, своими средствами. Зная, что крестьянам в настоящее переходное время от старого порядка к новому – когда надобно отбывать и прежние повинности, и жертвовать на учреждение нового управления – особенно тяжело, что они не в силах принимать на себя никаких расходов (а дом, по своей величине, требовал порядочных средств), я обратился к одной помещице, известной своими благотворениями, с просьбой о пожертвовании денег на устройство сего дома – и этой моей просьбе не было отказано. Помещица согласилась пожертвовать на этот предмет сто рублей серебром.

Когда таким образом все было мной уже подготовлено, я сказал волостному старшине: «тебе, я полагаю, давно уже поднадоела наша школа, помещаемая в правлении, да и нам тамошняя теснота и толкотня крестьян с разными делами давно уже не по сердцу. По Положению-то я думал, что только по воскресным и праздничным дням будут сборы в правлении, а выходит, что и в простые дни там почти всегда бывает народ. Это уже плохо для ученья. Войдет мужик, а ребятишки и давай зевать; да и сидеть мальчикам почти совершенно негде, тем более развесить таблицы азбуки или поставить большую доску для писания мелом и лишний стол для удобства в чтении по книгам и письме на бумаге. Во избежание всего этого, я давно уже заботился о приобретении особенного дома под училище я наконец достиг этого. Помещик Г. жертвует свой дом, который не безызвестен тебе, на училище, а помещица П. – сто рублей на устройство оного. Все это мной окончательно уже улажено, остается только волости или приходу принять на себя перевозку этого дома, которая, по близости расстояния, не может быть обременительна для мира. Как ты думаешь об этом?».

– Да нешто, ведь, – говорит старшина, – дом-то хорош, да вот что-то заговорит о нем мир. С ним – нескоро сладишь. Надобно сначала потолковать хоть с сельскими старостами, а потом уже браться за перевозку дома.

– Потолкуй, да и приди сказать мне, когда будете приниматься за это дело.

Дня через два приходит старшина и я спрашиваю: что скажешь, старшина? Небось довольны остались домом- то миряне?

– Како, довольны, батюшка! Бывает ли наш брат-мужик когда-нибудь и чем-нибудь доволен?

– А что такое?

– Да вот и первое: «у вас и все с попом – новости, да затеи. Сколотили прежде всех отдавать ребятишек в школу – отдали и учатся в конторе; так опять неладно; надобно еще новый, да большой дом для школы. А того и в голову не возьмете, что мы еще не одумаемся после покупки, перевозки и постройки конторы. И контору-то спешили строить, а говорят, что они будут казенные и семитысячные; к нашей же конторе и тысячи душ не причислено. Вот тогда и отбирайте этот дом под училище. И дом-то, толкуют, будто старый, не стоит перевозки и отопления, а другие говорят, что барину-то и не расстаться с ним. Станут ли баре теперь дарить нас, когда за ними и прежде этой замашки не бывало?». Наконец порешили тем, что если барин вправду отдает дом, то он не уйдет – перевезется и по последнему пути; теперь много и других дел понужнее этого.

– Из всего сказанного тобою, старшина, выходит, что ни мои хлопоты, ни помещичьи жертвы не только не в честь миру, но даже и противны ему, а стало быть и напрасны.

– Но может быть, батюшка, или сами крестьяне поодумаются, или понудит их посредник, так и перевезется дом, как они и сказали.

– Дай Бог, чтобы это так случилось. По словам-то их, плохая надежда на успех. Я думал, что вы с волею-то стали поумнее, а выходит иначе. Жертвуется в волость дом, стоящий ни как не менее 200 рубл. серебр., да еще 100 р. деньгами, а волость отказывается от этой жертвы. Верно с вами, братцы, недалеко уйдешь и немного нового и доброго заведешь. Подождем, что будет.

Проходит месяц, проходит другой и третий, настает и последний путь, а о перевозке дома и слухов нет. Между тем, прошли слухи, что помещик уже продал этот дом в другое место. Прихожу к нему и говорю: «что же вы сделали со мной, милостивый государь? Я везде уже сделал известным, что вы пожертвовали дом свой на училище, а вышло, что вы и продали оный». «Да, я действительно продал этот дом», – сказал помещик, – «и продал потому, что он не нужен ни мне, ни тем, которым я жертвовал его. Я жертвовал дом без перевозки и полагал, что ее, как и вы говорили, волость примет на себя. Но волость с самой той осени и до настоящего времени не только не вздумала приняться за эту перевозку, но даже не могла собраться прислать кого-нибудь ко мне и сказать, что она оставляет дом этот за собой. Не ясно ли из этого, что жертва моя не нужна? Крестьяне, как я слышал, вместо признательности во мне за сию жертву, дозволяют себе разные оскорбительные для меня толки о ней. Притом же и мировой посредник сказал мне, что крестьяне этой жертвы не понимают, и что он не может понудить их к перевозке дома и устроению училища, по силе недавно вышедшего циркуляра. Итак не я, а скорее вы, батюшка, и мир виною того, что дом мой принадлежит теперь не здешней, а соседней с нами волости, которая внесла мне за него 200 р. серебр. Пусть крестьяне узнают, что я жертвовал в их пользу не такой дом, как они полагали, и вперед пусть будут поумнее и попризнательнее».

Дом этот вскоре был перевезен и, как нарочно, путь перевозки его лежал через наше село, мимо самых окон моего дама. Сердце ныло, да делать было уже нечего.

Вот результат действий одного священника без помощи мировых учреждений! Ужели, в самом деле, посредник не мог, не имел права посодействовать этому доброму делу? Здесь не нужно было никакого понуждения, а довольно было одного вразумления и поощрения со стороны посредника, как в отношении к помещику, так и к волости. Довольно было бы для успеха в сем деле, если бы посредник сказал волостному старшине, который, наверно, не один раз напоминал ему об этом доме – что устроение училища не только доброе, но и необходимое дело; что оно отнюдь не затея священника своевольная и своекорыстная, как некоторые понимают, а желание Царя и правительства, об исполнении коего и надобно всячески заботиться, особенно если к этому имеется такой прекрасный случай. Таких и подобных слов посредника достаточно было бы и для вразумления крестьян, и для поощрения и удовлетворения помещиков, и наконец для возвышения священника во мнении прихожан и для поддержки его в попечениях и заботах о благе и пользах их. При таком малейшем содействии посредника, дом был бы не только перевезен, но и окончательно устроен, и дело грамотности шло бы беспрепятственно и успешно. Но ничего подобного не было сделано посредником, не обращено было даже и внимания ни на заботы, ни на жертвы по этому предмету.

В настоящее время приобретен мной другой дом, гораздо лучший прежнего и по удобству помещения, и по качеству материалов. Дом этот очень большой, двухэтажный; так что в нем удобно может помещаться не только училище, но и богадельня приходская. За этот дом та самая помещица, которая и на устройство прежнего пожертвовала 100 р. с., уплатила 330 р.сер. Как старушка преклонных дет и старинных правил, она не очень сочувствует грамотности и новому положению крестьян – она более расположена к пожертвованиям на храмы Божии, на которые и употребила большие капиталы; но и в пользу училища и богадельни можно расположить ее так, что она пожертвует и на устройство и обеспечение этих учреждений. Только опять все это много может зависеть от того, как крестьяне примут эту ее жертву. Если крестьяне будут так же как прежде равнодушны и непризнательны и к этой жертве, а начальство не вразумит их, не сделает должного распоряжения, и через то не окажет никакого поощрения помещице, то опять нельзя надеяться на хороший конец этого нового моего предприятия. И мне, в случае вторичной неудачи, остается одно из двух – или просить разрешения у своего начальства принять сей дом в ведение церкви, с употреблением необходимого капитала на устройство оного, или отказаться от него и тем навсегда закончить свои заботы по этому предмету!

Из всего вышесказанного мной очевидно, что волостные правления во многих случаях, действительно, небесполезны для церкви. Но они были бы еще несравненно полезнее, если бы им вменялось в непременную обязанность содействовать всем добрым попечениям и заботам священников о благе своих прихожан. А это вполне зависит от мировых посредников, в которых сосредоточена почти вся власть над крестьянами. На посредников же может действовать одно епархиальное начальство через сношение с их главным начальством. Оно одно может исходатайствовать, чтобы священникам оказываемо было таковое содействие от волостных правлений, чтобы все законные требования священников были исполняемы – чтобы им открыт был доступ в правления не на бумаге только, но и лично, и чтобы голос их как в правлениях, так и на мирских сходах был выслушиваем со вниманием и уважением. Не всегда, не обо всем и не так, как хотелось бы, можно говорить в церкви; в волостных же правлениях и на сходах голос священника может быть яснее, полезнее и действительнее, как при внушении о христианских обязанностях, так и при расположениях прихожан к полезным учреждениям. Здесь священник может выслушивать возражения мирян и с успехом их опровергать. Здесь всякое дело могло бы уладиться скорее. Здесь к внушениям и голосу священника следовало бы присоединить только наряд – и дело пошло бы в ход. Без наряда же и распоряжения еще трудно и рано двигать крестьян на какое-либо общественное, хотя бы и чрезвычайно полезное для них дело. Мир крестьянский еще так нуждается в этих распоряжениях начальства, как какое-нибудь семейство в наряде своего домохозяина. Согласить всю волость – до одного человека на какое-либо доброе дело одному священнику нельзя; всегда найдется хотя небольшое число противников, которых может остановить только начальник. И дело мировых посредников, кажется, состоит не в том только, чтобы мирить помещиков с крестьянами, кончать их ссоры и противоречия, но и в устроении и улучшении крестьянского быта, под которым разуметь надобно и образование детей, и приют престарелых, бедных и больных, а следовательно – училища, богадельни, больницы и т.п. Стало быть, их прямая обязанность не только содействовать священникам, но и самим действовать в пользу подобных учреждений, заботиться о возвышении нравственности и благоповедения крестьян и наблюдать за исполнением ими всех обязанностей христианских. Поэтому и епархиальное начальство в подобных делах должно действовать не на одних только священников, но и на тех, от которых зависит вся помощь, поддержка и содействие в оных – на гг. посредников. В противном случае и в настоящее время свободного состояния крестьян успех в действиях священника немного будет лучше того, каков был он во время крепостного их сословия. Ибо как бы ни был ревностен священник к своим обязанностям, но испытав несколько раз неудачу в своих действиях и не встретив никакой поддержки в оных, поневоле должен охладеть. Простой народ нескоро и с трудом убеждается в пользе и необходимости какого-либо дела; он обыкновенно переходит не от сознания к привычке, а от привычки к сознанию. Поэтому и нужно для него побуждение даже и к доброму делу. И если бы он сначала даже роптал на это, зато после будет благодарен и доволен. И сам крестьянин на подобные побуждения смотрит не в смысле принуждения, а в смысле наряда и распоряжения. Почему же не употребить такого побуждения для осуществления какого-нибудь доброго дела или предприятия? Если священники своими объяснениями, советами и увещаниями много содействуют посредникам ко введению новых порядков и сохранению всеобщего спокойствия, несмотря на то, что им воспрещено входить в подобные дела под предлогом будто бы превратного толкования ими Положения, то посредникам тем более не следует уклоняться от содействия священникам в тех делах, которые лежат и на их обязанности. Истинное благо крестьян может несомненно созидаться только при взаимном, искреннем и ревностном действовании духовенства и светской власти, при их сближении, единодушии и доверии, при поддержке и возвышении друг друга в мнении народа, а не при унижении, разъединении и оттолкновении как друг от друга, так и от самых крестьян. – Одним словом, для созидания этого блага и исполнения закона, духовенство и светская власть должны действовать, по слову апостола, тожде мудрствующе, туже любовь имуще, единодушни, единомудренни: ничто же по рвению или тщеславию. – Друг друга таготы носите, и тако исполните закон Христов (Фил.2:2,3).

Священник Гавриил Краснянский

Обучение грамоте нередко производится чисто механическими приемами и ограничивается одним механизмом чтения. Ученик, усвоивши один процесс чтения, в буквальном смысле по верхам, обыкновенно не понимает того, что читает; содержание книги кажется ему каким-то непонятным, мудреным набором слов. Непонятность содержания еще более увеличивается книжным языком, имеющим свой склад речи, не соответствующий народному. По выходе из школы или после выучки у мастера, книга полагалась под спуд. Объяснительное же чтение способствует тому, чтобы учащийся понимал то, что читает, как в целом, так и в частях, т. е. понимал и мысли, и значение отдельных слов, мыслил о читанном и проводил его в сознание. Когда же ученик будет понимать прочитанное, тогда грамота более заинтересует его, возбудит в нем охоту к чтению; и выучившись грамоте, он полюбит книгу и не бросит ее по выходе из школы. Грамотность тогда не будет для него мертвым капиталом, чтение тогда войдет в жизнь народа и составит насущную потребность для него, будет умственною пищей для простолюдина в часы отдыха от трудов.

Объяснение читаемого предлагается не тогда, когда дети научатся читать бегло, а начинается оно еще при изучении ими таблиц слов. Г. Золотов – автор книжки: Упражнение в чтении и умственном развитии, которая служит приложением к его таблицам, предлагает как указание и руководство для учителей Пояснения слов, встречающихся в таблицах. Здесь он пускается в объяснение слов понятных, общеизвестных: баня – здание, определенное собственно для того, чтобы в нем мыться; вилы – известное домашнее орудие, которыми берется сено, солома и пр.: вилы могут быть деревянные, железные, о двух, трех зубцах и более; каша – кушанье, приготовляемое из разного рода круп; мыло – вещество, употребляемое для мытья, для стирки белья и пр. Подобным же образом предлагает объяснение слов: мука, мясо, рыба, сажа, шило, шуба, щука и пр. Таким образом он известное поясняет неизвестным, понятные слова – терминами неудобопонятными: баня – здание, вилы – орудие, небо – пространство, мыло – вещество, рыба – животное, шило – орудие. Слова эти и без того понятны и известны каждому простолюдину, а термины, служащие для их пояснения, конечно непонятно и дико звучат в ушах ученика. Пускаться в объяснения общеизвестных и понятных слов, по нашему мнению, значит попусту тратить время и слова. Это будет некоторого рода ученым педантством⁵⁴. Объяснением слов: баня, каша, вилы, мыло, мука, мясо, шило, шуба можно не уяснить эти понятия ученику, а разве возбудить в нем удивление и вызвать улыбку. В павловском училище не следуют этому руководству; здесь объясняют только непонятные и неупотребительные на простонародном языке слова, встречающиеся в таблице. Объяснение отдельных слов, не состоящих в связи речи, кроме уяснения ученику незнакомого слова, приносит еще ту пользу, что несколько разнообразит монотонность занятия, отрывая ученика на некоторое время от механического чтения в умственной работе, дает некоторый смысл чтению отдельных слов, стоящих без связи, освежает внимание и задает небольшую работу голове, заставляет мыслить. Объясняются же не вдруг все слова, встречающиеся в таблице, а за один раз одно-два слова, затем в другой раз – два-три слова и т. д. Объяснять зараз все непонятные слова значило бы без пользы обременять ум и память ученика; в неразвитой маленькой головке его из многого ничего не удержится, все равно, как из переполненного сосуда выливается вода. Объяснения делаются применительно к простонародному складу речи, причем нередко употребляются областные слова, более понятные детям. Метод объяснения сократический, т.е. разговорный и состоит в вопросах. Вопросы делаются с двоякой целью – или для того, чтобы испытать ученика, понимает ли он значение слова, или для того, чтобы навести его на мысль и довести до понимания значения того или другого слова. Впрочем, есть слова, к которым трудно подойти с вопросами и этим способом навести ученика на понимание их. В таком случае объяснение предлагается прямо без лишних разглагольствий, а посредством вопросов наводят на значение слова, когда это можно. Вот образчики объяснения слов:

Светило. Что такое светило? Что значит светило? – Конечно – молчание, или: не знаю. – Расслушай: све-ти-ло (говор, протяжно и внятно), значит оно светит, а что у нас в мире светит? От чего бывает светло? – Огонь светит. (Иной скажет и правильно: солнце светит). – Днем-то огня нет, однако светло; а ночью, например зимой, посмотри-ка, как иногда бывает светло. Что же светит днем? – Солнце. – А ночью? – Месяц. – Ну так вот и выходит, солнце – светило, месяц – светило; а звезды можно ли назвать светилами? – Нет! – Как нет! Разве они нисколько не светят? – Светят. – Ну, да! И звезды маленько светят, так и они – светила. Повтори же, что называется светилом? – Солнце. – Еще? – Звезды. – А месяц-то и забыл? – И месяц светило. – Огонь светило ли? – Светило. – Нет, огонь светилом не называют. Дайте сюда Чтение из книг ветхого завета. Послушай, вот что тут написано в книге? сотвори Бог два светила великия. Какие это два великие светила Бог сотворил? – Солнце и месяц. – Так; а вот послушай еще что говорится в Начатках: в четвертый день Бог сотворил солнце, луну и звезды. Какую это луну? – Не знаю. – Как не знаешь? а месяц знаешь? – Знаю. – Так луна и есть месяц; что луна, что месяц, все равно⁵⁵.

Маслина. Что такое маслина? – Конечно – молчание, а иной бойкий пожалуй ответит: масляница. – Нет, не масляница. На какое слово похоже слово маслина? Маслина, масло. Так вот мы узнали, что маслина так называется от масла. А видал ты елей? – Нет. – Как нет! А в лампадках-то перед иконами теплят? – Ну знаю. – Как еще иначе елей зовут? – Деревянным маслом. – Этот елей или масло называют деревянным, отчего деревянным? – Молчание. – Деревянным оно называется оттого, что выжимается из плодов одного дерева. Дерево это называется оливковым, а плоды дерева маслинами. У нас этих деревьев нет, не растут, а растут они в теплых странах, где не бывает снега и больших морозов. А есть у нас здесь какие-нибудь плодовые деревья? – Есть. – Какие? – Береза, осина. – Нет, береза, осина не плодовые деревья: на них ведь нет плодов или ягод. А на каких деревьях у нас здесь растут плоды или ягоды? – На рябине, на калине, на черемухе. – Так вот, как на этих деревьях растут ягоды, так же и на оливковых деревьях растут ягоды, только большие, крупные, не то что наша рябина. Из этих-то плодов или крупных ягод, которые зовут маслинами, и выжимают деревянное масло. Повтори же, что такое маслина? – Плод или ягода оливкового дерева, из которой делают деревянное масло.

Бабочка. Видал ли ты бабочек? – Нет. – А не видал ли ты, как весною и летом, когда вечером зажгут свечу или лучину, маленькие животные с крылышками летят на огонь, кидаются в пламя и обжигают крылышки? – Видал. – Так вот это и есть бабочки. – А не знаешь ли ты еще метляков? – Знаю. – Так вот метляки-то и называются по книжному бабочками; а по-вашему, по-здешнему – метляки. Бабочек много родов: есть с беленькими крылышками, серенькими, пестрыми. Весной их можно видеть на полях и на лугах, а также около ручьев и рек. Бабочка животное или нет? – Животное. – А животные разделяются на следующие разряды: звери, скоты, рыбы, птицы, насекомые, гады. К которому разряду принадлежит бабочка? – птица она что ли? – Птица. – Ты думаешь, что она летает, так и птица; не все животные, которые летают, птицы. Есть животные, называемые насекомыми. Бабочка принадлежит к числу насекомых. Пчела, муха, комар, мошка, таракан, клоп тоже насекомые; черви, жуки, боговы коровки, муравьи насекомые же.

Стадо. Что такое стадо? Не слыхал ли ты, не говорят ли: летит стадо лебедей? Или вот у NN большое стадо гусей, стадо уток? – Слыхал. – Одного лебедя, одного гуся или одну утку можно ли назвать стадом? – Нет. – Не видал ли ты стада коров, стада овец? – Видал. – Сколько же их в стаде? – Много. – Одну корову, одну овцу можно ли назвать стадом? – Нет. – Так выходит, что стадом называется большое число скота или птиц, собранных вместе.

Белка. Ты знаешь белку? Видал? – Нет. – А не видал ли беличьего меха, беличьего воротника? – Видал. – Так беличий-то мех сделан из шкурок белки. А векши не видал ли? – Видал. – Так вот векша-то и называется по-книжному белкой. Шерсть на ней летом бывает рыжая, а к зиме линяет и делается серой; хвост у нее большой, пушистой, ногти цепкие. Она свободно лазит по деревьям и ловко перескакивает с дерева на дерево. Повтори, что называется белкой? – Векша. – Говори: белка – зверек, называемый у нас векшей. Только называть ее надо по-настоящему белкой, а не векшей.

Перси. Что такое перси? У тебя есть перси? – Есть. – Укажи! – А вот! (показывая персты). – Нет, это персты, а не перси. Перси – другое дело. Персями называется грудь, вот эта часть тела. Послушай вот, что сказано в Пространном Катехизисе: что значит помазание персей? Каких же это персей? – Груди. – Дело видишь ли вот в чем: после того, как погрузят крещаемого младенца в воде, его помазывают св. миром, именно помазывают чело или лоб, потом после глаз, ноздрей, уст, ушей, и перси т. е. грудь. Выходит – этот вопрос в книге можно переложить попросту на нашу речь так: зачем или почто помазывают у крещенного младенца св. миром грудь? Повтори же, что такое перси? – Грудь.

Паук. Это что такое? – (Молч.). – Как у нас называют тех насекомых, которые по углам ткут тенета и ловят мух? – Мизгирями. – Так вот паук и значит по-здешнему мизгирь. По-настоящему надобно называть его не мизгирь, а паук: слово мизгирь в книгах не употребляется.

Тварь. Что такое тварь? – Молч. – Ну ты тварь или нет? – Нет. – А кого же ино назвать тварью? – Лошадь, да корову, да свинью. – Дайте-ко сюда Начатки христианского учения. Слушай-ка, что тут написано: прежде видимой разумной твари, т. е. человека, Бог сотворил невидимую разумную тварь, т. е. бесплотных духов, которые называются ангелами. Кто тут называется видимою разумною тварью? – Человек. – А кто называется невидимою разумною тварью? – Ангелы. – Так выходит даже и ангелы называются тварью, но тварью невидимою. Слово тварь происходит от слова: творить. Слышишь ли: творить, тварь. Все, что сотворено Богом, есть тварь, т. е. творение Божие: и солнце – тварь, и месяц – тварь, и деревья – твари, и животные, т. е. скоты, звери, птицы, рыбы – все это твари, и человек – тварь. А ты – человек, я человек; выходит, что и мы с тобой – твари, т. е. творения Божии. Простолюдины называют тварью лошадь, корову, свинью и других животных в сердцах, и употребляют это слово как бранное; например осердится крестьянин на лошадь и говорит: эх ты тварь, тварина! Или свинья в огороде попортит, вот и говорят: эка ведь тварь! что наделала! И человека иногда ругают тварью. Так ты и думал, что тварь слово бранное, и что только лошадь, корова, да свинья – твари. Нет, тварь значит творение Божие, существо сотворенное Богом. Повтори же, что такое тварь? – Тварь – творение Божие. – Человек тварь ли? – Тварь. – Ангел? – Тварь. – Почему? – потому что сотворены Богом.

Вол. Что это такое? – Молч. – Не слыхал ли ты, как другие ученики читают заповеди. Прочитай-ка ты, Иван, десятую заповедь… не пожелай дому ближняго твоего, ни села его... ни вола его, ни осла его, ни всякого скота его… – Слышишь ли, не пожелай вола, осла и всякого скота? Какого же это вола? Вол, как и осел, принадлежит к числу скотов. Знаешь, что такое бык? – Знаю. – Ну дак вот вол – бык и есть, только большой. У нас здесь и тяжести возят, и пашут на лошадях, а в иных местах, как например в Малороссии, пашут и большие возы возят на волах, т. е. на быках. Что же будут значить слова заповеди: не пожелай ни вола, ни осла ближнего твоего? Это значить вот что: если у твоего ближнего есть какой-нибудь скот, например вол, т. е. бык или осел, так ты не желай присвоить их себе или отнять, не завидуй чужому добру, чужому имению, достатку. Еще не слыхал ли ты, в воскресенье, во время заутрени читает вот Прокопьевич из псалтири: еся покорил вси под нозе его, овцы и волы вся, еще же и скоты польския, птицы небесныя и рыбы морския, т. е. по-русски это будет: Ты, Господи, покорил человеку и овец, и волов, и скотов полевых, и птиц небесных. Каких это волов Бог покорил человеку? – Быков. – Так повтори же, какие скоты называются волами? – Большие быки, на которых ездят, возы возят, пашут.

Дичь. Что это такое? – М. – Знаешь ты уток, которых стреляют из ружья на реках и прудах? – Знаю. – Как их называют? – Утками. – Утками-то утками, но как их называют в отличие от домашних уток? – Дикими. – Ну, да! А есть гуси дикие? – Есть. – Теперь обрати внимание, прислушайся к словам: дикий, дичь. Не похожи ли слова эти одно на другое по звуку? – Похожи. – Так что же можно назвать дичью? – Дикую утку, дикого гуся. – Но еще нет ли птиц, которых стреляют и употребляют в пищу? – Есть. – Какие же? – Рябки (рябчики). – Еще? – Тетери, глухари, кулики. – Так вот это все дичь. А галок, ворон, сорок, воробьев, коршунов, ястребов льзя ли назвать дичью? – Льзя. – Нет, их не называют дичью; потому что их не стреляют и не едят; они относятся к птицам нечистым. Дичью называют только тех диких птиц, живущих на воле в лесах, на реках, озерах, в болотах, которых употребляют в пищу.

Жидкость. Что такое жидкость? – Молч. – Прислушайся: жид-кость, жид-ко; что например жидко? – Вода. – Еще? – Вино. – Еще? – Масло постное, масло деревянное. – Так что же жидкость? – То, что жидко, вещество жидкое, как например вода, молоко, вино, масло. – Вода, когда замерзнет, обращается в лед. Лед жидкость ли? – Нет. – А когда лед растает, тогда что из него выходит? – Опять вода, жидкость.

Тьма. Тьма значит темнота. Пишется в Евангелие, что когда Иисус Христос умер на кресте, сделалась тьма днем по всей земле. Что же это значит: сделалась тьма? – Сделалась темнота, стало днем темно, как ночью. – Повтори же, что значит тьма? – Темно. – Не темно, а темнота, мрак.

Затмение. Что значит затмение? – Зат-мение, затмить, затемнить. Что же значить затмить, затемнить? – Заслонить свет, застенить, как у нас говорят, застовать. – Так, затмение значить затемнение, заслонение света, помрачение. Бывает иногда затмение солнца: днем в ясную погоду, когда на небе чисто, нет ни облачка, солнце затемняется, перестает светить на некоторое время или светит очень мало. Отчего же это? А вот отчего. Месяц ближе к земле, солнце дальше. Иногда случается, что месяц станет между солнцем и землею по прямой линии вот эдак: (при этом положение земли, луны и солнца поясняется какими-нибудь подручными предметами, например, книгами, или головы учеников, поставленных в известном положении, изображают положение солнца, месяца и земли) и прикроет или только краешек солнца, или половину, или большую часть, а то и все солнце, и эдак-то заслонит свет. Вот тогда днем делается темно; но не совсем, а так темненько. А ежели все солнце месяцем закрыто, то делается совсем темно, как ночью, хоть и ненадолго: видны даже звезды на небе. Вот это-то заслонение солнечного света месяцем и называется затмением солнца. Бывает и затмение месяца, когда он бывает полный. Я говорил, что месяц иногда станет между солнцем и землей; потом он переходит на другую сторону земли, так что земля очутится между солнцем и месяцем. Свет от солнца падает и на землю, и на месяц. Но ведь ты знаешь, что когда светит солнце, тогда от темных, непрозрачных предметов падает тень или по-вашему стинь. Вот точно так же от земли падает на месяц тень; тень эта круглая, как шарик. Вот на месяце-то и появляется темное круглое пятно. Это-то и называется затмением месяца. Там в затмении солнца месяц заслонял свет, идущий от солнца на землю, а здесь, наоборот, земля заслоняет свет, падающий от солнца на месяц. Ну, а если облака закроют солнце или месяц, как это нередко бывает, как по-твоему? это тоже будет затмение? – Затмение. – Нет! Когда только облака закрывают солнце или месяц, тогда это не называют затмением. Затмение солнца и месяца бывает редко. Назад тому более 10 годов было затмение солнца днем после полудня, да тогда тебя еще и на свете не было.

Безветрие. Что такое безветрие? – М. – Без-ветрие, без ветру, нет ветру. Ну теперь понял, что такое безветрие? – Когда нету ветру. – Безветрием называется такая погода, когда вовсе нет ветра даже и маленького; безветрие – тихая, безветренная погода. Повтори же, что же такое безветрие? – Тихая погода без ветра.

Новомесячие. Что это за новомесячие? – Конечно – молчание или: не знаю. – Примечай и слушай: новомесячие, новый месяц. Месяц ты знаешь? – Знаю. – Какой вид имеет месяц? – Круглый. – А не бывает ли месяц в другом каком-либо виде? – Бывает. – Как например? – А походит на краюшку. – Ну да, походит на серп. Так вот, когда месяц показывается на небе при закате солнца в виде серпа, тогда говорят, что родился месяц, появился новый месяц. А перед тем за день, месяца на небе вовсе не было видно. Это-то время или пора, когда появится новый месяц, и первые дни после появления месяца и называют новомесячием. Повтори же, что такое новомесячие? – Новый месяц. – Эдак неопределенно отвечаешь, а говори так: новомесячием называется время или пора, когда появляется новый месяц.

Землетрясение. Что такое землетрясение? Расслушай это слово хорошенько (говорит протяжно и разделяя слова): земле-трясение. Ну понял? – Земля трясется. – Да! Трясение земли, колебание земли. А разве земля-то когда трясется? – Нет. – Здесь-то так: нас Бог милует; землетрясения у нас не бывает, а в иных местах по временам земля трясется. Вот, например, зимой прошлого года о Рождестве и после Рождества земля тряслась в Сибири, в губернском городе Иркутске и около него. Под землей-то раздается гул; иногда громкий как гром; земля-та и заволнуется, затрясется. Как в пруде вода от ветру волнуется и на ней бывают валы; так же наподобие валов земля то поднимается, то опускается. Ну а когда земля трясется, тогда дома, церкви трясутся ли? – Нет. – Как же нет! Уж коли трясется земля, так значит трясется и все, что на земле стоит. Иногда так трясутся огромные строения, что на колокольне колокола звонят сами собою, посуда подпрыгивает на столе или в шкафах, а иногда и каменные дома разваливаются, стены падают, колокольни валятся. Вот какое страшное землетрясение-то бывает! Ты бывал в церкви в праздники у заутрени? – Бывал. – Ну не слыхал ли, как диакон возглашает ектению: о еже сохранитися веси сей от глада, губительства, труса, потопа, огня, меча; тут он перечисляет беды, несчастия, какие иногда постигают нас. Мы этими словами молимся, чтобы Бог сохранил нас от глада, т. е от голода, губительства, т. е. моровой язвы, например холеры; труса, какого же это труса? – М. – Землетрясение-то и называется по-славянски трусом, трясение – трус. Выходит, мы молим Бога, чтобы Он избавил нас от землетрясения, т. е. чтобы не только в нашей стороне, в нашем месте, но и нигде не было этого трясения земли.

Благоухание. Это что такое? Не слыхал ли ты – поют в церкви на страстной неделе в пятницу перед Пасхой: Благообразный Иосиф с древа снем пречистое тело Твое, плащаницею чистою обвив и благоуханми во гробе нове закрыв положи. Иосиф чье тело снял? – Христово. – С чего снял? – С креста. – Чем он обвил его? – Плащаницею. – Чем помазал? – Благоуханиями. – Какими благоуханиями? – М. – Знаешь запах ладана? – Знаю. – А курительные свечки не видал? Их зажигают, чтобы был хороший запах. – Видал. – Не видал ли духов, что продают в маленьких склянках и не нюхивал ли их? – Видал. – Так вот от ладана, от духов – приятный, ароматный запах. Чем же Иосиф помазал тело Иисуса Христа при погребении? – Благовонными мастями, ароматными веществами, от которых несло приятным запахом.

Кораблекрушение. Что такое кораблекрушение? Расслушай (говорит протяжно и раздельно): корабле-крушение, крушение корабля. А корабль что такое? Слыхал? – Слыхал. – А видал корабль? – Нет. – Не бывал ли в Табарах и не видал ли на Каме суда с мачтами, с эдакими высокими деревьями посредине судна? – Видал. – Так вот корабль такое же, только большое, огромное судно, и не с одной мачтой, а с тремя. Корабли плавают по морям. А моря-то обширные: сотни и тысячи верст во все стороны; потому и корабли или суда на морях большие. Так вот теперь ты знаешь, что такое корабль. Что же будет значить кораблекрушение или крушение корабля? Что бы стало с кораблем, если бы он сильно качаясь на валах ударился о камень? Он бы ведь расшибся? – Расшибся бы. – Вон и у нас в пруду во время сильного ветра большие валы, а в маленькой речке во время такого же ветра вода только рябит. Чем больше река или озеро, тем больше валы. А море преобширное! Сотни верст во все стороны; валы преогромные, как горы! Вот как начнет качать корабль на таких валах да ударит его о камень в воде, либо посадит на мель, на песок, валы-то его и разобьют; вот корабль и расшибется, разрушится. Итак, кораблекрушение значит разрушение корабля в море волнами или валами.

Сострадательный. Что значит это слово? Кто называется сострадательным? – Молч. – Сострадательный, значит тот, кто сострадает другому в беде, сочувствует в горе, страдает вместе с ним; человек жалостливый. Например, кто-нибудь обгорел, лишился дома, имения. Другой человек, недруг его и говорит: так ему и надо! – и нисколько не пожалеет беднягу, а еще рад, что постигла его беда; будет ли он сострадательный человек? – Нет. – Так! Этот человек жестокий, злорадный. Он злой, нехороший человек. Или кто-нибудь упал, ушибся, повредил себе руку, ногу. Другой и говорит: таковский и был! Ну вот мальчик Николай, N N сын купался и утонул. Тебе его жаль или нет? – Жаль. – А отцу, матери жаль-же? – Жаль. – Сострадание ли это? – Сострадание. – И ты сострадательный ли человек? – Сострадательный. – Или умер вот N N; у него осталось семейство, дети мал-мала меньше. Тебе жаль, что умер он; тебе жаль, что малютки остались без отца; они плачут – и у тебя навертываются слезы на глазах. Будет ли это значить, что ты сострадательный человек? – Да! – Ты видишь, что едет крестьянин; он наложил большой воз, а лошаденка худящая; завяз воз в грязи и лошадь вывезти не может. Вот крестьянин и давай ломить палкой лошадь, во что попало. Ты ехал мимо. Тебе жаль лошади, что крестьянин напрасно ее тиранит. Кто же из вас будет сострадательный, ты или крестьянин? – Я. – Так; а напротив крестьянин жесток, немилосерд. – К отцу твоему, например, приходит нищий просить милостыню в зимнюю пору; одежонка у него худая, шубного лоскута нет. Вот мать твоя подала ему хлеба, а отец сжалился над ним и отдал бы ему свою старую шубу, а мать бы не давала: говорила бы, что самим надо. Кто же из них сострадательный, отец или мать? – Отец. – Так выходить, что сострадательным называется тот, кто сострадает другому в беде, жалеет его, сочувствует его горю. Или как у вас говорят – жалостливый. – А хорошо или худо быть сострадательным? Хорошо. Ну да; надо жалеть другого в несчастье, сочувствовать в горе, помогать в беде. А кто не делает этого, тот человек недобрый, не жалостливый, жестокосердый.

Вопросы при объяснении слов, конечно, должны видоизменяться, смотря по ответам ученика, зависящим от степени его развития и способностей; иные ответы могут дать другое направление вопросам.

Затем объяснение читанного продолжается, когда ученик перейдет от таблиц слов к книге: Чтение из четырех евангелистов, или когда по временам читают Часослов и Псалтирь.

(Продолжение будет).

В некоторых местах саратовской губернии есть обычай устроять странные поминки по усопшем.

Наперед избирается человек, который во время поминок представляет собою лицо усопшего. Он одевается в белый саван, голову покрывает белым колпаком, садится в передний угол избы за стол, и как мертвец не говорит ни слова, глава держит опущенными вниз и не шевелится.

Родственники и знакомые умершего сходятся на поминки с приносом – мужчины с водою и брагой, женщины с пирогами, мясом и другими съестными припасами.

Входя в избу, мужчина, после молитвы, ставит на стол принос, и если близок был к мнимо-умершему, обнимает его, если не близок – кланяется ему. Женщина, поставив на стол принос, бросается на шею мнимого мертвеца и начинает рыдать с причитаниями. Те женщины, которые пришли прежде, присоединяют свои голоса в голосу новой посетительницы, и начинается общий плач, который повторяется всякий раз, как на поминки появится новая женщина. Кончит эта женщина свои причитания, перестают и другие плакать. Пока таким образом собираются гости и гостьи, многие едят и пьют и, теряя трезвость, производят шум, который, по временам, отзывается сдерживаемой нескромностью.

Когда все посетители соберутся, начинается обед. Во время обеда гости соблюдают тишину. При этом они наперерыв стараются оказывать внимание мнимому мертвецу: подносят ему водки и браги, подкладывают ему лучшие части кушанья и пр. Мнимый мертвец ест и пьет, и к концу обеда опьяневает.

После обеда гости прощаются с мертвецом – кланяются ему в ноги, целуют его, дарят мелкой монетой и кольцами, а мертвец продолжает сидеть на своем месте, в переднем углу, на перине. Когда все простятся, к нему подходят крестьяне посильнее, берут за края перину и вместе с нею несут мертвеца по двору к задним воротам. Женщины при этом начинают громко плакать.

У ворот приготовляется заранее ветхая, рассыпавшаяся кадушка, пересек или что-нибудь подобное. Посуду эту составляют и связывают легкой веревочкой так, чтобы она не падала. Мужики доносят перину с мертвецом до кадушки и опускают на нее: кадушка разваливается, а мертвец падает.

Сопровождающие мертвеца принимают испуганный вид, схватывают, кто что попало, кто – полено, кто – палку, кто – старый лапоть и пр., и этими вещами выгоняют на зады, за ворота, мнимого мертвеца, а сами возвращаются в избу, где начинают петь песни, плясать и неистовствовать. Поминки принимают характер пьяной пирушки и ею оканчиваются.

Рассказанный обычай отличается чисто языческим складом. Сожаление об умершем лице и торжество живых над смертью здесь выражается варварским оскорблением живого человека и нехристианским страхом смерти, а грусть о покойнике заглушается пьяным весельем. С которой стороны ни взглянем на обычай, в нем высказываются понятия о жизни и смерти, лишенные христианского упования.

Мы с намерением указываем на внутреннее содержание описанного обычая, и пытаемся определить его смысл. Мы этим указываем прием, которого необходимо держаться священникам, желающим искоренить подобный обычай. Мало рассказать обычай и выставить на вид его грубую, дикую, безнравственную сторону. Нет, главным образом надобно определить смысл обычая, показать в этом смысле отсутствие веры во Христа Спасителя и в будущую жизнь, затронуть сердце, ум, всю душу простолюдина, обнаружить безнравственность и греховность того, что он чтит и любит в этом обычае: тогда можно будет надеяться, что обычай падет. Когда смысл обычая таким образом будет доведен до сознания простолюдинов, когда совесть и ум их найдут обычай ведущим не туда, куда они, как христиане, хотели прийти с ним, тогда они оставят его, как бесполезный и неуместный, особенно если в противоположность с подробностями языческого обычая будут изложены и объяснены постановления православной церкви, которые касаются поминовения усопших, и которые направлены к живому изображению отношений, существующих между нами и нашими отшедшими родными и ближними.

Священникам приходов, в которых существует еще этот обычай, всего удобнее изучить его во всех подробностях. Может быть, в иных местах он разнится от описанного и принимает другое внутреннее значение. Сообразно с внешним содержанием, можно будет определить и его смысл.

Нельзя не пожалеть о том, что подобные обычаи еще живы в народе, который просвещен христианством уже около тысячи лет. Нельзя не пожалеть об этом даже и в том случае, если бы оказалось, что они держатся у мордвов, чуваш и т. п., крещенных не дальше ста лет назад. Это обстоятельство вызывает священников на серьезные размышления о своем долге.

В. С.

В 22 № за 1862-й год «Руководства для сельских пастырей» сообщено было нашим читателям, что по случаю спора между греками и болгарами по вопросу о независимости болгарской церковной Иерархии от константинопольского патриарха, положено было составить особую смешанную комиссию из представителей греческого духовенства и болгарских депутатов и передать ей на обсуждение требования, предъявленные болгарами. Успешное и справедливое решение этого спора умиротворило бы церкви Божии на Востоке, прекратило бы соблазн раздора в недрах православия и положило бы конец беззаконным действиям Рима, усиливающегося насадить и распространить в восточной церкви унию, ненавистную болгарам. Вот почему нельзя было не желать, и православные христиане вместе с нами, конечно, от всей души желали, чтобы предположенная комиссия была составлена в самом непродолжительном времени, чтобы она взялась за дело с любовью, вела его с энергией и исполнила возложенное на нее поручение самым добросовестным образом.

Но действия константинопольского патриархата и комиссии не удовлетворили нашим желаниям, не оправдала наших надежд. Решение немедленно составить комиссию по вопросу о самостоятельности церковной иерархии в Болгарии было приведено в исполнение едва только через несколько месяцев, и то вследствие настоятельного требования турецкого правительства. Греки, как и можно было ожидать, употребляли все средства, чтобы если нельзя совсем замять дела о самостоятельности церковной иерархии в Болгарии, то по крайней мере протянуть его на неопределенное и самое продолжительное время, предполагая победить таким образом упорство болгар и заставить их отказаться от предъявленных ими желаний и требований. К счастью болгар, политические обстоятельства Турции заставили оттоманское правительство вмешаться в церковный спор болгар с греками. Упорная и кровопролитная борьба с черногорцами, приготовления к войне в Сербии, готовность восстать против своих притеснителей, явно высказываемая всеми славянскими племенами, подвластными блистательной порте, известие о появлении в балканских горах вооруженных отрядов из болгар, между которыми находилось несколько священников, слухи о приготовлении к восстанию всей Болгарии – все эти обстоятельства, страшные для слабой Турции, заставили оттоманское правительство подумать о желаниях, заявленных его христианскими подданными, и дать надлежащий ход делу, которое волнует всю Болгарию и за которое горячо хлопочут в Константинополе болгарские депутаты. Вследствие таких соображений, порта строго предписала константинопольскому патриарху немедленно составить предположенную комиссию по вопросу о болгарской церкви и приступить к рассмотрению требований, которые предъявили депутаты от болгарского народа. Такому предписанию правительства противоречить, конечно, было нельзя – и вот комиссия составилась...

Как же она ведет порученное ей дело? Очень медленно и вяло, без всякой охоты удовлетворить законному желанию болгарского народа и с явным намерением удержать прежний порядок церковного управления в Болгарии. Первое собрание членов комиссии было 18 июля 1862 г. В этом заседании, показавшем «непомерные притязания греков и непоколебимое упорство болгар», после горячих споров было наконец решено собираться членам комиссии однажды в неделю, именно во вторники, и не в патриархате, как хотелось грекам, но в помещении присутственных турецких мест. Со времени первого собрания комиссии (18 июля) по октябрь было семь заседаний, но решен только один вопрос. На втором заседании болгарские депутаты предъявили свои требования, заключающиеся в восьми пунктах. Первое требование их состоит в том, чтобы болгарам предоставлено было участие и влияние при избрании константинопольского патриарха, большие тех, которые они имели до сего времени. До настоящего времени, при выборе нового патриарха, константинопольской патриархии принадлежало семьдесят голосов, а число болгарских едва доходило до десяти. Очевидно, при таком распределении выборных голосов, болгары не имели и не могли иметь никакого влияния на избрание патриарха. Депутаты требовали, чтобы на будущее время дано было право участвовать в выборе своего высшего пастыря всем епархиям константинопольского патриархата, без всякого различия национальностей, так чтобы каждая епархия посылала от себя на выборы депутатов по числу своего православного народонаселения. Отвергая вообще равноправность всех епархий при выборе патриархов, греки никак не соглашались предоставить и болгарам в этом деле значения и влияния более тех, какие они имеют в настоящее время. «Если Сербия, Молдавия и Валахия», говорили греки, «признающие над собою власть патриарха, не принимают самого участия в его избрании, и не высказывают на это претензии, то на каком основании может быть дано подобное право болгарам?». «Кроме того», настаивали греки, «порядок избрания патриарха синодом и жителями столицы освящен древностью, и теперь трудно вводить какие-либо перемены в нем». – «Мы согласны», возражали болгарские депутаты, «совсем отказаться от участия в избрании патриарха, по примеру Сербии, Молдавии и Валахии; но в таком случае дайте и нам права, какое дано сим областям – дайте нам права управлять нашими церковными делами, какими пользуются Сербия, Молдавия и Валахия. А древний порядок – не догмат, изменение его возможно и не может вредить, единству церкви». Пять заседаний занимались этим вопросом, и наконец только во время шестого собрания, после продолжительных прений, обе стороны согласились, чтобы на будущее время болгары имели право на 25 или на 30 голосов, при выборе патриарха.

В седьмом заседании комиссии, предложен был на рассмотрение ее членов второй пункт требований болгарских депутатов – о составе синода и совета при патриархе. Требование это состоит в том, чтобы как в синоде, так и в совете было равное число членов со стороны болгар. При обсуждение вопроса о составе синода в патриаршего совета, много было высказано греками – оскорбительного для болгар, а сими последними – неприятного для высшего греческого духовенства. Греки укоряли болгарское духовенство в недостаточном и слабом образовании, и его невежеством и неспособностью объясняли причину, почему оно не могло и не может занимать высших иерархических должностей в греческой церкви и присутствовать в синоде и в совете при патриархе. Болгары же доказывали, что причина сего не в том, будто их духовенство стоит по образованию ниже греческого, а в ненависти фанариотов к племени для них чужому, в их властолюбии и корыстолюбии. «Мы не будем высчитывать перед вами», говорили болгарские депутаты, «ряд унижений, которые терпело от вас наше духовенство в прежние времена, мы укажем вам на настоящее. Почему епископ полиянский Парфений, просвещенный и образованный, известный своими истинно- пастырскими деяниями – почему он подвергся преследованиям великой церкви? Единственно потому, что он болгарин родом, а не грек». Спор, веденный в таком тоне, был продолжителен, но не привел к доброму результату. Он кончился пока тем, что и та, и другая сторона согласились спорный вопрос представить на обсуждение и заключение порты, с обязательством принять ее решение, каково бы оно ни было, беспрекословно. Для этого греки должны письменно объяснить оттоманскому правительству причины, почему они не хотят уступить болгарам право иметь равное с ними число членов в синоде и патриаршем совете, а болгары – представить доказательства, на основании которых они требуют равноправности с греками в делах церкви. Нельзя не пожалеть, что комиссия приняла такое решение, оскорбительное для Христовой церкви, унизительное для ее представителей и вредное для всех христиан, подвластных Турции. Если срамно для христиан, по слову апостола, обращаться к суду внешних и по частным делам, то не унизительно ли для православного христианства отдавать дело целой церкви, которая в ряду восточных церквей имеет первое место – на суд врагов Христовых, которые всегда поносили и поносят имя Христово, унижали и будут унижать Св. церковь православную, преследовали и преследуют последователей Христовых; которые не преминут и теперь сделать что-либо оскорбительное и вредное для церкви Христовой, например – решат спор так, что возбудят еще большие неудовольствия и вражду между болгарами и греками... Возбуждение взаимной ненависти и вражды между христианами – в духе действий мусульманского правительства и полезно для его политических целей. Если уже непременно нужен был посредник для умиротворения споривших и для решения распри, то без сомнения было бы благоприличнее, сообразнее с правилами и практикой церкви и полезнее для спорящих – передать этот спор на рассуждение другой православной церкви, например, русской – а не врагов христианства.

Третий пункт требований, предъявленных болгарскими депутатами, состоит в том, чтобы болгарам предоставлено было право по делам народным обращаться к порте не через патриарха, а непосредственно через своих собственных представителей. Как будут решены этот и остальные пять пунктов, еще неизвестно. Мы сообщим об этом читателям нашим, когда получены будут об этом деле достоверные сведения. Теперь же к сказанному можем присовокупить только то, что чрезвычайная медленность комиссии и не совсем добросовестное отношение некоторых членов оной к болгарскому церковному вопросу возбуждает в болгарах крайнее раздражение против высшего греческого духовенства и неудовольствие против собственных депутатов, заседающих в комиссии, которых подозревают, если не в измене, то по крайней мере в равнодушии к нуждам и интересам болгарского народа, особенно потому, что они в продолжении почти целого года не сообщают известий о ходе интересующего народ вопроса. Такое настроение умов в Болгарии опасно для народа в настоящее время особенно потому, что иезуиты пользуются этим для совращения нетвердых в вере, в унию, обещая им полное счастье в зависимости от папы.

Б…

Журнал «Мирской Вестник» будет издаваться, с января 1863 года, ежемесячно, книжками, от 96 до 112 страниц в каждой. В 12 книжках будет помещено от 30 до 40 и более рисунков, исполненных лучшими художниками.

Быстрое распространение грамотности во всей массе русского народа вызвало в последнее время потребность в книгах, а также и в особых периодических изданиях для народа. С решением великого вопроса об освобождении крестьян, простолюдин в настоящее время приобрел обширные гражданские права, которые дают ему возможность принять живое участие в общей деятельности всех сословий государства. Долг образованных сословий братски помочь крестьянину в деле устройства его быта на новых, прочных основаниях и в стремлении его к расширению своего прежнего, узкого круга деятельности и понятий.

Такова основная цель журнала «Мирской Вестник», первый отдел которого будет содействовать распространению в народе точного понимания гражданских его прав и обязанностей перед законом. Статьи этого отдела будут знакомить крестьянина с наукой права, но не в сухой форме учебника, а в живом и понятном разъяснении главнейших законоположений, относящихся до крестьян, а также в обсуждении, с юридической точки зрения, более замечательных случаев служебной деятельности волостных старшин и других выборных лиц волостного и сельского управления. Остальные же затем отделы журнала «Мирской Вестник» имеют целью распространение в народе религиозных и нравственных истин, практических и научных сведений.

Из статей научного и практического содержания будут преимущественно помещаемы в журнале те статьи, которые имеют близкое соотношение с бытом крестьянина.

Цена годовому изданию «Мирской вестник» три руб. сер. с доставкой, как иногородним подписчикам, так и в С.-Петербурге на дом.

Желающие получать в 1863 году журнал «Мирской Вестник» посылают свои требования в главную контору Редакции сего журнала, находящуюся в С.-Петербурге, по Вознесенскому проспекту близ дворца ее Высочества Марии Николаевны, в доме Блюммера № 16.

Подписка на журнал «Мирской Вестник» принимается также и во всех лучших книжных магазинах; в Газетных экспедициях С.-Петербургского и Московского Почтамтов, а также во всех почтовых местах, где допущена подписка на журналы. За исправность доставки журнала Редакция ответствует только перед теми подписчиками, которые обратятся с требованиями прямо от себя в главную контору журнала «Мирской Вестник».

Правило редакции – давать подписчикам по возможности более, нежели обещано.

Примечание. Редакция покорнейше просит в посылаемых требованиях на журнал подробно обозначать: куда следует отправить, к какому именно лицу, также место нахождения – если не в городе, то в какой губернии и уезде и селе, с означением ближайших почтовых контор.

Редактор А. Гейрот

За два года перед сим Благочестивейший Государь Император наш обещал вам даровать свободу, облегчив в то же время прежнюю участь вашу. В продолжение этих двух годов, все обдумано было и подготовлено к тому, чтобы свобода ваша утверждена была на прочном основании. А ныне у вас исполняется верное, царское слово Его. Слава Господу Богу нашему!

Во все дни жизни нашей и во всех обстоятельствах, как благоприятных, так и в скорбных, мы должны обращаться прежде всего с молитвой к Господу Богу. А потому и в сей счастливый день, в день дарованной вам свободы от крепостной зависимости, возблагодарим прежде всего Господа Бога, потому что Он один силен воздвигнуть от земли нищего и убогого; в руках Его жребий наш. Он возводит на высоту смиренного; Он же преклоняет долу гордого. Было время, когда находились вы в подданстве, в зависимости от господ, владетелей ваших; было время, когда в занятиях ваших, в ваших трудах, вы не вправе были распоряжаться сами собою. Вы были крестьяне своего господина, волю которого нужно было выполнить беспрекословно. Теперь вы не будете от него в зависимости: не ропщите, однако же, на прежнюю неволю вашу. Судьбы Господни – бездна многа, и кто уразумеет ум Господень? Кто объяснит нам причину, по которой с давних пор томились вы в послуге господам? Пусть отвечает на этот вопрос всяк – кто как знает; а мы скажем, что такова была воля Божия о вас; премудрость Божия так рассудила о вас. Премудрость же Божия все устрояет к лучшему. Потому-то слово Божие и учит нас, что мы за все должны благодарить Господа Бога. В самом горе и несчастие, в уничижении и рабстве, добрый человек говорит Господу Богу такие слова: «благо мне, Господи, что Ты смирил меня, посетил меня и вразумил меня»! Слава же Богу за все – и за прежнюю неволю и за теперешнюю волю вашу!

После Бога, Царя небесного, первое лицо на земле, которое мы должны с благоговением чтить, уважать, есть Царь наш земной. Он есть отец наш милостивый. Как в каждом частном доме, во всяком семействе, дети должны молиться о своих родителях – об их здоровье и благополучии, так и в великом семействе нашего государства каждый должен молиться Господу Богу о благоденствии, здравии и спасении общего отца отечества, общего главы нашего Государя Императора. А в сей счастливый день тем больше, сугубые наши молитвы мы обязаны вознести Господу Богу за Благочестивейшего Государя Нашего Императора Александра Николаевича, которому Он положил на сердце даровать вам сию свободу. Наш долг – благодарить Бога и благоговеть перед теми людьми, которые избраны Им, как орудия воли Его святой и для нас полезной; наше дело молиться за тех, которые стоят между Им и нами посредниками, проводниками Его благих намерений. Слава же Богу за все и за всех; слава Богу и за Царя нашего. Да воздаст Ему Господь по милости и правде своей.

Помолимся, наконец, и за бывших владельцев ваших, которые, вняв гласу Цареву и уразумевая в нем волю Божию, добровольно и с благородством сердца отказались от прежнего владычества над вами, предоставив вам тем права, какие угодно было Государю Императору даровать вам. Понимаете, чувствуете ли все благородство, величие души ваших бывших владельцев, какое высказали они перед Богом и людьми в этом случае!.. Забудьте же, умоляю вас, все прежние, не совсем и не всегда, быть может, приятные, спокойные и радушные отношения, в каких вы находились к прежде бывшим владельцам вашим. Неприязнь и злоба – грехи весьма неприятные Богу! Да не зайдет солнце во гневе на брата твоего, говорит Господь. Когда же над вами видимо воссияла милость Божия, тогда по преимуществу вы сами должны быть милостивы и снисходительны к слабостям других. Не забывайте, повторяю, что во всех случаях и обстоятельствах жизни нашей открывается воля Божия. Тягостно ли было вам под владычеством господ – на то была воля Божия; снят ли ярем с выи вашей – и на то есть воля Божия, святая. Слава же Богу за все и за всех! Слава Богу и за владельцев бывших, которые поставлены были от Бога над вами, как стражи дому Господня. Если же они водили вас и не как подобает истинному домовладыке, то они же дадут об вас ответ в день Господень. Предоставим все воле Божией и помолимся о бывших ваших владельцах.

Но, вознося благодарение Господу Богу за дарованную вам свободу и разделяя радость вашу вместе с вами, не могу при этом не преподать и тех благих, христианских советов, которыми вы должны руководствоваться во все дни земной жизни, пользуясь дарованной вам свободой.

Вы дождались, как говорите, свободы!.. В чем же полагаете вы свою свободу? Вы не будете находиться в зависимости от прежних господ. Так. Но вы не освобождаетесь от необходимой зависимости законам и властям. В обществе благоустроенном нельзя допустить совершенной независимости членов общества одного от другого; потому что в противном случае произойдет совершенный беспорядок. Посмотрите на свои семейства! Там, где есть умная глава, все идет чинно и в порядке, а где нет такой главы, там нестроение и беспорядок замечаются. Значит, для того, чтобы были в обществе, как в большом семействе, порядок и благочиние, нужно, чтобы был в нем кто-нибудь старший. Так всегда было, и есть, и будет! Если прежние ваши владельцы и не будут иметь уже власти над вами, то будут, как и необходимо, другие приставники и руководители, которые должны наблюдать за общим порядком и благочинием. Разница только в том, что прежде – бывшие господа ваши, понимаемые в смысле отцов семейства, радели больше, как вы говорите, о пользе собственной, о благе своем, а настоящие начальники ваши будут заботиться не по своему усмотрению, а по смыслу положения Государева, о благе вашем для блага общественного; и так как некоторые из них, ближайшие, будут избираемы из среды вас же самих, то они естественно должны будут заботиться о ваших пользах. Потому-то и смотреть на них и принимать их вы должны с любовью и радушием. А ту мысль, если она зародилась в чьей-либо голове, что свободное общество может существовать без отношений, без всякой зависимости и даже подчинения одних членов другим, выбросьте вы из головы. Этого и быть не может!.. Никакое общество не может существовать без подчинения законам и властям.

В чем еще полагаете вы свободу вашу? Конечно не в том, что пользуясь свободой от крепостной зависимости будете иметь возможность предаваться беспечности и праздности. Так думать и в этом полагать свободу – значит не знать того, что Господь Бог в самом начале определил человека к труду. Еще в раю Он заповедал человеку возделывать и хранить рай, а после того, как человек согрешил, Бог сказал ему: в поте лица твоего снеси хлеб твой. Это значить, что человек должен трудиться, должен возделывать землю, или вообще говоря, должен заботиться о том, чтобы пропитать себя и свое семейство, если оно у него есть. Стало быть, назначение человека на земле состоит в том, чтобы он трудился и трудился постоянно. Праздность же, беспечность, леность противны заповеди Божией. Праздный – тот, кто не хочет трудиться, ниже да яст, говорит апостол. Следовательно и по освобождении от крепостной зависимости вы не освобождаетесь от труда. Но этот труд легок и приятен вам будет, потому что вы будете нести его сами от себя и для себя. Сами будете предначинать и оканчивать свои работы в свою пользу. Право свободного труда и есть одно из прав гражданской свободы. Умейте же воспользоваться им благоразумно, не только ко благу своему личному и своих семейств, но и к благу церкви и общества.

Но пользуясь гражданской свободой, которая относится к внешней жизни человека, не забывайте, что вы должны быть свободны и в отношении к внутренней, духовной жизни. Право на эту духовную свободу вам, как христианам, дарует уже не Царь земной, а Царь небесный. Умейте только пользоваться этим правом. Освободитесь от предрассудков, от невежества, от порочных желаний и страстей; тогда Сын Божий вас свободит, и вы воистину будете свободни (Ин.8:36). При посредстве святой церкви, и только при ее посредстве, Он освободит вас от всех недостатков и зол нравственных, соделает светлыми и богоподобными по душе, свободными от всех житейских печалей. Такая христианская свобода дается только тем, кто по внушению и освящению церкви живет так, как прилично христианину, т. е. во всем исполняет волю Божию, святую. А кто чуждается руководительства св. церкви, кто живет порочно, не зная в чем состоит воля Божия, святая – чего Бог хочет от человека, чего Он ожидает от нас, или и знает, но нарушает, преступает заповеди Христовы, – тот, хотя бы и ни от кого совершенно не зависел, хотя бы во всем был волен, свободен, не может быть назван свободным человеком; потому что он есть раб греха, раб страстей.

Итак возблагодарим Господа Бога, потом Царя, а наконец и бывших владельцев, господ ваших, за дарованную вам свободу гражданскую; помните, что она, освобождая вас от крепостной зависимости прежним владельцам, поставляет вас в подчинение общественному порядку и, даруя вам право свободного труда, обязывает несть его добросовестно на пользу свою и общественную. Но при этом не забывайте и того, что вы, как христиане должны заботиться о приобретении свободы внутренней, духовной, которая, по смыслу учения Христова, состоит в свободе ума познавать истину и сердца избирать добро и уклоняться от зла – короче – в свободном подчинении себя воли Божией. Тогда воистину свободны будете. Аминь.

С. И. Г.

Для малоразвитого или вовсе неразвитого мальчика труден переход от объяснения отдельных слов к объяснению статей в целом их составе. К тому же не все статьи Чтения из четырех евангелистов удобны для объяснительного чтения; иные – по своему содержанию (как, например, первая статья, заимствованная из Евангелия от Иоанна (Ин.1:1–18); В начале было Слово. Луки (Лк.1:39–45) и многие другие), иные – по своему значительному объему (как, например (Лк.1:5–25) о зачатии Иоанна Крестителя, (Лк.1:57–66) о рождении Иоанна Крестителя и пр.). Объяснять подобные статьи в целом их составе был бы напрасный труд; объяснение это для понятия ученика невместимо, для внимания его обременительно. При этом, при объяснении читаемого соблюдается постепенность. Сначала объясняется не вся читаемая учеником статья, в полном своем составе, а только или некоторые отдельные неудобовразумительные слова, или некоторые из предложений и периодов, более доступные по своему содержанию и объему понятиям детей. Например, ученик читает: В начале было Слово и Слово было у Бога и Слово было Бог и пр. Очевидно, что объяснять всю статью, весь состав речи и значение ее было бы напрасно: малосмыслящее дитя мало поймет или вовсе ничего не поймет. Учитель поясняет что-нибудь немногое, хоть даже одно слово. – В начале было Слово, читаешь ты. Какое это Слово? Кто называется Словом? О ком тут идет речь? – Конечно – молчание. – А прочитай-ка заглавие статьи: «Иисус Христос Богочеловек и Спаситель». Ну кто же называется здесь Словом? – Сын Божий Иисус Христос, второе лицо Святые Троицы. – Повтори же, о ком тут говорится? – О Слове. – Кто называется Словом? – Сын Божий Иисус Христос. И только! За один прием и достаточно. А если учитель найдет время пояснить ему еще что-нибудь, то делает это спустя несколько времени, в другой раз, в другой прием.

Другой ученик, например, читает: Был во дни Ирода царя иудейского некто священник Авиевой чреды, именем Захария, и жена его из рода Ааронова, имя ей Елизавета и пр., и пр. Учитель останавливает его и заставляет прочитать один или два первые стиха. Ученик читает: Был во дни Ирода царя иудейского и пр. Учитель старается сначала пояснить незнакомые слова, встречающиеся в речи и, смотря в книгу вместе с мальчиком, читает сам: Был во дни Ирода. Что это за слово Ирод? – Молч. – Тебя как зовут? – Иван. – А меня вот зовут Димитрий, а его вот Семен. Иван, Димитрий, Семен – это имена: так вот и этому человеку, о котором здесь говорится, было имя Ирод; его звали Иродом. Кто был Ирод? – Догадливый ответит: царь иудейский, другой малотолковый смолчит или скажет: не знаю. – Как не знать? А дальше-то читай-ка. Читает: царя иудейского. Видишь теперь, кто был Ирод? – Царь иудейский. – Так; он царствовал над иудеями. А кто такие иудеи? – Народ. – Мы русские, например, составляем народ, так и иудеи были особый народ. Некто священник, некоторый священник. Ну священник слово известное, знаешь, кто называется священником. Авиевой чреды. Что такое чреда? – М. – Череда, очередь. Если при церкви два или три священника, как например у нас в Очере, то они служат в церкви поочередно, понедельно. Одну неделю служит тот священник, в другую – другой. Так же и в Иерусалиме священники служили поочередно. Священников-то было много; они и разделены были на партии или на очереди; сначала служили те, потом – другие, дальше – и третьи. Так вот был некоторый священник. Как этого священника звали? – Иной скажет: Захария; другой того не ответит, хоть смотрит в книгу, а имя священника тут же рядом стоит. В таком случае учитель старается навести ученика на ответ. Прочитай еще сначала... Читает: Был во дни… именем Захария. – Ну как же звали этого священника? – Захарией. – Женат он был или нет? – Иной скажет: женат, а не в редкость можно услышать: нет. – Как же нет! А дальше что говорится? Читай! – Жена его из рода Ааронова. – Жена его? Чья его? – Захарии. – Видишь, у него была жена. – Как звали жену? – Елизавета. – Так! Вслед за этим, видишь ли, говорится: имя ей Елисавета. Прочти, же теперь этот стих снова. Ученик читает только этот один стих. Учитель закрывает книгу или берет ее себе и спрашивает: о ком здесь говорится? Если ученик не отвечает, учитель читает раздельно и внятно сам: Был во дни Ирода и пр. – Ну расслушал ли, о ком тут говорится? – Об Ироде. – Малосмысленный мальчик обращает внимание на первое слово, встречающееся в речи. Нет, не об Ироде. Был или жил кто? Ведь не Ирод, а только во время царствования Ирода; кто же был? – Священник. – Как звали священника? – Захария. – Женат он был? – Женат. – Как имя его жены? – Елисавета. – Так вот, значит, тут говорится о священнике Захарии и жене его Елисавете. Когда Захария жил? – Во время Ирода. Кто был Ирод? – Царь иудейский. Так, выходит, Захария с Елисаветою жили в то время, когда над иудеями царствовал царь Ирод. Подобные слова, как из Авиевой чреды, из рода Ааронова, нередко опускаются, чтобы не усложнить излишне содержания речи и не обременить памяти ученика. Скажи же теперь своими словами, что ты тут прочитал, не теми словами, как тут напечатано, а как умеешь сам. – Если ученик затрудняется, учитель сам перефразирует эти речи: Когда царем над иудеями был Ирод, тогда жил один священник; священника этого звали Захарией; у него была жена Елисавета. Повтори же теперь. – Ученик повторяет, как умеет, более или менее удачно. Если он толковый, то учитель присовокупляет к тому объяснение и второго стиха: оба они были праведны пред Богом и пр. Кто это оба они? – Захария и Елисавета. – Каковы же они были? – Праведны. – Что это значит – праведны? и проч., и проч. Если же ученик малоразвитый, то довольно и одного стиха на один раз. Учитель оставляет его читать свою статью, и переходит к третьему.

Третий читает, например, из часослова: Помилуй мя, Боже, по велицей милости твоей и пр; Учитель заставляет прочитать стих или два стиха, и по прочтении сначала объясняет неудобопонятные славянские слова. – Что значит мя? – Меня. Так выйдет эта речь по-русски так: Боже! помилуй, кого помилуй? – Меня. – По велицей милости, что значит – по велицей? – М. – По великой милости. И по множеству щедрот твоих, что значит: щедроты? – Милосердие. – Очисти беззаконие мое. Что такое беззаконие? – М. – Тяжкий грех, например – убийство, гордость, зависть. Эта вторая половина стиха по-русски будет значить вот что: и по множеству Твоего милосердия очисти мой тяжкий грех. И так кому же мы этими словами молимся? – Богу. – О чем молимся, о чем Его просим? – О том чтобы Он помиловал, простил нас по своей великой милости. – А кто нуждается в помиловании, в прощении? – М. – Ты, например, когда говоришь учителю, либо отцу своему: простите; не буду? – Когда без обеда оставляют, либо когда отец станет стегать. – За что же тебя наказывают, ведь за вину какую-нибудь? – За вину. – Правый, невиноватый просит ли прощения? – Нет. – Так кому же помилование, прощение нужно? – Тому, кто провинился, кто виноват в чем. – А мы перед Богом виноваты? – Виноваты. – В чем? – М. – В том, что грешим, что грехов у нас много. Еще о чем молимся? – М. – Замечай, что говорится: по множеству щедрот твоих очисти беззаконие мое; о чем же? – О том, чтобы Бог очистил наше беззаконие. – Да простит ли нам Бог грехи, очистит ли беззакония? – ведь грехов то у нас слишком много. – М. – Много-то, много, но и милость Божия велика и милосердия Его множество. Итак, мы как бы так говорим Богу: Боже! виноваты мы перед Тобою; много у нас грехов! тяжело наше беззаконие! но и милость Твоя велика, Ты слишком милосерд! помилуй же, прости нас и очисти наши грехи и беззакония.

Кто-нибудь читает из псалтири: Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых и пр. Учитель, вместе с учеником смотря в книгу, сначала поясняет непонятные слова. Блажен, значит, очень счастлив, в высшей степени счастлив; муж – человек. Это выйдет по-русски: счастлив, блажен тот человек. Какой же человек блажен? – Дальше вот и сказано: иже не иде на совет нечестивых. Иже, значит, который; не иде – нейдет, не ходит. Куда не ходит? – На совет нечестивых людей. – Далее: на пути грешных не ста. Не ста, значит, не стоит; на пути – на дороге. Так блажен тот человек, который не стоит на пути грешных, т. е. не ходит туда, куда ходят люди недобрые, порочные. На седалище губителей не седе. Не седе, значит, не сидит; седалище – место, где сидят; кто сидят? губители, развратные люди. Итак это будет значить вот что (при этом переводя славянскую речь, указывает на каждое соответствующее русскому славянское слово): блажен, очень счастлив тот человек, который не ходит на совет нечестивых, не стоит на пути грешных, и не сидит в собрании развратных, или сказать проще и короче: блажен тот человек, который не знается с недобрыми, развратными людьми, не водит с ними знакомства, дружбы. Повтори же, что это значит? – Повторяет так или иначе, более или менее удачно. – О чем же тут говорится? – О человеке. – О каком? – Который не знается с недобрыми, порочными людьми. – Что же об эдаком человеке говорится? – М. – Да хорошо он делает, что не знается с такими людьми? – Хорошо. – Так каков же такой человек? – Блажен.

Иной читает: Приходит Иисус от Галилеи на Иордан ко Иоанну креститься от него. Статья эта небольшая. Ее можно объяснить всю, если не во всех подробностях, то в главном содержании, смотря тоже по способностям и степени развитии ученика. Учитель заставляет ученика прочитать всю статью и потом начинает предлагать вопросы. Если ученик ничего не понял, не усвоил, учитель читает сам неспешно и внятно; ученик слушает. Ну понял ли, о чем тут говорится? – Молч. – Замечай, что я читал: приходит Иисус на Иордан ко Иоанну креститься от него. О чем же говорится? – Об Иисусе Христе. – Да, о крещении Иисуса Христа. К кому пришел И. Христос креститься? – Ко Иоанну Крестителю. – Где в то время был Иоанн Креститель? – М. – Сказано: приходит на Иордан. – Что такое Иордан? – М. – А в чем Иоанн крестил людей? В воде? – В воде. – Так, что же такое Иордан? – Вода. – У нас здесь течет Очер; как ты Очер-то, разве водой называешь? – Рекой. – Так вот и Иордан тоже река. Повтори же, что такое Иордан? – Река. – Так вот приходит Иисус Христос ко Иоанну Крестителю на реку Иордан и велит крестить Себя. Что же Иоанн? – Крестил его. – Два стиха об отказе Иоанна и пр., во избежание сложности объяснения, можно опустить, как обстоятельство второстепенное. – В чем крестил? В купели, как у нас крестят? – В купели. – Нет, не в купели: о купели тут ни слова; в чем же крестил? – В реке Иордане. – Как крестил? – М. – Замечай, что сказано: и крестившись Иисус вышел из воды. Коли вышел, значит что? Заходил Он в реку, спускался в воду? – Спускался. – Да! Если вышел из воды, выходит, перед тем Он спускался в воду, входил в реку. Зачем спускался в реку? – Погрузиться в воде. – Ты видал, как крестят младенцев? – Видал. – Так вот Христос погружался в воде, и младенцев, когда крестят, тоже по примеру Иисуса Христа погружают в воду. Когда Христос вышел из воды, тогда что? – Отверзлись, отворились небеса. – Еще что? – Дух Святый сошел в виде голубя. – Кто такой Дух Святый? – М. – Третье лице Святой Троицы. Куда же сошел или спустился Дух Святый? – На И. Христа. – Еще что случилось в это время? – М. – Глас с небеси был слышен. Что это? Какой глас? – М. – Глас, т. е. голос с небеси был; слышно, что кто-то сверху говорил. Кто же это говорил? – Бог. – Да, Бог Отец, первое лицо Святой Троицы. Что же говорил Бог Отец? – Сей есть Сын Мой возлюбленный. – Кого же Бог называет Сыном возлюбленным? – И. Христа; потому что Он не простой человек, а воплотившийся, принявший на себя плоть человеческую Сын Божий. А кто такой сын Божий? – Второе лице Святой Троицы. Так в этой истории повествуется о крещении И. Христа. Иисус Христос пришел к Иоанну Крестителю; Иоанн Креститель был в то время на реке Иордане и крестил народ. Приходит Христос и говорит, чтобы Иоанн крестил Его. Иоанн согласился. Христос спустился в воду, погрузился, и когда выходил из воды, отворилось небо, а с неба спустился на И. Христа Дух Святый, в виде голубя. Слышно было, что кто-то с неба говорил, а говорил это Бог Отец. Он говорил вот что: это, т. е. Иисус-то Христос, – Сын Мой возлюбленный. После этого бывает повторение; для этого ученик снова прочитывает всю статью, но не по частям или стихам, а во всем ее составе. Учитель предлагает ученику вопросы и после того заставляет рассказать своими словами. Ученик повторяет, как умеет: учитель поправляет. подсказывает.

(Окончание будет).

В 30 № журнала «Руководство для сельских пастырей» за прошлый 1862 год, помещена статья г. П. Р. «Священник как сельский хозяин», в которой он, представляя сельскохозяйственные занятия священника, как безукоризненный источник для его содержания, и защищая их от некоторых порицаний, доказывает благотворное влияние этих занятий на его пастырское служение. Прочитавши эту статью, мы начали опасаться, чтобы суждения, в ней изложенные, не были признаны за выражение общего мнения сельских пастырей – о таком предмете, который потому только и хорош, что всякий предмет имеет свои хорошие стороны и что сами сельские священники доселе дружно молчали об их важнейшей стороне сельского быта. Мы надеялись, что сельскими пастырями эта статья не пройдет не замеченной, что кто-нибудь из них не замедлит разобрать эту статью и дать надлежащую оценку хозяйственным занятиям сельского священника по отношению к его пастырскому служению; между тем доселе на страницах «Руковод. для сельск. паст.» мы не встретили ничего подобного об этом предмете. Это заставило нас взяться за перо, с единственным намерением высказать и свое основанное на опыте мнение о сельскохозяйственных занятиях священника, мнение не совсем согласное с суждениями г. П. Р.

Суждения свои о сельскохозяйственных занятиях священника г. П. Р. выражает так: «церковные земли, как один из источников содержания сельского духовенства, с одной стороны не только не мешают, напротив чрезвычайно много содействуют успешному исполнению священником пастырских обязанностей в отношении к прихожанам, с другой – представляют безукоризненное обеспечение его материального положения». Прежде чем пришел г. П. Р. к такому заключению о хозяйственных занятиях сельского священника, он решает несколько возражений против этих занятий, которые, по его словам, «основаны на мечтательных взглядах или на положение сельского священника, или на достоинство его служения». Посмотрим, как г. П. Р. опровергает эти возражения.

Возражение первое. «Говорят, что занятия сельскохозяйственные унижают достоинство священнического служения, что человеку поставленному быть учителем народа и совершителем тайн божественных неприлично заниматься обрабатыванием земли и скотоводством». Г. П. Р. говорит напротив, – «что эти занятия самые приличные и сообразные с достоинством священнического служения», и для доказательства этого он ссылается на простой здравый смысл, который свидетельствует, что «нет такого честного и полезного занятия, которое было бы неприлично человеку, как бы он ни был высоко поставлен; что неосновательно считать уничижением таинства то, что священник совершает его теми же руками, какими накануне или в другие дни возделывал землю». В общем нельзя не согласиться с г. П. Р., т. е. в том, что всякий труд, если только он полезен и честен, не может быть неприличным, кому бы то ни было; но, всмотревшись попристальнее в дело, нельзя не видеть, что упомянутое возражение не лишено разумного и крепкого основания. Кийждо в вас на неже звани бысте, в том да пребывает. Поэтому воину неприлично заниматься торговлей, никтоже бо воин бывая обязуется куплями житейскими, да воеводе угоден будет; такой порядок и в целом государстве. Отсюда-то и явились так называемые звания и сословия с их специальными занятиями, которые, кроме того что представляют огромнейшее удобство к правильному обнаружению жизни и деятельности в государственном организме, как членя в теле, еще имеют свой особый вид и обстановку, свой отличный от других род деятельности, менять которые не можно без нарушения приличия. Почему же священнику, поставленному на великую чреду служения Богу, обязанному проповедовать и другим о едином на потребу – прилично по вся дни пещись и молвить о мнозе? Г. П. Р. говорит, что «здесь (при занятии хозяйством) нет никакого повода к соблазну, ко вражде и соперничеству против ближних», а мы должны сказать, что здесь этих случаев, к несчастью, чрезвычайно много. Можно с достоверностью сказать, что большая половина тяжебных дел сельских священников приходится на долю сельскохозяйственных занятий, или по крайней мере большая часть из них имела свое начало в делах хозяйственных. А что сказать о постоянной, почти ежедневной возне с прислугой? Потом, продолжает г. П. Р., «в занятиях сельско-хозяйственных священник находится в постоянном непосредственном обращении с природой, с ее явлениями самыми важными и благотворными для человека. А природа после откровения есть лучший учитель о Боге, правде и истине"… следовательно... и проч. Но шум и суета полевых занятий, напряженные физические силы и озабоченная голова не составляют еще условия для сближения с природой. Это известно всякому наблюдавшему природу. Глаголы ее сколь красноречивы, столь же таинственны и тихи – они слышны наблюдателю только тогда, когда он отрешится от дрязг обыденной жизни, войдет по возможности в себя и предастся спокойному созерцанию; только тогда насладится он чудной гармонией природы, бесконечно-сложным аккордом поведающей славу великого Бога. Приличие, по нашему мнению, есть понятие условное – оно приписывается предмету или отнимается от него не потому, что этот предмет не имеет собственного достоинства, но потому, как смотрят на него другие и какое сложилось о нем общее мнение. Посмотрим на обстановку священника, как сельского хозяина. Частенько приходится испытывать ему всю справедливость слов: прикасаяйся смоле очернится. Немытые руки, запыленное лицо и волосы, измятая и замаранная одежда – летом дело обыкнованное, а г. П. Р. говорит, что священнику приходится работать иногда в простом мужицком платье. Только г. П. Р. вообще не хвалит тех господ, которые сами не хвалят такой обстановки священника, а при затруднении их под простым одеянием сразу узнать священника, и нежелании воздавать простому крестьянину уважение равное со священником, он припоминает «что-то средневековое» и противоречащее «современному гуманному направлению». Никто не спорит, что умение быть довольным во всяком положении и состоянии есть дело похвальное. В деле, о котором мы говорим, имеет приложение не гуманность, а цивилизация. С развитием и усовершенствованием общества, причем многие видимые и наружные стороны его жизни улучшились и усовершились, ему очень естественно желать, чтобы и духовные пастыри находились в положении более приличном и сообразном с их достоинством. Но как неопрятность, нечистота и пр. составляют неотъемлемую принадлежность простого рабочего и необразованного класса людей, напротив чистота, опрятность, представительность и даже некоторого рода непринужденная важность более идут в лицу священника – то как упомянутое желание общества, так и упреки означенных господ естественны и справедливы, – ему же честь, честь... Кроме описанного нами выше положения и обстановки священника при занятии хозяйством, ему представляются при этом иногда случаи и поважнее. Сколько, например, хлопот священнику при перевозке хлеба и при сбыте своих хозяйственных произведений, поставляющих священника в положение неблагоприличное и, увы! иногда унижающее его достоинство.

Возражение второе. «Говорят, что занятия сельскохозяйственные мешают умственным занятиям священника и служат одной из главных причин неразвитости и малообразованности нашего духовенства». Г. П. Р. утверждает напротив, что «занятия эти не только не мешают, напротив содействуют духовному развитию священника». Для доказательства этого он ссылается на природу, т.е. «что обращение с природой возвышает и укрепляет его душу и располагает ум к возвышенным и серьезным мыслям... что здесь он сталкивается с разнообразными явлениями природы и постоянно побуждается искать объяснения этих явлений». Чтобы избавиться от наглядного факта, говорящего против положений г. П. Р., именно: почему означенные занятия доселе не оказали благотворного влияния на умственное и нравственное усовершенствование наших простолюдинов – он говорит, что это зависит от того, что «труды эти доселе не были самостоятельны, и выгоды, получаемые от этих тяжелых трудов, не были ничем для него обеспечены». Но отцы наши и праотцы, равно как и все причетники, всегда трудились только в свою пользу, будучи кроме того свободны от всех подушных окладов и пользуясь сравнительно большим наделом земли; насколько же оказал благотворного влияния на умственное развитие наших предков свободный труд, которому так много значения приписывает г. П. Р. в быту крестьян? Ни более ни менее, как плотно сравнял их во всем с массой чернорабочих и сообщил им те же предрассудки и суеверия, каким и доселе подвержен простой народ. Только впоследствии времени, когда некоторые из духовных лиц начала посвящать особенное время для занятия наукой в древней академии, между сельскими пастырями начали являться лица несколько образованные, но это их образование – пропитанное латынью и неполное – не имело никакого влияния на быт духовенства, и эти ученые через несколько времени иногда без сопротивления сравнивались с большинством не учившихся. После, с развитием самой науки, развилось и требование более полного и плодотворного образования, стали долее и серьезнее заниматься в училищах, к тому же явилось улучшение быта духовенства там, где назначено жалованье, и образование стало быстро развиваться между духовенством, так что в течении каких-нибудь 20 лет сельское духовенство сделало огромный шаг на пути саморазвития и усовершенствования себя. Таким образом, миновав все умозрения, из одних этих фактов мы удостоверяемся, что сельскохозяйственные занятия даже и при свободном труде не имели никакого влияния на умственное развитие нашего духовенства и что нынешним своим образованием оно обязано единственно семинарскому воспитанию, или же вернее тому постановлению, по которому сельским священником может быть только прошедший полный курс семинарских наук. Но и в настоящее время еще упрекают сельских священников в неразвитости и малообразованности. Упрек наполовину несправедливый – его часто делают сельским пастырям потому только, что они не имеют наружной стороны образования, так сказать – шлифовки, полировки, которые получаются только при особых условиях; но этот упрек отчасти и справедлив, потому что семинарское, как и всякое школьное образование, как бы оно хорошо ни было, не может в 6 лет снабдить учащегося всеми познаниями на всю его жизнь – многие вопросы в семинарии только заданы, а разработать их должен священник сам – в жизни. Что же необходимо для полного развития сельского духовенства? Очевидно, что не сельскохозяйственные занятия с их хлопотливостью и суетою, как утверждает г. П. Р., бесполезность которых в деле умственного образования обнаружилась самым делом; но что-нибудь понадежнее, попрочнее; именно: пусть общество, в котором они, по намерению Божию, должны занимать почетнейшее место, изведет их из дому работы... и даст возможность свои силы физические и нравственные и время употреблять на занятия более сообразные их званию – тогда, можно с достоверностью сказать, общество освободится от искушения по временам упрекать их в неразвитости и малообразованности. Г. П. Р. говорит: «мы встречали таких священников, которые не только сохраняли, но и развивали свое умственное образование, и в тоже время успевали быть сельскими хозяевами в широком смысле этого слова…, они через это имели возможность покупать для себя книги в достаточном количестве, недостаток которых, как известно, служит важной причиной неразвитости и малообразованности многих сельских пастырей». Против этого мы считаем нужным представить по этому случаю и свое наблюдение. И нам приходилось встречать очень достаточных священников, которые зараз выписывали по несколько журналов и газет; но часто они, нечего греха таить, оставались у них неразрезанными. На вопрос, почему вы не жалуете этого журнала, ведь он очень хорош? – по большей части слышится ответ, – да я иногда его читаю, но сами знаете, времени мало, не одно в голове и пр… Подобных наблюдений мы могли бы представить очень много, но опасаемся осуждения, будто мы выносим сор из избы. Вообще, сколько нам известно из собственного опыта и из наблюдений других, для священника, при его хозяйственных занятиях, чтение и другие умственные занятия возможны не в очень больших размерах. Достанет у него времени на то, чтобы, например, прочитать газетку с летучими известиями, иногда он может заняться и более серьезным чтением – написать поучение для прихожан, или составить другую какую-нибудь незатейливую статейку; но чаще всего, особенно летом, ему некогда и этого сделать. Здесь нужно брать во внимание не только его личное присутствие и участие при всех (полевых) работах, но более всего хлопотливость и заботы по хозяйству, которые не дают ему покоя ни днем, ни ночью, везде преследуют его и от которых он часто не может освободиться даже взявшись за рог алтаря.... Присоединив к этому исполнение треб, занятие по школе, а также и домашние семейные дела, мы увидим, что для умственных занятий остается у него очень мало времени, а потому и возражение, что сельскохозяйственные занятия служат одной из причин неразвитости и малообразованности сельского духовенства, к несчастью, справедливо.

Теперь остается последняя и самая главная часть нашей задачи, именно какое отношение имеют сельскохозяйственные занятия священника к его пастырскому служению? Г. П. Р., как мы уже сказали, находит, что эти занятия «не только не мешают, напротив чрезвычайно много содействуют успешному исполнению священником пастырских обязанностей в отношении к прихожанам». Это положение он доказывает тем, что эти занятия «сближают священника с народом и доставляют ему неисчислимое множество самых удобных случаев для благотворного исполнения обязанностей религиозно-нравственного учителя прихожан». Действительно, сельскохозяйственные занятия сближают священника с прихожанами, но только внешним образом, а не морально. Через частое обращение с ними, и дома, и на поле, он может изучить внутренний и внешний их быт, может лично со всеми подробностями и местными особенностями дознать поверья простого народа; но он заметит при этом и то, что всякое покушение к исправлению его худых наклонностей и привычек и к изменению его ложных верований он считает посягательством на его веками освященные нравы и обычаи, и потому упорно стоит за их неприкосновенность. Через частое обращение с прихожанами по делам хозяйственным священник не может не заметить также и того, что они вообще неприязненно смотрят на всякий обязательный труд не только в пользу помещика, но и священника, и что – единственное средство пользоваться пособием прихожан есть панибратство с ними и веселящее сердце человека… , последнее есть самый могучий двигатель сил простого народа; узнает он наконец и то, что без этого возбуждающего средства наши простолюдины трудятся для священника вяло, неохотно и по большей части несвоевременно, отчего он терпит важные упущения и потери в хозяйстве. Сообразно с таким настроением прихожан, которое почти во всяком приходе имеет свои особенности, и священник, который при заботе о благе своих прихожан не должен забывать и своего собственного, действует различным образом. Характер этого действования всегда зависит от личных качеств священника, его состояния, а также и от некоторых других причин. Поэтому священник богатый и с хорошими связями – желающий иметь порядок в своем хозяйстве, по большей части держит своих прихожан в почтительном отдалении и действует на них больше страхом, или же вернее сами прихожане боятся такого священника и потому бывают к нему покорнее и послушнее, но зато по большей части они его не любят. Священник посредственного, а тем более бедного состояния, часто принужден бывает эту покорность и послушание внушать им через волостное правление, пристава и мирового посредника; но в этом случае последняя... бывает несравненно горша первых. – Эти жалобы священника в глазах прихожан делаются великим преступлением, послышится ропот – и начало ко вражде и ссорам между пастырем и пасомыми положено самое прочное... Личный характер священника, видоизменяя его заботы по хозяйству, нисколько не пособляет в этом случае моральному сближению его с прихожанами. Твердость и настойчивость священника, в бесчисленных столкновениях взаимных интересов, ведут его тоже к ссорам и несогласию с прихожанами. От этого священник незаметно охлаждается в любви к своим пасомым и привыкает смотреть на свои обязанности безразлично. При таком положении сельских пастырей, неудивительно, что некоторые из них принуждены бывают заискивать благосклонность у своих прихожан, насчет своих прямых пастырских обязанностей, и для того должны смотреть слишком снисходительно на их худые наклонности и пороки, подделываться под склад их мыслей и чувствований, и усвоять самый строй и приемы их речи, с целью приобресть себе их расположение и любовь. Таким батюшкам обыкновенно живется лучше, а если спросите их, что это у ваших прихожан за обычаи такие?.., они обыкновенно отвечают, что плетью обуха не перешибешь и пр.

Если посмотрим на различные роды занятий священника по хозяйству, то не найдем ничего, что содействовало бы успешному исполнению его пастырских обязанностей, в отношении к прихожанам. Вообще, если священник сумеет подделываться под все любимые наклонности своих работников, особенно же угостить их иногда допьяна, то он приобретет от них благодарность и всегдашнюю готовность на всякие услуги. После этого извольте преподавать им правила христианского благочиния, умеренности и трезвости. – Мы почли необходимым указать на эти столкновения священника с прихожанами для того, чтобы с большей основательностью сказать, что сельскохозяйственные занятия священника, независимо от личных его качеств, почти во всех родах хозяйственных занятий, ставят его в отношении к прихожанам в положение ложное, которое приводя некоторых священников против их воли к стремлениям и действиям не совсем пастырским вообще, в целом вынаруживает себя малоуспешностью пастырского действования на прихожан. Давно уже и сторонние наблюдатели твердят, что мы – сельские священники не имеем надлежащего влияния на своих прихожан, что нравственная связь учителя и учеников, отца и детей, между нами не существует; и нельзя не согласиться, что в этих упреках и обвинениях есть много правды. Только наши обличители ошибаются в объяснении причин этого явления. Одни взваливают всю вину на наше образование, а другие ищут объяснения этого явления в каких-то сословных, будто бы неисправимых наших недостатках. Для нас вблизи это дело яснее, именно: главная и основная причина, почему сельское духовенство не имеет должного влияния на своих прихожан и мало содействует их духовному развитию, состоит в сельскохозяйственных занятиях священника, поставляющих его в зависимость от прихожан и стесняющих свободу его действований; или иначе – самый строй нашего сельского хозяйства и особые приемы занятия оным поставляют священника в такое положение, в котором он не может действовать иначе, как действовал до сих пор.

Независимо от такого влияния сельскохозяйственных занятий на отношение священника к своим прихожанам, эти занятия имеют непосредственное влияние и на его нравственное достоинство. Какой-то мудрец сказал: укажи мне, чем ты занимаешься, и я угадаю, кто ты… От такого влияния занятий на внутреннее значение каждого человека, дающего направление его уму и нравственности, говорят, что у занимающихся медициной и геологией наиболее заметна наклонность к материализму, тогда как занимающиеся астрономией по большей части бывают религиозны и благочестивы. Сельское хозяйство, постоянно удерживая священника в сфере грубых занятий и расчетов, тем самым мешает его духу почаще приникать к высшим требованиям его звания, откуда мало-помалу, незаметно для него самого, зарождается в его духе земляность или (как некоторые обвиняют) излишняя наклонность к стяжательности и приобретениям; а необходимость постоянно следить за всеми малейшими подробностями в хозяйстве приводит его к мелочности и таким дрязгам, которые недостойны его священного и высокого служения. В этом случае священник должен платить дань человеческой природе, и его столько же можно за это обвинять, сколько можно обвинять птицу, которая не может взлететь вверх с привязанною к ногам тяжестью.

Наконец считаем нужным сказать, что сельскохозяйственные занятия, препятствуя священнику в точном исполнении его пастырских обязанностей, представляют ему вообще ненадежное и по большей части недостаточное содержание. Только в приходах многолюдных – поместьях богатых владельцев, со множеством местных выгод, где священнику без труда можно содержать достаточное число прислуги и разного скота, хозяйство священника доставляет ему содержание достаточное. В большей же части приходов, где нет таких местных выгод, это содержание бывает недостаточно. Наконец в приходах малолюдных, состоящих во владении небогатых помещиков, по большей части священнику невозможно содержать ни прислуги, ни скота, необходимых для хозяйства, и часто такие священники, несмотря на свое семейство, принуждены бывают отдавать свое поле прихожанам для обработки с половины. Обрабатываемое таким образом поле не всегда доставляет священнику годичную провизию; что же сказать о других законных нуждах священника, неумолимо требующих удовлетворения? Отсюда-то происходит огромное неравенство равных по сану священников, по которому один избывает хлебы, а другой – ничем не хуже его – гладом гибнет. Кроме ненадежности и недостаточности содержания, сельскохозяйственные занятия представляют священнику и другие неудобства, именно привязывают его к месту и делают, как говорится, тяжелым на подъем. Очень часто случается, что священник, прослужив десяток и более лет на известном приходе и обзаведшись всем нужным для хозяйства, вследствие каких-нибудь обстоятельств принужден бывает переместиться иногда за 100 и более верст на другой приход. Не имея возможности перевезти все свои хозяйственные вещи, он поставляется в необходимость большую половину из них продать на месте за бесценок, и потом тоже самое покупать на другом приходе в два и три раза дороже… после этого не один, а несколько годов потребуется для того, чтобы пополнить все потери и убытки в хозяйстве, причиненные этим перемещением.

Не то было бы, если бы священники были свободны от сельскохозяйственных занятий, если бы им (осмеливаемся сказать для примера) была ежегодно выдаваема готовая провизия⁵⁷ и увеличен денежный оклад жалованья, вместо указной пропорции земли, применительно к выручке получаемой с нее через занятия хлебопашеством⁵⁸. Тогда не было бы столь огромного неравенства состояний священников, не встречалось бы между ними бедности: не обременяя себя излишними вещами хозяйственными, они беспечально встречали бы всякую необходимость перемещения на другой приход; тогда не нужно было бы носить им ни влагалища, ни двою риз, ни пиры, ни сапогов…, всего, что могло бы обременить их, и если бы кто спросил их в этом случае, еда что лишени есте? – они бодро ответствовали бы – ни! Но главная польза от такого положения священника могла бы отразиться на всем быте священника, и особенно на его пастырском служении. Имея возможность вне хозяйственных занятий держать себя чище, благоприличнее и сообразнее с требованиями общества, он не чуждаясь своей меньшей братии, и сам не был бы предметом отчуждения лиц высшего, цивилизованного общества, а был бы всем вся. Не стесняясь заботами по хозяйству, священник имел бы много времени для большего развития своего ума к приобретения тех познаний, которые необходимы ему при настоящих стремлениях общества; образуя себя, он имел бы довольно времени и для того, чтобы распространять необходимые познания и в кругу своих прихожан; ему тогда ничто не мешало бы почаще возгревать в себе дар благодати и стремиться более и более к духовному совершенству. Не будучи зависим от прихожан, он настойчивее мог бы искоренять их грубые наклонности и привычки; и так как в священнике прихожане всегда имеют нужду, то это заставило бы их самих заискивать у него благосклонности, а не наоборот, что вело бы его к моральному сближению с ними и дало бы ему возможность со временем приобрести и законное влияние на своих прихожан. Еще – в наставлениях архипастыря к новопоставленному иерею, в 9-м правиле, предписывается: где един священник, там три, или по крайней мере два раза должно быть служение в неделе; а у наших прихожан много дней в году посвящено празднованию так называемым малым святым; при описываемом положения сельского священника – как легко соединять это архипастырское наставление с благочестивым настроением прихожан. Совершая в эти дни богослужение⁵⁹, приглашая прихожан в церковь и объясняя им жизнь и подвиги празднуемого святого – они могли бы простому их благочестию сообщить значение, осмыслить его и, так сказать, вдунуть в него дыхание жизни, не говоря уже о великой душевной пользе для самого священника от частого пребывания во дворех Господних. Освободившись от хозяйственных занятий, священник вместе с тем освободился бы от великих и часто непобедимых искушений поспорить по этому случаю с помещиком, причетниками и прихожанами, и консистория сразу освободилась бы от большей половины тяжебных дел... Вообще сказать – освободившись от сельскохозяйственных занятий, священник все свое свободное время не на что другое употреблял бы, как только на исполнение своих священных пастырских обязанностей. В такой перспективе представляется нам быт сельского священника под условием освобождения его от трудов и забот сельскохозяйственных⁶⁰.

В заключение всего, обращаясь к г. П. Р., равно и ко всем хвалящим нынешнее положение священника, как сельскохозяйственника – мы не можем не повторить сих слов Св. апостола Иакова: отцы и братия! для чего возлагать на нас бремя, которого ни мы ни отцы наши понести не могли?! И закон Моисеев, и учение Спасителя требуют, чтобы лица, поставленные на великую череду служения Богу, были свободны от всех житейских попечений. Этим правилом руководились и все просвещенные христианские народы, более или менее освободившие сельское духовенство от забот хозяйственных; это правило и нас, сельских пастырей, может освободить от нареканий в неудовлетворительном исполнении своих священных обязанностей.

С. Г. Л.в.ц.к.й.

С. К.с.т.н.ц.

От редакции. При современной деятельности комитета о преобразовании в духовенстве, вопрос о сельскохозяйственных занятиях священников должен занять видное место. По различным же условиям хозяйственного быта духовенства, разбросанного в обширных пределах нашего отечества – вопрос этот может иметь разные решения, смотря по выгодным или невыгодным хозяйственным условиям. И потому на страницах нашего журнала, как органа всего православного духовенства, мы не отказываемся помещать воззрения на этот предмет прямо противоположные. Полагаем, что вопрос этот значительно уяснился бы и подвинулся к своему решению, если бы сами заинтересованные в этом деле лица почаще высказывали свои мнения и предавали их гласному обсуждению в разных органах печати⁶¹. О. Л.в.ц.к.й положил этому доброе начало, выступив со своим мнением, в виду интересов всего духовенства. Ему хочется, чтобы священник был избавлен от всех дрязг, хлопот и беспокойств домашней и общественной жизни, чтобы он знал свои только пастырские обязанности и все свободное время посвящал умственный деятельности и саморазвитию. Но пока наш священник есть член гражданского общества, пока интересы его тесно связана с общественными интересами, пока он связан многосложными семейными обязанностями – свобода и покой, о которых мечтает наш автор, совершенно немыслимы для него. Пусть дадут священнику хорошее жалованье – все-таки он не избавится от хлопот, беспокойств и трудов. Труд есть наш удел, а не самодовольное услаждение созерцанием своего святого служения, своих высоких обязанностей и какое-то мечтательное саморазвитие.

О. Л.в.ц.к.й полагает, что священнику неприлично и даже вредно заниматься сельским хозяйством; но сколько есть священников, которые держатся противных убеждений!⁶² Если у священника поле невыгодное, если он получает от него не более 200–300 рублей, то ему выгодно будет расстаться с ним за какие-нибудь 300 рублей жалованья; но не так посмотрят на это жалованье священника получающие до 500 руб. и более дохода с поля. Поэтому не зная, какое будет назначено им жалованье и, во всяком случае, предполагая его не очень значительным, они будут отстаивать свои теперешние хозяйственные занятия. Надобно принять во внимание и то, что земля есть такой капитал, ценность которого, по замечанию людей знающих, постоянно возрастает, а жалованье с течением времени становится более и более неудовлетворительным; так что жалованье, которое назад тому 10–15 лет было удовлетворительно, теперь становится совсем недостаточным. Поэтому, если они будут защищать выгоду сельскохозяйственных занятий для священника, они будут иметь на это основание. Вследствие этого, нельзя смотреть с каким-то пренебрежением на эти мнения, как на детские мечты, не стоящие серьезного внимания.

Конечно для священников было бы гораздо лучше, если бы их избавили от разных житейских заботь и обеспечили жалованьем; но только это жалованье должно быть довольно значительное, чтобы вполне вознаградить их за потери от уничтожения доходов за требоисправление и отчуждение от церкви теперешних церковных земель. Полагаем, что и г. П. Р., против которого выступил о. Л.в.ц.к.й, может быть иначе тогда взглянул бы на дело и едва ли не согласился бы с ним. Но автор опровержения должен бы был обратить внимание на то обстоятельство, что г. П. Р. смотрел на духовенство в его настоящем положении, не имея в виду никаких преобразований. Стало быть, замены теперешних его доходов каким-нибудь определенным жалованьем он вовсе не имел в виду. Он старался только показать, что из всех источников дохода духовенства доход от земледелия самый безукоризненный. И нельзя не согласиться, что лучше своим рудом и заботами приобретать себе обеспечение, нежели снискивать его какими-нибудь поборами и вымогательствами. Он не сопоставляет сельскохозяйственных занятий с каким-нибудь жалованьем; он только показал преимущество доходов от земледелия священника перед другими источниками – платой за требы, поборами натурою и пр. Высказывая свой взгляд на статью о. Г. Л-кого и П. Р., мы не имели в виду сопоставлять их, а хотели только показать, что как напечатав статью П. Р. «Священник как сельский хозяин», мы не думали дать окончательного решения вопросу о выгоде или невыгоде сельскохозяйственных занятий для священника, так и теперь, помещая на страницах нашего журнала статью о. Г. Л-кого, (исключив из нее только некоторые места, несообразные с литературным благоприличием) мы не думаем произносить решительный суд о том же вопросе, и считаем нужным заявить, что не разделяя многих суждений, не имеющих достаточного основания, и невыгодных отзывов о духовенстве о. Г. Л.в.ц.кого, мы не принимаем на себя и ответственности за них.

Вышло четвертое, много усовершенствованное во всех отношениях издание иконы Спасителя, для желающих сохранить в памяти великий день в жизни русского народа – 19 февраля 1861 года. Чтобы дать изданию желаемое совершенство и приготовить его к 19 февраля 1863 года, я ездил в Москву лично изыскать возможные к этому способы.

Образ Спасителя выполнен для издания этого по эскизу классного художника Ф. А. Беляева художником А. М. Колесовым, при соблюдении всех условий искусства для отчетливого и правильного изображения рисунка в подробностях, и усовершенствован профессором живописи академиком Императорской академии художеств С. К Зарянкой. Работан самым превосходным исполнителем на камне художником А. Т. Скино. Издание литографированное и литохромированное печаталось в самой лучшей в Москве литографии В. К. Бахмана с 10 камней, т. е. в 10 тонов. Размер образа увеличен на 3 ½ квадратн. вершка. Подробности о ходе этого дела будут напечатаны особой книгой.

Цена экземпляру:

Без оправы литографированному, т. е. нераскрашенному, на китайском бумаге, наклеенной на портретной 30 к. Литохромированному, т. е. раскрашенному 1. Р.

В оправе под бемским стеклом в 21 ½ кв. вершков. В рамке жестяной на доске 1 р. 35 к. В деревянной вызолоченной рамке 3 р. В резной вызолоченной створчатой раме большего размера за двумя стеклами 5 р. В сафьянной, тисненной золотом 4 р. 50 к. В сафьянной, тисненной золотом с бронзовым вызолоченным ободком около фона 5 р. 50 к. Фоны, венцы и позумент литохромированных образов отделаны разноцветным золотом и серебром самого лучшего достоинства, и образа высших цен усовершенствованы ручной работой.

Цена экземпляру образа прежнего размера, т. е. в 17 квадратных вершков, других литографий: нераскрашенному без оправы. Раскрашенному в жестяной рамке на доске, под белым стеклом 55 к.

К каждому экземпляру иконы в оправе и без оправы, нераскрашенному и раскрашенному, бесплатно прилагается в 1½ печатных листа книга: «Объяснение, почему издан образ Спасителя в память освобождения крестьян от крепостной зависимости 19 февраля 1861 года». Книга эта украшена двумя гравюрами, резанными на первой, из древней священной истории, Бог дает Моисею закон, определяющий отношения человека к Богу и ближнему (Исх. 20:1–18), и на второй, из новой священной истории, утверждение и развитие этого закона Господом нашим Иисусом Христом: Его нагорная проповедь (Мф. 5, 6 и 7).

Желающие приобрести такие иконы с книгой обращаются в иконную лавку Киево-Печерской лавры; в магазин Петра Барского и И. И. Шелихова на Крещатике, а иногородные надписывают адресы и исключительно обращаются с требованиями к издателю Ардалиону Петровичу Каллистратову в Киев, Дворцовой части 3-го квартала, в дом Пащенковой № 50, прилагая пересылочные деньги по почтовому положению и на укупорку за 1 фунт 15 коп.; до 5 фунт. 50 коп.; до 10 ф. 75 коп.; до 15 ф. 1 руб.; до 20 ф. 1 руб. 20 коп.; до 40 ф. 2 руб.

Иконы без оправы, а также и в другой оправе на комиссию в лавки не передаются. Их можно получать непосредственно от издателя. Кроме выше поименованных приглашаются и другие комиссионеры всех городов и селений, желающие способствовать продажей распространению этого издания, и получают условные проценты с рубля, по предварительном сношении со мной.

Желающие иметь в память освобождения крестьян Образ Спасителя большего размера на парусине или доске могут обращаться к издателю с заказами, предварительно списавшись о подробностях заказа.

Примечание 1. Право на издание в печати, литографии, гравюре и другими способами Образа Спасителя в память обнародования Высочайшего Манифеста об освобождении крестьян от крепостной зависимости, на основании Ценс.Уст.Т.XIV статьи 322, утверждено исключительно за издателем, которому принадлежит идея этого дела. О чем и объявлено правлением Императорской академии художеств в Санкт-Петербургских Ведомостях: 26, 27 и 28 сентября 1862 года в №№ 209, 210, 211.

2. На каждом экземпляре с левой стороны в овале рельефно вытеснено: В память освобождения крестьян, издание А. К., а кругом этого овала в большем овале: Ныне исполнилось писание сие (Лк.4:21).

Издатель А. Каллистратов

Раскол составляет одно из выпуклых и многознаменательных явлений в церковной и гражданской истории России. Он обращал и теперь постоянно обращает на себя внимание людей мыслящих и в частности людей специально изучающих русскую историю. Но мы погрешили бы против правды, если бы стали утверждать, что раскол интересует собой только историков специалистов. Если кого, то это именно наших пастырей, призванных обязанностями своего служения заботиться о спасении вверенных их попечению душ, должно интересовать это печальное и вместе громадное явление нашей истории. Они⁶³ поставлены в необходимость изучать и знать раскольничьи секты во всевозможных подробностях и оригинальных чертах их духа и направлений.

Но знакомство с расколом священников, имеющих дело с раскольниками, не должно ограничиваться знанием в подробности всех особенностей их сектаторских учений; для успешного действия, для них полезно познакомиться с современными взглядами на раскол, современными толками о нем. Священник во многих отношениях должен быть современен. Мы не хотим сказать этим, чтобы он в силу требований современности безусловно признавал достоинство всех современных идей, сделался оракулом и проводником их в общество. Между современными идеями и взглядами не все проникнуты чистым духом учения православной церкви. И потому священник, следя за современным направлением, идя в уровень со своим веком, должен оставаться вполне верным своему высокому служению и вечному, божественному учению православной церкви. По отношению к расколу, священник будет современен тогда, когда он будет знаком с современными взглядами на раскол и будет знать их относительное достоинство. Известно, что такими или другими взглядами на раскол определяется такой или другой характер отношений к нему. Было время, и оно не так давно было, когда раскольников думали обратить к православию принудительными мерами. При таком взгляде на раскольников и на средства обращения их, как будто вовсе опускали из виду, что раскольник не есть безличное существо, что вся сила его несокрушимого упорства в своих заблуждениях заключается в его убеждениях, всосанных с млеком матерним; что путем насилия, принуждения и жестокого обращения можно только ожесточить, но не смягчить их упорства; что они скорее согласятся на религиозную сделку и лицемерство, уступая горькой необходимости, нежели откажутся в душе от своих заблуждений. Раскольника, как и всякого человека, крайне оскорбляет и ожесточает дурное, негуманное и презрительное отношение к нему.

Такое отношение к заблуждениям раскольников в настоящее время признано бесполезным и даже положительно вредным. Люди серьезно занимавшиеся этим тяжелым явлением нашей истории, а за ними и все общественные деятели, пришли к другом выводам, образовали другие взгляды на раскол. Эти взгляды довольно отчетливо выразились в современной нашей литературе. С ними-то мы и намерены познакомить наших читателей. Но так как не все эти воззрения основательны, не все согласны с духом и требованиями православной церкви, то мы, при изложении их, сделаем критическую оценку каждого из них, чтобы показать, какими из этих воззрений можно при случае пользоваться, а каких избегать.

Начнем с воззрений на раскол, наиболее распространенных в кругу образованных людей. Взгляд этот резко высказался в «Современнике», который многими титулуется передовым светским журналом и который служит органом прогрессистов и передовых русских мыслителей (как они сами величают себя). Как известно, вокруг этих передовых мыслителей группируется огромное множество поклонников и последователей их взглядов на вещи. Так как в настоящее время большинство так называемых образованных людей считают за особенную честь стоять и действовать под знаменами передовых, то неудивительно, что эхо их ученых подвигов и взглядов далеко разносится и без сомнения проникает в тихие и скромные жилища сельских священников.

Во взгляде «Современника» пробивается стремление вступиться за раскол, признать его стоящим не только порицания и осуждения, но и сострадания, даже назидания. Такой взгляд, конечно, не противен и учению церкви; но в развитии своем и в приложении он далеко уклоняется от него. По нему религиозные формы народной жизни несущественны, и имеют только значение временное, преходящее. Можно поэтому относиться безразлично к области религиозных верований раскольников; не беда, например, что раскольники учат о священстве совсем иначе, нежели православная церковь, не беда, если они иначе смотрят на таинства, на церковь и пр. Понятна для читателя сущность этого взгляда. От него прежде всего веет религиозным индифферентизмом. Различие по этому взгляду церковно-религиозных убеждений и воззрений неважная вещь. При одинаковом значении, или лучше при одинаковой незначимости религиозных убеждений как православных так и раскольников, надобно, во имя гуманности, вступиться за ту сторону, которая обижается другой, между тем равна ей по нравственному достоинству. Если раскольники лишены тех общественных привилегий, какими пользуется господствующая церковь, нужно вступиться за них. Но это воззрение идет еще дальше. Оно готово признать за расколами более положительное достоинство. Между тем как господствующая церковь постоянно заботится о большем и большем приобретении себе членов, о распространении своего учения между людьми и племенами, не признающими ее божественного достоинства, раскольники никому не навязывают своих убеждений и нелепостей⁶⁴. Следовательно, раскол допускает свободу верований, которая есть высшее благо для человека и насиловать которую никто не имеет права. Таков последний результат этого воззрения. По нему раскольникам должна быть дана полная свобода религиозной жизни в ее теоретической и практической сторонах, и всякое преследование их, в какой бы форме оно ни проявлялось, вредно и безнравственно.

Прежде, нежели дадим оценку этому взгляду на раскол, мы должны представить читателю этот взгляд, доведенный либеральными писателями до последних пределов его развития.

Во мнении либеральных писателей раскол является как протест против нарушения и ограничения религиозной свободы и свободы совести. Протестуя за это начало, нарушенное будто бы церковью и гражданским правительством, раскол выражает и отражает его в себе положительно. Раскол хочет возвратить церковь к первобытной чистоте, и прежде всего к свободе религиозного служения, и сам проявляет в себе эту свободу. Отсюда – отрицание всего, что будто несообразно с этим началом как в области церковной, так и правительственной. Раскольники открыто отвергают все, что по их понятию стесняет свободу человека. Христианство внушает им идею братства, и вот они отрицают все те привилегии и права, с представлением которых соединяется представление неравенства, власти и господства. Отсюда, говорят, общины раскольников чисто демократического характера. Отсюда же у них отрицание всего аристократического, равно как отрицание полиции, присяги, паспортов, рекрутских повинностей. В расколе таким образом реализуются и принимают будто бы сознательную форму те идеи, полнейшее и законченное выражение которых составляет цель и задачу современной цивилизации. И если протест раскола, так говорят, выразился в грубой форме, то это зависит от невежества и неразвитости раскольников. Дайте им образование, облагородьте их сознание научным образом, и они представят собою и в себе могучую нравственную силу.

Мы уже сказали выше, что путем насилия и полицейского принуждения бесспорно нельзя достигнуть успешных результатов по отношению к раскольникам. В этом случае мы согласны с «Современником», что преследование раскольников бесполезно и даже вредно. Но мы совершенно не можем согласиться с ним в том, чтобы во имя свободы верований нужно безразлично, безучастно относиться к жертвам религиозных заблуждений. Что нельзя таким образом относиться к ним, это, между прочим, доказывают самые же поборники и поклонники свободы верований, признавая ненормальными и противоестественными мерами стесняющие эту свободу. Ведь они небезразлично же относятся к такого рода мерам и фактам, ведь они стараются же убедить человечество в безусловной истинности и благотворности своих убеждений и взглядов. Следовательно, нельзя быть холодным, безучастным зрителем, при виде того, что оказывается в наших убеждениях ненормальным и достойным порицания. И если эти люди только во имя гуманности и идеи человеческого достоинства, имеющих отношение только к временному существованию и благобытию наших ближних, так настойчиво и с таким усердием проповедуют свободу верований, то с каким же усердием, с какой одушевленной настойчивостью должна церковь заботиться о том, чтобы во имя спасения заблуждающих, во имя вечных требований христианской истины и христианского долга вразумлять заблуждающих, дать их свободе верований надлежащие формы и нормальное направление? Никто не станет отрицать той истины, что в раскольнических верованиях много нелепостей и крайностей возмутительного характера, прямо отрицающих не только религиозный, но и общественный строй жизни. А если так, то священный долг каждого православного христианина, не только священника, заботиться о христианском направлении свободы раскольников. И неужели родители должны, из уважения к свободе своих детей, оставлять их без воспитания и образования, потому только, что то и другое не нравится их детям? Неужели, вследствие того же самого побуждения и принципа, мы должны обрекшего себя на самоубийство предоставить на произвол судьбы, потому что актом помощи, поданной ему, можем нарушить права свободы? Неужели православная церковь Христова и ее представители, которым даны Спасителем все средства возрождать, спасать, примирять с Богом всех грешников и всех неправо исповедающих Его, неужели церковь Христова должна быть холодною зрительницею погибели тех, за которых принесена голгофская жертва? Неужели апостолы и учители церкви, возрождая благодатной силой проповеди и благодатными дарами Св. церкви греховное, растленное человечество, тем самым нарушали права свободы язычников? Мы думаем, что поборники свободы верований не имеют правильного понятия о ней. Свобода, как и все существующее, подчинена известного рода законам. Она перестает быть свободой, как скоро выходит из пределов, назначенных ей Творцом. Между предрассудками, которые приводят в заблуждение многих, самый ложный и самый опасный есть тот, по которому свободу рассматривают в смысле исключительно частного, субъективного взгляда на вещи, и отсюда в смысле отрицания всяких авторитетов, гармонии и единства церковно-религиозного строя жизни. Эта свобода, в силу собственного основного принципа, необходимо должна разрушать собственный же авторитет. И наконец эта борьба свободы против авторитетов и против самой себя – поколику эта свобода выражается во всех членах общественного организма – своим результатом имеет разногласие и враждебное противоречие элементов, единство которых составляет общество человеческое. Роковым исходом этого заблуждения всегда служит анархия в области жизни, мысли и верований.

По взгляду христианскому православному, свободу, во всевозможных формах ее проявления, совершенно иначе нужно понимать, нежели как понимают ее некоторые. Божественная гармония жизни, полагаемая христианской верой в основу христианских обществ, не исключая и не отрицая простого разнообразия явлений жизни и мысли, исключает и отрицает крайности их развития, их враждебные, стремящиеся разрушить друг друга столкновения и направления. Церковь Христова выражает и воплощает в себе идеал гармонии, идеал цельности божественного и человеческого, конечного и бесконечного, условного и безусловного, свободы и необходимости – в их высшем гармоническом единстве. И та свобода веровании, которая нарушает эту божественную гармонию жизни, не есть свобода, но выражение той вражды против царства Божия, которой дышит исконный враг спасения рода человеческого, и которую он возбуждает и поддерживает в несчастных жертвах религиозных заблуждений. Таким образом церковь Христова имеет неоспоримое право давать правильное, православное направление свободе раскольников, как такой свободе, которая отрицает собой истинную христианскую свободу, всецело гармонирующую с богоустановленным строем церковно-религиозной жизни. Свобода раскольников в том смысле, какой дают ей крайние либералы, стремится уединиться от виляний цивилизации, стремится жить замкнутой, исключительной жизнью, стремится быть невежественным произволом, не подчиняющимся никаким общим юридическим определениям. Понятно, что такая свобода руководится эгоистическим инстинктом, и в таком случае или отрицает идеи братства и равенства, или признает эти идеи, но ограничивает их тесным кругом единоверной общины, не имея настолько христианского смысла, чтобы придать им важность и значение общечеловеческих идей. Характеризуясь такими чертами, свобода представляется и существует не столько в форме гуманного чувства, сколько в форме деспотического произвола воли⁶⁵. В этом смысле, раскольники и восхваляющие основный принцип раскола не столько друзья, сколько враги истинной свободы.

Тем не менее приведенные взгляды если неверны в последнем своем развитии, то с другой стороны не лишены своего рода поучительности и интереса. В основе этих взглядов лежит весьма светлая мысль и побуждение – всецело уважать в раскольнике человеческое достоинство и отнюдь не смешивать религиозных заблуждений раскольника с его человеческой личностью. У нас обыкновенно многие страдают тем весьма важным недостатком, что одинаково презрительно и строго относятся как к личности раскольника, так равно и к его заблуждениям. Называем этот недостаток весьма важным недостатком потому, что он решительно исключает собой возможность сколько-нибудь искреннего сближения с раскольниками. Если мы уважаем в раскольнике человеческое его достоинство, помимо его таких или других заблуждений, то раскольник поэтому самому станет доверчивее и дружелюбнее относиться к нам. Какая была бы радость для раскольника, если бы приходский православный священник не только не презирал его, но еще в трудных обстоятельствах его жизни подавал ему руку помощи или из уважения к его человеческому достоинству выводил его из беды полезными пастырскими, бескорыстными советами! Да, мы вполне уверены, что гуманное отношение к раскольнику может служить более или менее надежным ручательством за успех и благотворное влияние на раскольников проповеднической деятельности пастыря.

От взглядов, дающих полную симпатию расколу, и поэтому самому взглядов односторонних, перейдем к взглядам на предмет умеренным.

(Продолжение в след. №).

По временам объяснительное чтение производится вслух всех учеников. А так как уровень развития каждого из них стоит на различной высоте, то для чтения выбирают статьи исторического характера, не обширные по объему и не сложные по содержанию. За неимением других книг, более соответствующих понятиям детского возраста, статьи берутся из книг, какие есть в училище. Большей частью употребляются для этого Чтение из четырех евангелистов и Примеры благочестия из жизни святых⁶⁶. Порядок и приемы объяснительного чтения для всех учеников следующие. Избранную статью читает сначала сам учитель и читает не скоро, а медленно, причем произносит выразительно каждое слово, делает надлежащие остановки на знаках препинания и отделяет более продолжительной паузой предложения. Учитель, начиная читать, предупреждает учеников, чтобы они слушали. Затем в другой раз опять он же повторяет чтение избранной статьи, более бегло, но тоже явственно; причем, разумеется, также делает более или менее продолжительные паузы на знаках препинания, смотря по ходу речи, и главным образом при этом голосом и переливами тона старается выразить содержание и характер статьи. Цель чтения в первый раз та, чтобы обратить внимание учеников на каждое слово в отдельности, причем незнакомые для них слова резко выдадутся из строя речи, лучше врежутся в их памяти и скорее возбудят в их головах вопрос об их значении, а также чтобы привести в сознание учеников хотя некоторые отдельные мысли. Цель вторичного чтения та, чтобы обратить внимание учеников на ход речи, на порядок и связь отдельных мыслей или предложений и на целость и единство содержания. После этого ту же статью читают вслух способнейшие ученики, по очереди двое или трое. Учитель поправляет ошибки читающего, если он неправильно произнесет слово или сделает остановку не в надлежащем месте, причем однако не прерывает чтения, а повторяет только неправильно произнесенное слово или неверно прочитанное предложение. Когда таким образом через чтение учителя и повторенное чтение самих учеников, они несколько вникнут в содержание статьи, начинается катехизация статьи, т. е. предлагаются вопросы. Одни из вопросов предлагаются для того, чтобы узнать, поняли ли ученики прочитанное и насколько поняли; другие из вопросов направлены к тому, чтобы уяснить непонятое. Вопросы предлагаются сначала не одному какому-нибудь ученику, а всем вообще. Это возбуждает во всех внимание и поддерживает соревнование. Отвечать может каждый, кто хочет и сознает себя способным ответить. Один ответит удачно; это заохотит другого. Впопад или невпопад иной отвечает – не беда; лишь бы отвечали. Если так или иначе отвечают, это значит, что они начинают размышлять и кое-что более или менее удовлетворительно поняли. Нередко большего труда стоит, чтобы развязать язык у крестьянского неразвитого, пугливого мальчика. В случае неудачного ответа, учитель ни в каком случае, хоть бы этот ответ доходил до нелепости, не осаживает ученика каким-нибудь резким замечанием, не конфузит его: а то отучишь его высказываться. Учитель, снисходительно заметив ему неправильность ответа, ловко поправляет его, и вопросами или положительными объяснениями направляет его на верную мысль. Если на предложенный вопрос никто не отвечает, то учитель читает выдержку из статьи, и именно то предложение, из которого при небольшой настойчивости можно извлечь ответ. Когда таким образом вся статья общими силами учеников будет объяснена, как в отношении к отдельным непонятным словам и их значению, так и в отношении к отдельным мыслям и логической их связи, тогда делается повторение. При повторении вопросы обращаются уже не ко всем, а к одному которому-нибудь ученику; если тот не отвечает, то – к другому, к третьему. Возьмем в пример объяснительного чтения одну небольшую главу из книги Чтение из четырех евангелистов (Мк.12:41–44). Приношение ценится по усердию. Сел Иисус против сокровищницы и смотрел, как народ кладет деньги в сокровищницу и пр. Предложим объяснение этой статьи в форме вопросов учителя и предполагаемых ответов учеников. Но здесь мы должны повторить, что по предлагаемому образчику нельзя заключать, чтобы эти вопросы были предлагаемы в том именно роде и порядке, как тут предложены. Другие ответы учеников могут дать вопросам другой оборот, а ходу объяснения другое направление. Предлагаемым примером мы хотим выяснить только общие приемы объяснения, общий, так сказать, мотив катехизации.

Учит. О ком или о чем говорится здесь? – Если все молчат, то учитель читает первый стих. Иисус сел против сокровищницы и смотрел, как народ кладет деньги в сокровищницу. Ну о ком же? – Ученик. Об И. Христе. – Где был в этот раз И. Христос? – Конечно, молчание, потому что в отрывке этом не сказано, что Он был в храме. – И. Христос был в храме. А что такое храм? – М. – Здесь есть храм? – Нет. – Как же нет! – А церковь есть? – Есть. – Так вот церковь и называется храмом. Что же об И. Христе говорится, что Он делал? – Он сел у сокровищницы. – Что такое сокровищница? – М. – Сокровищем называется что-нибудь дорогое, стоящее дорогой цены, например золото, серебро, золотые, серебряные вещи, дорогие каменья, жемчуг. Отсюда сокровищница. – Что же такое сокровищница? – М. – Да не помните ли, что еще сказано? Иисус Христос сел у сокровищницы и – на что смотрел? – Смотрел как люди кладут деньги. – А куда деньги-то клали? – В сокровищницу. – У нас здесь в церкви есть сокровищница, в которую кладут деньги? – Есть. – Какая же? – А кружка. – Не кружка, а ящик или комод, у которого церковный-то староста стоит во время службы. Так вот и в иерусалимском храме был подобный же ящик. Для чего же был этот ящик? – Класть деньги. – Кто же их клал? – Люди, которые в церковь приходили. – Ну да! Вот и у нас ведь так же: человек идет в церковь и несет сколько-нибудь денег на свечи, в кошелек. – Что же делал И.Христос в церкви? – Сидел и смотрел, как народ кладет деньги в церковный ящик. – Еще о ком тут говорится? – Если молчат, то учитель читает: слушайте! Многие богатые клали много. Пришедши же одна бедная вдовица, положила две лепты. – Ну о ком же идет речь? – О богатых. – Да, о богатых людях. – А кто называются богатыми? – Те, у которых есть много денег, много скота, живота. – Еще о ком? – О вдове. – Кого называют вдовой? – М. – Ну да вот у тебя мать вдова али нет? – Нет. – Почему? – У меня есть отец. – Да! У тебя есть отец, а у нее муж. Если у женщины есть муж, то вдовой ее назвать нельзя. Кого же называют вдовой? – Женщину, у которой умер муж. – Что же о богатых говорится? – Они клали денег помногу. – А о вдове что говорится? – И она положила денег. – А богатая она была? – Богатая. – Нет, не богатая! Тут не то сказано; какого же состояния была вдова? – Бедная. – Она много же денег положила? – Много. – А сколько? Кто скажет? Кто помнит? – Две лепты. – А лепта, знаете ли, что значит? – М. – Лепта – самая мелкая монета. У нас какая самая мелкая монета? – Грош, денежка. – Нет, не грош, не денежка, есть еще мельче; знаете новые-то полушки? – Так вот лепта-то была тоже самая мелкая медная монета. Так выходит, примерно на наши деньги, много ли вдова положила? – Две полушки. – У нас чему две полушки равняются? Из двух полушек что выходит? – Грош. – Ну да! Грош или денежка. А у евреев две лепты что составляли? – М. – Кодрант. Следовательно, кодрант на наши деньги много ли? – Денежка. – Богатые-то клали помногу, может быть клали и рубли, а вдова-то положила грош. Кто же больше положил? Богатые-то или эта вдова? – Богатые. – Оно по количеству-то прикладов так. А Господь-то что сказал? – М. – Он вот что сказал: эта бедная вдова положила больше всех. Кто же больше положил? – Вдова. – Почему же больше? – Так сказал И. Христос. – Кому же Он сказал? – Ученикам своим. – А кто такие были ученики? – М. – У И.Христа было 12 учеников или апостолов. Они постоянно при Нем были, видели Его дела и слушали Его учение. И в церкви-то тогда они были с Ним же. Так вот Он апостолам-то это и сказал. Почему же однако И. Христос оценил вклад вдовы дороже вкладов богатых людей? Ведь богатые клали рубли, а она положила только две полушки или грош; а грош рубля меньше. – Она была бедная. – Да! – Почему же приклады богатых И. Христос меньше оценил? – М. – А вот что тут сказано: ибо все клали от избытка своего. Что такое избыток? – М. – Избыток, излишек, богатство; богатые-то несли рубли, а дома-то у них остались еще десятки, сотни рублей; а у этой вдовы дома-то еще осталось сколько-нибудь денег? – Нет, не осталось. – Так; и денег-то было у нее только две лепты, две полушки; она и тех не пожалела. Так почему же И. Христос говорит, что она больше всех положила? – Потому что положила свой последний грош. – Так. Значит Господь ценит наши жертвы, наши приклады не потому, кто сколько приложил, а кто от какого достатка принесет и с каким усердием приносит. Иной принес 10 рублей, да от богатства, да еще может быть нехотя, а твоя мать вдова принесет гривну, пятак, но от бедности и притом от усердия; пятак-то перед Богом и будет дороже 10 рублей.

Ответы могут быть в некоторых случаях более удачны; потому что в числе 20–30 человек найдется несколько довольно развитых учеников. Но мы привели много неудачных ответов или вместо ответов ставили знак молчания, чтобы показать, как в некоторых случаях можно подходить к предмету и наводить учеников на мысль. После первой катехизации следует повторение, причем учитель, как выше мы говорили, обращает вопросы не ко всем вообще, а к одному из более слабых учеников; если этот не отвечает, спрашивает другого, третьего и т. д. Наконец бывает пересказ прочитанного. Для этого учитель или снова прочитывает статью по книге вслух учеников, чтобы содержание ее возобновилось во всей целости в сознании учеников, или перефразирует ее применительно к народному складу речи. Перифраз делается в таком роде. Иисус Христос был однажды в храме иерусалимском, т. е. в церкви. Сел Он у церковного ящика, куда клали деньги, и смотрел, кто поскольку кладет. Приходили в церковь богатые люди и клали помногу. Но вот приходит одна бедная вдова. Она положила только две лепты, т. е. на наши деньги примерно две полушки. А в церкви-то были с И. Христом ученики Его. Вот Он подзывает к себе учеников своих и говорит им: эта бедная вдова положила больше всех. Другие клали деньги от достатка своего, а у нее только и денег-то было две полушки; тут было все ее пропитание. Она и тех не пожалела и принесла в жертву Богу. Вот как Бог ценит и малую жертву, если ее приносит бедный человек с усердием! Затем учитель заставляет какого-нибудь ученика повторить рассказ своими словами.

Вот еще другой пример (Лк.7:11–15). О воскресении сына наинской вдовицы. Рассказ тоже небольшой по объему и несложный по содержанию.

После прочтения учителем и учениками, как и в предыдущем примере, начинается объяснение посредством вопросов.

Учит. О чем говорится здесь? Учен. О вдове. – Нет, не о вдове; вдова упоминается тут потому, что у нее умер сын и его несли хоронить. Друг. учен. О юноше. – И это не совсем так. О ком? Кто скажет? – О том, как И. Христос воскресил сына у одной вдовы. – Что значит воскресить? – М. – Например, кто-нибудь был бы слишком нездоров, при смерти, еле жив. Если бы такого человека И. Христос сделал здоровым, значило бы это, что Он больного воскресил? – Нет. – Как же иначе надобно сказать? – Исцелил. – Кого же можно воскресить? – Мертвого. – Следовательно, что значит воскресить? – М. – Оживить мертвого, возвратить жизнь мертвому, мертвого сделать живым. – Где же это случилось, т. е. где Иисус Христос воскресил умершего? – В городе. – В каком городе? Кто помнит? – В Наине? – Так; как же тут случился И.Христос? – Он пришел в этот город. – Нет, не пришел, а только еще шел. Один Он шел? – Один. – Нет, не один, а припомни-ка, что сказано: с ним шли многие из учеников Его и множество народа. Что же, один Он шел? – Нет, не один. – Кто же с Ним был? – Ученики Его. – Еще кто? – Народ. – Все ученики шла с Ним? – Все. – Нет, не все; сказано: многие, значит не все; некоторых учеников тут не было. А народу сколько было? – Много. – Да, народу-то было множество. Зачем этот народ ходил за И. Христом? – М. – Народ ходил затем, чтобы слушать Его учение, а иные ходили и для любопытства, посмотреть, не сотворит ли какого чуда И. Христос, например больного не исцелит ли, мертвого не воскресит ли. Где же умершего-то Он воскресил? В дому или где в другом месте? – На дороге. – Далеко от города-то? – Недалеко, у самых ворот. – Да как же это случилось на дороге, у городских ворот? – Его выносили из города. – Зачем выносили? – Хоронить. – А И. Христос как тут случился? – Он шел в город и попал навстречу. Кто же был умерший? – М. – Ну да скажи хоть, мужчина или женщина? – Мужчина. – Стар или молод? – Молодой. – Чей же он был сын? – Вдовы. – А у этой вдовы остались еще сыновья? – Остались. – Как же остались? А помнишь сказано, что он был один сын у матери, да и тот помер. – Так что же, остались еще у вдовы сыновья-то? – Нет. – Так сколько же у нее сыновей было? – Один. – Когда несли хоронить-то его, матери тут не было? – Нет, была. – Одна она была? – Нет, не одна. – Кто же еще был? – М. – У нас когда покойника несут на кладбище, так бывает же кто при выносе? – Бывает. – Кто же? – Посторонние, родня, знакомые и соседи. – Так кто же был еще при похоронах юноши? – Другие люди. – Сколько же было людей-то, которые его провожали? – М. – Много или мало? – Много. – Что же, хорошо эти люди делали, что провожали умершего? – Хорошо. – Да! Хоронить умершего в бедности есть дело милосердия, а милосердных Бог помилует. Богатого-то идут провожать все; тут и родня, и соседи, и знакомые, а вот к бедному-то на похороны не всяк пойдет; а тут при похоронах были посторонние люди, да и было их не мало, а много. Что же их побуждало идти провожать умершего? – М. – Сострадание, жалость. Коли мать его была вдова, так вероятно небогатая; один был сын у нее, и тот умер. Людям-то жалко бедной вдовы, убивается, плачет; вот они принимая в ней участие и пошли провожать, чтобы горемычную утешить. Что же, унесли умершего на кладбище и похоронили? – Нет. – А что? – Господь воскресил. – Ведь не всякого же покойника воскрешал И. Христос? Что же побудило, что заставило И. Христа воскресить этого умершего? – М. – Слушай-ка что сказано; увидев ее Господь, сжалился над нею. Что же побудило? – Жалость, сострадание, милосердие. – Что же возбудило в нем жалость? – М. – Помнишь, что сказал вдове-то И. Христос? – Не плачь, говорит. – Так над чем же сжалился И. Христос? – Над ее слезами, над тем, что она горько плакала. – Как же И. Христос воскресил умершего? – Сказал только, встань! – Так Он сказал это на ходу, не останавливаясь? – Он остановился. – А те, которые несли покойника, остановились или нет? – Остановились. – Сами собой остановились? – И. Христос остановил их. Как Он их остановил? – М. – Сказано: подойдя, прикоснулся к одру. – Как же остановил? – Подошел и прикоснулся к одру. – Что называется одром? – М. – Знаешь утреннюю молитву: от одра и сна воздвигл мя еси, Господи? – Знаю. – От какого это одра воздвиг Господь? – С постели. Значит, одр – постель. Прикоснулся к одру, значит к чему? – К постели. – Да, к постели, на которой лежал умерший, к носилкам, на которых его несли. Так как же умершего-то И. Христос воскресил? Делал что, или только сказал? – Сказал: юноша, встань. – Так; юноша, тебе говорю, встань! Следовательно, Он воскресил умершего одним словом. Что же значит юноша? – М. – Юноша юный; юный значит молодой. Кого можно назвать юношей? Ты, например, юноша? – Юноша. – А вот такой-то (20 лет) – юноша или нет? – Юноша. – Так как же ты 10 лет, а он 20, ты маленький, а он уж вон какой. Разница большая! Который-то из вас видно не юноша. Ты еще не юноша, а отрок; а вон N N, лет 16, уж юноша, a N N 18 лет юноша. Так кого же можно назвать юношей? – Молодого человека, которому примерно 16–20 лет. – Когда И. Христос сказал: юноша, встань! что же мертвый-то? – Ожил и встал. – На ноги? – На ноги. – Да ведь он был на одре, на носилках; как же на носилках встать на ноги? Нет, он не на ноги встал, а как? – Приподнялся и сел. – Что же сделал с ним И. Христос? – Отдал его матери. – Ведь это случилось при народе? – При народе. – Что бы случилось, например, у нас, если бы при народе встал покойник? – Люди бы испугались. – А при воскресении этого юноши что? – Народ тоже испугался. – Мало того; его объял ужас. Что значит ужас? – М. – Ужас – страх в высшей степени. Объял? – М. – Взял. Так народ-то не просто испугался, а страшно испугался; его взял ужас. Почему же народ пришел в ужас? – М. – Да потому, что это дело необыкновенное, небывалое, невиданное. Так испугом дело и кончилось? – Испуг, страх, ужас проходит или нет? Например, нечаянно выстрелили; ты испугался. Испуг-то долго продолжался? Ты так целую неделю все в испуге и находишься? – Нет, испуг проходит. – Ну, да. Так же и страх, и ужас, как он ни велик, все-таки пройдет; люди опомнятся, очувствуются, оглядятся, придут в спокойное сознание. Здесь же, когда народ опомнился, так что? – Народ стал славить Бога и называл И. Христа великим пророком: великий пророк, говорили, востал между нами.

Затем следует повторение катехизации в одиночку с тем или другим учеником, потом опять чтение учителем этой статьи и перифраз, и наконец, пересказ объясненной статьи учениками.

Протоиерей А. Луканин

Домашняя библиотека должна составлять в настоящее время насущную потребность каждого священника. Иметь лучшие и необходимейшие книги и журналы духовного содержания, как для собственного чтения, так и для удовлетворения прихожан, которые хотели бы читать, есть дело великой важности. Владея библиотекой, священник вместе с тем обладает и средствами к постоянному собственному саморазвитию; да и прихожане, видя в священнике человека книжного, более будут иметь доверия к пастырским его наставлениям. Конечно, для составления подобных библиотек можно, с ведома епархиального начальства, употреблять и церковные деньги, можно также пользоваться добровольными пожертвованиями на этот предмет прихожан; но гораздо приятнее священнику иметь собственную библиотеку. А между тем, при скудных по большей части средствах наших сельских пастырей, нелегко, пожалуй, даже трудно отделить из собственных доходов разом несколько рублей на покупку книг. Зная это затруднение, считаем нелишним показать, как можно устранить его даже недостаточному священнику, без всякого для него стеснения. Позволяем себе объяснить это собственным опытом. Обучаясь в высшем отделении семинарии, я квартировал у одного из лучших и благонамереннейших наставников семинария В. И. Ник-ского (ныне архимандрит А., – ректор Ек-ской семинарии). Он имел прекрасный обычай в домашних беседах с учениками давать им наставления, пригодные для них и в будущем пастырском их служении. Мы с любовью слушали эти наставления, потому что они были высказываемы с задушевной искренностью доброго и попечительного отца. Из многих добрых советов этого незабвенного наставника я припоминаю теперь к случаю один: «каждый из вас», говорил В. И. ученикам оканчивающим курс богословия, «поступивши на приход священником, непременно должен позаботиться о том, чтобы иметь собственную библиотеку. Положите за правило отделять от своих священнических доходов каждый месяц несколько денег на покупку книг». Я последовал этому доброму совету и каждый месяц отделяю от своих доходов не меньше рубля. Когда же мне приходится получать непредвиденный и довольно значительный доход, тогда я отделяю для покупки книг и гораздо более. Вот уже около десяти лет я поступаю таким образом, и от этого вычета из доходов не чувствую для себя ни малейшего стеснения. А между тем из этих небольших выделов в продолжение года собралась у меня порядочная сумма, и я постепенно покупал на нее книги, какие находил нужными для себя. Теперь у меня набралось достаточное число книг, которые и мне годятся, и читаются с удовольствием прихожанами. При этом сделаю еще такое замечание: чем больше становится моя библиотека, тем больше у меня чувствуется охоты к приобретению книг. Думаю, что это может случиться и со всяким другим, и не потому, что на библиотеку можно смотреть, как на ценное имущество, хотя и это не мешает иметь во внимании, но по другим, более благородным побуждениям. У кого есть дети, готовящиеся также к священническому званию, тот поймет меня. Библиотека, которую начал составлять священник, с одной стороны будет служить для детей его плотских (пожалуй и духовных) свидетельством, что их отец не забывал о собственном образовании в продолжении всего своего пастырского служения, с другой стороны послужит для них прекрасным побуждением следовать примеру отца, то есть умножать число книг в своей библиотеке для пользы своей и других. При нынешнем порядке поступления в священники священнических же детей, незначительные ныне библиотеки священников могут быть основанием будущих значительных библиотек, принадлежащих священникам. Приятно думать, что внуки наши – будущие приходские пастыри будут иметь у себя дома под рукой необходимейшие пособия для правильного и безукоризненного исполнения обязанности учителя народного – обязанности, которая, по заповеди Господа и апостолов Его, всегда будет лежать на каждом священнике.

Предъявляя свой опыт составления библиотеки священника собственными его средствами, мы имели в виду подать добрую мысль тем из сельских пастырей, которые получают очень ограниченные доходы. А те, которые пользуются более достаточными средствами, без сомнения, и без нашего указания находят возможность удовлетворять всеобщей в настоящее время потребности священников приобретать необходимые для них книги и журналы.

Священник Алексей Лидский

Нижний Новгород.

26 января. 1863 г.

Нам случилось быть в конце прошлого года в некоторых уездах Киевской губернии и следить за ходом обучения крестьянских детей в церковно-приходских школах. Спешим беспристрастно передать впечатления, которые произвели в нас эти школы. Не будем входить в излишние подробности, не будем выводить заключений, а только расскажем то, что мы видели и слышали в приходских школах.

В беседах со многими священниками Киевской губернии об образовании народа и о церковно-приходских школах в особенности, мы не могли не заметить того искреннего сочувствия их к делу народного образования, какое высказывают эти люди, глубоко проникнутые сознанием необходимости народного образования. Они решились не щадить ни трудов, ни здоровья, ни своего посредственного состояния, и не терять понапрасну дорогое время, когда народ, долгое время страдавший под ярмом крепостного права, наконец дохнул свободой, сознал свои, почти забытые им, человеческие права, почувствовал себя на просторе, осмотрелся, освежился... Они надеются, что при помощи образования простой народ сельский, доселе грубый и невежественный, наконец поймет и сознает и себя, и свои отношения к другим членам общества, к своим пастырям и особенно к Св. церкви; что он сознательно отнесется к своим религиозным верованиям, разумно постигнет их великое значение и заживет сознательной жизнью. Это ожидание в будущем чего-то прекрасного, великого от народного образования ясно говорит в пользу духовенства. Еще более говорит в пользу священников ревность, с которой они принялись за дело образования простолюдинов, при помощи обучения их детей грамоте. Чего стоит расположить простолюдина к тому, чтобы он, вместо того, чтобы послать своего сына на работу, отдал его в школу? Когда он не видит для себя очевидной, наглядной пользы из того, что сын его будет ходить в школу, тогда не скоро согласится дозволить это сыну. Он не понимает современных идей о прогрессе и цивилизации; ему нужно представить такие доводы, которые бы ясно говорили о выгодах обучения его сына. Тем не менее священники нашлись и умели расположить прихожан к тому, что они согласились отпускать детей своих в школу. Мы видели школы довольно многолюдные – например, в м. Росаве (Каневского уезда) в школе обучалось 70 мальчиков и 30 девочек, в м. Шполе (Звенигородского уезда) в приходской школе 54 мал. и 12 дев., в Халче (Киевского уезда) 65 мал. и 28 дев., в Халепье (то же) 36 мал. и 4 дев. И эти числа еще не могут считаться окончательными цифрами, дальше которых число учеников не возрастет: напротив, с каждым месяцем, с каждой неделей, число учеников все прибавляется. И это прибавление делается добровольно, с большой даже охотой, что приходилось нам слышать от самих малюток. Вступив в число учеников, новоприбывшие, как и давно прибывшие, регулярно посещают школу два раза в день, до обеда и после обеда, с удивительным детским соревнованием. По нашему и этот факт много значит! Надобно уметь священнику расположить прихожан своих в пользу обучения детей и заохотить последних к этому, чтобы число учеников постоянно увеличивалось. А как заохотить? Отеческим обращением с малютками, любовью к ним и уменьем подмечать в душе их сокровенные, еще неразвитые чувства, требования и желания, и отвечать на них.

Мы видели многих священников, которые не жалеют ни здоровья, ни трудов, ни времени на обучение детей своих прихожан и переносят благодушно тяжесть, какая необходима при первоначальном обучении грамоте мальчика. Кроме всего этого, они жертвуют своим состоянием и спокойствием для успехов обучения крестьянских детей. Теперь еще очень редко можно встретить отдельное училище, поставленное на сумму прихожан, а всего чаще училища помещаются в домах священников. Такие училища мы видели в с. Халепье, в м. Росаве, в м. Шполе и в сс. Марьяновке, Толмаче и Крымках. Священники отдают комнаты в своем доме для помещения учеников. А что значит каждый день иметь у себя в доме несколько десятков мальчиков и девочек, слушать их шум, крик, и пр.? Сколько нужно терпения и преданности делу, чтоб равнодушно переносить постоянные посещения учеников! Но священников нисколько не устрашают эти неизбежные беспокойства. Нас особенно поразило горячее сочувствие священника Оратовского к обучению детей (в с. Марьяновке Звенигородского уезда). Сам он не может похвалиться здоровьем, притом имеет в семействе пять маленьких детей, живет в маленьком домике в 4 комнаты, и несмотря на то, для 30 мальчиков и 6 девочек каждый день отдает из своего небольшого помещения целую комнату, которая заставлена столами и скамьями... Да, нужно много решимости на такой, поистине, великий подвиг! То же самое видели мы и у других священников. Некоторые из них отдают целые собственные флигели для помещения школы – например в Шполе о. Стасиневич и в Росаве о. Ковальский, и на свой счет устраивают столы, скамьи, арифметические доски и все необходимое для шкоды.

Но это еще внешняя сторона дела; посмотрим на самое дело. Во всех школах, сколько мы их видели, занимаются с малютками сами священники, редко с помощию причетников. Только в Шполе у о. Стасиневича есть помощник, наемный учитель и вместе регент его певчих. Этот учитель занимает в собственном флигиле о. Стасиневича квартиру, пользуется от него столом, отоплением и освещением, словом – живет на его содержании и кроме того получает от о. Стасиневича же жалованье около 100 рублей: это – факт довольно важный! Кроме того, священникам помогают нередко, особенно в обучении девочек, их супруги (в Марьяновке и др.) и дочери (в Шполе). Мальчики сначала обучаются читать и писать, потом изучают краткий православный катехизис, краткую св. историю и арифметику. Девочки также обучаются чтению и рукоделию, некоторые письму, потом изучают православный катехизис и краткую св. историю. Чтению в некоторых школах обучаются по старой методе, а в некоторых по методе Золотова, и читают первоначально часослов и псалтирь, а потом книги гражданской печати. В школах все ученики делятся на кружки. Один кружок только что начинает азы, другой читает по складам, третий свободно читает, как говорится, толком, а четвертый уже изучает православный катехизис и св. историю и очень немногие арифметику. Особенно нам бросилась в глаза такая градация в с. Халче. Из 65 мальчиков халчинской школы 22 мальчика изучают православный катехизис и св. историю, а 8 мальчиков и арифметику, 16 мальчиков свободно читают книги церковной и гражданской печати, а из остальных одна половина читает по складам, а другая учит азы и слагает слоги. Такая градация в церковно-приходских школах необходима, потому что одни учатся уж год и более, другие полгода, третьи месяца два или только что вписались в число учеников. И вся эта разнохарактерность обучения лежит на руках одного священника! Сколько мы могли заметить, священники не хотят довольствоваться простым, машинальным обучением мальчиков по учебнику. Учебники служат только пособием в обучении, самое же обучение состоит в практическом, применительном к жизни и понятиям малютки объяснении учебника. Ученика больше заставляют размышлять и понимать, нежели повторять машинально слышанное или передавать без участия собственной его мысли заученное по учебнику. Так нам приходилось слышать ответы малюток в некоторых школах (в Шпале и в с. Халче): их заставляли читать молитвы и потом требовали объяснения на эта молитвы; и мальчики отвечали, по их возрасту, очень хорошо. Случалось также слышать рассказы из св. истории со слов священника. В этих рассказах малютка не только передает слышанное от учителя, но и варьирует по-своему то, что слышал и – довольно удачно. Мы даже знаем одного мальчика (в с. Марьяновке), который месяца два, как вступил в школу, в несколько дней выучился читать (по методе Золотова) и уже пишет свою маленькую св. историю. Он это делает так: священник расскажет какое-нибудь событие из св. истории, и потом через день или два попросит его, что припомнит, переписать на бумагу. Он припоминает слышанное, ведет нить рассказа с удивительным тактом и кроме того варьирует по-своему весь рассказ, не изменяя хода события. Здесь кроме того, что можно видеть фактически сознательное отношение священников к делу, нельзя не порадоваться тому, что видим на опыте возможность при помощи грамоты воспитать, пересоздать, так сказать, простого человека, о котором все отзываются как о человеке тяжелом на подъем, неповоротливом, тугом на развитие. Мы знаем много тому примеров: мальчик, прежде неповоротливый, неуклюжий, нелюдимый, всегда заспанный, растрепанный, с тоскливым выражением на лице, поучившись в школе несколько месяцев, делался развязным, веселым, опрятным, переставал бояться людей, резвился, шалил по-детски, терял болезненно-тоскливую физиономию и получал краску и свежесть в лице. Он и смотрел умнее, и говорил иначе, как до того говорил, даже в походке его заметна была перемена к лучшему. Он как будто переродился и ощутил дыхание новой, неведомой ему дотоле, жизни! А что произвело в малютке такую перемену? Не что другое, как отеческая любовь к нему его педагога-священника, его кротость и часто педагогическое терпение в деле обучения, его умение и старание расположить к себе малютку и заохотить его к ученью. Мы видели девочку, бедную сиротку, в доме о. Стасиневича, 6 лет, которая под руководством его дочери М. учится грамоте, бойко уже разбирает буквы и слагает слоги, и хорошо читает все молитвы. Ее попросили слушать, а стали читать ей из «Народной Беседы» маленькие детские рассказы, с тем чтобы она повторила их после. Она сейчас же подробно, ясно, смело, развязно повторила все, что ей прочитано, и потом взяла книгу и сама начала по складам читать. Так благодетельно действует на человека человечное обращение с ним! Здесь-то, по нашему мнению, и заключается самый главный и живоносный источник народного образования. Пусть этот источник разольется в широкую реку, тогда он прорвет все преграды народному развитию, которые до сих пор ставило ему невежество, и потечет широко, по всему пространству святой Руси!..

Мы не можем здесь не упомянуть об одной особенности, замеченной нами в церковно-приходских школах: это обучение мальчиков пению. Обучают пению не всех мальчиков, а только тех, у которых замечают голоса, годные для стройного, хорового пения, и из избранных составляют хоры. Мы слышали этих певчих. Нас поразило то, что простой мальчик, и еще неразвитый, хорошо понимает ноты, различает тоны и голоса. Нужно много терпения и умения, чтобы приохотить мальчика к пению по нотам, приучить его понимать их и различать тоны, когда он, кроме своих сельских песней и безыскусственного пения причетников, ничего не слышал. И все это делается нисколько не в ущерб обыкновенным занятиям мальчиков, без всякого для них утруждения и довольно скоро. Такие хоры встречали мы в Шполе, в Марьяновке, Крымках и Толмаче. Особенно нужно отдать честь шполянскому хору. О. Стасиневич ничего не щадит для того, чтоб развить мальчиков и сделать из них порядочных певчих. У него регент (он же и учитель-помощник) довольно хорошо знает свое дело и прилежно занимается с малютками, так что сами малютки уже списывают и поют партесные ноты. Несколько раз приходилось нам слышать их пение, и мы всегда с удовольствием их слушали.

Вот те приятные впечатления, которые произвели на нас церковно-приходские школы! Но видя хорошую сторону школ этих, мы не могли не заметить и недостатков их. Именно: церковно-приходские школы чрезвычайно небогаты в средствах. Особенно большой недостаток чувствуется в учебниках. Нам самим приходилось видеть, как бедствуют школы бескнижием: например на 3 ученика приходится одна св. история или одна арифметика. Это значительно может затруднить успех обучения и ослабить энергию мальчиков; потому что мальчик хотя и заметит рассказ священника о каком-нибудь событии св. истории, но ему хотелось бы непременно взять книжку на дом, чтобы было что почитать самому и тем похвастаться перед родными. А что он возьмет, когда у трех одна книжка? Оттого бывают часто слезы и неудовольствия. Притом же книжки рвутся слишком скоро у детей, а они в школу все подходят и подходят. Средства священнические слишком ограничены, чтобы можно было требовать от них покупки книг для всех учеников, а прихожане не жертвуют. И в чем главный недостаток-то? В букварях. На буквари особенно большие требования в школах. Вот один недостаток; другой недостаток тот, что общественные дома для школ очень редки. Это тоже важная задержка в обучении крестьянских детей грамоте.

В.Попов

Записи по богословию собеседовательному или гомилетике, составленные в духе православной Христовой церкви, в Воронежской духовной семинарии, инспектором архимандритом Афанасием. Спб. 1862.

Проповедание слова Божия во все времена христианства считалось одной из главнейших потребностей церкви Христовой, и потому приготовление достойных проповедников должно составлять одну из постоянных забот ее. В настоящее время это приготовление у нас совершается для большинства священников в духовных семинариях; поэтому и руководства к изучению проповеднического дела должны бы иметь в семинариях развитие и совершенствование. Но к сожалению, надобно признаться, что у нас нет еще ни одного руководства по церковному собеседованию, признанного учебником для всех семинарий. Мы и по гомилетике не имеем печатного учебника; также как не имеем его по многим другим отраслям наук. Tractatus de concionum dispositionibus formandis Анастасия архиепископа астраханского обнимает одну только часть формальной стороны проповеднического искусства и, не говоря уже о мертвом языке его, по своему схоластическому методу принадлежит не нашему веку. Современное ему «Руководство к церковному красноречию» хотя и названо в оглавлении «сочинением полезным для духовных училищ и младых священнослужителей, посвятивших себя проповеданию слова Божия», но по своему составу есть ничто иное, как риторика древних, трактующая об изобретении, расположении, изражении и ораторском действовании и полагающая в основание различных видов церковной проповеди известные роды языческих ораторских речей: доказательный, советовательный и судебный. Поэтому, несмотря на видимое применение этого руководства в церковной проповеди, оно давно уже отнесено к числу книг, вышедших из употребления, и будучи первоначально предназначено для академии, в академиях отложено к хламу, составляющему баланс библиотеки, а в семинариях считается археологической редкостью. «Христианская наука» блаженного Августина, которая в четвертой книге содержит наставления церковному оратору, имеет гораздо меньшее значение для гомилетики, нежели богословие Дамаскина для догматики. Она и переведена не для учебника, а для того, по словам издателей ее, чтобы «дать занимающемуся изучением свящ. герменевтики и гомилетики какую-либо книгу для чтения в сем роде из времен отеческих», в том предположении, «что занимающийся сими науками должен знать ее всю и вполне, как драгоценный сборник отеческих понятий и правил руководствовавших прежде и ныне могущих руководствовать к правильному разумению слова Божия и успешнейшему преподаванию оного другим». Значит, на перевод «Христианской науки» должно смотреть, как на пособие при изучении гомилетики, а не как на руководство к ней. В то время, как явился в Киеве перевод «Христианской науки» Августина, там же составлялось новое, во многом совершенно оригинальное руководство к изучению церковного красноречия. Мы разумеем «Чтения о церковной словесности или гомилетику» покойного профессора киевской духовной академии Я. К. Амфитеатрова (изд. в 1846 году). В свое время это было сочинение передовое; оно достойно оценено тогда же Императорской Академией наук и многими знатоками и любителями церковного красноречия. Но эти «чтения» предназначаемы были не для семинарии, а для академии. Для семинарий они оказали ту огромную услугу, что со времени их издания во многих семинариях записки по церковному красноречию были извлекаемы из них. Известно, что гомилетика Амфитеатрова не кончена: в ней, по плану науки, недостает одной части, едва ли не самой необходимой для семинарий – части практической. Этот недостаток пополнен в «Руководстве к церковному собеседованию или гомилетике» прот. Фаворова. Это первое у нас печатное руководство к изучению проповеднического дела, которое, судя по составу и объему его, автором предназначалось для преподавания в семинариях. Вот все, что у нас до прошлого года заявлено нештатно по науке о проповедничестве. При такой скудости учебных и ученых руководств гомилетических, казалось бы нельзя считать лишними изданные о. архимандритом Афанасием «записки по богословию собеседовательному или гомилетике»; эти «записки» обращают на себя внимание уже потому одному, что составлены одним из наставников семинарии, которым ближе других должны быть известны потребности своих слушателей. Автор в предисловии к «запискам» прямодушно объясняет, по каким источникам они составлены. «Занимаясь в семинариях», говорит он, «несколько курсов сряду преподаванием между прочими богословскими науками и гомилетики, я в помощь учащихся при их повторительных уроках с течением времени приготовил записки, составляющие сокращение «чтений о церковной словесности» покойного Амфитеатрова, с некоторыми впрочем переменами, приделав к ним третью часть, следующую по плану – и представляю на рассмотрение попечителей христианского повсюдного просвещения». Эта заметка автора указывает нам с первого раза точку зрения, с какой надобно смотреть на его труд.

Следовать авторитету, заслуживающему того, и подражать готовому образцу, есть дело нисколько непредосудительное, и в приложении к составлению учебников употребительное и полезное. Мы видели сокращение «Истории российского государства» и «Русской истории», переделку русских грамматик из пространных в краткие, и знаем, что эти сокращения и переделки употреблялись в училищах с пользой. Почему же не допустить и сокращения «чтений о церковной словесности»? О. архимандрит Афанасий имел на это достаточную причину конечно в том, что находил эти «чтения» лучшим у нас руководством к изучению науки о церковном собеседовании. Не станем отрицать их достоинства, какое они имели в свое время, согласимся даже, что они и теперь имеют нестареемые преимущества; но все-таки прежде чем делать из них сокращение для семинарского учебника, кажется, следовало бы хорошенько присмотреться, вполне ли они пригодны для этого. Чтобы видеть это, достаточно рассмотреть состав «чтений о церковной словесности». Часть 1-я говорит о материи церковного собеседования, часть 2-я о характере церковного собеседования. Учение догматическое со вспомогательным историческим и естественным, учение нравственно-религиозное и наконец учение богослужебное – вот три главные предмета церковного собеседования. В этом нет спора. Но нужно ли излагать это учение так многосторонне и с такими подробностями в руководстве, предназначаемом для семинарии, как это сделано в «чтениях» Амфитеатрова – это еще вопрос, на который едва ли можно отвечать положительно. Мы нисколько не устраняем этим от семинарии подробного изучения указанных предметов, но хотим только сказать, что много из того, о чем говорится у Амфитеатрова в статьях о предмете церковного собеседования, изучается учениками семинарии в других отделах богословских наук. Догматика научает основательно истинам христианской веры, нравственное богословие трактует подробно о христианском совершенстве, обличительное богословское учит различать православное учение веры от неправославного. Зачем же вносить в гомилетику многие трактаты догматики, практики и полемики христианской? По нашему мнению, достаточно только указать, как могут быть употреблены эти истины в проповеди и отсылать за изучением их к тем отраслям наук, которым они принадлежат по праву. Но в этих двух отделах «чтений» о материи церковного собеседования не столько еще заметен излишек раскрытия предметов, сколько он виден в последнем отделе – о церковности. В то время, когда покойный Амфитеатров составлял свою гомилетику, круг богословских наук, преподаваемых как в академии, так и в семинарии, был не так обширен, как теперь. В академии, например, не читали тогда ни патрологии, ни патристики, ни литургики, ни о богослужебных книгах. Понятно после этого, что Амфитеатров имел право и потребность говорить в своей гомилетике пространно о таких предметах, о которых, кроме него, никто не говорил его слушателям. Несмотря на то, отделение его «чтений» о церковности или учении богослужебном, имеющее около 130 страниц, все-таки кажется очень обширным. Читая это отделение, иногда выпускаешь из виду, что читаешь наставления о церковной проповеди. Так оно по местам похоже то на объяснение церковных богослужений, то на учение о богослужебных и вообще церковных книгах. Тем более оказываются излишними многие параграфы этого трактата в учебнике, предназначаемом для семинарии, где ныне читаются науки, отдельно трактующие о всех этих предметах, и составитель «записок по богословию собеседовательному», следуя здесь неуклонно плану «чтений о церковной словесности», напрасно заставляет учеников семинарии учить в другой раз то, что им известно уже из других наук.

Во второй части «чтений о церковной словесности» говорится о характере церковного собеседования внутреннем – подлинном и ложном, и внешнем, и затем предлагаются правила произношения церковных проповедей. Отделение 1-е о внутреннем характере церковного собеседования бесспорно есть лучшее в «чтениях». Статьи о назидательности, убедительности и помазании проповеднического слова, равно и изображение ложного проповеднического характера, оригинальны и совершенно обрисовывают дух и направление, какое должна иметь церковная проповедь. Но во 2-м отделении о проповедническом слоге, по нашему мнению достаточно оставить только первую часть его – об употреблении языка библейского, церковного и отечественного – простонародного и образованного. В наставлениях об этом предмете даже более подробных, чем у Амфитеатрова, действительно нуждается наша церковная словесность. Мы желали бы, чтобы нам указана была мера слития или разграничения всех указанных видов речи в нашей проповеди; но не понимаем, для чего нужно и в гомилетике говорить об общих свойствах слога образованного. Эта бесплодная теория слога так надоела воспитанникам семинарии и в общей словесности. Зачем же опять толковать им о грамматических, логических и эстетических качествах языка? Правда, здесь говорится о них применительно к проповедническому слогу, но нам кажется, что и слог проповеднический должен иметь те же самые качества, которых и от всякой образованной речи требуют грамматика, логика и вкус эстетический. Перед тем или даже в то время⁶⁷, как Амфитеатров излагал свои «чтения о церковной словесности», взгляд на стилистику в наших учебниках общей словесности был самый жалкий, и теория слога была темна и запутана.

Появившаяся в 1834 году в новом виде «Библиотека для чтения» имела полное право относиться презрительно ко всем этим видам старого и нового стиля, простому, среднему и возвышенному, о которых тогда еще трактовали в риторических теориях. «Старайся всегда выразить на бумаге мысль свою так, как бы ты выразил ее в образованной беседе, если бы что-нибудь хорошо рассказывал»⁶⁸. Вот главная идея о слоге, господствовавшая в тогдашней журналистике, в суждениях которой неоспоримый перевес принадлежал «Библиотеке для чтения». От такого, частью и правильного, но одностороннего взгляда на язык, Амфитеатров считал нужным оградить своих слушателей, и это мы полагаем одной из причин, по которой он внес в свою гомилетику тягостное, по его собственному выражению, исследование об общих свойствах слога⁶⁹. Применяя его к церковным поучениям, он в тоже время уяснил теорию слога и для всеобщей словесности, указав ей разумное основание в требованиях языка, ума и вкуса. Таким образом и эта, по-видимому лишняя, статья о слогах имела тогда значение и интерес. Но теперь, когда в семинарских записках по риторике (сколько нам известно) собрано о слоге все, что говорится о нем в лучших современных руководствах словесности – чтение о слогах в другой раз, хотя бы то и применительно к проповедническому делу, мы считаем излишним. Между тем автор «записок по богословию собеседовательному» оставил в них эту статью, правда в кратком и переиначенном виде, но тем бесплоднее она вышла.

О пресловутом действовании (de actione) древних, о котором так много хлопотали греки и римляне, в настоящее время не говорят в теориях словесности, конечно потому что оно нужно только для ораторов, которых у нас не водится. Но если бы у нас явились ораторы (а это очень возможно при предстоящем изменении судопроизводства), то можно полагать, что явились бы для них и правила произношения и телодвижений. А это звание оратора есть в церкви de facto. Всякий проповедник есть церковный оратор. Он говорит перед народом, и часто по неопытности может говорить, т. е. произносить и действовать, неприлично, неблагообразно, нехорошо. Поэтому для устранения такого недостатка необходимо проповеднику учиться хорошему произношению. Конечно, одни теоретические правила тут недостаточны: нужно практическое упражнение; но оно должно же следовать каким-либо правилам. В «чтениях» Амфитеатрова излагаются эти необходимые правила в статьях об общих свойствах проповеднического действования, о действии голоса и выговора, и о состоянии тела вообще и частей его. В этих правилах очень иного дельных практических заметок, весьма пригодных для молодых проповедников. Но о. архимандриту Афанасию, не знаем почему, неугодно было внести их в свои записки. Конечно, у нас проповедническое произношение не силится быть эффектным, а большей частью просто и безыскусственно; но не здесь ли и одна из причин того, что наших проповедников неохотно слушают, и не пора ли нам, при заботах об улучшении внутреннего достоинства проповедей, позаботиться и об изящном и располагающем к слушанию произношении их? Во всяком случае произношению проповедей нельзя научить заметкой в полторы страницы, а такова она именно в «записках» о. арх. Афанасия. Таким образом состав «чтений о церковной словесности» Амфитеатрова, указанный нами в настоящем разборе, ясно обнаруживает, что эти «чтения» во многих статьях своих не могут быть руководительными для семинарского учебника, и что о. арх. Афанасий, составляя по ним свои «записки», с одной стороны внес в них много лишнего, а с другой – исключил, в ущерб проповедническому искусству, очень важную статью о произношении.

Окончивши «сокращение обеих частей чтений» – «с некоторыми впрочем переменами», составитель «записок по богословию собеседовательному» «приделал к ним третью часть, следующую по плану». Эту третью часть выдает он за труд самостоятельный, потому что не указывает источников, которыми пользовался при составлении его. В начале этой статьи мы сказали, что практическая часть гомилетики едва ли не самая важная при изучении церковной словесности в семинарии – и не отказываемся от своих слов; но мы не так понимали задачу, как поставил ее автор «записок». Мы думаем, что статья о различных формах церковного собеседования по существу своему принадлежит теоретической части гомилетики, и что говоря о различных формах проповеди, как то: о слове, беседе, катехизическом поучении и пр., не мешало бы указать исторически, как выработались эти формы на церковной кафедре. Христианские витии первых веков воспользовались готовыми формами красноречия, выбирая из них самые лучшие. Самой лучшей формой прозаических сочинений, предназначаемых для произношения, считалась речь ораторская, и вот почему проповедники первых веков, из которых многие учились красноречию у язычников, почли приличным взять эту действительно очень стройную форму речи для христианского «слова». Но так как эта форма слишком сложна и требовала не только искусства от говорящего, но и от слушающего достаточного умственного развития, то для людей, неспособных следить за искусственным сочетанием и ходом мыслей, потребно было предлагать простые истины веры в более простой форме. Имея нужду учить новопросвещаемых христиан истинам веры, христианские проповедники должны были смотреть на свою проповедь в этом отношении, как на урок, и потому естественно пришли к мысли о возможности и необходимости преподавания учения христианского в виде уроков. Сократический метод преподавания был очень пригоден для этого, и форма катехизических поучений в вопросах и ответах составлена по этому методу, только изменена несколько и упрощена. Наконец, так как ни наука красноречия, ни школа не представляли образцов изъяснения истин, заключающихся в Св. писании, то форма для сего изъяснения взята из самой жизни. Ученый диалог, известный древним, не мог быть применен вполне к этому делу и потому он изменен в форму обыкновенной домашней беседы. Только для удобства и церковного приличия, вместо нескольких беседующих лиц, одно лицо проповедующее вело беседу, ведя ее, так сказать, и за слушателей. Отсюда понятно, что обороты речи вроде следующих: ты спросишь – не говори мне – сами рассудите – неужели ты думаешь и пр., были употребляемы не для фигуральности только речи, а вследствие необходимости, потому что этого требовал весь строй беседы. Вот три главные формы, выработанные временем и обстоятельствами в древнем христианском красноречии. Основания в них те же, какие и теперь полагаются в способах изложения прозаических сочинений: монолог и диалог. Но из этого же видно, что это только способы изложения, а не виды церковных проповедей. Далее, указывая в слове, беседе и катехизическом поучении части ораторской речи и трактуя подробно о способах их составления, автор опять говорит не о видах, а о составе или расположении проповедей. Трактат об этом также по существу своему принадлежит теоретической части гомилетики, а не практической, как справедливо и относили его туда древние риторы – в статью de dispositione. В настоящее время, кажется, было бы проще и лучше указать только два известные способа расположения мыслей: синтетический и аналитический, входить же в подробности о способах составления приступа, исследования, опровержения, приложения и пр. нет надобности, потому что механизм всех этих частей сочинения известен ученикам семинарии из риторики. И если уже нужно говорить об этом в практической части гомилетики, то никак не должно говорить, как о главном и почти единственном предмете. Да и чего можно достигнуть указанием одних форм? Неужели можно образовать хороших проповедников, научив их слагать по определенной мерке поучения? Это будут школьные экзерциции, а не проповеди, которыми предполагается пленять слушателей в послушание веры. Нет, не того мы ожидали от практической гомилетики. В первых строках третьей части «записок» о. архим. Афанасия читаем: «по роду сих учений (т. е. учений о предметах церковного собеседования) могут быть поучения 1) догматические, имеющие предметом своих раскрытие каких-либо догматов, 2) нравственные, имеющие предметом своим уяснение религиозно-практических истин, 3) обрядовые или литургические – о церковных обрядах, о богослужении и церковности вообще, 4) исторические, в которых излагается история какого-либо церковного события или жизнь ублажаемого церковью святого. Учение естественное есть только вспомогательное ко всем прочим родам учений». Мы думали, что автор полагает здесь основание для деления третьей части «записок» и указывает виды церковного собеседования. И в самом деле, почему не положить такого основания и в церковной словесности, когда и в общей словесности делят роды прозаических сочинений тоже по различию предметов, о которых пишут? Но автор упоминает об этих родах поучений только «для связи с предыдущим», а содержание и порядок дальнейшего исследования строит на различии «форм или способа внутреннего расположения проповедей» и на различии «содержания приспособительно к внешним обстоятельствам церкви и отечества», указанное же выше деление упускает уже из виду навсегда. А между тем, сколько бы выгод приобрела гомилетика, если бы говорить в ней о видах церковного красноречия по различию предметов! И во-первых, оказалась бы ненужной целая первая часть гомилетики: о материи церковного собеседования, потому что тогда, налагая правила составления проповедей догматических, нравственно- религиозных, обрядовых и исторических, уместно было бы коснуться и главнейших вопросов о необходимости, порядке или выборе и употреблении этих предметов на церковной кафедре. Кроме того, оказалось бы ненужным и деление видов церковного собеседования приспособительно к внешним обстоятельствам, потому что эти виды вошли бы в состав частью обрядовых, частью же исторических проповедей. Во-вторых, тогда легко было бы привнести в гомилетику элемент исторический. У нас в семинариях не положено читать истории христианского церковного красноречия, да мы не имеем поэтому предмету никакого специального ни ученого, ни учебного сочинения. А между тем, как важно знание ее для изучающего науку церковного собеседования! «Легче сделаться», говорит блаженный Августин, «красноречивым посредством чтения и слушания ораторов, нежели через точное исполнение правил ораторского искусства, а у нас, не говоря уже о канонических свящ. книгах, нет недостатка и в творениях собственно церковных»⁷⁰. Если бы обучающиеся церковному собеседованию знакомы были не с именами только Василиев, Григориев, Златоустов. Димитриев, Платонов и других церковных витий, а с их бессмертными творениями, то они не ограничивались бы изучением одной формы церковного собеседования, а проникались бы непременно живительным духом, веющим в ораторских творениях отцов церкви и знаменитых ее проповедников. И этот весьма важный пробел в системе образования церковных проповедников легко было бы пополнить, трактуя о видах проповедей по различию предметов. Стоило бы только указать источники и образцы проповедей догматического, нравственного, обрядового и пр. содержания в историческом порядке и разобрать хоть замечательнейшие из них. И это легко было бы сделать; след проложен в «чтениях» Амфитеатрова. Близко знакомый с отеческой и вообще проповеднической литературой, он указал нам в своих заметках об источниках и образцах разнородных поучений не одни только имена проповедников, как это сделано в «записках», а самые их проповеди⁷¹. По этому указанию нетрудно было бы изучающим гомилетику прочитать и разобрать лучшие из указанных проповедей, как это и делается теперь в семинариях, и этот действительно практический способ изучения богословия собеседовательного самым делом, а не порожними правилами, познакомил бы изучающих проповедническое искусство с внутренним и внешним характером образцовых проповедников.

Высказывая свои мысли и замечания о составе и строе гомилетики, мы только сделали намеки на предмет, требующий многостороннего раскрытия, в том предположении, что эти намеки наведут кого-либо из специально занимающихся наукой гомилетики на светлую мысль дать ей новый строй, пригодный для семинарского учебника. И если бы даже наши заметки вызвали соображения несходные с нашими, то и в таком случае они повели бы к дальнейшему обозрению и раскрытию предмета. Но пока явится новое руководство к гомилетике, более приспособленное к потребностям семинарии, чем заявленное о. архим. Афанасием – нельзя не пожелать, чтобы в видах облегчения учеников семинарии от тягостной и бесплодной работы списывания лекций, допущено было чтение гомилетики в семинариях по руководству о. прот. Фаворова или о. архим. Афанасия – лишь бы только по печатному, а не писанному. Выбор из этих двух, доселе единственных руководств нетруден: стоит только сравнить их между собой. Для этого нет надобности входить в подробное сличение обоих указанных руководств. С записками о. архим. Афанасия мы познакомились теперь, а руководство пр. Фаворова, имевшее не одно уже издание, предполагается известным каждому, кто занимается проповедническим делом. Это руководство имеет пять отделений: 1) о предметах церковного собеседования, 2) о формах церк. собесед., 3) о духе или внутреннем характере церк. собесед., 4) о внешнем характере церк. собесед. и 5) о проповедническом произношении Все эти статьи развиты стройнее и изложены определеннее, чем в «записках» о. арх. Афанасия. Практические пояснения в них, каковы: примеры вступлений, расположений бесед и образец катехизического поучения могут служить превосходным пособием для учащихся. Даже статья об изложении в этом руководстве имеет свое особенное обличие, приличное именно церковному, а не всякому слову. Правда, это руководство несколько обширнее (не столько впрочем по объему, сколько по содержанию); но если предположить, что наставникам семинарий дано будет, как и следует, право изменять по мере надобности печатные лекции, то очевидно, что сокращать их гораздо легче, нежели пополнять. Сокращения, по нашему мнению, требует отделение о формах церковного собеседования, в тех параграфах, которые по существу своему принадлежат свящ. герменевтике (о разборе слов и выражений текста, о контексте, параллели, аналогии и проч.), а изменение необходимо дать отделению о предметах церковного собеседования. И если бы последние четыре отделения руководства о. пр. Фаворова поставить на первом месте, то они составили бы сами собою теоретическую часть гомилетики, а из первого отделения о предметах церковного собеседования можно бы сделать практическую часть гомилетики, дав при этом надлежащее развитие историческому указанию и, если возможно, аналитическому разбору проповеднических источников и образцов. В таком случае руководство пр. Фаворова соответствовало бы тем требованиям, которые предъявлены нами в этой статье на пользу гомилетики для семинарии. Мы не говорим, чтобы такого изменения нельзя было сделать и с «записками» о. архимандрита Афанасия: но при этом потребуется уже не сокращение, а дополнение (статьи о произношении, примеров), что гораздо неудобнее.

К. Думитрашков

Как известно, у нас в России есть много светских мыслителей так называемого славянофильского направления. Люди, принадлежащие к этому направлению, горячо преданы православию, глубоко и искренно верят в благодатную силу церкви. Они думают, что все иноверные народы должны обратиться к православию, с которым ни одно из существующих христианских вероисповеданий не может сравниться. Так думают люди светские, отличающиеся чистотой, правдивостью и искренностью своих убеждений. Как же славянофилы смотрят на раскол? Но нужно сперва указать на одну характеристическую черту их учения. Они требуют заявления народного начала не только в области гражданского управления, но и в сфере религиозной. По одной этой черте уже можно предполагать взгляд их на раскол. Они симпатизируют расколу потому, что в нем заявлено это начало, но они отрицают все нехорошие стороны его, все заблуждения и крайности, в которых выразился он. То есть, на заблуждения и уродливые крайности развития раскола славянофилы смотрят глазами православной церкви.

Но насколько и под каким условием может заявляться народное начало в религиозной сфере? Действительно, история русской церкви свидетельствует, что были времена, когда заявлялось народное участие в церковных делах, в выборах например архипастырей, священников и прочих лиц духовного звания. Но такой порядок дел возможен тогда, когда не существует в христианском обществе партий, враждующих одна против другой; когда религиозное сознание и смысл народа настолько, по своему времени, развиты, чтобы понимать религиозные потребности чисто нравственного общехристианского характера, руководиться в выборе духовных лиц беспристрастными религиозными побуждениями, вполне соответствующими достоинству и важности дела; словом, такой порядок дел возможен тогда, когда народное участие в делах церковных не только не нарушает благоустройства церковно-гражданского, гармонического единства целого, но еще споспешествует им. Но как скоро народное начало выходит из пределов своего назначения, нарушает благоустройство церковное и гражданское, тогда открывается неизбежная необходимость сосредоточить власть и права выборов в лицах, знающих настоящие нужды церкви, отличающихся чистотой и искренностью своих намерений, любовью к церковно-гражданскому благоустройству, возвышающихся по своему религиозному и умственному образованию над народом. Такими лицами и деятелями были всегда у нас представители церкви. Они ревностно и мужественно сберегали интересы веры и церкви от всего, что могло бы помрачить чистоту и нравственно-религиозное достоинство последних. Понятно, что народное начало, которое раскольники заявляют в делах веры и церкви, обнаруживается в слишком уродливых формах, и поэтому самому не заслуживает симпатии, с которой относятся к нему славянофилы. Если собрать все черты, которыми оно характеризуется у раскольников, то необходимо приходишь к тому заключению, что оно у них состоит из восьмиконечного креста, из двойной аллилуии, из хождения посолонь, из бороды и т. п. Разве это народное начало? И может ли благоустроенное общество церковное нуждаться в подобном начале?

Говорят, что раскольники с искренним доверием и откровенностью относятся к славянофилам. Говорят даже, что некоторые из раскольников так уважали покойного Хомякова, что выразили однажды желание иметь его у себя архиереем. Насколько верен этот слух – не знаем. Но чем можно объяснить более или менее дружелюбное отношение раскольников к славянофилам, которое несомненно существует? И не может ли священник найти в славянофильском взгляде на раскол таких сторон и мыслей, которыми он с успехом для целей своего пастырского служения может воспользоваться? Нет сомнения, что есть такие стороны и мысли. Славянофилы, как показывает самое слово, горячо и сознательно любят славянский народ. Это не значит, что они симпатизируют и всем худым сторонам и явлениям жизни славян. Нет, они любят только то, что составляет украшение, лучшие свойства и лучшие стороны славянской натуры. Между тем, как другие современные ученые писатели и мыслители русские ничего не находят хорошего и отрадного в древней Руси, славянофилы ищут и действительно находят в древнем славянском быте весьма много хорошего, отрадного и симпатического. Переходя от древней Руси и древнего славянского быта к раскольникам, которых семейный и гражданский, а частью и религиозный быт близок к быту древнеславянскому, они умеют отличать и беспристрастно ценить в их жизни то, что действительно достойно уважения и симпатии. Пусть же священник умеет оценить и отдать долг справедливости и уважения всему, что имеют хорошего раскольники, и он может надеяться, что через это незаметно заставит и их беспристрастнее относиться к тому, чего они теперь чуждаются и знать не хотят. Немаловажно и то обстоятельство, что священник будет пользоваться во мнении раскольников репутацией беспристрастного человека, умеющего отличать доброе от худого.

Если обратимся к людям, стоящим на середине между крайним либерализмом и консерватизмом, то мы увидим, что они осуждают раскол, но не столько во имя церкви, сколько во имя прогресса и просвещения. Таков взгляд на раскол Соловьева, Кавелина и др. Щебальский представляет раскол грустным явлением, совершенно противоположным по своему характеру и направлению западным религиозным сектам. Тогда как эти последние смотрят всегда вперед, отрешаются от старых форм религиозной жизни и мысли, наши раскольники ищут истинной церкви в эпоху самую темную, невежественную – до Иоакима, до Никона. И потому эти ученые горячо и сознательно идут против раскола, и в этом случае сходятся с господствующей церковью. Во взгляде на причины возникновения раскола представители этого направления большей частью думают, что раскол есть явление порожденное отчасти действительными ошибками церкви. Отсюда различные взгляды, на деятелей раскола и на личность патриарха Никона. Одни оправдывают, другие осуждают их. Встречаясь с такими фактами, как самосожигание раскольников, они допускают, что такие и подобные явления порождены неприязненным, утеснительным отношением церкви к раскольникам. И все склоняются к тому, что необходимо дать полную свободу раскольникам. Не считая законным раскола, они смотрят на него как на явление терпимое, которое должно со временем уничтожиться, но не силой внешних, принудительных мер, а вследствие развития образования и изменения условий народного быта.

Не время и не место рассуждать здесь об утеснительных мерах церкви. Во всяком случае, если они и были, то ничуть не вытекали из духа православия, которое перед всеми вероисповеданиями в особенности отличается духом терпимости и любвеобильным, примирительным характером В этом сознаются даже иностранные писатели, специально изучавшие историю русской церкви. Меры эти вытекали из духа времени и были делом некоторых частных лиц. Мы скажем несколько слов о взгляде, отрицающем раскол не столько во имя церкви, сколько во имя прогресса и просвещения. Нам кажется, что этот взгляд основывается на том предположении, что истинный прогресс и просвещение мысли и жизни возможны вне христианства, или правильнее, вне церкви христианской. Предположение неосновательное и ошибочное. Все, что имеет человечество лучшего и отрадного, обязано христианству, следовательно – церкви христианской. В этом никто из благомыслящих людей не сомневается. Говорят, что прогрессивное движение заметно и существовало в жизни и мысли древнего язычества, особенно греческого и римского. Но не проникаясь высшим божественным началом, не опираясь на духе положительного откровения, мысль и жизнь язычников принимали самые неестественные направления. Равномерного, законосообразного, правильного развития они не имели и не могли иметь, потому что в своем ходе подчинены были непостоянству, суетности и враждебному противоречию частных, личных взглядов человеческих, не имевших для себя ни одной прочной точки опоры и высшего божественного авторитета в язычестве. Только христианство дало и создало истинное просвещение и постоянно направляет его к самым высшим и благороднейшим целям. Каким же образом истинный прогресс и просвещение могут существовать вне церкви христианской? Те горько ошибаются, которые часть современного высокого развития науки и общечеловеческих нравственных отношений приписывают одному разуму человеческому. Что если бы подобные мыслители, получившие христианское воспитание и образование, родились и жили в языческом обществе: имели ли бы они понятие о тех успехах в жизни, мысли и общественных отношениях, которые сделало человечество, воспитанное и просвещенное христианством? Нет; мы твердо уверены в том, что осуждая раскол во имя прогресса и просвещения, мы прежде всего в существе дела осуждаем его во имя церкви.

Тем не менее священник из этого взгляда на раскол может извлечь для себя очень полезный урок. Церковь христианская, которой обязано современное просвещение благороднейшими его формами и развитием, всегда покровительствовала науке и просвещению. В настоящее время духовенство с особенной ревностью заботится о народном образовании, как наилучшем средстве прояснить религиозное сознание народа и вывести его из того невежественного состояния, которое порождает суеверия и предрассудки. Общественное мнение склоняется в пользу той мысли, что инициатива народного образования и ближайшее заведывание им должны принадлежать нашему духовенству. Деятельность сельского пастыря в качестве народного наставника не может остаться без благодетельных последствий по отношению к раскольникам. Невежество их есть одна из главнейших причин их упорства в вековых заблуждениях. Устранять по возможности эту причину – священный долг каждого пастыря. Человек с образованным умом и развитым сознанием никогда не станет признавать сущность религии в букве, потому что эта буква старинного покроя. В качестве народного учителя священник может прекратить и дальнейшее распространение раскола.

Писатели-художники взглянули на задушевную, бытовую сторону раскольников и старались ее вывести наружу. В этом случае священник имеет более возможности знать эту сторону, нежели писатели художники. И потому нам не следовало бы и упоминать о том роде литературы светской, которая художественно воссоздает, по некоторым данным, бытовую и вообще внутреннюю жизнь раскольников. Но для нас не столько важны самые художественные произведения, сколько воззрения на раскол, которые в них проводятся. Писатели-художники (напр. Щедрин, Печерский и др.) проводят мысль, что в расколе не есть только обман, но и религиозное чувство, находящее свой собственный исход. Они представляют личности, заброшенные как бы судьбою в раскольническую среду. Не находя здесь родного приюта, эти личности становятся задумчивыми и сосредоточенными. Отсутствие дружеских и семейных отношений еще более усиливает это настроение , развивающееся наконец до мистицизма чувства и созерцательности с первобытным характером. Тут является первобытное творчество фантазии, и рядом с ним первобытная гармония с природой. Пустыня, дикие леса, целая природа представляется для раскольника одушевленным бытием и говорит понятным для него языком. От возвышенного мира фантазии он спускается во внутренний мир своей души, где его возбужденная мысль и чувство находят предметы для созерцательных размышлений. Вот берет он в руки описания житий Св. отцов. Образы древнего подвижничества и мученичества овладевают всем существом его. И вот он чувствует в себе энергическое стремление и решимость провести эти образы в действительность, в практику своей жизни. И как этот увлекающий их образ подвижничества требует свободы для своего развития, то раскольник радуется тому отрешению от общества, какое дает ему раскол. Если же он сделается учителем – крайний ригоризм и самомнительность окончательно овладевают им. Обращаясь от образов своей фантазии к действительности, он проникается мыслью об антихристе и его царстве. Отсюда-то возникает этот раскольнический сектантский фанатизм и враждебное отношение к тем, которые иначе веруют.

Таким образом в типах, взятых писателями-художниками из быта раскольнического, есть сторона хорошая, возбуждающая сочувствие, и дурная – религиозный фанатизм. И как этот последний сопровождает первую и даже преобладает над нею, то действовать с успехом в этой среде весьма трудно. А между тем в своей среде раскольники располагают весьма сильным влиянием: здесь они являются необычайными постниками и молитвенниками. Но преобладающие типы раскольнические у писателей-художников дурные. Если они представляют довольно черт благочестия, то еще более обмана. Официальные документы свидетельствуют, что под формой раскола скрывается много обмана и необузданного стремления к независимости. Факт этот несомненный. О нем не считаем необходимым распространяться. Но по поводу сердечной, фанатической, если можно так выразиться, религиозности раскольников, можно дать священнику полезный совет. На раскольника чрезвычайно действует благочестивая, полная христианского самоотвержения жизнь, не только единоверца его, но и всякого православного христианина и тем более священника. Таким образом только под условием личных, в полном смысле христианских качеств и добродетелей, священник может своими наставлениями и советом благотворно действовать на сердца и умы раскольников. Даже самые строгие обличения и увещания, но проникнутые христианским благочестием и смиренномудрием, могут оказывать на раскольников надлежащее влияние.

(Окончание следует).

Христиане первых веков разрешали пощение уже по заходе солнца. Они воздерживались не только от мяса, но и от всего, что наслаждалось жизнью и непосредственно происходило отсюда, как то: от яиц, молока, коровьего масла, сыра и пр., – запрещение простиралось и на употребление вина, которое во времена первенствующей церкви с неменьшей строгостью было запрещаемо, как и употребление мяса во время поста. «Постясь, мы воздерживаемся от мяса и вина», говорит св. Кирилл Иерусалимский⁷². То же самое подтверждает и св. Василий Феофил⁷³, Патриарх Александрийский, говорит: «пример Даниила научает нас воздерживаться от мяса и от вина, питаться бобами и пить одну только воду во время поста». Молочное также запрещено было правилами, которые полной строгостью пользовались в Италии, в странах полуденных и на всем Востоке. Св. Григорий Великий, в письме к Августину епископу Кантерберийскому, говорит, что это постоянный обычай вселенской церкви и что он должен быть вменен в правило и для вновь устроенной церкви в Англии. «Мы воздерживаемся от всего мясного и близкого к этому, как то: яиц, молока, коровьего масла». На великом соборе восточном, известном под именем пято-шестого, бывшего в царских палатах в Трулле, этот закон повторен в следующих выражениях: «нам кажется полезным, чтобы христиане во время поста следовали тому правилу и чтобы воздерживались от мяса и также сыра и яиц». Во дни поста употребляли в пищу одни травы, коренья и бобы или плоды с хлебом. Были и такие, которые не употребляли в пищу ничего вареного или печеного. Те, которые строго исполняли пост, ограничивались одной сухой пищей, состоящей из орехов, миндалей и других подобных плодов с хлебом. Были и такие, которые употребляли только хлеб и воду. «Самый суровый пост», говорит блаженный Иероним, «состоит в употреблении одного хлеба и воды»⁷⁴. Он упрекает тех, которые в дни поста покрывают столь богатыми и роскошными плодами. «Какую», говорит он им, «вы думаете получить пользу, воздерживаясь от деревянного масла, когда в то же время употребляете самые приятные плоды, карийские фиги, превосходные финики, отлично сделанный хлеб, фисташки и пр.? Есть ли тут какое-либо самоумерщвление плоти? Общий хлеб – и этого достаточно во время поста»⁷⁵. Климент Александрийский говорит, что в дни поста не ели и не пили до захода солнца, в некоторые же дни обед между прочим был в три часа дня, не считая ужина, состоял же все-таки из небольшого количества сухого хлеба. В последние времена у греков и римлян роскошь стола усилилась до чрезвычайности, но христиане, несмотря на заразительность примера, вели жизнь простую, воздержанную и умеренную, особенно во время постов, так что в этом отношении христианам первых веков обыкновенно удивлялись даже сами язычники.

В известные времена христиане воздерживались от всякой пищи. Правила предписывали постящемуся ограничиваться умеренным обедом через день. Время этого обеда иногда полагалось по захождении солнца⁷⁶. Вот почему отцы упрекали некоторых христиан, которым во время поста день казался слишком продолжительным и солнце поздно садящимся⁷⁷. Та же дисциплина соблюдалась в навечерии праздников и другие дни поста, исключая среды и пятка – в эти дни обед был в три часа пополудни. Эти дни, в отличие от настоящих постов, назывались полупостами.

Блаженный Иероним рассказывает, что монахи Египта и Палестины ели только раз, и то через день, исключая дни между Пасхой и Пятидесятницей⁷⁸. В этот промежуток они не ели до полудня, и это называлось не поститься.

В первые века вино было запрещено в постные дни даже во время обеда. Дозволялось пить одну воду, которая, по замечанию св. Василия, была питьем первых людей в состоянии невинности⁷⁹. Монахи восточные в первые века пили одну воду, и то в умеренном количестве. Пить воду не во время обеда, значило нарушать пост, по правилам св. Антония и других отцов⁸⁰. Иногда церковный закон поста простирался и на детей, достигших десятилетнего возраста. Св. Василий говорит, что дети то же что растения, которые имеют нужду в росе поста⁸¹.

Ерма, писатель времен апостольских, говорит, что все то, что остается от стола в дни поста, приличнее всего отдавать нищим и бедным⁸². Затем он прибавляет: «если вы будете соблюдать пост таким образом, то он будет вписан в книгу живота». Это правило подавать бедным излишек от стола или деньги, сбереженные во время поста, повторяли все древние отцы церкви и все соборы. Отцы говорили, что пост без милостыни, когда есть средства подавать оную, мало имеет смысла и значения. «Если вы постились и в то же время остались невнимательными и холодными к нуждам бедных», говорит св. Златоуст, «то небо не причтет вашего поста к подвигам самоумерщвления»⁸³. Св. Кесарий говорит, что пост без милостыни бесполезен; кто не имеет средств подавать оную, тот пусть дело заменит доброй волей и добрым намерением.

Святые пустынники, которые всегда жили отшельниками от мира, на время поста искали места как можно более уединенного, уходили в пустыни самые безлюдные или заключались в пещеры, с той целью, чтобы ничто не препятствовало их благочестивым и святым размышлениям и не рассеивало их духа во время молитвы. Примеры представляют св. Симеон столпник, св. Евфимий и бесчисленное множество других. Из правил монастырских можно видеть, что этот обычай более или менее соблюдался всеми. Благочестивый писатель речи, приписываемой блаж. Августину, увещевает даже жителей городов на время поста по возможности удаляться в пустыни.

В древности отцами и соборами строго запрещались во время поста зрелища всякого рода⁸⁴. Император Юстиниан строгим законом запретил на время поста всякое театральное представление, равно в воскресения и во все годовые праздники⁸⁵.

Всегда смотрели, как на одну из главных обязанностей верных быть внимательными при словах, поучениях и других христианских наставлениях, бывающих во время поста. Св. Василий увещевает своих слушателей не лишать себя этой духовной пищи. Блаженный Августин говорит, и другие отцы передают нам, что они проповедовали во время поста каждый день, и чаще в день по два раза, нежели по одному.

Мысль о распространении Священного Писания между всеми народами посредством библейских общества приведена в исполнение первый раз в Англии в 1804 году. С тех пор общества эти стали составляться и в других протестантских странах, и число их до настоящего времени возросло до больших размеров. Все эти общества, преследуя свою цель с энергией и соревнуя друг другу, в продолжении пятидесяти восьми лет своего существования издали 66 миллионов экземпляров Библии. Библии, издаваемые обществом, печатаются на всех известных языках земного шара, более же всего на английском, продаются по самым дешевым ценам и даже даются даром тем, кто только желает иметь их. Ими пользуется и бедный эскимос, обитающий среди льдов, и кочующие – араб и цыган в своих подвижных палатках, и малаец на островах Тихого океана, словом – везде, куда проникают протестантские миссионеры, есть Библии, изданные тем или другим библейским обществом. В недавнее время стали печатать Библии даже для слепых большими рельефными буквами; но Библии эти продаются довольно дорого. На наши деньги экземпляр такой Библии стоит 26 рублей.

Первое общество распространения Св.Писания (основано в 1804 году, по старшинству своему, по числу членов, по средствам, которыми оно располагает, и по своим действиям, без сомнения, есть первое главное общество – в Лондоне. Из 66 миллионов Библий, отпечатанных библейскими обществами, оно одно издало большую половину Св. книг – оно выпустило 36 миллионов библий. Второе, по средствам и по своим действиям, есть несомненно американское библейское общество в Нью-Йорке, основанное в 1816 году. Число книг священных, изданных по 1862 год сим обществом, простирается до 15 миллионов. Типография этого общества помещается в центре Нью-Йорка, в огромном здании. В ней постоянно работают 600 человек, занимающиеся печатанием, переплетом, также раздачей и ежедневной отсылкой во все части света тысячей экземпляров библии. Издания этого общества особенно размножены в Соединенных Штатах – в домах, школах, казармах, словом повсюду. В какой бы гостинице Нью-Йорка вы ни остановились, непременно на столе вашей комнаты вы найдете Библию, вы найдете ее во время путешествия, на каждой станции железной дороги и в каюте каждого парохода. Число Св. книг библейского Нью-Йоркского общества, розданных в самом Нью-Йорке в 1860 г., простиралось до 753,000, а в 1861 г. до 721,878 экземпляров. Такое уменьшение распространения Свящ. книги в Соединенных Штатах приписывают войне, там свирепствующей, которая бедственными последствиями отразилась во всех отраслях деятельности трудолюбивых и неутомимых американцев.

В прочитанном сейчас благовествовании о страданиях и смерти Господа нашего, мы слышали, как неправда человеческая, по одной ненависти к неповинному и греха не сотворившему Иисусу Христу, успела осудить Его и предать мучительной и поносной смерти. Но эти кровавые дела неправды человеческой, по закону праведного суда Божия, не могли остаться без возмездия. Оно открылось в тех казнях, которые постигли виновников страданий и смерти Сына Божия, которые и доселе тяготеют над преступным народом еврейским: воспомянем сии наказания богоубийц, дабы насадить в сердцах наших спасительный страх наказаний, могущий предохранить от греха и возвратить на путь покаяния согрешивших пред Господом Богом и оскорбивших Отца небесного своими преступлениями.

Казнь Божия постигла всех врагов Сына Божия, участвовавших в Его страданиях и смерти: но казнь была не одинаковая и не в одно время.

Первый виновник страданий и смерти Иисуса Христа – Иуда, предавший своего небесного Учителя в руки врагов Его, первый понес и праведное наказание за свое страшное преступление. Еще Пилат не дал окончательного согласия своего на смерть Господа Иисуса, а собственная совесть преступного ученика уже осудила его на терзания и мучения, уже произнесла ему приговор ужасной смерти. Еще Иудеи не успели предать смерти Спасителя нашего, а предавший Его на смерть уже потерял жизнь. Еще древо креста не было водружено на Голгофе для небесного Учителя, а неблагодарный предатель висел уже на древе. Тогда, повествует святой Матфей, видев Иуда, предавый Иисуса, яко осудиша Его, раскаявся возврати сребренники архиереем и старцем, глаголя: согреших, предав кровь неповинную… И поверг сребренники в церкви, отъиде, и шед удавися. И ниц быв, прибавляет святой апостол Петр, проседеся посред и излияся вся утроба его. Так быстро созрел плод беззакония Иуды! Так скоро рука правосудия небесного поразила предателя казнью – и страшною казнью! Он погиб не только телом, но и душою погиб навсегда... Горе человеку тому, им же Сын человеческий предается, добрее было бы ему, аще бы не родился человек той, свидетельствует сам Иисус Христос.

Вскоре после смерти Иуды, суд Божий совершился и над другими ближайшими виновниками смерти Спасителя нашего. Через четыре года после страданий Христовых Каиафа сделался предметом ненависти для всех Иудеев. Они восстали против него и не хотели признавать его своим первосвященником. Гонимый в отечестве, он принужден был идти в Рим; но и там, у ног императора, не мог найти защиты себе от злобы и ненависти народной. Уступая настойчивым требованиям еврейского народа, правительство римское лишило Каиафу архиерейского сана и отдало оный другому. Таким образом тот, который из зависти, под лукавым предлогом ревности по славе Божией и по лицемерной заботливости о благе своего народа, дал совет, яко уне есть, да един человек умрет за люди, а не весь язык погибнет, тот сам претерпел поругание и посрамление от своего народа, сам испытал злобу иудеев, во всю его остальную жизнь преследовавших его достойным преследованием и справедливой ненавистью.

В то же время и еще худшая участь постигла и Пилата. Дороживший более всего дружбой Кесаря, ради которой вопреки убеждению совести неповинно предал на смерть Иисуса Христа, он лишился доверия царского, был вызван в Рим, судим, лишен власти и сослав в тяжкое заточение, где не имея сил духа вынести его терпеливо, сам лишил себя жизни.

Так зле погибли злые гонители Господа нашего Иисуса Христа!

Но убийство Спасителя нашего было беззаконие всенародное; в нем участвовал весь народ еврейский. С неистовством требовал он смерти невинного Страдальца, и месть за кровь Его призвал на себя и на своих чад. Потому весь народ, по суду правды Божией, должен был подвергнуться и подвергся гневу Божию, который более восемнадцати веков преследовал и теперь преследует христоубийц. Со времени смерти Иисуса Христа вся жизнь еврейского народа слагается из несчастий, страданий и бедствий, вся история его подобна свитку Иезекииля, в коем написано рыдание, и жалость, и горе. И во-первых, город Иерусалим, в котором пострадал Христос, был взят, и славный храм Иудейский сожжен и разрушен Титом, полководцем римским, и при сем погибло более миллиона евреев от глада и от меча неприятельского, множество их отведено в постыдное и тяжкое рабство. Затем при императоре римском Адриане, после новых поражений евреев, запрещено им было даже и оставаться в земле своей и видеть древнюю свою столицу. Таким образом, будучи изгнаны из отечества, еще во втором веке по рождестве Христовом, евреи и доселе находятся в рассеянии по всей земле, под тяжестью неумолимого гнева Божия. И теперь, при всем благодушии христианских правительств, жалка жизнь и безотрадна участь евреев: почти везде, где только их терпят, вместе с тем и презирают. Но были времена, когда не было меры презрению и ненависти к еврейскому народу. Тогда еще жальче была их жизнь, безотраднее участь. Тогда преследование их, как врагов Божиих, считалось заслугой перед Господом. Так вполне постигли народ еврейский, за его богоубийство, те казни, которыми угрожал им Господь Бог еще через пророка Моисея: Я изгоню их из отечества, рассею между чуждыми народами, предам в рабство. Соберу на них злая, и стрелы Моя скончаю в них. И будут в притчу и повесть во всех языцех. И дам им сердце печальное, и оскудевающая очеса, и истаевающую душу; заутра рекут: како будет вечер; и в вечер рекут: како будет утро (Втор.28).

И не только народ еврейский, а и самая земля, носившая и питавшая этот народ неблагодарный – самая земля иудейская, на которой совершено ужасное злодеяние, подверглась проклятию Божию. Кипевшая некогда медом и млеком, украшенная множеством городов, Палестина похожа теперь на пустыню. Города ее – одни лежат в запустении, другие потеряли прежнюю красоту свою и величие, или превратились в убогие деревни. Теперь нет на ней тех тучных нив, которые некогда веселили и утешали земледельца, принося ему сторичный плод; нет тех виноградников, в которых под кущею своей покоился Израиль во времена Соломона. Теперь земля иудейская пуста, по слову пророка, города ее огнем пожжены, страну сию теперь чуждии поядают, теперь, низвращенная от людей чуждых, она опустела.

Так праведный гнев Божий поразил и еще поражает виновников страданий и смерти Сына Божия!

Св. Апостол говорил некогда, что в его время между верующими во Христа были люди, которые преступными делами своими второе распинали Сына Божия. Тяжело и прискорбно сердцу, но нужно сознаться, что и в настоящее время между христианами есть подобные враги Христовы. И – Боже мой! Как много есть предателей и гонителей Христовых. Всегда были и ныне есть между христианами люди растленные умом и неискусные в вере, которые с дерзким упорством отвергая все, что для их слепого ума непонятно в божественном откровении, отметаются искупившего их Владыки. Были и есть такие лжехристиане, которые ни во что вменяя учение Св. церкви и без зазрения совести разоряя уставы и правила веры, из низкого угодничества другим или для удовлетворения своим похотям, охотно изменяют Христу, Спасителю нашему. Разве это не предатели? Благодарю Бога, если между нами таких нет; но боюсь, нет ли гонителей и распинателей. Благодеяния, равно и зло, которые мы делаем нашим ближним, Иисус Христос относит к Себе самому: понеже сотвористе единому сих братий Моих меньших, Мне сотвористе, говорил Он. Следовательно, тот гонит Иисуса Христа, подобно иудеям, кто питает зависть или ненависть к своему брату, унижает и поносит его, тайно или явно, прямо или стороной вредит его чести и доброму имени. Тот преследует Господа, кто гневаясь за какую-либо мнимую или действительную обиду, дышит мщением и не знает покоя, пока не заплатит злом тому, кто его обидел. Тот предает Христа, как Иуда, кто ради скверного прибытка отягощает бедного непомерной лихвою, удерживает плату у наемников своих, обманывает в продаже мерой, весом и ценой, кто отнимает последний кусок хлеба у нищего, лишает последнего достояния беззащитную вдову или сироту бесприютного, словом – кто собирает богатство неправедно. Тот осуждает на смерть Спасателя нашего, как Пилат-человекоугодник, кто из угождения кому бы то ни было обвиняет неповинного и оправдывает преступника. Все сии и другие греховные действия оскорбляют, поносят и в другой раз распинают Сына Божия; если же так, то кто из нас дерзнет сказать: неповинен есмь от крове Праведнаго сего?

Чего же мы чаем и на что надеемся, мы, пьющие беззаконие, как воду, и нашими богоненавистными делами второе распинающие Сына Божия? Если Господь Бог поразил своим гневом распинателей Христовых, которые сами не знали, что делали, то сколь жесточайшему, думаете, мучению повинен будет тот, кто веруя в Иисуса Христа, питаясь Его Божественным Телом, пия Его Пречистую Кровь, попирает Сына Божия и не почитает за святыню кровь завета, которой он освящен, тот, кто ругается над Духом благодати (Евр.10:29)? Или мы думаем защититься от угрожающей нам погибели бесконечным милосердием Господним? Но милость и гнев у Него, и на грешницех почиет ярость Его. Щедр и милостив Господь, но только к призывающим Его во истине, долготерпелив и многомилостив – но только к грешникам кающимся, а на нераскаянных давно уже изречен Его суд: аще не покаетеся, вси погибнете. Для нас грешных и недостойных одно и единственное средство избегнуть гнева Божия и наказания за наши дела непотребные – это таинство покаяния. Отымутся от нас грехи наши и беззакония наши не помянутся перед судом Божиим только тогда, когда мы чистосердечно, с глубоким сокрушением и слезами поведаем Господу все грехи наши, все до единого, и получим благодатное разрешение от небесного Судии через Его священнослужителя, только в таком случае мы избегнем наказания за бесчисленные беззакония наши.

Братия, поспешим омыть беззакония наши слезами покаяния, поспешим с сердцем сокрушенным и со смиренным духом к милосердому Господу нашему Иисусу Христу, и Он, Спаситель наш, очистит нас от грех наших и избавит нас от наказаний за беззакония наши.

Се ныне время благоприятное для покаяния, се ныне день спасения. Аминь.

Свящ. Михаил Богданов

Принявши жребий пастырского служения в киевском богоугодном заведении, где между призреваемыми находится довольно глухонемых, я в первую четыредесятницу своего служения, когда начали подходить ко мне на исповедь глухонемые, поставлен был в затруднительное положение касательно преподания им таинства покаяния. Распорядившись отсрочкой их исповеди, я предварительно обратился за советами к более опытным духовникам и просил их разрешить мое затруднительное положение. Но не получивши от них удовлетворительных советов, решился исповедовать глухонемых, имевших явиться ко мне, по своему собственному благоусмотрению. Исповедь их, как первый опыт мой, первоначально сопряжена была со значительными ошибками и изменениями; но с течением времени, после неоднократного повторения, она постепенно устанавливалась и усовершалась – и в настоящее время, хотя не достигла совершенства, однако я решаюсь печатно заявить о ней несколько своих практических замечаний, единственно по той причине, что в нашей духовной литературе еще не писано об исповеди глухонемых, и что после сделанного мною начала, вероятно, найдутся пастыри, которые предложат и свои замечания и советы касательно предмета, о котором я решился печатно заявить.

Некоторые духовники не слишком затрудняются в преподании глухонемым таинства покаяния. Они, прикрывши глухонемого епитрахилем, обыкновенно читают над ним разрешительную молитву: «Господи, Боже спасения рабов Твоих... Сам и ныне умилостивися о рабе Твоем, имерек, и подаждь ему образ покаяния, прощения грехов и отпущение, прощая ему всякое согрешение вольное же и невольное»⁸⁷... и этой молитвою ограничивают исповедь глухонемого, извиняя себя с одной стороны непониманием мимического языка глухонемых, а с другой предположением, что если они являются за принятием таинства покаяния, то принимая оное от священника в то же время мысленно исповедуют перед Богом грехи свои и раскаиваются в них. Извинительны ли такого рода предлоги и можно ли допустить такую исповедь глухонемых? Если бы глухонемые не могли на мимике высказывать грехов своих и обнаружить раскаяние в них, если бы священник не имел возможности понять значение употребляемых ими мимических знаков, в таком случае можно бы допустить эту краткую исповедь на тех же основаниях, на которых допускается так называемая глухая исповедь⁸⁸, особенно когда глухонемой обнаруживает раскаяние вздохами и слезами. Но так как глухонемые на своем мимическом языке могут принести подробную исповедь в грехах своих и изъявить твердую решимость раскаяния в них, так как всякий внимательный священник может понять их мимический язык, войти в собеседование с ними об их нравственности и понять, в каких именно грехах и как раскаиваются они, то отсюда само собой следует, что исповедь их отнюдь не должна ограничиваться только прочтением им разрешительной молитвы, напротив должна быть полна, хоть и не так, как исповедь обладающих даром слова и чувством слуха.

А чтобы она на самом деле была по возможности таковой, духовник должен наблюдать следующее:

1) Он предварительно должен приучиться понимать мимический язык глухонемых, имеющих исповедоваться у него⁸⁹ – чего он может достигнуть при посредстве сожителей глухонемого и через частое обращение с сим последним⁹⁰. Для этого не требуется ни слишком продолжительного времени, ни усиленного труда.

2) Чтобы при исповеди не терять много времени в мимическом собеседовании с глухонемым, не затрудниться много в изыскивании мимических знаков для этого собеседования, по моему мнению, духовник предварительно перед исповедью может собрать сколько возможно положительные сведения насчет нравственности глухонемого – после чего он будет спрашивать его только о тех грехах, в которых он действительно виновен перед Богом, да и самые вопросы заблаговременно облечет в те именно мимические формы, которые употребляются глухонемым и в которых вопросы его будут удобопонятны для сего последнего. Конечно, и у глухонемых есть грехи тайные, о которых ниоткуда нельзя собрать сведений – об этих грехах следует спрашивать глухонемого на основании одного подозрения.

3) Духовник должен исповедывать глухонемого наедине, так чтобы их никто не видел. – Это требуется потому, что мимический разговор может возбудить в посторонних лицах смех и кощунство над мимическом священнодействием исповеди; а с другой стороны потому, что глухонемой может предположить, что мимический разговор его с духовником понимают присутствующие при его исповеди, и вследствие того на вопросы духовника, в особенности касающиеся более важных грехов, не будет отвечать чистосердечно.

4) От глухонемого не следует требовать, чтобы во время исповеди он наклонялся перед Святым Евангелием и Крестом, а также чтобы возлагал два пальца на Св. Евангелие, равным образом его можно не прикрывать епитрахилем; ибо во время исповеди духовник должен беседовать с ним не на словесном, а на мимическом языке, при объяснении на коем выполнение упомянутых принадлежностей исповеди может служить помехой.

5) Когда глухонемой приступит к аналою, на котором лежат Св. Евангелие и Крест, духовник должен повелеть ему осенить себя несколько раз Св. крестом, положить несколько земных поклонов и сотворить молитву – воздеть очи и руки к иконе Господа нашего Иисуса Христа и со слезами молиться об испрашивании разрешения от грехов своих. Чтобы глухонемой исполнил эти священнодействия, духовник должен на мимике представить их, или лучше совершить их на деле, а потом повелеть ему повторить оные.

6) Когда глухонемой сотворит молитву, вслед затем духовник должен преподать ему учение о Божественном всеведении: указать на икону Спасителя и в частности на Божественные очи и от Божественных очей сделать рукодвижение к глухонемому и стараться внушить ему, что Господь ведает все дела его, которые он совершил и перед глазами ближних и вне взгляда их, и когда солнце светило на небе, и когда закатилось, – указать на лоб глухонемого и внушить ему, что Господу известно все, что только происходило в его уме, – указать на руки и ноги его и внушить ему, что Господу известны все дела рук его, что Он видел, куда глухонемой ходил и что делал, – указать на сердце его и на биение сердца и внушить, что Божественные очи зрели всякое сердечное движение его.

7) Преподавши ему учение о Божественном всеведении, затем духовник должен указать на уста его и от уст его сделать рукодвижение к Божественным ушам, изображенным на иконе Спасителя, и к собственным ушам – отсюда глухонемой поймет, что он должен начать исповедь свою во услышание Божие и своего духовного отца.

8) А чтобы он начал исповедь свою, духовник должен показать ему, что исповедь его останется тайною между ним и духовником. Глухонемой поймет тайну или сокровенность исповеди, когда духовник, коснувшись в общих чертах тех дел его, от которых отвращает Господь очи свои, постарается внушить ему, что мимическое сознание его в этих делах узрится всевидящем оком Господа и глазами посредника исповеди, но устами сего последнего ни перед кем не обнаружится. Равным образом, если духовник сделает рукодвижение к устам глухонемого и от уст его к собственным ушам и потом рукою закроет уста свои, то и отсюда глухонемой поймет, что духовник никому не откроет исповеди его. Потом духовник должен мимически объяснить ему, что если он сознается во грехах своих, станет слезно сокрушаться о них, почаще воздевать руки и глаза к небу, почаще коленопреклоняться перед Св. иконами – Дух Святый (на изображение которого при этом следует указать) почиет на нем и рука Господня благословит его; в противном случае Господь (указать на образ Его) отвратит от него очи свои.

Неоднократные опыты показали, что глухонемые, после убеждения их в тайне и спасительности исповеди, сами по себе не начинают исповеди своей – посему духовник должен мимически изобразить по крайней мере важнейшие и более общие всем людям грехи, и указывая перстом своим на личность глухонемого, спрашивать его, не причастен ли он этим грехам, и если он сделает утвердительный знак в своей греховности, тотчас следует указать ему на икону Спасителя и внушить ему, что грехом его гнушается Господь и что он должен оставить грех свой раз навсегда и загладить оный противоположной ему добродетелью, совместно с другими подвигами христианского благочестия.

Вот для образца несколько примеров, в каком виде духовник на исповеди может давать вопросы глухонемому:

Изобразивши пробуждение от сна и вечерний отход к сну, начало и конец какого-либо дела, седание за стол и восстание от стола, пусть духовник перекрестится, возденет руки и глаза к Св. иконам, сотворит коленопреклонение, а потом перстом своим коснется глухонемого и сделает ему вопросительный знак; тогда глухонемой поймет, что его спрашивают, крестится ли он, совершает ли молитву, отходя ко сну и пробуждаясь, начиная и оканчивая занятия свои, перед принятием и после принятия пищи.

Когда духовник укажет глухонемому на церковь Божию, мимически представит колокольный звон во вся тяжкая, собрание верующих в храм Господень и совершение Божественной литургии, в ее существеннейшем составе, когда потом коснется перстом своим личности глухонемого и представит эту личность вместе с другими входящей и исходящей из церкви Божией, и в заключение сделает глухонемому вопросительный знак – тогда он поймет, что его спрашивают, бывает ли он в воскресные и праздничные дни в церкви Божией.

Для того, чтобы спросить глухонемого, не согрешал ли он кощунством, следует указать ему на Св. иконы или другие предметы христианского благоговения и, коснувшись личности его, сделать ему вопросительный знак, не поглумился ли он, взирая на них, не сделал ли неблагопристойного взгляда, не посмеялся ли.

Желая спросить глухонемого, не согрешил ли он пьянством, духовник предварительно должен представить, как наливается и выпивается вино, и как напившийся валяется с ног, а потом, указывая на глухонемого, спросить его, не случалось ли с ним того же.

Воровство глухонемые выражают подкрадыванием к чужой вещи и положением в свой карман, или припрятанием ее в какое-либо потаенное место; леность – сидением, сложивши руки, зеванием, лежанием и отталкиванием от себя всякой работы; чревообъядение – переполнением желудка яствами; ненависть – отвращением лица от ближнего, неприязненным взглядом; обиду ближнего выражают поднятием на него руки и биением его; непочтение к родителям – отвращением ушей от слов их. Как об этих, так и других грехах духовник должен спрашивать глухонемых под теми же мимическими знаками, под которыми они сами разумеют известный грех.

Перечисливши по возможности все грехи, в которых каждый из нас более или менее виновен перед Богом, убедивши глухонемого сознаться в грехах своих, духовник должен потом указать ему на добродетели, которыми он должен загладить каждый грех свой, и определить ему епитимию, если нужно, состоящую в поклонах или других положительных средствах удовлетворения правосудию Божию, а затем, когда глухонемой изъявит согласие выполнять назначаемую ему епитимию – преподать ему разрешение, прочитать над ним молитву: «Господи, Боже спасения рабов твоих...» и отпустить его с миром.

Есть глухонемые, получившие образование в школах, учрежденных для них – этих глухонемых само собой нужно исповедывать не при посредстве мимических знаков, а на бумаге; писать вопросы и требовать ответов на них, обещая предварительно перед тем уничтожить бумагу с вопросами и ответами.

Свящ. П. Орловский

Раскол обращает на себя внимание и иностранных писателей. Для нас интересно знать взгляд их на раскол. Как писатели иностранные, они, как можно бы надеяться, должны и могут взглянуть на предмет беспристрастно. Беспристрастия однако же, как увидит читатель, не оказывается – и особенно во взгляде католических писателей. Взгляд протестантских писателей на раскол, как взгляд философского характера, имеет много своих поклонников у нас.

Начнем с католичества. У католиков один принцип, дающий направление всем их воззрениям. Ясность и точность его таковы, что наперед можно угадать взгляд католика на раскол, если только католик логически последователен. У католиков одно начало – защита папства. Каком же образом вяжется защита папства с вопросом о нашем расколе? – спросит читатель. Странной, конечно, представляется историческая и логическая связь этих вопросов, различных и, можно сказать, противоположных между собою по предмету их содержания. Известный Гагарин, перешедший в католичество и издавший книгу на французском языке под заглавием «Русская церковь и папство», находит между этими вопросами тесное соотношение и ближайшие пункты соприкосновения. По взгляду Гагарина, раскол возник оттого, что русская церковь, со времени Никона, утратила свою свободу, и раскольники поэтому не видят в ней истинной церкви, как церкви порабощенной гражданской властью. Дальнейший ход взгляда выражается в следующих мыслях. Никон боролся не с невежеством только народа, но и с гражданскою властью, за свободу церкви; этого он не достиг, и вот произошла глубокая революция, не высказавшая, впрочем, вначале своих признаков. Но инстинкт народный не ошибся: он отвергнул церковь, потерявшую с утратой своей свободы свой истинный характер, и остался верен воспоминаниям древней церкви. Он только по ошибке признал Никона виновником этой перемены. Для его веры нужна была осязательная опора, и он привязывается к древним манускриптам, наполненным ошибками. Таким образом, старообрядство есть оппозиция против церкви, утратившей свою независимость, ставшей в своих нововведениях в раболепные отношения к гражданской власти. Следовательно, сломить и победить эту оппозицию можно не учеными аргументами, а восстановлением церкви, т. е. ее первоначального значения, блеска и силы, как безусловной законодательницы и судьи. Свобода и независимость церкви – это идеал церковно-религиозной жизни раскольников. Но этот идеал всецело, будто бы, воплощает в себе церковь римская. Отсюда необходимо признать в раскольниках симпатию к римской церкви. Отсюда же вытекает следствие, что если бы православная церковь обратилась в католичество, то раскольники поспешила бы сделать то же самое.

Против такого взгляда иезуита самое сильное возражение представляет то мнение раскольников, что будто бы Никон хотел сделаться вторым папою, усвоить себе беспредельную власть. Отсюда-то и мнение об антихристе русской церкви, которое раскольники прежде всего переносят на папу. Для них латинская вера тождественна с нечестием. Раскольники, между прочим, обвиняют Никона в том, что он, вызывая ученых с юго-запада и исправляя через них книги, проложил через это самое путь антихристу в Великороссию, на север. Поэтому Аввакум, жаркий и энергичный деятель раскола, утверждал, что Никон сам хочет сделаться вторым папою и церковь русскую сделать латинской. По мнению расколоучителей, юго-запад тогда уже был заражен латинским нечестием, которое иезуиты ревностно проводили в сознание народное. Нельзя, впрочем, не заметить некоторого сближения между взглядом католических писателей и взглядом раскольников, но сближения исключающего всякую возможность их примирения. Католики отстаивают и защищают свободу и независимость церкви до такой степени, что всякое самостоятельное участие светской власти в делах церковных признают незаконным, святотатственным похищением власти у церкви (узурпацией). Раскольники, со своей стороны, с тех пор как Петр Великий уничтожил патриаршество видели в этих распоряжениях Петра покушение поработить церковь и соединить в себе власть божескую и человеческую. И здесь-то действительно выступает то начало, которое предполагает в расколе взгляд католический. «Нет», говорят раскольники, «древней истинной церкви. Теперь церковь государева, казенная» . Но что это значит? Значит ли это, что раскольники безусловно отрицают всякую зависимость церкви от светской власти? Совершенно нет, они хотят этим сказать только, что светская власть приняла, как они думают, направление несообразное с духом православной церкви, направление в духе нововведений и реформ, так ненавистных для них.

Как протестантские писатели смотрят на раскол? У протестантских писателей нет цельных взглядов на него, есть только краткие отзывы о нем. Судя по этим последним, нельзя не видеть, что раскол представляется им явлением совершенно законным, необходимым в историческом развития русского общества. Первоначальная форма общественной жизни, рассуждают протестантские писателя, проникнута началом свободы. Свобода эта на первых порах исторической жизни каждого народа более чувственного характера и выражается в произволе. Потом эта первоначальная свобода уступает место централизующему началу общественному – государственному. Там, где это начало достигает крайностей, где оно развивается до деспотизма, там нарушается законная доля свободы. Отсюда возникает протест во имя свободы личности, но свободы сознанной с более нравственным характером и направлением. Этому закону, будто бы, подчинена и церковно-религиозная жизнь общества. Церковь первоначально стояла на началах свободы; в ней не было, говорят протестанты, сословной исключительности и иерархических форм (!). Потом под влиянием исторических обстоятельств она более и более определяется и организуется: выступает и развивается иерархический или церковный монархизм. На западе папа сделался теократическим монархом, на востоке патриарх, будто бы, стремился к тому же. Обстоятельства будто бы помешали последнему достигнуть своей цели. Крайности развития церковного монархизма вызывают со стороны членов церкви протест, который характеризуясь вначале страстностью, увлечением и запальчивостью, ведет к крайностям, совершенно противоположным тем, которые вызвали протест. Так или почти так протестантские историки-философы объясняют все явления и в частности явление раскола в истории церкви, явления борьбы противоположных сил, отстаивающих каждая порознь право на свое независимое существование и отказывающих в том же самом праве противоположной силе. Подобной борьбе противоположных сил, с философской точки зрения, придают значение и важность тех обстоятельств, которые условливают пробуждение и раскрытие церковно-религиозного самосознания, равно как развитие церковного права и религиозной догматики.

Весь этот философский взгляд на предмет руководствуется данными, взятыми из истории католического запада, и аналогически, как мы сказали, перенесен на наш церковный раскол. Насколько он справедлив в приложении к расколу, об этом скажем сейчас. Прежде всего считаем необходимым напомнить читателю, что у нас есть много защитников этого взгляда на раскол.

Нередко можно слышать суждения подобного рода: историческая жизнь целого человечества, равно как историческая жизнь каждого отдельного государства или общества, во многом подобны индивидуальной жизни каждого человека. Законы развития как для первых, так и для последнего одни и те же. Целое человечество, как и частный человек тогда только приходят к полному самосознанию, тогда только сознают как светлые, так и мрачные стороны человеческой природы, когда испытывают на себе влияние каких-нибудь сильных, потрясающих обстоятельств или событий. В этом случае наш раскол, как событие выходящее из обыкновенного порядка вещей, так или иначе побудил православную церковь сознать недостатки, случайно привнесенные в церковно-религиозную жизнь народа, сознать не только недостатки, но и те светлые стороны ее жизни, то ее религиозно-нравственное величие, которыми она, как истинная невеста Христова, возвышалась и до скончания века будет возвышаться над всеми неправославно-христианскими обществами.

Эти отзывы о расколе слишком общи и потому слишком недостаточны для того, чтобы ими охарактеризовались и прояснялись исторический смысл и значение раскола в русской церкви. И прежде всего отзывы протестантских писателей, может быть верные и доказательные в приложении к истории западной католической церкви, неверны и неосновательны в приложении к нашему расколу. Не будем оспаривать мысль, что злоупотребления какой бы то ни было силы вызывают протест со стороны жертв этих злоупотреблений. Это совершенно другой вопрос касающийся всех, кто только злоупотребляет своими правам и силой. Главное то, что у нас никогда духовная власть не стремилась к политическому преобладанию над светской властью, никогда даже не претендовала на полную независимость и самостоятельность существования, потому что эта власть всегда была религиозно-нравственного характера. По силе такого характера, она могла и может возбуждать к себе только почтение и искреннее уважение, но не раболепные чувства. И Никон, которого в особенности протестантские писатели и раскольники подозревают в покушении завладеть верховной властью, никогда и в мысли не имел и не мог иметь этого покушения, противного духу православия и взглядам народа, который привык смотреть на патриархов, как только на представителей церкви и духовной власти.

Что касается до взглядов на раскол наших поклонников философских взглядов на вещи, то их взгляды до такой степени общи, что их одинаково можно приложить ко всевозможным обстоятельствам человеческой жизни. Не только необыкновенные обстоятельства жизни, но даже разнообразие впечатлений, предметов, мыслей, воззрений, так или иначе влияют на наше внутреннее развитие. В этом отношении многозначительно не только такое событие, как раскол, но и такие случайности, как пожары, наводнения, затмение солнца и т.п. И эти последние давали гению человеческому возможность раскрываться величием его силы.

Указанные отзывы, или лучше полувзгляды на раскол, заключают некоторую долю занимательности и поучительности в том отношении, что они примирительного качества. Понятие примирительного взгляда, конечно, имеет слишком обширный смысл. Философ-фаталист по убеждениям на все смотрит примирительно. Хорошо ли, худо ли делает человечество или человек, он говорит, что в известное время, при известных условиях и обстоятельствах только так и могло случиться событие, как оно случилось; иначе быть не могло; что все подчинено законам и ходу фаталистической необходимости. Нет, мы не этого свойства разумеем примирительный взгляд. Мы не можем равнодушно представлять несчастные последствия раскола, равнодушие, примирительно относиться к религиозным заблуждениям. Примирительность взгляда на раскол мы понимаем в смысле отрицания заблуждений раскольнических, но такого отрицания, которое не оскорбляло бы личности и человеческого достоинства раскольника. Мы примирительно смотрим на последнего, как на человека, сделавшегося вследствие каких-либо несчастных обстоятельств жертвой заблуждений. При большем образовании своего ума, раскольник почувствовал бы весь религиозный ужас своего положения. Что же будете делать, за что же его будете презирать, когда обстоятельства его рождения, воспитания и жизни так расположились, что он не имел возможности, мужества и решимости стать выше их? Пусть Господь, управляющий судьбами истории, судит раскольника за его упорство в заблуждениях. Дело священника – всеми мерами кротости и смиренномудрия смягчать и ослаблять силу этого упорства.

Перейдем наконец к мнениям о расколе наших духовных писателей. Взгляд церкви выразился в единоверии, изложенном еще митрополитом Платоном. «Христианство», говорит он обращаясь к раскольникам, «мы признаем одно с вами; символ у нас один. Разность между нами по внешности, в обрядах, разность, очевидно, не важная, и она не должна препятствовать духу любви и союзу церковному». Действительно, большинство раскольников только из-за обрядовых разностей не хотят соединиться с православной церковью. Но есть секты между ними с другими взглядами на дело: таковы молоканы и духоборцы, которые хотят, так сказать, создать новое христианство. Союз с ними невозможен.

Впрочем и духовные писатели разнятся во взглядах на историю отношений церкви к расколу. Одни безусловно винят и осуждают раскол, и таким образом защищают церковь от упреков и обвинений в ее неосторожности, другие часть вины переносят на иерархических деятелей того времени.

Мы думаем, что принятие последнего взгляда весьма важно; ибо примирение спорных сторон невозможно, если вся полнота вины падает на одну сторону. Редко бывает виновна одна сторона только: какие-нибудь ненамеренные ошибки, поспешные, необдуманные действия делают виновной и другую сторону. Отсюда необходимость снисхождения одной стороны к другой.

Таковы мнения духовных писателей о расколе, высказанные в различных духовных журналах. Для нас важно то, что в них обнаруживается желание и стремление более или менее примирительно относиться к нашим братиям по вере, племени и отечеству, но раскольникам по заблуждениям религиозным.

Д. Молотков

Заграничные газеты, издаваемые под влиянием иезуитов в интересах римско-католической церкви, уже несколько лет кричат на весь мир об огромном успехе римской пропаганды на востоке, особенно в Болгарии. По их словам, едва не каждый день, целые сотни православных повергаются к ногам первосвященника римского, или принимая католичество, ила переходя в унию. В бедной Болгарии, по уверению вестника «Болгария», известного органа иезуитов, издаваемого к Константинополе, нет местности, где бы народ не сочувствовал Риму и не заявлял желания присоединиться к католической церкви. А между тем все эти известия и уверения – чистая ложь и клевета на православных христиан. В самой Болгарии, на которую устремлена усиленная деятельность римской пропаганды и в которой будто бы католичество насаждается успешно и широко разрастается – число несчастных изменников православия весьма и весьма незначительно. И большая часть из них такие люди, для которых вера – едва ли не последнее дело в жизни. Они ныне признают своим главой римского первосвященника, потому что за это им дают деньги и сулят многие блага в жизни, а завтра перейдут под знамя какого-либо английского или американского миссионера, если тот или другой даст больше и сумеет обольстить приятнейшею надеждой довольства, власти и почета. Большая же часть и лучшие из христиан, особенно простой народ в Болгарии, и слушать не хотят об унии и ненавидят тех, которые принимают ее и других привлекают к единению с Римом и его первосвященником.

Не можем удержаться, чтобы коротко не предать один случай, рассказанный корреспондентом «Дня» и помещенный в 48 № этой газеты, случай, ясно показывающий, что простому народу в Болгарии ненавистно католичество, что он никогда и ни за что не согласится добровольно войти в единение с папою. Из этого случая нельзя не видеть недобросовестности газетных уверений, будто Болгария сочувствует унии, и неосновательности опасения, что она соединятся с Римом и признает папу главой своей церкви. В селении Гиокче-Бунар болгары-униаты оскорбили Мелетия, митрополита Димотикского. По жалобе митрополита, генерал-губернатор потребовал к себе виноватых и сделал им допрос, в присутствии Мелетия. «К какому вероисповеданию вы принадлежите?», спросил между прочим губернатор. Поселяне отвечали: «мы муттафики болгары, т. е. болгары-униаты». Мехмед-паша, притворившись незнающим подобного вероисповедания, заметил им, что он не слыхал про людей, исповедающих такую религию, что турецкое правительство признает православных, католиков… но никогда не знало о существовании муттафиков. «Вы еретики, существование которых нетерпимо в нашем государстве», говорил паша. «Нет, мы не еретики», отвечали болгары, «мы христиане, сперва были православными, а теперь сделались муттафиками, потому что нас обратил в эту веру Куру-Кафа». Губернатор велел позвать этого распространителя унии и приказал ему объяснить, в какую веру он обратил поселян Гиокчи-Бунара. Куру-Кафа, после долгах и сбивчивых объяснений, объявил наконец, что так как униаты признают над собою главенство папы, а папа глава католической церкви, то поэтому униатов должно считать более католиками, чем православными. Изумленные до крайности таким объяснением, поселяне поспешили заявить губернатору и всем присутствовавшим в собрании, что они никогда не желали быть обращенными в католиков, что если униаты одно и тоже, что и католики, то они желают оставаться православными и не хотят называться муттафиками. «Мы», уверяли поселяне, «никогда не желали изменить веры нашей на римскую». Вслед за этим они обратились к митрополиту Мелетию, прося простить их за нанесенное ему оскорбление и принять их снова в свою паству. Этот случай, пишет корреспондент «Дня», резко характеризует понятия народа о новом учении, навязываемом ему католиками, и отвращение к какому-либо единению с Римом, и показывает шаткость здания, возводимого римской пропагандой, которое рано или поздно должно будет рушиться, за отсутствием твердого основания.

Но неудачи никогда не останавливают усилий иезуитов. Они и теперь, как и прежде, столько же настойчивы и упорны в преследовании своих целей, сколько искусны в изобретении самых хитрых и лукавых средств к достижению однажды предположенной цели. В настоящее время составлен и рассматривается в Риме новый план, как действовать на востоке, чтобы, хотя нескоро, но с надеждой на успех, мало помалу уловлять в сети отступничества от православия к католичеству восточных христиан. Вот сущность этого плана.

Православные чрезвычайно привязаны к своему богослужению и не допускают никакого, даже незначительного изменения в его составе и чине; латинский обряд для них ненавистен. Поэтому неприкосновенность греческого обряда может быть первым условием успеха западной пропаганды на православном востоке. К проповедникам-католикам православные питают не только недоверие, но и ненависть, поэтому миссионерами на востоке должны быть униаты. Они, по выражению католического журнала, издаваемого в Мюнхене⁹¹, должны служить мостом, соединяющим разделенных, и посредствующей связью членов восточной церкви с западной; на них и в прежние времена римская церковь возлагала большую надежду в деле совращения православных в католичество. «Через вас», говорил папа Урбан VIII униатским епископам, «через вас я надеюсь обратить восток». Для приготовления миссионеров исключительно для обращения православных, нужно учредить особую семинарию, общую для всех униатских церквей. Эту центральную семинарию нужно основать не в Риме, а где-нибудь вне вечного города – лучше всего в Константинополе, как и хотел папа Юлий III. Миссионеры католические, воспитанные на латинском обряде, не должны ни совершать богослужений в униатской семинарской церкви, ни быть воспитателями будущих восточных миссионеров. В католических миссионерах всегда остается некоторого рода недоверчивость к христианам другого обряда, и таких людей, хотя бы они подчинялись римскому престолу, они считают не совсем обратившимися. Эта мысль овладевает ими невольно, и отрекаться от нее не могут даже лучшие миссионеры. Поэтому нужно образовать особую отрасль католического монашества, которая состоя в связи с Римом держалась бы греческого обряда. На нее-то и возложить обязанность священнослужения и воспитания при униатской семинарии. Тогда униаты, видя в учителях своих тех же людей греческого обряда, искреннее будут преданы делу унии, и православные, еще не обратившиеся к римской церкви, менее будут иметь недоверчивости и отвращения к унии и к ее проповедникам.

Этот хитрый план составлен Гагариным, променявшим русское княжеское звание на звание иезуита и римского аббата. По обычаю всех ренегатов, он с неутомимой враждой действует против церкви православной, в которой родился и был воспитан, в пользу своей веры, в надежде подслужиться римскому владыке и заслужить его милость в виде, например, кардинальской шапки или пурпуровой мантии.

Чтобы самым делом доказать практичность нового плана и пользу его в совращении православных в католичество, Гагарин – творец этого плана, вместе с подобным ему отступником от православной веры – Мартыновым, оделись православными священниками, отпустили бороды, исходатайствовали себе разрешение совершать богослужение по православному обряду и по православным богослужебным книгам, без малейших изменений и отступлений – и отправились на восток, в качестве миссионеров.

Такие действия и театральные превращения Гагарина и Мартынова – неудивительны; они иезуиты, и Иезуиты из ренегатов; но как первосвященник римский, величающий себя главою церкви, наместником Христовым и пр., как он, Бога не боясь и людей не стыдясь, решился в глазах мира дать одобрение и благословение на дела, уподобляющие его миссионеров тем лжеучителям, которые будучи хищными волками прикрываются одеждою овчею, чтобы расхитить и распудить овец стада Христова.

Б.

Журнал Воскресное Чтение, издаваемый при Киевской духовной академии, будет продолжаться и в следующем своем (XXVII) году, который начинается днем св. Пасхи. Поставляя своей задачей содействовать религиозно-нравственному образованию русского общества, по духу православной церкви, редакция Воскресного Чтения на страницах своего журнала по прежней программе будет помещать статьи, служащие:

1) К уразумению слова Божия, как-то: библиологические сведения о Св. Писании, о священных писателях и свящ. книгах их; исторические, археологические и филологические заметки, приспособленные к ясному пониманию Св. Писания; изъяснения трудных или замечательных в каком-либо отношении мест Библии, а также размышления на примечательные тексты ее и пр. 2) К уразумению богослужения и обрядов православной восточной церкви, именно: раскрытие идеи христианского богослужения вообще и значения его в жизни христианина и христианского общества; исторические в археологические сведения о происхождении различных священнодействий, обрядов и других церковных учреждений, с указанием на их смысл, дух и значение; указание отличительных особенностей в богослужении дней недельных и праздничных; изъяснение дневных чтений из Евангелия и Апостола; отличительные признаки православного богослужения от богослужения других христианских обществ, ближайших к нам по месту жительства или по другим отношениям; обычаи древних христиан в тот или другой праздник или пост; крайности и недостатки, примечаемые в современном обществе в отношении к богослужению и вообще к церковной дисциплине и т.п. 3) К утверждению в сердце веры, любви и упования христианского, например: приспособленное к уразумению народа изложение истин веры и обязанностей христианских; отличительные признаки православия от других христианских исповеданий, а также изложение верований племен нехристианских, живущих в соседстве с нашим народом, и обличение их неосновательности; приспособленное к уразумению народа изложение истории царства Божия на земле и замечательных событий в судьбе церкви Христовой; залоги христианского упования в истории мира и церкви Божией, в естестве человека и в явлениях благодати; религиозно-нравственные суждения и замечания о разных случаях и явлениях в быту христианина, частном и общественном; опыты духовной жизни, с изображением или всей жизни Святых, или только поучительных в каком-либо отношении случаев из нее; примеры живой веры и нравственной доблести из отечественной истории; религиозные и нравственные черты и недостатки, примечаемые в разных классах и состояниях современного общества; пастырские советы и замечания касательно образования народа в духе веры и христианского благочестия; библиографические известия и заметки о сочинениях, издаваемых с целью содействовать религиозно-нравственному образованию русского общества; церковные поучения общепонятные и назидательные по практическому применению их к живым, духовным потребностям общества и т. п.

Редакция Воскресного Чтения примет с благодарностью статьи, присылаемые со стороны для помещения в ее журнале, и почтет долгом удовлетворить за оные материальным вознаграждением по роду и достоинству статей авторам их, если они того пожелают.

Журнал по прежнему будет выхолить с праздника Св. Пасхи, еженедельно, номерами, от 1 1/2 до 2 листов каждый.

Подписка на получение Воскресного Чтения принимается: в Редакции его при Киевской Духовной Академии, в Правлениях всех духовных семинарий, в духовных училищах, и в С.-Петербурге у книгопродавца И.П. Кораблева. Цена за годовое издание, без пересылки и доставки, 4 руб. 50 коп. сер.; с пересылкой во все города и доставкой на дом в Киеве пять руб. (вместо прежних 5 р. 50 к.). Выписывающие Воскресное Чтение вместе с Трудами Киевской Академии платят за оба журнала вместе 10 руб. сер.

В Редакции Воскресного Чтения можно получать полные экземпляры этого журнала и за прежние годы: I (1837–38), II (38–39), IV(40–41), V(41–42), VI (42–43), VII (43–44), VIII (44–45), IX (45–46), X (46–47), XI (47–48), XII (48–49), XIV (50–51), XV (51–52), XVI (52–53), XVII (53–54), XVIII (54–55), XIX (55–56), XX (56–57), XXI (57–58), XXII 58–59), XXIII (50–60), ХХIV (60–61), XXV (61–62) и XXVI (1862–63). Цена за экземпляр каждого года, (кроме последнего XXVI), с перес. три рубля серебром.

Цена XXVI г. 5 р. с пер.

Выписывающие не менее 10 экземпляров (без XXVI года) платят по 2 руб. 50 коп. за экземпляр, 25 руб. за 10 экземпляров, с пересл. Выписывающие за все следующие годы (I–II, IV–XII, XIV–XXV) платят 50 руб. а вместе с XXVI г. – 55 р. с пересылкой, и в том, и другом случае безмездно получают Указатель статей, содержащихся в 25 годах Воскресного Чтения. Причем Редакцией допускается рассрочка в получении денег, не далее впрочем одного года.

Выписывающие Указатель отдельно платят 50 коп. без пересылки.

Подписчики на истекающий XXVI г. (1862–63) получат Указатель безмездно, согласно обещанию Редакции.

В той же Редакции можно получать Труды Киевской Духовной Академии за 1860, 1861, 1862 и 1863 год. Цена за первый 4 рубля, за второй, третий и четвертый по 6 руб. с пересылкой.

В настоящий воскресный день мы празднуем и память преподобного Алексия человека Божия. Дивна была жизнь этого угодника Божия. Он был самый верный последователь Христов и самый строгий из подвижников христианских, которые добровольно отрекаются мира и всех драгоценностей его: богатства, чести и славы, отказываются от всех приятностей и удовольствий земных, а вместо того – обрекают себя на суровые труды, тяжелое терпение, всегдашний пост и непрестанную молитву – для того, чтобы при помощи благодати Божией удобнее спасти свою душу. Между христианами, которым Господь Бог, по заслугам Иисуса Христа, ниспосылает обильные дары благодатные, много было, особенно в древние времена, подвижников. Обыкновенный и более общий род подвижнической жизни, соединенный с открытыми обетами, составляло, и теперь в наших св. обителях составляет, так называемое общежитие, или пребывание вместе многих подвижников, которые в исполнении своих подвигов следуют одному определенному уставу. Те, которые желали высшего совершенства, принимали на себя труднейшие подвиги и спасались, например, в затворе, в пустыни. Были, наконец, и верим, что и теперь есть между христианами и такие подвижники, которых сам Бог невидимо благословляет на некоторые особенные подвиги, и которые не предъявляли церкви своих обетов; таковы, например, юродивые Христа ради. Но высота, трудность и достоинство подвигов христианских оцениваются перед очами Божиими более всего смотря потому, во-первых, какую человек ради них приносит жертву, т. е. от каких благ в мире отказывается, принимая на себя тот или другой род подвижнической жизни, во-вторых, при каких обстоятельствах, более или же менее трудных, совершает его и, в-третьих, как выполняет, с большим или меньшим успехом.

Преподобный Алексий – человек Божий подвигом своим избрал нищенскую жизнь, которая сопряжена была для него с высочайшим лишением и, несмотря на самые тяжкие испытания душевные, пребыл в крайней нищете до конца своей жизни, имея совершенную возможность быть богатым и знатным. Он был сын знаменитых и богатых родителей – сын притом единственный, которому должно было достаться все наследство отцовское. Родители его долгое время были совершенно бездетны; как люди достаточные, они не могли не скорбеть о своем безчадии; как люди богобоязненные и благочестивые, они просили Господа, чтобы Он благословил их супружество, и вот Господь даровал им сына – Алексия. Как рады были родители этой милости Божией! Они окружили свое любимое дитя всею любовью родительской, берегли его как самое драгоценное сокровище, со всем усердием заботились о его благополучии: воспитали его в страхе Божием, но вместе и в приличиях света; наконец, когда он достиг совершеннолетия, позаботились о его счастливой женитьбе, приискав ему знатную, от царского рода, невесту. Но не о временном благополучии помышлял Алексий: спасение души ему дороже всего на свете, и потому он лучше хочет потерпеть временное несчастие, чтобы не подвергнуться вечному. С ранних лет, постоянно упражняясь в божественном писании, он получает расположение к подвижнической жизни; тайно налагает на себя жесткую власяницу и носит ее под своей обыкновенной одеждой, чтобы этой суровостью одежды обессиливать, по возможности, плоть свою. Но вот настает для него время брака. Алексий чужд был и мысли о супружестве: и Господь знал намерение своего раба, однако же вводит его в брачный союз, но – для того только, чтобы этим, с одной стороны, испытать решимость Алексия, с другой – через него устроит спасение его супруги. В самый день брака, по окончании брачного пиршества, Алексий отдает своей невесте венчальное кольцо, поручает ее Господу Богу, а сам, переодевшись в нищенское платье, тайно ночью удаляется из дома родительского, садится на корабль, отправляется из своего родного города – Рима в чужую страну, именно – в месопотамский город Едес, и там избирает себе место у входа одной церкви. Под видом нищего подвизался он там семнадцать лет, всегда пребывая в посте и молитве и каждую неделю приобщаясь св. тайн Христовых. «Тело его высохло от многого воздержания, красота увяла, зрение помрачилось, очи углубились, и только кости да кожа виднелись на нем». Господь Бог, призывая своего раба к новым испытаниям, чудесным образом открывает другим о его подвигах – вследствие чего Алексий, чуждый славы человеческой, оставляет место своего подвижничества и отправляется на корабле в другую, тоже незнакомую ему, страну – Киликию – с тем, чтобы и там по-прежнему продолжать свои подвиги; но по Божию распоряжению буря морская прибивает корабль к его родному городу – Риму. Что делать Алексию? Перед ним сильнейшее, какое только возможно, искушение – дом родительский, отец, мать, невеста, к которым как будто сам Бог возвращает его. Но Алексий остался непоколебим в своих намерениях. Правда, он пошел в дом родительский, но не для того, чтобы признаться в нем сыном и наследником, а в виде нищего. Отец не узнает сына, но как благочестивый и любивший странных и нищих, по просьбе Алексия дает ему приют в своем доме, как обыкновенному нищему. Он, быть может, по тайному внутреннему чувству обратил особенное внимание на нового своего нищего и, между прочим, каждодневно посылал ему пищу от своего стола; но постник Христов все принимаемые снеди раздавал другим нищим, а сам жил одним только хлебом да водою, лишь бы не умереть с голоду. Ночи проводил без сна, в постоянной молитве, не опускал ни одной службы церковной, каждодневно, как и прежде, приобщался Св. тайн Христовых. Много человек Божий терпел от домашних слуг, которые, по безумному желанию потешиться, делали ему большие неприятности и озлобления. Незлобивый же страдалец Божий молчаливо переносил все оскорбления. Но вот в чем особенно сильное поставлено было искушение для Алексия: против хижины его было окно той горницы, в которой жила его невеста. После разлуки с Алексием, она не пожелала возвратиться в дом отца своего, но в продолжение всего тридцатичетырехлетнего безвестного отсутствия своего друга разделяла спасительную скорбь о нем со своей свекровью и потому ненарушимо сохранила святой союз супружеский. Часто приходилось Алексию быть свидетелем болезненных страданий своей невесты и матери, слышать их горькие рыдания и жалобные по нем причитания. Это – верх испытания для человеческого сердца: больно скорбел человек Божий своей сердобольной душой о скорби любимых своих; но любовь совершеннейшая к Богу и любовь высшая к присным, за спасение которых он молился непрестанно, пересиливала всякую другую любовь и утешала подвижника Божия в скорби о родных, так естественной сердцу человеческому. В описании жизни святого Алексия, которое найдено было в его руках по смерти его, и которое он сам написал перед кончиною своею, он так обращается к родным своим: «умоляю вас – родителей моих любезных и честную невесту мою, не скорбите на меня, что я причинил вам толикую болезнь, оставивши вас, ибо и я болезновал сердцем о болезни вашей и часто творил о вас молитву к Богу, да подаст вам терпение и сподобит вас царствия своего, и уповаю на благоутробие Его, что Он исполнит прошение мое, так как и я ради любви Его столько сделался немилосерд к вашему рыданию и жесток к самому себе: ибо должно слушать больше Творца и Спасителя своего, нежели родителей. Верую же, что чем более печалил вас, тем большую получите радость в воздаянии небесном»⁹².

Так-то, братие мои, дорожил человек Божий спасением души своей, и таким-то образом потрудился он в совершении оного. Что же мы – грешные делаем для души своей? Какие подвиги и труды покажем Господу Богу на страшном суде Его? Конечно, не от всех нас требует Господь таких великих жертв, какую принес Ему человек Божий – Алексий: то – дар особенной любви и благодати Божией. По крайней мире, от нас требуется, чтобы мы, не оставляя, положим, своего семейства, не заходя в пустыни, не заключаясь в затворы, жили так, как требует того настоящее наше звание, положение и состояние – как, сообразно с сим, велит жить нам Христос и Его Святая церковь, одним словом – чтобы мы были истинными последователями Христовыми на том самом месте, при тех же обстоятельствах, в каких кто из нас поставлен. Поставлен ли кто служителем алтаря Господня – пусть будет искренним, а не лицемерным, служителем; пусть хранит бдительно и ревностно спасает вверенную ему часть стада Христова, заботясь о спасении всех своих пасомых, искупленных бесценною кровью Спасителя мира и отрожденных водой крещения. Тогда он непостыдно может предстать с ними перед лицо праведного Судии и по чистой совести сказать: «се аз и дети, ихже дал ми еси». Поставлен ли ты блюстителем общественного закона, хранителем установленных порядков – будь же искренним блюстителем, верным хранителем общественного блага; не обращай своих обязанностей к одной своей пользе, но действуй по чувству и сознанию блага своим ближним. Ты занимаешься промышленностью – можешь наблюдать выгоды в своем промысле, на удовлетворение собственным потребностям и нуждам бедных братий своих, но – без нарушений выгод других; не допускай никакого обмана или подлога в своем промысле, всякой вещи назначай такую цену, какая ей по достоинству принадлежит, не продавай дороже надлежащего, а бедному брату, равно как и на церковные нужды, по мере возможности и усердия, подавай и даром. Ты – земледелец – не считай своего звания унизительным, но трудись честно и с любовью. Земледелие есть первое и самое сродное человеку занятие, которое еще прародителям нашим указал сам Бог. Оно хранит чистоту нравов, оберегает от многих грехов и искушений и служит главных источников народного благосостояния. Беден ли кто? Бедность – не порок, но худо, если в своей бедности он старается находить повод к многим предосудительным поступкам: воровству, обману и пр.; бедный имуществом может быть богат здоровьем и умом: пусть употребит их в дело, и поверьте, не будет терпеть особенной нужды. Богат ли кто – не употребляй во зло своего богатства, не расточай его на предметы роскоши и недозволенного удовольствия, но пользуйся им законно и уделяй его нуждающимся – и ты исполнишь волю ущедрившего тебя Домовладыки небесного. Одним словом, живи каждый в своем звании, положении и состоянии так, как велит закон Христов; тогда каждый, и не принимая, пожалуй, на себя нарочитых подвигов духовных, какие совершают, по своему особенному расположению, многие из угодников Божиих, каждый, говорю, будет относиться к числу истинных последователей и учеников Христовых и получит достойную от Господа награду. Не слушайте тех, которые говорят: «трудно в настоящее время спасаться: век не тот, повсюду искушения и соблазны, и кто устоит против них?». Ах, братие, не время виновато, что мы так плохо заботимся о своем спасении, а сами мы – наше легковерие и маловерие. Святые жили в разные времена, и часто при таких обстоятельствах, которые не только не благоприятствовали, но положительно препятствовали их благочестивым подвигам. Однако же все сии, подобострастные нам люди, не взирая ни на какие препятствия, верно сохраняли свои добровольные обеты. А мы не находим в себе сил, или правильнее, доброй воли исполнять обязанности, возлагаемые на нас Богом и людьми – и еще оправдываемся в том соблазнами и искушениями. Не грех ли нам за это? Да и от кого еще происходят эти искушения и соблазны, кем образуется неблагоприятное для спасения направление? Если судить беспристрастно, то на долю каждого из нас падет часть вины в том и другом случае. Не допускай каждый, по крайней мере, худых поступков, отвергай все противное святой вере отеческой и ни в каком случае, где бы тебе ни пришлось жить, ни за что не изменяй правил церковных; тогда и в мире живя, ты можешь сохранить душу свою от соблазнов и спастися. Аминь.

Под этим оглавлением мы будем помещать, по мере надобности, ответы на вопросы, предлагаемые редакции священниками вследствие недоумений при совершении разных священнодействий. Так как невозможно определить всех случаев церковной практики, могущих возбуждать недоумение священников при разных обстоятельствах, то мы будем останавливаться только на таких вопросах, которые чаще других возбуждаются действительной нуждой и поэтому неотлагательнее других требуют решения или пояснения.

1. Можно ли крестить нескольких младенцев в воде, однажды освященной для крещения, или необходимо переменять воду в купили, когда случится крестить двух или трех младенцев?

Этот вопрос, предложенный редакции двумя священниками, о. Иоанном Фаворским и о. Александром Третинским, решен уже, хотя и мимоходом, в «Замечаниях о совершении таинства крещения», напечатанных в 21 и 39 №№ нашего журнала за 1860 год. И если бы недоумевающих было не более, то мы ограничились бы указанием им на эти статьи. Но один из недоумевающих (о. Третейский) объясняет, что ему, как общественному (?) духовнику, священники их десятка, в числе других вопросов⁹³ предлагали и этот; следовательно не он один, а многие пастыри недоумевают. Кроме того, вследствие недоумения, многие, по его словам, допускают касательно этого предмета ограничения, не имеющие должного основания и совершенно произвольные. Имея в виду эти обстоятельства, считаем необходимым, показав сначала неосновательность ограничений, допускаемых священниками при крещении нескольких младенцев, разъяснить вопрос о перемене воды в Св. купели, сколько это возможно при ограниченности церковных объяснений этого предмета.

«Многие из священников», пишет о. А. Третейский, «утверждают, что по необходимости (например – в деревне, где трудно достать для воды другую посудину (?)) можно допустить ограничения». Одно из них состоит в том, что в купель, в которой крещен уже один младенец, подливают несколько новой воды, освященной в другом малом сосуде, разом с водой купели, а другое – в том, что снова читают освятительную молитву над елеем и снова творят елеем в воде три креста, на том будто основании, что освященный елей снова святит воду. Эти ограничения показывают, что допускающие их смотрят на предмет не с надлежащей точки зрения. Они полагают, что вода, в которой крещен один младенец, требует нового освящения. Но в требнике Петра Могилы, в первой статье «о вещех, яже в служение и действие святых таин обще храними быти имут», находим такое предостережение: «в коейждо церкви парохиальный священник должен есть или в куте угла церковного, или в олтаре, или извне под церковною стеною, место ногами не попираемое, на сие истое ископано имети, в еже священной воде, по крещении, влеятися: место же се всегда прикровенно да будет. Аще-же вместитися может, и в умывальнице олтарной влеяна быти может: ибо аще не благолепно излеяна на неподобном месте и ногами попирана будет, якоже уничтожитель вещи святыя, иерей смертно согрешит». Значит, на освященную в крестильне воду, и по крещении в ней младенца, митрополит Петр Могила⁹⁴ смотрел, как на вещь святую, над которою поэтому нет надобности делать новое освящение. Но из этого не следует, что в воде, в которой крещен один младенец, всегда можно крестить и другого. В современных нам требниках нет на это правила, и конечно потому, что мы живем не в такой безводной стороне, где можно было бы очень затрудняться переменой воды в купели. В старинном же (1655 г.) Иосифовском требнике читаем следующее наставление по этому предмету: «аще случится младенца два или три крестити и множае, то глаголем молитвы обще всем и все последование святаго крещения, точию имя в молитвах глаголати коемуждо свое: а во единой купели не крестити, но изменяти воду от купели – коемуждо вода своя» (л. 504). Если смотреть на это дело со стороны практической , то перемена воды в купели требуется конечно потому, что она, после крещения в ней одного младенца, может терять свою естественную чистоту, а употреблять для таинства крещения нечистую воду неприлично, да и родителя младенца справедливо или несправедливо, но могут иметь предубеждение к воде, в которой крещен уже чужой младенец. Но там, где по обилию воды и особенно проточной, нет этого неудобства – без сомнения можно крестить и нескольких лиц в одной и той же воде, как это и делалось, например, в древности в Иордане и потом, при крещении Руси, в Почайне и Днепре. Но как у нас теперь не крестят в реках, притом же перемена воды едва ли где в наших краях может быть затруднительной, особенно для такого важного случая, как крещение кладенца, то не лучше ли, при крещении нескольких младенцев, для каждого из них переменять воду в купели, чем оставлять в недоумении себя и прихожан? Быть может, священников затрудняет освящение воды для каждой купели отдельно; по думаем, что они не погрешат, если освятят однажды воду в каком-либо большом сосуде и потом из него будут брать воду в купель для крещения каждого младенца отдельно. Вливать же в купель, по перемене в ней воды, небольшое количество воды, освященной прежде для крещения, необходимо только тогда, когда приходится крестить младенцев, которых жизнь в опасности. Но нам случалось в прежние времена видеть в Малороссии другого рода ограничение, не оправдываемое существом дела, хотя и вошедшее было в большое употребление. Именно: некоторые священники оставляют бывало у себя в доме или в церкви достаточно воды святых Богоявлений, и потом, иногда в продолжении целого года, употребляют ее понемногу для обливания младенцев при крещения. Понятно, что такой обычай вошел в употребление вместе с обливательным крещением, и при крещении с погружением, которое и в Малороссии теперь требуется и введено везде, должен уничтожиться. Конечно, священники находили в употреблении богоявленской воды для крещения младенцев ту выгоду, что вовсе не освящали воды для крещения, а пользовались готовой святой водой; но они поступали неправо. Вода святых Богоявлений имеет, по намерению церкви, то назначение, чтобы «быти ей освящения дару, грехов избавлению, во исцеление души и тела и на всякую пользу изрядную»⁹⁵, а вода для таинства крещения святится для того, «еже достойну быти ей нетленнаго царствия в ней крещаемому»⁹⁶, да и самый образ освящения воды святых Богоявлений и воды для таинства крещения несколько различен. Поэтому-то в требнике, даже в случае крещения младенцев вкратце, страха ради смертного, положена одна только молитва, но и та приспособлена, как видно из содержания ее, к освящению воды для крещения. Значит, употребление при крещении воды святых Богоявлений, как и вообще святой воды, может быть допускаемо в тех только случаях, в каких допускается употребление воды даже вовсе неосвященной, т.е. при крещении младенцев мирянами, страха ради смертного.

2. Следует ли совершать христианское погребение над младенцами, неправильно крещенными, или умершими после молитвования и наречения имени без крещения?

В пример неправильного крещения младенца священник Лев Левшин рассказывает случай. «Призванный для прочтения молитвы в доме, где родились близнецы, я спрашиваю», говорит он, «бабку, как крещены ею эти младенцы, родившиеся едва живыми? С замешательством она рассказала: вот в этом сосуде я их поокунала; я, батюшка ведь ничего не знаю – не знаю даже никаких молитв, а только проговорила: Господи Иисусе, Господи Иисусе! – и только. Очевидно, продолжает он, что при таком крещении не выполнено никаких условий действительного крещения. Можно ли думать, что младенцы, по таком крещении, приняты в лоно церкви?». Если очевидно, что над младенцем не совершено правильное крещение, т. е. если не была употреблена вода для крещения – не было троекратного погружения, обливания или окропления, и формула крещения не была произнесена, или произнесена была неправильно; то, к сожалению, никак не можно думать и того, что они приобщены к числу верующих. Значит, над такими младенцами, в случае их смерти без правильного крещения, нельзя совершать и христианского погребения. В требнике Петра Могилы, в указе о еже кого недостоит церковнаго христианскаго погребения сподобити, читаем: «такожде (не сподобляются церковного погребения) и младенцы без крещения умирающии: аще же в сицевых случаях недоумение некое будет – от местного епископа совет прияти подобает и по егову съвещанию творити». К этому наставлению, пригодному и в настоящее время, не лишним считаем припомнить и другое наставление церковного требника, внушающее священнику заботиться о том, чтобы прихожане, особенно бабы, приемлющие младенца, знали и хранили истый образ крещения. Тогда не было бы неправильно крещенных, не было бы и недоумений касательно их погребения, в случае смерти. С вопросом о погребении младенцев, неправильно крещенных, связывается другой вопрос, предложенный о. Александром Третинским, о погребении младенцев, которые, по обмолитвовании и наречении имени, умирают без крещения. «Простолюдины», говорит он, «редко крестят детей дома, а более для этого носят их в праздничный или воскресный день в церковь, будь до воскресения или праздника хоть целая неделя. А что если ребенок помрет без крещения? Должен ли священник отпеть младенца или нет? Со своей стороны», продолжает он, «если бы это случилось (чего Боже избави), я нахожу, что такого ребенка отпевать не следует, а следует отслужить над ним заупокойную литию». – Из последних слов о. Третинского видно, что вопрос этот вызван не действительным случаем, а придуман, как казуистический. Пусть священник не позволяет прихожанам после молитвования откладывать крещение младенцев, пусть учит пасомых, в случае смертной опасности, крестить младенцев, тогда не будет поставлен в недоумение по этому вопросу. Впрочем, так как подобные случаи смерти младенцев молитвованных, но не крещенных, все-таки возможны, то заметим, что священник, который бы совершил над некрещенным умершим младенцем заупокойную литию, не имел бы достаточного основания поступать так. Пр. Петр Могила, в указе о крещенных и некрещенных младенцах умирающих, говорит: «некрещеннии младенцы церковным на цминтаре проводом не погребаются; ибо не очищен быша от прародительного греха и сего ради ниже царствия Божия наследницы бывают⁹⁷. Но для тех, которые могли бы подобным несчастным образом лишиться дитяти, священнику прилично предложить утешение на основании следующего церковного разумения о младенцах без крещения умирающих: «они умерли, не очистившися крещением от прародительского греха, и потому не могут наследовать царствия небеснаго; но так как они сами собою не сделали никакого зла, то по праведному суду Божию, вместо казни, только лишаются небесных благ, вечной радости и лицезрения Божия, в муку же не отсылаются, и таким образом ради недостоинства прародительского преступления не сподобляются радости святых, а ради незлобия не предаются мукам грешным, но переселяются на особое некое место, где и утешения не имеют, и муки не терпят. Об этом святой Григорий Богослов, в 40 слове о крещении, которое начинается словами – «вчера мы торжествовали светлый просвещенный день», говорит так: младенцам умирающим без крещения не быть ни прославленными, ни мучимыми от праведного Судии, так как они не запечатлены (крещением), но были незлобивы и более потерпели зло, нежели его соделали; ибо не удостаивается чести тот, кто только не заслужил наказания, равно и тот, кто не сподобляется чести, не заслуживает уже поэтому мучения»⁹⁸.

В особом присутствии для изыскания способов к большему обеспечению быта духовенства, по известию газет, последовали такие определения. В первом заседании, сообщает газета «Голос», а вслед за ней и другие⁹⁹, комитет, учрежденный для улучшения быта духовенства, положил: «начало своей деятельности в последующих заседаниях ограничить собранием и группировкою предметов, входящих в круг обязанностей комитета, и выразив это в виде вопросов, опубликовать и разослать всем епархиальным архиереям и всему белому духовенству, с требованием представить обстоятельные ответы на каждый вопрос». Такое распоряжение комитета было встречено общим сочувствием во многих наших газетах. «Если это правда, – писали по этому поводу, – а мы не имеем основания не верить этому слуху, – то не знаем, как приветствовать комитет с таким добрым началом его деятельности. Другого, более верного средства для рационального исполнения возложенных на него обязанностей и быть не может. В этом случае все заинтересованные лица выскажут свое мнение, а к этим мнениям, конечно, светские лица присоединят свое собственное. Из свода всех мнений и ответов комитету останется только сделать вывод, сообразный с желанием большинства»¹⁰⁰. Желая способствовать со своей стороны благоприятному исходу для нашего духовенства такого важного дела, мы думаем, нелишнее сделаем, если на страницах своего журнала скажем по этому поводу два-три слова; тем более, что вопрос этот с некоторых частных сторон обсуждался уже в нашем журнале¹⁰¹. Собственно мы имеем в виду обратить внимание на то, что ближайшим образом касается интересов нашего духовенства, и на что оно, как ближайший свидетель своего положения и состояния, прежде всего может заявить свои права и дать прямой ответ. Такие пункты, по нашему мнению, составляют изыскания средств: 1) к улучшению материального быта духовенства; 2) к увеличению личных его гражданских прав и преимуществ. Пункты эти поставлены первыми в Высочайшем повелении Государя Императора о составлении особого присутствия, данном 28 июня 1862 года, и обсуждение их будет предоставлено прямо духовенству, как видно из резолюции Высокопреосвященного Арсения, митрополита Киевского и Галицкого, последовавшей от 10 января сего года для киевской епархии. В этой резолюции сказано: «предъявить духовенству киевской епархии, что всякое со своей стороны соображение, более или менее служащее к удовлетворительному, обещающему улучшение быта духовенства, разрешению предложенных вопросов, оно может по мере сил своих в возможной скорости представить ко мне, а я постараюсь употребить с возможно большею для него пользою»¹⁰². Не желая, впрочем, никому навязывать своих мнений, мы будем представлять одни данные для уяснения и обсуждения вопроса, не пускаясь в неизбежные и необходимые безусловно для принятия выводы. Какого же обеспечения, обещающего прочное и верное устройство в будущем, может пожелать духовенство в настоящем своем неудовлетворительном положении?¹⁰³

Обращаясь к истории, мы видим, что в основе содержания духовенства всегда было два источника – так называемый постоянный, не подлежащий изменению или непременный, и случайный, временный или произвольный, зависевший часто от воли духовенства и лиц, покровительствующих известной церкви¹⁰⁴. К источникам первого рода относились непременные обеспечения, со стороны ли правительства (со времени Константина), или общества, или частных владельцев, в виде недвижимого имущества – поместий, дач, угодий, в виде непременных пожертвований, известных под именем десятин, и других условий, непременно обеспечивающих содержание клира и церкви. К источникам второго рода, случайным или временным, относились временные пожертвования со стороны владельцев или общества, платы получаемые за требоисправления, вознаграждения за исправление должностей, не относящихся прямо к пастырской должности, но и не противоречащих ей, и другие случайные доходы, не определяемые уже неизбежно. Эти два вида содержания духовенства, видоизменяясь с требованиями времени, постоянно существовали в истории церкви восточной и западной, начиная со времен Константина до позднейшего времени. Они и теперь лежат в основе содержания настоящего быта духовенства, только в измененном виде, по требованию обстоятельств времени принявши такое положение, в каком находятся в настоящее время в нашем отечестве. Основываясь на таком историческом опыте можно думать, что духовенство в настоящее время выскажется или в пользу положения добытого историей и лежащего в основе его настоящего содержания, т. е. согласится на получение пособий постоянных и случайных в более улучшенном и в более усовершенном виде, чем в каком они находятся в настоящее время, или расставшись с исторической почвой, не веря в возможность усовершимости настоящих средств его содержания, станет изобретать новый способ содержания, захочет перейти на одно постоянно определенное содержание, в виде получения известной суммы денег за всю свою службу¹⁰⁵. На ту или другую сторону оно приклонится, смотря по более или менее глубокому вниканию в строй современной государственной жизни, по более или менее глубокому взвешиванию ценности средств своего собственного содержания, по более или менее глубокому пониманию своего собственного призвания. Не желая стеснять никого в свободном высказывании своих собственных мнений, своих личных убеждений, мы однако же не считаем бесполезным предложить вопрос: какой способ обеспечения в более или менее совершенном виде – древний, имеющий опору в истории, или новый, слышимый из уст многих священников – обещает за собою более верные успехи, более твердые надежды, более прочные гарантии в будущем?

Само собою разумеется, что способ обеспечения деньгами, при первом взгляде на дело, обещает за собой как будто больше успехов и надежд. Приличное вознаграждение духовенства деньгами за все его службы сразу может вывести духовенство из того неудовлетворительного состояния, в котором оно поставлено в настоящую пору – может прекратить те неприятные отношения с прихожанами и помещиками, в которые так часто приходится вступать духовенству в настоящее время по этим делам, может дать средства сразу примкнуть к кругу людей цивилизованных и образованных, живущих на счет получения одних денег, может с успехом способствовать развитию внешней «полировки» и «шлифовки», как выражается священник Л.в.ц.к.й в замечаниях по поводу статьи: «Священник как сельский хозяин»¹⁰⁶. Но верен ли этот способ обеспечения? Вознаграждение, получаемое священником от обработки полей, может быть заменено, по отзыву Л.в.ц.к.г., суммой от 300 до 500 руб., по различию местности. Но это количество денег, может быть, положено только по счету настоящего времени, а через пять, десять лет, вы, может быть, не захотите отдать этого вознаграждения и за 800 и 900 рублей. Справедливо сотрудник Херсонских епархиальных ведомостей замечал, что с течением времени отношение между ценностью продуктов и денег значительно изменяется: первые дорожают, следовательно замена земли деньгами неудобна¹⁰⁷. Возможен ли способ обеспечения одними деньгами? Мы видим, что правительство в недавнее время действительно подняло оклады многим служащим чиновникам. Но может ли оно это сделать для всех классов людей, несущих какую-нибудь государственную или общественную службу? Если вы не стояли в стороне от наблюдения за всеми государственными реформами, вы могли заметить, чего стоило правительству увеличение оклада некоторым классам чиновников. Оно должно было сделать им это пособие в ущерб другим, именно – сократить число служащих чиновников. И в настоящее время постоянно увеличивающиеся требования на улучшение быта лиц служащих по всем ведомствам, и оказывающиеся недостаточными те пособия, которые оно уже успело сделать некоторым лицам служащим, вызывают правительство на ряд таких реформ и преобразований, которые давали бы места служебные лицам, могущим содержаться не на счет одного обеспечения денежного, но располагающим значительными доходами и из своего собственного состояния. Всего этого не может не приметить каждый, сколько-нибудь следящий за своевременными реформами и преобразованиями по части судебной администрации и другим отраслям управления. Странно было бы со стороны духовенства желание увеличивать это затруднительное положение правительства и идти вопреки современным реформам. А как велики были бы требования духовенства, если бы оно заявило желание на одно обеспечение денежное, на этот раз мы можем пользоваться замечаниями редакции Херсонских епархиальных ведомостей по этому предмету, идущими нам кстати. «Г. Уманец справедливо замечает, – говорит редакция¹⁰⁸, – что священнику надобно определить от 800 до 1,200, средним числом 1,000 рублей жалованья. Это вовсе не так много, как может показаться с первого взгляда. Содержание в селе, без собственного хозяйства, а на чистые деньги, обойдется много дороже, нежели в городе. И вот тому причины: а) если священник не захочет за всем нужным ездить в город (верст за пятьдесят и более), он должен будет покупать все из десятых рук втридорога, и притом все худшее и гнилое; а в самом селе нельзя и найти ничего, трудно даже купить порядочного хлеба; б) сельскому священнику совершенно необходимо иметь лошадь (для поездок по деревням своего прихода и по другим необходимым нуждам), одну или две коровы и пр., а для них нужен корм. Опять, если не захочет кланяться и выпрашивать у прихожан, должен будет или нанимать луга и землю, косить сено и сеять овес, или покупать все это дорогой ценой. Известно, что крестьянин редко и неохотно продает что-нибудь дома, а все везет в город или на базар; в) городской священник может посылать сына в училище, не отделяя его от своего семейства; а сельский должен везти его в город, нанимать ему квартиру и содержать отдельно от своего семейства. А это содержание, например, у нас в Одессе стоит не менее 160–180, даже до 200 руб. в год (в самых дешевых местах содержание с одеждой, обувью и другими принадлежностями едва ли обходится менее 120 р.). Если же у него два или три сына, то половины его тысячного жалованья уже нет; а на остальные уже трудно будет содержаться ему с домом и семейством. Итак 1,000 рублей жалованья священнику – немного, по крайней мере при теперешней повсеместной дороговизне. Всех священников в России, за исключением придворного и военных ведомств, до 37,000. Стало быть, на жалованье им нужно 37 миллионов рублей. Надобно же, если не будет церковной земли, обеспечить и 12,428 диаконов, хоть в половину против священников: еще шесть с половиною миллионов. Но надобно же чем-нибудь жить и причетникам. Положите им хоть четвертую часть против священника: на 66,171 причетника потребуется еще 15 слишком млн. руб. Откуда взять эти 58 млн.?» – после всего этого спрашивает редакция¹⁰⁹. К этим строкам мы не имеем нужды прибавлять еще своих соображений после выше высказанного нами о затруднении правительства в настоящую пору касательно приличного обеспечения всех лиц служащих по разным ведомствам. Спросим еще: сообразно ли обеспечение одними деньгами сельского духовенства с долгом и его призванием? Сельский пастырь должен быть наставником и просветителем простого народа в нравственных и догматических истинах; он должен быть священнослужителем и совершителем треб, а в настоящее время к этому еще присоединилась должность народного учителя в школах; как с такими занятиями, требующими особенной высоты и чистоты духа, постоянного и напряженного внимания, он может соединять еще занятие хозяйством, обработкой полей и огорода, устройством хозяйственных приборов и принадлежностей – ремеслом, требующим постоянного развлечения, отупляющим и очерствляющим человека, нисколько не способствующим к поднятию умственного развития, напротив способствующим к принятию разных народных верований и суеверий¹¹⁰? Для безукоризненного прохождения своей должности, ему непременно должно быть отрешенным от всего этого (мысли священника Л.в.ц.к.г.). Все это конечно так. Но водясь такими логическими выводами и соображениями, и крестьянин в свою очередь может сказать, что ему должно быть честным и развитым, нравственным и образованным – на нем лежит выполнение многих важных общественных должностей; к чему это ему еще занятие хозяйством – лишнее бремя, не дающее ему ни покоя, ни времени хорошенько подумать о себе; освободите меня от моих грязных занятий, я буду подобен вам, проповедающим такую прекрасную мораль и знающим такие великие истины и открытия. Основываясь на таких логических выводах, каждый в свою очередь, из желания себе большего совершенства, больших удобств жизни, может пожелать освобождения от назначенных и необходимых ему занятий. Чиновник, не могущий содержаться на счет своего скудного оклада, скажет: сделайте меня помещиком, и я перестану брать взятки. Но к тому ли человек, истинно понимающий свое назначение и призвание, должен стремиться, чтобы избегать трудных забот и дел, а не стараться, сколько возможно, облегчать и делать удобными и сносными эти занятия? Сельская хозяйственная жизнь исполнена тревог и забот; она соединена с невежеством и необразованностью; такова она была, такова и есть – но такой ли навсегда должна остаться? Знакомьтесь с бытом поселян западных держав – вы увидите, что поселяне тех стран и чисты, и опрятны, и не так суеверны, имеют время заняться хозяйством и подумать о своих высоких нравственных обязанностях. Не к тому ли поднятию и усовершению должна стремиться жизнь наших поселян, и не пастырь ли церкви, как первенствующее лице в селе, должен указывать или подавать пример такого возвышения жизни? – Не вдали от нужд, недостатков и несовершенств своей паствы истинный пастырь должен стоять, а вместе с ними идти на пути развития и усовершения. Таков истинный долг пастыря, вполне сознающего свое призвание. Содержание, совершенно выделяющее его от нужд и потребностей паствы, должно быть им представляемо отчуждением, выделением, прекращающим истинно пастырское отношение к пасомым. Обеспечение сельского духовенства, таким образом, одними деньгами, сразу, по-видимому, обещающее столько надежд и успехов, по нашему мнению и не верно, и не возможно, и не гармонирует с долгом и призванием истинного пастыря. То звание, в которое он поставлен своею обязанностью учить и наставлять других, не уполномочивает его разрывать связь с поучаемыми и наставляемыми. Сословия составились не для того, чтобы жить и действовать одному на счет другого. Все они должны быть проникнуты одною живой мыслью – общим благосостоянием, и по мере своих сил должны стараться осуществлять это стремление. В силу такого стремления, та мысль священ. Л.в.ц.к.г.: ему же честь честь, на которой он старается основать свои выводы об особом положении священников, не имеет силы и значения.

Второй способ обеспечения, состоящий в вознаграждении постоянными и условными – временными доходами, не обещает вначале таких блестящих успехов и выгод, какими заманивает первый способ содержания. Напротив, он предрекает борьбу с прежними неудобствами и трудностями, особенно до установления правильных отношение между пастырем и пасомыми. Тем не менее мы готовы предпочесть его первому. Дело в том, что толки и рассуждения духовенства об улучшении и усовершении средств последнего рода обеспечения не будут напрасны и бесполезны. Желанием духовенства получить приличное обеспечение в виде материалов, как, например, земли и других угодий, требующих еще рук и забот, правительство не будет поставлено в затруднение. Таких предметов в нашем отечестве еще много. И теперь за церквами предоставлены многие из таких угодий; следовательно, правительству, по желанию духовенства, пришлось бы увеличить, расширить и дать их в лучшем виде. Далее, при этом способе обеспечения, духовенство могло бы заявить желание и на получение постоянного известного денежного пособия. Требование такого пособия, при обеспечении первого рода, не могло бы быть слишком велико и обременительно для правительства. При прочном, никогда не теряющем цены постоянном капитале, оно не потребует постепенных прибавок и повышений определенного раз оклада. Духовенство же само, при участии комитета и лиц интересующихся этим делом, может быть, найдет источники для получения постоянных умеренных денежных пособий. Наконец предоставление за собою возможных временных, случайно представляющихся доходов также могло бы служить немалым пособием. При таком способе обеспечения, деятельность духовенства не могла бы быть стесненной и определенной точными правилами и предписаниями, а устроялась бы по собственному усмотрению и определению. Удобств для этого, при наступающей свободной деятельности народа, сельскому опытному пастырю может представиться много¹¹¹. Главное же – при этом способе обеспечения жизнь пастыря, не рознясь от жизни поселян, будет возбуждать сочувствие в последних; в лице пастыря они будут видеть труженика подобного себе; они не будут смотреть на него, как на барина, живущего отдельной, совершенно отличной от них жизнью, и при большем и большем развитии и понимании своих обязанностей и должности пастыря, могут сами вызываться на добровольное вспомоществование ему, не имея надобности в том, чтобы священник поил их за эти услуги и прилаживался к их привычкам и прихотям¹¹². Нужно же ожидать, что поселяне наши когда-нибудь выйдут из настоящего своего грубого быта и положения и будут понимать всякую им оказываемую нравственную услугу и помощь. Все подобные результаты конечно требуют выжиданий и времени, по мере улучшения быта поселян, по мере их образования; но тем не менее в раскрытии и объяснении средств и способа обеспечения второго рода мы видим существенное, сколько-нибудь верное средство к исходу из настоящего неудовлетворительного положения духовенства, при настоящем положении дел в нашем отечестве. Способ этого рода обеспечения по крайней мере не представляет таких трудностей и невозможностей, какие мы встречали при первом; требует только раскрытия и уяснения, что должно быть отнесено к постоянным, неизменным доходам и что – к временным, и в каком виде духовенство может заявить свои желания на получение тех и других. Касательно таких пояснений мы обещаем поговорить еще с читателями в непродолжительном времени. Теперь еще спросим: 1) как думают другие насчет трактуемого нами предмета? 2) какие данные для суждения об этом предмете представляет содержание современного западного духовенства?

1) По поводу составления комитета об улучшения материального быта духовенства и увеличение его личных гражданских прав, в нашей духовной журналистике не говорилось еще ничего. Все журналы перепечатали только последовавшее Высочайшее повеление о составлении особого комитета для рассуждения об этих делах. На страницах светских журналов, именно в газете «День», уже успели высказать несколько замечаний об этом предмете. Приводим мнение этой газеты. Корреспондент этой газеты г. Воропонов, не раз уже писавший о духовенстве по поводу других дел, так отзывается о предмете, подлежащем обсуждению комитета: «предмет, подлежащий рассмотрению нового присутствия – в высшей степени важен. Решение предложенных ему пунктов в таком или в другом смысле может быть роковым для известных начал русской народной жизни. От него зависит: осуществится ли истинное призвание духовенства для служения народу в его нравственно-религиозной жизни, или окончательно усвоит духовенство государственный чиновничий характер? Понятна страшная важность этого момента, связанного так тесно с нашими коренными началами. Опасность подорвать нравственное значение духовенства особенно близка при разрешении первого пункта... при мгновенном создании средств к материальному обеспечению духовенства грозит опасность поставить его на жалованье от государства (и с тем вместе подчинить его государству и усвоить ему политический характер) или от сборов народа, что в сущности может выйти то же самое, если этим сборам придается государственный порядок, с кого бы там они ни собирались. В обоих случаях вносится разъединение духовенства с народом и формулируются взаимные свободные отношения между ними, как бы между отдельными, взаимно независимыми началами». В этой же статье высказаны еще такие мнения: «читателям «Дня» знаком наш взгляд на вопрос о духовенстве: церковь и по своему, высшему происхождению, и как духовное выражение народа – жива только своим чисто духовным началом, и следовательно в своих пределах совершенно независима по существу от всякого не чисто духовного начала. Иначе – церковь не церковь, а политическое учреждение, и духовенство не представители ее, а чиновники... Материальные средства духовенства, по принципу, обусловлены самым служением его церкви, заключаются в самой связи его с народом, в самой непосредственности взаимных отношений его с народом. Эти отношения и следственно эти средства создаются историей, а не мгновенно, и было время, когда ими держалась церковь, без государственного вмешательства»¹¹³. Это мнение мы приводим только как согласное в своих выводах с нашим, но отнюдь не разделяем воззрений автора на предмет. Поддержка со стороны правительства и государства для церкви и духовенства всегда необходима; она, как мы увидим после, и была всегда в истории, со времени признания христианства властью гражданской. Духовенству здесь не грозит никакая опасность уклониться от истинно пастырского призвания и перейти на роль чиновническую. Если бы у правительства была возможность 1) дать духовенству соразмерное вознаграждение за его труды одними деньгами, 2) если бы это вознаграждение, раз положенное, было прочно и обещало верную гарантию для духовенства в будущем, не заставляя его прибегать постоянно к требованию новых пособий, 3) если бы оно вполне гармонировало с признанием пастыря, требующим самого близкого соприкосновения с потребностями и нуждами прихожан, мы не затруднились бы его предпочесть всякому другому способу обеспечения. Но так как мы видели его несостоятельность во всех приведенных отношениях, то мы высказываемся в пользу способа обеспечения не денежного, а так называемого постоянного и случайного, временного. Соглашаясь с последними выводами автора заметки: «По вопросу о духовенстве» насчет его обеспечения не одним правительством, мы не разделяем того его воззрения, по которому он хочет воссоздать способ обеспечения духовенства на одном свободном и добровольном отношении прихожан. Свободные, добровольные отношения прихожан к пастырям не должны быть уничтожаемы. Мы не одобряем тех молодых священников, которые, ознакомившись с ходячими идейками насчет честного и безукоризненного выполнении своей службы, во имя этого начала стараются уничтожить, по поступлении своем на приход, все установившиеся спокон веков обычаи в этом приходе насчет награждения священников известными подарками во время посещения ими домов или совершения служб и треб; но тем не менее мы не желаем, чтобы духовенство осталось при этих одних добровольных подарках и пожертвованиях. Могут сложиться обстоятельства, выработаться взгляды, по которым эти добровольные пожертвования и подарки, при самом внимательном и аккуратном выполнении пастырем своей службы, потеряют свое значение и силу, а пастырю все-таки нужно будет должное обеспечение и содержание. Действования комитета, рассуждения духовенства по этому предмету должны состоять, по нашему мнению, не в устранении причин, препятствующих свободным духовно-нравственным отношениям духовенства к народу, как думает автор, а в указаний, определении и исчислении верных, точных и прочных средств, могущих дать надежное и приличное содержание духовенству.

2) Какие данные для суждения о трактуемом нами предмете представляет способ современного обеспечения западного духовенства? – Со времени занятия нашей журналистики текучими, живыми вопросами, в последнее трехлетие у нас явилось несколько описаний способов содержания и обеспечения духовенства на западе. Заметки эти помещены преимущественно в «Православном Обозрении», но встречаются и в других журналах. На этот раз мы воспользуемся описанием содержания и обеспечения виртембергского духовенства, как более полным и более обстоятельным (помещенным в минувшем году в августовской книжке «Православного Обозрения»). По этому описанию, содержание тамошнего духовенства получается из следующих источников: 1) жалованья от правительства от 369 до 1,342 гульденов; 2) Naturalien – продуктов даваемых от прихода пастырю – зернового хлеба, овощи, виноградного вина и дров, или же, вместо продуктов, денег от прихожан; 3) Güеtergenuss – полей, садов, лугов, виноградников, назначаемых в постоянное пользование пастора; 4) Bürgerliche Beneficien – пользования предметами, принадлежащими целой общине (водопоями, выгонами, ночными загонами и др.); 5) доходов из других источников – Stolgebühren – плат за требы и Accidenzien – случайных приносов прихожан натурою или деньгами на новый год, осенью при сборе плодов и пр. При этом приход должен иметь приличный пастырский дом со службами¹¹⁴. Способы подобного содержания духовенства более или менее только разнятся в странах протестантских и евангелических; в иных они более зависят от правительства, в других от общин. Таким образом, как видите, и здесь в основе обеспечения духовенства лежат так называемые источники постоянные – оклады, пользование землей и другими угодьями, и случайные – доставляемые приносами и пожертвованиями прихожан. Современное же содержание западного духовенства, как видно из описаний, встречающихся в наших журналах, довольно удовлетворительно. Общий итог всей суммы, получаемой евангелическими и протестантскими пастырями, простирается до двух, а иногда до трех тысяч рублей на наши деньги. При этом и причетники пользуются приличным содержанием. Диакон, например, в описываемом месте получает одного жалованья от 352 гульденов до 700, пользуясь при этом теми же угодьями, какими пастор, только в меньшем объеме.

Таким образом и собственные соображения, и данные исторические, и пример содержания современного западного духовенства говорят в пользу того, чтобы и наше духовенство желало получения содержания и обеспечения от так называемых постоянных и случайных источников, если оно хочет положить твердое основание для своего будущего содержания. От каких же постоянных и случайных источников наше духовенство может ждать себе определенных доходов?

С. С–ский

(Продолжение будет).

Еще так недавно, в этом святом храме, перед этим святым престолом, предстояли молитвенно три служителя Божии, как три светильники, горевшие во славу Триединого Бога и на пользу людей Божиих; но вот теперь один из этих трех светильников угас навсегда для этого мира. Как светло блистал во славу Бога и на пользу людей Его этот угасший светильник Божий, насколько через него славилось имя Божие и насколько от него разливалось плодотворного света и теплоты в сердцах людей Божиих – это известно частию и нам, а вполне – одному Богу. Теперь же будет достаточно и благовременно остановить внимание наше только на одном следующем, близком нашему сердцу, вопросе: отчего это жизнь почившего сослужителя нашего угасла так рано, почти на половине обыкновенного периода жизни человеческой? Волею Божиею умер он, обыкновенно говорим мы. Конечно волею Божиею, но не без влияния тех обстоятельств, которые только допускала эта святая воля. Сопастырь и сослужитель наш! Да не оскорбится душа твоя, если мы теперь осмелимся у твоего скромного гроба раскрыть, насколько нам известно, эти обстоятельства, в назидание себе и другим.

Почивший сослужитель наш испытал здесь много горестей, и притом не только обыкновенных, общечеловеческих, но еще и особенных, которыми немало сокращаются дни наши. Кроме обычных болезней человеческих, почившему собрату нашему суждено было понесть раннее сиротство, без сомнения, много, много увеличившее его нужду и горе; а в мужеском возрасте испытывать тяжкие семейные лишения. Рано лишился он доброй подруги своей жизни; рано окружило его семейство, сиротствующее без матери; рано сиротские вопли детей начали терзать его сердце о потере жены и матери. И мы припоминаем, как подавленная горем душа его желала тогда совсем рассчитаться с этим миром, несмотря на семейные связи, удерживавшие его – искала тихой монастырской жизни; но и это ему не далось. Сдавши дочь свою на попечение родных и воспитывая сына вдали от себя, он только иногда находил утешение семейное в присутствии своих детей, а все почти время оставался почти один, обреченный, кроме обычных трудных пастырских занятий, и на мелочные заботы о продовольствии себя и отсутствующего разделенного семейства. И как грустно было видеть, во время некратковременной болезни, болезненный одр его, почти никем не окруженный – и больного почти беспомощного! Не все ли это горе, глубоко прочувствованное, так ускорило кончину почившего собрата нашего? Не горько ли было ему встречать свою смерть, не видя родной дочери, круглой сироты, и родных, незадолго перед тем на время навещавших его? Не дай Бог кому-нибудь из нас испытать подобные тяжелые обстоятельства в жизни и при смерти.

Но я коснулся слегка только тяжелых семейных обстоятельств жизни, ускоривших кончину почившего. Сколько же он испытал непомерных трудов и скорбей, без сомнения, и в свою очередь немало ускоривших дни его – как пастырь, и притом сельский пастырь. Кто из нас, сопастыри, не помнит еще своего тяжелого, может быть более чем 12-летнего периода воспитания, приготовления к пастырскому служению – особенно воспитания в прежние времена? Сколько там требовалось здоровья, сколько требовалось трудов самых серьезных, соединенных иногда с ущербом для здоровья! И почивший прошел неуклонно этой тяжелой дорогою; немало ли употребил тут и он своих сил, особенно, как сирота, с малолетства воспитывавшийся на скудном казенном содержании? Но воспитание было окончено; начата была жизнь самостоятельная – пастырская в сельском приходе. Люди, незнакомые с этой жизнью, обыкновенно представляют ее иногда жизнью покойной, доходной, обеспеченной – жизнью, которой, пожалуй, еще и завидуют, и в зависти изобретают всевозможные клеветы на живущих такою жизнью. Бог им судия; но мы у сего гроба почившего скажем единодушно, по твердому убеждению, что жизнь сельского пастыря, ревностного к своему служению, имеющего своею целью не пользоваться только молоком и шерстью своего стада, но и пасти его – жизнь такого пастыря бывает далеко не усеяна цветами. При нуждах, развитых образованием и определяемых приличием положения священника, при окружающем его семействе, требующем тоже приличного содержания и воспитания, что значит скудное жалованье сельского священника, что значат добровольные подаяния прихожан за требоисправления; что значат бедные доходы с церковного участка земли¹¹⁵? Горькую нужду испытывал и почивший, будучи пастырем бедных сельских прихожан и отцом детей, искренно преданным благу тех и других. Но перешедши и на этот приход, почивший, конечно, и здесь испытывал нужду и горе, не меньше прежнего, судя по той бедности, в которой застигла его кончина¹¹⁶. А сколько он нес трудов по своему пастырскому служению!.. По его собственным словам, он не имел покоя ни днем, ни ночью. В зимнюю пору, без довольно теплой одежды, иногда пешком, он спешил из одного конца нашего разбросанного прихода в другой для напутствования больных и погребения умерших. Разве не тратил он этим своего здоровья? Всем нам известно, что простуда, полученная им во время частых требоисправлений, была причиной его преждевременной смерти.

Какой же урок для пастырей дает жизнь и смерть почившего? Почивший сопастырь наш завещает нам терпеть и благодушно нести на себе иго Христово. Быть может, и многим из нас придется пасть под тяжестью пастырского служения на половине пути нашей жизни, но да утешит нас то, что перед судом правды Божией будет цениться не количество дней, прожитых нами, а качество жизни нашей.

Братие и други! Еще к вам последнее слово: почивший служитель Божий служил Богу и молился за всех нас; не забудем же его и мы в своих молитвах к Богу. Таинственно он и сам теперь взывает к нам из гроба: «воспоминаю вам, братия мои, и чада и други мои, не забывайте мя, егда молитеся ко Господу»¹¹⁷! Аминь.

Свящ. П. Троцкий

Есть у вас, христиане, обычай сохранять сколько возможно дольше те древесные ветви, вербою называемые, которые вы сегодня получили в церкви. Обычай этот хорош и назидателен. Он означает, что с древесными ветвями, подобием тех финиковых ветвей, с которыми некогда встречали Господа Иисуса Христа в Иерусалиме, вам хотелось бы как можно дольше продлить для себя настоящее торжество, чтоб память об нем была как можно дольше и живее в доме вашем, а с тем вместе чтоб была дольше и живее в вас самая радость о Господе и та любовь к Нему, с которыми в настоящий день когда-то встречали Господа в Иерусалиме, с которыми нужно бы и нам сегодня Его встретить.

Впрочем можно соблюсти обычай по наружности, и пренебречь тем, что означает он. То есть, можно на долгое время сохранять вербную ветвь в доме, и позабыть и думать, о чем она напоминает. Можно дать ей место даже и за образом, и дать лишь для того, чтобы она не занимала в доме лишнего места. Можно ее хранить там целый год, не почувствовав ни любви к Господу, ни радости о Нем даже в ту минуту, когда вы ее получали в церкви из рук пастыря.

Вручая вам сегодня вербную ветвь, церковь имела в виду не столько то, чтобы вы непременно сохраняли ее надолго, сколько то, чтобы вы научились достойно встречать и принимать Господа, когда Он приходит к вам. Вход или приход Господа может повторяться и притом для каждого из нас тысячекратно; разумею вход не в Иерусалим уже иудейский – там нечего делать Господу, а вход в другой – духовный Иерусалим, в душу нашу, которую Он любит больше всякого другого Иерусалима, и в которой он хочет жить, чтобы облаженствовать нас.

Случалось ли вам когда-либо неожиданно вдруг почувствовать в себе особенно благочестивое расположение духа? Душа ваша вдруг сделалась как будто шире; ей как будто тесно становилось среди земной суеты и хлопот. Она видимо искала чего-то высшего, чего не представляет жизнь обыденная, просилась на молитву, и только на молитве успокаивалась. Что значило это святое расположение духа вашего? Это был вход Господа в душу вашу. Это Он, Спаситель, приближался к вам, Его дух веял на вас, разливая в вас жизнь и свет.

Случается иногда видеть особенно – знаменательное сновидение, образ которого глубоко западает в душу и долго или тревожит, или услаждает, как бы призывая нас к чему-то высшему.

Случается и не во сне, а наяву быть в таких обстоятельствах, что вдруг как будто какой-то яркий свет озаряет жизнь вашу; тогда мы в первый раз приходим к сознанию, что мы не то, чем нам должно быть, что мы грешны и недостойны перед Богом и что нам скорей нужно измениться и быть лучше.

Случается, что известный предмет из видимого мира неожиданно поражает нас и наводит на небывалые дотоле в нашем уме и сердце помыслы и ощущения. Тысячу раз вы смотрели на звездное небо, и уже привыкли не находить в том ничего для себя нового. Тысячу раз вы слышали погребальный колокол, и слух ваш уже приучился, по-видимому, слушать его равнодушно. А вот между тем один взор на небо, по-видимому, без цели брошенный – а вдруг зажигает в вас чувство божественного, и душа ваша стремится вдаль и ввысь до тех пор, пока в молитвенных слезах не излиется у самого подножия престола Вышнего.

Бывает по временам тоска и скука в душе. Вы ищете им причин, и не можете найти. Это все пути, которыми Господь приближается к вам. Каждый раз, в таком случае, вам оставалось одно – взять ваия, только не от финик и древес, а от душ наших, и сретив Господа, принять Его как бесценного гостя в сердца наши.

И не так еще давно для многих из нас был видимый и особенно торжественный вход Господа в Иерусалим наш. Если по слабости нашей можно иногда нам и не заметить шествия Бога в неожиданно возникающей доброй мысли, или в каком-либо мимолетном благочестивом чувстве, или в каком-либо тревожном сновидении, которое легко забывается среди сует дневных, в душевной тоске, которую прогоняют развлечения, то нельзя было нам не заметить этого великого в нас входа Спасителя. Я говорю о таинстве Св. Причащения, к которому большая часть из вас не так давно приступала. Что принесли с собою в вас Пречистое Тело и Кровь Господня? И думаете ли вы сохранить то сокровище благодати, которого столько было даровано вам? Где ваия, с которыми вы тогда сретили Господа? Где эти признаки любви к Нему – молитва, воздержание от грехов, усердие к храму?

Будет и еще вход Господа. Скоро церковь представит нам Господа страждущего, в язвах, во гробе, представит так как будто Он был распят среди нас, перед глазами нашими. Страдальческий лик Богочеловека с плащаницы всеми чертами своими будет тесниться в душу нашу, чтобы привести ее к думе о том, как важен грех, как нужно покаяние, как велика любовь Бога к нам, как велика неблагодарность наша к Богу. Успеет ли церковь пробудить в нас эти думы и чувства?

Пусть же вербные ветви, которые мы сегодня унесли с собою, служат порукой, что мы готовы сретать и принимать Господа всегда, когда бы Он ни пожелал вступить в душу нашу и жить в нас. Аминь.

С.А.К.

Нынешний праздник, как известно, называется Благовещением. Отчего он так называется? Оттого, что ныне Св. церковь воспоминает тот самый день, в который объявлена была благая, добрая весть о пришествии к нам, на землю, Спасителя. Кто же этот Спаситель? Сын Божий, второе лице пресвятой Троицы. Какое спасение имел Он совершить – от чего было спасать нас? Надобно было спасти от греха, или того повреждения, которому подверглись мы по причине своей неправильной, несогласной с законом Божиим жизни – спасти от проклятия, или того отлучения, отчуждения нашего от Бога, которое произошло вслед за нашим неповиновением, ослушанием воле Божией – наконец надобно было спасти от смерти, или томления и мучения вечного, как неизбежного следствия худой жизни и удаления нашего от Бога, источника жизни и блаженства. Вот совершение этого-то спасения нашего и началось благовещением, или благовестием небесным, которое мы ныне воспоминаем. Как же происходило самое благовещение о спасении нас Сыном Божиим от греха, проклятия и смерти, об этом рассказывается подробно в Св. Евангелии, которое вы слышали сегодня на литургии настоящей. Сделаем некоторые пояснения этого евангельского повествования.

Надобно наперед заметить вам, что Господь еще от вечности предвидел искушение, падение и повреждение человека и предусмотрел, как спасти его, и тотчас после падения первых людей, определяя им за то наказание, вместе с тем в утешение их, возвестил и о том, что пошлет в мир Искупителя. Между тем, в продолжение пяти тысяч с лишком лет, Он медлил исполнением своего обетования. Почему Богу угодно было спасти человека не тотчас после его падения? Для чего нужна была столь долговременная отсрочка в этом деле? Для того, чтобы дать людям время надлежащим образом приготовиться к принятию Спасителя – к уразумению Его учения и усвоению крестных заслуг Его, потому что люди, по великой испорченности своей, долгое время были неспособны к тому, и Не умели как следует воспользоваться даже готовыми средствами к спасению своему. Для сего-то Бог, в Ветхом завете, посылал пророков, через которых открывал людям волю свою постепенно, более и более знакомил их с тайнами спасения. Кроме того, Бог ожидал, пока между людьми явится такое высокое лицо, которое могло бы послужить тайне воплощения Сына Божия, от которого бы т. е. Сын Божий мог заимствовать человеческую природу, чтобы в своем лице соединить ее с Божеством и через таковое соединение передать человеческой природе жизнь Божественную. И вот, когда люди были приготовлены к принятию Спасителя и обрелась на земле пречистая Дева, которая достойна была принять в утробу свою Сына Божия, Господь приступает к исполнению своего обещания. Великое дело о спасении человека начинается предуведомлением о том со стороны Бога; это предуведомление или предизвещение и совершилось в благовещении. Как же это было? Послан был от Бога архангел Гавриил в галилейский город Назарет, к Деве Марии, обрученной праведному Иосифу. Явившись к Марии, Ангел приветствовал ее сими словами: «радуйся, благодатная, Господь с тобою! благословенна ты между женами!». Святая Дева, увидевши Ангела, смутилась от слов его и размышляла, что бы это было за приветствие. Ангел ободряет ее, успокаивает ее от смущения: «Не бойся, Мария! Ибо ты обрела благодать у Бога. И вот, ты зачнешь во чреве, и родишь Сына, и назовешь Его Иисусом». Далее объясняет ей, что тот, кто родится от нее, есть Сын Всевышнего, что Бог поручит Ему царство свое навсегда, навеки. Мария верит словам посланника Божия; но в одном недоумевает – именно: каким образом может совершиться рождение Сына через нее, когда она решилась и дала Богу обет оставаться в девстве на всю жизнь свою. «Как это может быть», спрашивает она, «когда я мужа не знаю?». Заметьте, возлюбленные, что хотя Дева Мария жила с Иосифом, но это был не муж ее, а только обручник, которому она, как человеку праведному и притом уже престарелому, поручена была Богом, для охранения ее девства, так как по закону иудейскому никакая дева не имела права на всю жизнь оставаться в незамужнем состоянии, одна сама по себе. Так вот Св. Дева, не знав мужа, естественно могла спросить Ангела, как возможно рождение от нее Сына. Каким же образом Ангел отвечает на ее недоумение – чем разрешает его? Говорит, что рождение ею Сына Божия совершится не по естественному порядку, а чудесным, сверхъестественным образом – именно по наитию и действию Святаго Духа. Что Бог совершает иногда дела, превышающие законы природы, и что именно, по своим премудрым целям, устрояет сверхъестественные рождения – в подтверждение сего, Ангел указывает Марии на близкий ей пример родственницы ее Елисаветы (матери Иоанна Предтечи), которая долгое время бывши неплодной, в старости, по особенному благословению Божию, зачала сына и уже шестой месяц носит его. У Бога, говорит, все возможно, и никакое слово Его не бессильно. После такого объяснения ангельского, Св. Дева осталась в полной вере словам вестника Божия и совершенно предалась воле Божией. «Се, раба Господня; да будет мне по слову твоему», сказала она Ангелу. Дело благовестия кончилось, и потому Ангел отошел от Марии.

Для чего со стороны Бога нужно было предуведомление Девы Марии о том, что от нее родится Спаситель мира? Для того, конечно, чтобы она знала и понимала имеющее совершиться с нею. В этом Божественном деле требовалось, с ее стороны, послушание и преданность воле Божией, какие она выразила в последних словах своих Ангелу. Подобным образом Бог всегда действует в отношении к людям, потому что они одарены от Него разумом и свободной волей. Например, Бог желает, чтобы все мы спаслись, и дает нам все потребные для того силы и средства; но вместе с тем он не делает в этом случае никакого насилия или принуждения нам, а вызывает наше собственное желание, согласие и содействие своим намерениям и действам. Потому-то, возлюбленные, чтобы милость и снисхождение Божие к нам грешным были спасительны для нас, нам нужно, сколько возможно, быть внимательными ко всем путям, вещаниям и глаголам Божиим, которые открываются и слышатся нами или через слово Божие и учение Св. церкви, или через окружающую нас природу видимую – эту вторую, как называют ее, книгу откровения Божественного, или через различные происшествия и обстоятельства нашей жизни, или наконец через нашу внутреннюю проповедницу закона Божия – совесть – нам необходимо с особенным участием и размышлением останавливаться на тех явлениях, в которых примечаем действие силы и любви Божией к нам, стараться понимать и объяснять себе те планы и намерения Божии о нас, которые скрываются под известными явлениями и действиями силы Господней, чтобы вовремя отозваться на глас Божий, зовущий нас ко спасению, – за тем нужно оказывать совершенное послушание и всецелую преданность Божественному призыванию и водительству и стараться оправдывать Божие о нас попечение возможными с нашей стороны трудами и подвигами духовными. Тогда Господь, видя наше послушание и усердие, умножит свою милость и любовь к нам. Пример Пресвятой Девы Марии да научит нас и тому, как быть внимательными к путям Божия промышления о нашем спасении, и тому, как Господь со своей стороны высоко ценит нашу внимательность и преданность Его советам, внушениям и наставлениям, и как за то щедро награждает и возвышает своих последователей. Аминь.

Историю человечества обыкновенно делят на два периода – языческий¹¹⁸ и христианский. В основании этого деления лежит глубокий и истинный смысл. Два громадные периода истории человечества, две его жизни так непохожи друг на друга, представляются в таких диаметральных противоположностях, что нельзя не видеть и не чувствовать этого. Возьмите какую угодно сторону жизни человечества и проследите ее в той и другой области истории, вникните в ее смысл, в ее задачу – и вы увидите, какая громадная разность легла в основу жизни человечества в его деятельности в том и другом периоде.

Эта громадная разность двух отделов истории человечества, его жизни и мировоззрения, никогда не чувствовалась в такой силе и с такой полнотой, как в начале великого мирового явления – христианства. Чувство это доходило до исключительности в своих проявлениях: вспомним то отвращение первенствующего христианина, с каким он смотрел на всю прошедшую жизнь дохристианского человечества. Вековая работа народов и все выработанное ими не имело для него почти никакого значения – даже более, оно было ему ненавистно, как носящее на себе печать язычества и проникнутое им. Время сгладило мало-помалу эту горячность чувства и заставило смотреть на вещи более спокойно; оно научило отдавать следуемый долг и прошлому, которое не могло погибнуть безвозвратно. Но то же время нанесло сильный удар и верному пониманию различия упомянутых нами отделов истории человечества. Совершая свою историческую задачу – осуществление и проведение во все области жизни начал христианских, прежде чуждых миру, современное человечество часто забывает, кому оно одолжено этими началами, и гордое своим трудом, приписывает себе инициативу этого труда. Опираясь на случайные явления, следствия личного исполнения, следствия недостатков частных деятелей, оно часто ставит эти явления укором великому началу, обновившему мир. История христианского человечества полна подобных явлений, где от несовершенства деятелей заключают о недостаточности того начала, во имя которого они действуют. Таким образом, как прежде человечество признавало совершенную непримиримость языческого и христианского периодов своей истории, так впоследствии некоторые исторические исследователи пытались отнести оба эти периода к числу прожитых им и неудовлетворяющих его более. При таком взгляде возникало сравнение многих сторон жизни этих двух периодов, и предубежденный взор наблюдателя часто открывал сходство там, где его не было, и видел тождественность там, где был поразительный контраст. К числу подобных явлений относятся взгляды и суждения многих о духовенстве христианской церкви. Нападения и глумления над ними – дело не новое. Начавшись с того времени, как критический взор наблюдателя начал сравнивать жизнь и деятельность духовенства с идеальными требованиями времен первенствующей церкви – эти нападения идут вместе с историей, то утихая, то возобновляясь с новой силой. Различные обстоятельства исторической жизни давали часто им пищу и оправдание. Строение таин Божиих, совершаемой руками человеческими, часто находилось в руках несовершенных строителей. История запада с его папством служит тому разительным примером.

Западное образование перенесло эти явления и на нашу почву, чуждую во многих отношениях тех причин, которые произвели там эти явления. Никто не станет спорить, что у нас церковь существовала совершенно в ином виде, чем на западе; в иных отношениях стояла она к светской власти, иначе она относилась к обществу – иначе шла и развивалась ее внутренняя жизнь. Тем не менее однако нападения и неправильные суждения о ней, особенно о ее пастырях, встречаются и у нас. Мы лицом к лицу встречаемся с подобными явлениями, высказывающимися как в так называемой светской литературе, так и в обыденной жизни – в отзывах иногда довольно образованных людей, получивших так называемое светское образование. Не раз приходится читать о том, что наше духовенство составляет или стремится составить касту, и рассуждениям об этом посвящается иногда целая статья. Не раз доводится слышать, что, по-видимому, умные и образованные люди, с весом в молодом поколении, сравнивают пастырей христианской церкви с индийскими жрецами и т. п. Подобные взгляды и суждения часто бывают плодом недозрелости и опрометчивости мысли, в пылу увлечения забывающей об исторической верности проводимых ею параллелей. И мы опять повторим, что вековое существование христианства в человечестве невольно изгладило в нем сознание о громадности переворота, совершенного им. Стоя далеко от древнего мира и его преобразования христианством, мы готовы забывать коренные разности древнего языческого мира и нового христианского. Проводя параллели явлений и сторон жизни того и другого мира, мы легко упускаем из вида историческую верность этих параллелей. Подобная ошибка именно и случилась со многими, сравнивающими пастырей христианской церкви с жрецами древнего языческого мира и называющими наше духовенство одной из каст.

Побуждаемые подобными ошибками некоторых мыслителей, мы намерены представить две исторические характеристики – жреца язычества и пастыря христианства. В этих характеристиках мы будем снимать только общие черты, соответственно историческому развитию человечества и его цивилизации. Снимая эти черты с различного состояния жречества во древнем мире, мы не намерены входит в подробности; наша цель – указать сущность жречества в языческом мире, значение жреца в обществе, его влияние на него и пр. Подобная характеристика, представив нам жреца древнего языческого мира, покажет вместе и его совершенную противоположность пастырю христианского мира.

Жрец языческого мира

Приступая к характеристике жреца языческого, мы считаем нужным определить точку зрения на религии древнего языческого мира и на значение жрецов. Существуют, как известно, различные теории происхождения религиозных систем древнего мира и участия в них жречества. Мы упомянем только о двух из них, которые кажутся нам двумя крайностями двух противоположных мнений. Школа неверия выставила свое мнение: по этому мнению, языческие религии древнего мира – продукт обмана и хитрости жрецов, изобретавших религию, как средство владеть и управлять обществом. Ригорически-благочестивое чувство христианства, в первой поре своей, слишком строго отнеслось к вековой религиозной жизни языческого мира. Оно стремилось отнять у нее всякое значение и цену. Объявляя все языческое – творением демонов, оно видело и во всей религиозной жизни язычества участие демонов, а не плод религиозного чувства, врожденного человеку.

Мы смеем думать, что эти два воззрения – крайни и оскорбительны для человечества. Оба она считают человечество до того тупым, что каждый может навязывать ему что угодно, будь это жрец или демон. Нам кажется, что происхождение и явление в разнообразных оттенках религиозных систем в древнем мире имеет прямую причину во врожденном человеку религиозном чувстве, в прирожденной вере в бытие Бога и в стремлении стать к Нему в известные отношения. Остатки первобытного откровения и потребность религии присущи были человечеству, на какой бы низкой ступени развития оно ни стояло. В этом убеждены были лучшие люди и языческого мира. Цицерон говорит: «нет ни одного животного, кроме человека, которое бы имело знание о Боге; а между людьми нет ни одного народа столь дикого и грубого, который не сознавал бы по крайней мере, что нужно иметь Бога»¹¹⁹. Подобную мысль высказывает и Плутарх: «вы можете», говорит он, «найти человеческие общества без крепостей, домов, законов, образования; но народа без Бога, без молитв, без религиозных обрядов, без жертв – такого народа никто и никогда не видел»¹²⁰. Сокровенное и безотчетное вначале, это религиозное чувство развивалось по тем предопределенным путям Провидения, по которым Бог предоставил язычников собственному закону, лежавшему в сердцах их, в разнообразные религиозные системы и являлось в разных культах. Формы проявления и оттенки выражения разнообразились от различных обстоятельств исторической жизни народов, но сущность была неизменна везде, и причина ее лежала в глубине духовной человеческой природы. Жрец не изобретал религии, он мог только потом пользоваться ею для своих целей; он сам был создан религиозным чувством, а не создавал его искусственно. Такой взгляд на религии языческого дохристианского мира нам кажется более справедливым. Он позволяет приподнимать покровы форм языческих религий и открывать в них иногда пустоту содержания, безнравственность и обман жрецов, вредное влияние их на нравственное воспитание общества. Но в то же время он заставит нас отдать справедливость и должную цену каждому вынаружению религиозного чувства в древнем человечестве, в каких бы грубых формах оно ни проявлялось. И в этом разе для нас равно будут иметь цену и мольба дикаря перед его грубым идолом, к которому он возносит свои чувства, забывая при этом невзгоды своего скудного существования, и гармонически стройное воззвание к нравственно уже возвышенному божеству, в прекрасных человеческих формах, какое оставили нам в своих классических произведениях образованные народы Греции и Рима.

Как религии языческого мира разнообразились в формах своего проявления, так разнообразился и характер жреца. Будучи создан той же религиозной потребностью человечества, жрец навсегда оставался верен своей цели; нередко он брал верх над религиозной потребностью человечества, и вместо того чтоб служить ей, он злоупотреблял ей из-за личных видов. Это между прочим и было основанием тому мнению, по которому языческие религии признаются продуктом жреческой изобретательности.

При характеристике языческого жреца необходимо иметь в виду и эти разнообразные изменения форм религии и жречества. Мы рассмотрим жречество в тех главных чертах его, в каких проявилось оно в характерных состояниях человечества: 1) в диком, доисторическом быте человечества; 2) в обществах восточных теократий; 3) в обществах классических народов и 4) в последнее время умиравшего древнего мира.

1. В диком доисторическом состоянии человечества жречество на первых порах еще не существует. Религиозное чувство, побуждающее человека к сознанию божества и к признанию необходимости стать с ним в известные отношения, пока еще слабо и не высказывается в раз навсегда установленных формах. Поэтому оно и не требует сразу жреца, т. е. посредствующего лица между божеством и человечеством. В своей наивности, оно ставит всех в непосредственное соотношение с божеством, представляющимся в грубых формах (фетишизм). Дикарь обожает своего фетиша – бога; но это обожание как-то детски-наивно. Он находится с ним в дружеских отношениях; ему он уделяет часть произведений своего труда, ему поверяет радость и горе, при успехе или неудаче; фетиш всегда у него под рукою. С дальнейшим развитием религиозного чувства в дикаре является более требовательности: он не удовлетворяется собственным представлением о верховном существе и поклонении ему, он ищет поверки и подтверждения своему мнению. В обществе, на какой бы низкой степени развития оно ни стояло, всегда есть люди пользующиеся уважением и доверием, основанным или на опытности, или на их уме. К этим-то опытным, сведущим людям обращается дикарь в своих сомнениях о божестве и поклонении ему, возникающих из религиозной потребности. Вот начало, по нашему мнению, жречества в диком состоянии человечества. Но эти зачатки жречества еще слабы и неопределенны.

Человечество, томясь потребностью религиозного чувства, устанавливает таким образом жречество – в смысле опытности и ведения. Жрец имеет значение человека сведущего, к которому обращаются другие за ответами и советами в делах и потребностях, возникающих из религиозного чувства. Таков, например, шаман у кочевых племен северной Сибири. В дальнейшем развитии, к этому характеру жреца прибавляется еще другая черта, резко отличающая его от массы. Это – таинственное знание, ведение воли божества и искусство умолять его. При таком ходе дела, естественно было жречеству приобретать особенное значение в обществе. Явившись по требованию самого общества, жречество и в грубой форме спешит заявить свою особенность от других людей и приобрести известное значение. Из разъединенных опытных, сведущих людей, к которым обращается масса за советами, жрецы дикого общества стараются составить особый класс, особое сословие, имеющее свое специальное занятие. Жрец в этом виде ревнив к своему званию; он нелегко открывает доступ к нему другим. К этому ведет целый ряд испытаний и очищений, потребных для приближения к божеству: сюда относятся долговременное приготовление, пост, истязания и пр¹²¹. Будучи вызваны обществом для удовлетворения его религиозным потребностям и составив свое сословие, жрецы уже не позволяют исполнять возложенные на них обязанности лицам непосвященным, клеймят их именем волшебников, знающихся с силами враждебными человечеству, и возбуждают против них ненависть массы¹²². Искусно удовлетворяя религиозным потребностям общества, поддерживая высокое мнение о себе и своем знании, жрецы этого рода пользуются любовью в массе.

В чем состоит должность этих жрецов? Какие их обязанности? На рассматриваемой нами ступени жречества, оно несет немногочисленные обязанности. При грубой форме религиозного сознания и должность жреца не заключает в себе ничего возвышенного. Главным образом на обязанности жреца лежит – доставить обращающемуся к нему дикарю покровительство и любовь божества, удалять от него гнев и влияние враждебных духов. При грубом понимании божества, жрец изобретает и грубые средства поклонения ему. Искусство привлечь милость фетиша состоит в принесении ему различных жертв и в призывании божества посредством таинственных заклинаний и слов жреца; когда дикарь недоволен своим фетишем, жрец делает ему другого и обещает, что этот будет к нему милостивее; когда при жертве и заклинании божество не оказывает помощи, жрец обещает дикарю заставить его сделать просимое, потому что он имеет власть над божеством¹²³. Кроме роли посредника между божеством и обращающимся к нему человеком, жрец отвечает и другим вопросам, возникающим в глубине природы человеческой. Страх и желание объяснить причины различных разрушительных действий природы, любопытство узнать смысл знаменательных снов, жгучее желание разгадывать будущее и тому подобные нужды и потребности заставляют дикаря обращаться к жрецу, в котором он приучается мало-помалу видеть не только сведущего и опытного человека, но и существо находящееся в коротких сношениях с божеством. Удовлетворяя религиозным потребностям общества, жрец поставляет его в дальнейшей деятельности и сообщает ему правила поведения. За все эти услуги жрец конечно пользуется приношениями от обращающихся к нему. Корыстное чувство заставляет его часто выставлять свои обязанности и труды тяжелыми и опасными: часто поэтому они сопровождаются страшными обрядами, исступлением и конвульсиями жреца при приближении, по его словам, божества и пр.¹²⁴; для этого он, например, разделяет всеобщий страх узнавать будущее и пр. Выставляя на вид свои услуги обществу, жречество взамен того требует кроме уважения и материальных выгод.

Таким образом характер жреца в диком состоянии человечества является нам в грубой форме. Служитель божества в виде грубого бездушного предмета (фетиша), посредник между ним и массою, жрец несет обязанности грубые и формальные. Он указывает образ и порядок жертвоприношения, он берет плату за свою услугу и старается сохранить свое значение в обществе. Установлять нравственные отношения между божеством и человечеством он не может; потому что само общество не дошло и не возвысилось до этого – а он сам продукт религиозного сознания его. Следовательно он носит на себе и все недостатки общества. Жрец этого рода также груб и материален, как грубо человечество и божество, которым он служит. Чуждый поэтому сознания нравственной силы своего звания, он смотрит на него, как на ремесло, дающее ему средства к жизни, а вместе с тем уважение и долю власти в среде его окружающей. При этом им легко овладевает эгоистическое желание наемника – возвысить цену своего ремесла. И вот он спешит пользоваться горячим религиозным чувством обращающегося к нему дикаря, торгуя перед ним милостью и благоволением фетишей. Наемный страж бездушного божества, он продает свои услуги каждому, несмотря на его нравственное достоинство; он служит тому, кто ему платит. Но с другой стороны он приносит еще некоторую пользу обществу. Он служит ему ответом на его религиозные потребности, как бы грубы и несовершенны они ни были, и выполняет свою обязанность. Будучи созданием самого общества, он полон сам его недостатков. Он не ведет его к другому более возвышенному и нравственному культу, потому что не может. Он служит ему чем может – знанием, опытностью, установлением известных обрядов – и только. Более он не может служить человечеству не по обману и хитрости, а по тому грубому состоянию, в каком находится и он, и окружающая его масса. Он не повергает нарочито общество в мрак невежества, не скрывает про себя секретного учения, не делает из знания монополии и принадлежности своего звания; он делится со всеми всем своим.

(Продолжение будет).

Причетники существенно, и по происхождению, и по лежащей на них обязанности, принадлежат к духовенству; на воспитание их тратится немалая сумма духовных капиталов; от того или другого, то есть от лучшего или худшего их положения зависит много постановка православного богослужения, а следовательно и влияния его на народ. Принадлежа к духовенству, они естественно должны бросать на него тень, если мало соответствуют своему назначению; поэтому вопрос о положении причетников, поднятый в прежних годах духовной журналистики и потом оставленный без внимания, не должен быть упускаем из виду до тех пор, пока не будут указаны средства к улучшению причетников.

До сих пор, говоря о причетниках, много высказали жалоб на недостатки их. Более всех имеют право жаловаться на причетников священники, которым ближе других знакомы их неисправности и которых эти неисправности больше чем кого-либо другого должны затруднять и огорчать. Нельзя и осуждать священников за эти жалобы. Во-первых, в них много правды. Во-вторых, что прикажете делать, когда от вас требуют, и не требуют только, а и самим вам по совести желалось бы и исправности в священнослужении и, и хорошего чтения и пения в церкви, и благоговейной постановки всего церковного богослужения, а помощники ваши в этом деле вам как бы нарочито все портят, и делают как можно хуже, тогда как вам хочется, чтоб было как можно лучше? Немногие конечно могут войти в положение священника, когда ему нужно исполнить известную требу, а тут как раз нет или не стало его помощника; а многим и совсем не может быть понятна эта озабоченность священника при исполнении своего долга, доходящая нередко до суетливости. Опускаю те огорчения, которые приходится испытывать священнику от грубости причетника, столько естественной в человеке неразвитом. Жалобы священства натуральны!

Впрочем, одно ли священство жалуется на причетников? Последние давно уже привлекли нелестное к себе внимание всех. Трудно передать всю ту горечь, которая чувствуется в отзывах мирских людей о причетниках всякий раз, как только речь заходит о них. Не спорим, что дурные отзывы мирян касаются не одних причетников. Из них немалая доля приходится на все наше, по крайней мере, приходское духовенство. История его так слагалась, что не могла завещать ему ничего, кроме уничижения и бесправности. Молчаливая исполнительность со стороны причта, высокомерная требовательность со стороны прихожан – вот две характеристические черты отношения наших пастырей и наших пасомых. С некоторых пор этот характер начал изменяться. Образование дало священству возможность мало-помалу восстановить в известной мере свои нормальные отношения к обществу, и теперь, если по местам и слышатся еще резкие и уничижительные отзывы о священстве, то это не больше, как отголоски истории. Зато для причетников это уничижение еще не прошло; напротив, тяжесть его как будто увеличивается по мере того, как распространяется образование, в котором им приходится мало участвовать. С трудом можно найти сословие в государстве, которое выносило бы столько пренебрежения к себе, как звание причетническое.

Так как причетники принадлежат к духовенству, то очевидно, что это пренебрежение неполезно и вообще для духовенства. Тень его необходимо падает и на священство. Духовенство чувствовало и чувствует невыгоду связи своей со званием причетническим и уже приходило по временам к мысли разорвать эту связь. Пишущему эти строки известен проект покойного Иннокентия, архиепископа херсонского, об исключении сословия причетников из среды духовенства¹²⁵. Как ни безобидно для причетников был составлен этот проект, однако же такая мера вообще очень неудобна и для духовенства, как сословия, и для самой церкви.

Неудобна для духовенства, как сословия. Как бы ни были не велики права духовенства среди других сословий государства, однако все-таки они есть. Причетническое сословие не есть что-либо пришлое и чужое для священства. Напротив, это те же дети священников, по малоспособности или по другим обстоятельствам не могшие продолжать образования. Отчудить их значит отчудить своих собственных детей, отнять у собственных детей возможность удержаться в сословии, право на которое дало им рождение. Напрасно некоторые жалуются на то, что значительная часть духовных капиталов идет на содержание детей причетников, особенно бедного класса. Уделяя часть капиталов на содержание детей причетников, духовенство должно понимать, что оно благотворит и благотворя в этом случае даже не выходит из своего круга, а делает добро своим же. Кроме того, из причетнических детей, по окончании курса в семинариях и даже академиях, выходят часто хорошие священники, наставники духовного юношества и пр. От этого чувствуется освежающее влияние причетнического класса на все сословие духовенства, как вообще оно чувствуется и в других сословиях от присоединения к ним людей даровитых и получивших полное образование в учебных заведениях. И так как к священническим и наставническим местам допускаются именно только те из причетнических детей, которые по дарованиям и успехам в науках заслуживают этих мест, то понятно, что духовное сословие выигрывает в этом случае, приобретая себе лучших членов общества даже из низших его слоев.

Совершенный выдел причетников из духовенства, невыгодный для самого духовенства, как сословия, еще более неудобен для церкви, то есть для церковного богослужения и обрядности нашей православной церкви. Мысль о возможности обойтись без причетнического класса очевидно подана примером церкви римско-католической, где класс чтецов и певцов, как часть духовенства, оказался не столь нужным, и потому мало-помалу уничтожился и заменен наемной (органисты) и другой случайной прислугой (прислужники). Отчего оказалось ненужным в римско-католической церкви звание чтеца и певца? Оттого, что в ней прекратилось чтение и пение. Церковный монархизм римский требовал, чтобы везде не иначе молились Богу, как на языке римского первосвященника. Западные народы подчинились воле папы, но вместе с тем папе нужно было изменить весь вид древнего богослужения. Настоящая постановка латинской литургии и всего западного богослужения именно есть следствие этого изменения или лучше извращения. Что ж бы и для кого теперь в римской церкви читалось и пелось на латинском языке? Совсем иное дело у нас – в церкви православной. Наше богослужение в большей части своей состоит из пения и чтения, и каждый священник по опыту знает, насколько он может обойтись при совершении самой немногосложной требы без причетника. Обилие в нашем богослужении пения и чтения необходимо требует, как было и в древней церкви, людей нарочито определенных на это и имеющих для этого известную степень навыка и даже искусства. Устав церковный есть целая наука, которую нужно изучить и звать причетнику, чтобы годовое богослужение шло как следует. Думать, что можно найти для этого способных людей по найму, значит рисковать, даже положительно ошибаться. Не говорим здесь о канонических правилах, воспрещающих всходить на амвон чтецам и певцам непосвященным; церковная практика по обстоятельствам или в известных, не чуждых благу церкви, целях показывает, что можно и отклоняться от них; церковь считает нужным иногда допускать эти уклонения. Мы говорим только о том, что годных чтецов и певцов найти было бы трудно, и поиски за ними составили бы для приходских священников во сто раз большее бремя, чем то каким тяготят их подчас огорчения от существующих причетников. Каких бы в самом деле причетников по найму они могли найти теперь в селах, при общей еще малограмотности народной массы? Безграмотность эта, конечно, рано или поздно, а может быть и скоро, пройдет; а трудность находить причетников по найму останется, как останется нынешняя трудность находить работников по хозяйству, а может быть еще и увеличится. И сколько огорчений бывает хорошему хозяину от нанятых рабочих! Хозяйство, говорят, не терпит; а богослужение еще более не терпит. Самое это сравнение нанятого причетника с рабочим, прямо и естественно вытекающее из понятия о найме, указывает и то, как этот наем церковнослужителей не гармонирует с святостью дела церковного. Чтение и пение церковное составляют наибольшую, и в сравнении с римско-католическою церковью лучшую часть нашего богослужения. Такой характер православного богослужения указывает причетникам и место в составе православной иерархии. Они не могут быть в ней случайностью, а должны по-древнему составлять часть ее. Если же нет ни надобности, ни даже возможности выделить причетников из духовного сословия, то необходимо позаботиться об освобождения их от тех недостатков, в которых обыкновенно упрекают их – и поставить причетников в такое состояние, чтобы они не были в тягость для духовенства.

Так ли однако недостаточны наши причетники, чтобы духовенству можно было тяготиться ими? Если всмотреться хорошо в то, кто у нас причетники, и откуда они поступают на причетнические места, то удивляться можно, каким образом на них могут падать эти упреки в крайнем недостатке нравственности, в невежестве, в несоответственности своей должности и пр.? Ведь это все кто такой? Прежде всего это дети священников, диаконов, причетников – сословия, которое должно отличаться нравственностью и, может быть, на взгляд беспристрастный, на самом деле более других сословий исполняет эту свою обязанность. Защищая русское духовенство за границею против одного из петербургских корреспондентов газеты Nord, г. Сушков пишет о воспитании, получаемом вообще юношеством духовного звания, как о таком, которое делает это звание почти единственным классом народа с преимущественным религиозным настроением. Изображение им же женщины духовного звания, чуждой светской суетности и мирских развлечений, не менее дает знать, что жены духовных, в качестве матерей, если не могут в доме дать своим детям блестящего воспитания, то по крайней мере не могут сообщать и того, что называется нравственною испорченностью. Последней, при простоте быта духовных, бедности и трудовой жизни, в детях духовного сословия решительно неоткуда даже и быть. Простота может впадать в грубость, бедность вести к неряшеству в быту домашнем, трудовая и необеспеченная жизнь к упадку духа, выражающемуся в уничиженности и запуганности, но они не только не сообщают порчи, напротив могут предохранять от нее.

Едва ли справедливо упрекать наших причетников и в крайнем невежестве. Ибо что это за люди? Люди, учившиеся в училищах, семинарии. Многие из них вышли из низшего и среднего отделения семинарии. Если сделать перечень наукам, которым они хотя бы кое-как учились, то мы найдем его очень значительным. Многим из них знакома не только форма речи ораторской, а и философское мышление. Укажите сословие, где бы такие люди могли слыть за невежд. Бывает и в светских учебных заведениях, что выходят не кончая курса, занимают должности и делаются людьми порядочными. Сколько есть хороших чиновников из 4 и 5 классов гимназии, отличающихся светлым умом и полезных на службе? Военно-учебные заведения воспитанника 5 класса, не обещающего больших успехов в высших классах, выпускают прямо в офицера. Случается, что иному исключенному из училищ или из семинарии посчастливится проложить себе дорогу в гражданскую службу, получить, разумеется, сначала неважную какую-либо должность, а потом и дослужиться некоторых чинов. Примеров таких немало. Поставьте же этого счастливца рядом с бывшим его товарищем по школе – ныне причетником. Какое сравнение! Значит, не материал неудовлетворителен, и если кому кажется, что все дело в недостаточности материала, личностей, тому остается желать разве, чтобы в причетники шли студенты семинарий, академий, или люди с академическим и университетским образованием.

В чем еще обыкновенно обвиняют причетников? Светские обвиняют за чтение и пение, и затем, без дальних околичностей, вообще пренебрегают причетника. Духовные обвиняют в лености, в грубостях и т.п. Не надо забывать, что пение и чтение – дело очень нелегкое, и не так-то легко находить, и не между причетниками только, хороших чтецов и певцов. Для чтения нужен, во-первых, голос: хорошим, звучным и в тоже время приятным голосом природа наделяет немногих; затем нужен ясный и также приятный выговор – вещь тоже довольно ценная и не дающаяся всякому; нужна декламация – но сколько есть профессоров на кафедрах высших учебных заведений, лишенных всякой декламации! Требуют от церковного чтеца чтения раздельного; нужно заметить, что этого настойчивее всех требуют те, которые тяготятся лишним получасом службы. Если желают чтения как можно более раздельного, то не должны уже скучать богослужением продолжительным. Впрочем нужно сказать, что такое или другое чтение в церкви весьма много зависит от настоятеля церкви; он всегда может изменить способ чтения, принятый причетником, и по своему желанию приблизить его к характеру, требуемому церковью.

Если так много нужно для чтения, то тем больше нужно условий для хорошего пения. Здесь нельзя обойти того наблюдения, что если в каком сословии много хороших голосов и других условий, требуемых пением, так это в духовном. Они вырабатываются здесь и в училищах – на уроках церковного пения и в многочисленных певческих хорах, и нередко переходят из рода в род. Многие причетники, как можно всякому удостовериться, вышли из того или другого певческого хора, так что худому пению в церквах даже неоткуда и быть бы. Не станем утверждать, что такое пение, какое можно слышать иногда в приходской сельской церкви, может удовлетворять вполне вкусу, ищущему в пении того, что называется изящным. Но если оно не удовлетворяет этому вкусу, то причиной тому не недостаток в голосах или в умении петь, а совсем другое обстоятельство. Обстоятельство это, совсем не зависящее от причетников, состоит в том, что пение по сельским церквам большей частью и по необходимости бывает одиночное. Что вы сделаете для пения на клиросе сельской церкви, стоя на нем один-одинешенек, и нередко исполняя в одно и тоже время должности чтеца, певца и прислужника? Есть ли тут возможность при самом хорошем голосе рассчитывать на приятность в пении, которая, как известно, дается гармонией звуков, и для которой следовательно нужен не один, а несколько, и притом неодинакового рода голосов? Где есть возможность иметь на клиросе довольно певцов, например, в монастырях, там и пение хорошее, и иногда так хорошо, что с ним далеко не может сравниться костельная органная музыка. Можно надеяться, что и в селах одиночное пение скоро заменится хоровым и получит приятность, которой теперь действительно недостает ему. Усиливающаяся в народе грамотность обещает это наверное.

Что сказать о лености, о грубости, в которых обвиняют причетников? Во-первых, не все священники обвиняют в этом причетников, а во-вторых, далеко не на всех причетников могут падать подобные обвинения. Многие из них так хорошо ведут себя в этом отношении, что требовать чего-либо большего от них было бы даже не совсем справедливо. Леность – да разве есть когда лениться причетнику? Разве у него так много праздного времени? Вот занятия причетника: у некоторых, правда немногих, домашнее хозяйство, которое иногда настолько должно быть широким, чтобы удовлетворить хотя первым нуждам семейного, а часто и многосемейного быта. Мы поставляем это на вид прежде всего, потому что есть целые сословия помещиков, мещан, купцов, которых вся деятельность имеет в виду хозяйство и обеспечение себя им. Ужели одному причетническому сословию может быть отказано в этом праве и предоставлена участь быть бездомным и не иметь, как говорят, ни кола ни двора? Служба церковная – другое занятие. Мало того, что причетник деятельно участвует в ней, он должен еще заранее все приготовить к ней: привести в порядок вещи, относящиеся к богослужению и т.п. На все это нужно время и труд, и все это в настоящее время исполняет причетник. Требы церковные – третье занятие. И здесь каждая треба отнимает у него времени вдвое и втрое больше, чем у священника, потому что и тут ему нужно предварительно к ней приготовить и облачение для священника, и книги, и свечи, и кадило, и пр., и быть на месте вовремя, чтобы не пришлось ждать его священнику. А нередкие посылки его то туда, то в другое место в приходе, к благочинному, в уездный или губернский город с теми или другими поручениями, или репортами в правление, к консисторию, а постоянная гоньба его благочинным от села до села с консисторскими указами? Каждому священнику, не чуждому чувства человеколюбия, по опыту должно быть известно, как тяжело бывает иногда, получив от благочинного указ с надписью о немедленном препровождении его в другое село, звать бедного причетника и отправлять его с этим указом в другое, иногда довольно отдаленное село, несмотра ни на время года, ни на погоду. Гоньба эта производится, как известно, весьма часто, приводит бедных причетников в уныние и очевидно целиком расстраивает их силы и хозяйство. В Великоросс и причетники наравне со священником и диаконом, кроме того, отбывают и повинность благочиннических подвод. А церковное письмоводство на ком больше лежит? На причетниках. Вот сколько занятий у причетника; где ж тут лениться? Некогда, хотя конечно в иной день может у него остаться два-три часа времени, которых некуда деть.

Что касается грубости и неуважения причетников к священнику, то бывает и так, но большей частью бывает иначе. Пусть каждый из священников присмотрится лучше, кто или какого сословия люди уважительней к нему и покорнее причетников. Редкий из них уклоняется от того, чтобы при встрече с священником, даже незнакомым, снять шапку, поклониться и поцеловать его руку. Бывают конечно и другие примеры – в семье не без урода; но эти уроды не больше, как исключения из общего правила. Может и к доброму священнику попасть человек грубый и не имеющий никаких нравственных задатков. У священника должно быть настолько власти, чтобы удалить от себя подобного человека, и если, как пишет один из священников в своей литературной жалобе на причетников, это затруднительно для священника до той причине, что подобной попыткой священнику пришлось бы только накликать самому неприятности себе, то тут уже виновато не причетническое сословие, а недобрый порядок дел, по местам до того успевающий утвердиться, что самому лучшему священнику действительно выгоднее бывает терпеть от дурного причетника и молчать, чем заводить о нем дело у благочинного, в правлении или консистории.

Не с тем однако же сочтено здесь нужным ослабить силу жалоб на причетников, чтобы вывести заключение, что причетники у нас удовлетворительны. Они неудовлетворительны; но не в лености или непокорности, и не в беспорядках чтения и пения особенно видна эта неудовлетворительность. Нет, она запечатлевает весь быт, и так сказать все существо дьячка и пономаря нашего. Тип дьячка определился и известен всему миру. Если бы этому типу дать живой образ, то перед нами предстала личность забитая, малосмысленная, неспособная ни к какой умственной усовершимости, наклонная ко всему нравственно низкому и пр. Как же сложился этот тип и как он удерживается до сих пор? Мы видели, кто и откуда наши причетники. Видели, что многие из них учились высшим наукам, какова словесность, философия. Как же все это, при одном прикосновении к причетнической должности, обращается в прах, не оставляя почти и следа по себе, и что тому причиной? Крайняя бедность и необеспеченность – вот первая причина. Бедность и необеспеченность, не говорю о нравственной, даже материальная, удивительно как способны заедать самое видное образование. Во всяком звании бывают бедные, но бывают и достаточные. Во всяком сословии тот или другой, например, может жить сначала недостаточно и даже бедно, трудится с надеждою поправиться, успевает, и наконец, подобно многим другим из своего сословия, становится достаточным, а подчас и богатым. Бедность причетнического сословия совсем не похожа на бедность других сословий. Это бедность гнетущая, безнадежная, из которой нет исхода. Чтобы причетник ни задумал, с целью выйти из нее или хотя облегчить ее, все обращается в прах, и везде на этом пути ждет его верная неудача. Нечего говорить здесь о жалование, которое при вычетах на различные сословные потребности, окажется не свыше 25 руб. в год. Нечего говорить и об этих несчастных грошах, которые известны под несвойственным им именем доходов причетнических, а на самом деле суть не больше, как жалкие подачки. Составляя в год не больше половины суммы жалованья, они теряют всякое значение от того, что получаются по малости, в разные времена. Перейдем к хозяйству. У причетника есть хата, какая бы она ни была, и по местам с кое-какою усадьбой, часть поля и сенокоса; от чего же, говорят, ему не хозяйничать, и не находят достаточно слов, порицая леность и праздность причетников. Однако же, пусть те, которые говорят это, присмотрятся к делу получше, и отнесутся к нему беспристрастнее. Для хозяйства нужны средства, время, силы. У причетника есть хата, а при хате нет никакой службы, и вот ее приходится устроить на собственные деньги; а сколько их у него бывает в год, мы уже видели. Для того, чтобы приобрести хотя корову, ему нужно истратить половину всего своего годичного жалованья. Кто знает, что значит в домашней экономии половина годичного содержания, тот поймет, как трудно причетнику подняться и на такое ничтожное хозяйство. Главное хозяйство в обработке поля. Тогда как священнику и по проекту, и без проекта в обработке поля считают долгом помочь прихожане, причетнику никто не обязан помогать; он сам должен обрабатывать. А имеет ли он силы к тому? Такова ли его до сих пор была жизнь, чтобы он, подобно детям поселян, подготовлен был к этому роду занятий? Оторванный от родителей с 8 лет, и худо ли, хорошо ли до пятнадцатилетнего и более возраста проводя время над книгой, а потом опять несколько лет исправляя должность прислуги в каком-либо монастыре или в духовно-учебном заведении, может ли он явиться на причетническую должность с качествами земледельца? Не забудем и того, что многие из причетников суть дети священников, с самого малолетства не заправленные той грубостью организма, которая нужна для земледельческих занятий. Нет сил и подготовки, нет причетнику и времени заниматься хозяйством даже как-нибудь. Мы уже знакомы отчасти с занятиями причетника по церкви, по богослужению церковному, по требоисправлению, по разным порученностям и по гоньбе с указами от села к селу, по письмоводству, и наконец, вдобавок ко всему, по участию в обучении грамоте детей поселянских. Какого же после этого требовать или ожидать от причетника хозяйничанья? Хозяйство любит, чтобы был достоянный присмотр за ним; а итог и свойство причетнических занятий таковы, что тут не только о хозяйстве, а и о себе, например, хоть о должной опрятности, думать нельзя. Да ему почти нет времени сходить в поле, чтоб видеть там, как хлеб растет. Пусть не думают, чтобы некоторые, а может быть и многие из причетников, особенно женатых, не приходили к мысли улучшить свой быт хозяйством. Пишущий это имел таких причетников, видел их усилия подняться, видел и то, как эти усилия оказывались всегда напрасными, то от недостатка служб при доме, то от недостатка средства, то от недостатка времени присмотреть за тем, что доставалось ему в руки ценой потовых усилий, видел все это, и вчуже, если только причетник чужой священнику, жалел о них. Легко сообразить, как должна отозваться на причетнике подобного рода безуспешность. Он лицом к лицу видит свою безвыходность, опускает руки, и мало-помалу приобретает и в лице те черты, по которым можно узнать существо подавленное судьбой. Бывают личности, на которых этот гнет судьбы действует и совсем иначе. Вместо уныния он зарождает в них ожесточение; это еще хуже, и примеры есть.

Заодно с безвыходной бедностью в одно и тоже время и в том же духе гнетет причетника другая его безвыходность – невозможность повыситься когда-либо в иерархическом отношении. Было время, и не так давно, когда этой невозможности не существовало для причетнического класса. Образование тогда не считалось необходимым для священника, и священнические места занимались послужившими причетниками. Видя перед собой эту возможность стать рано или поздно выше, дьячок или пономарь терпеливо сносил трудность своего положения и имел побуждение вести себя как можно лучше, в надежде за то получить сан священника. Для священства конечно такой порядок вещей не мог быть слишком благоприятен. Общество, привыкшее с большим или меньшим пренебрежением относиться к причетнику, как к прислуге церковной, естественно переносило на него часть этого пренебрежения и в то время, когда причетник уже стоял в положении священника. Зато собственно для класса причетников то время, говорю, было довольно благоприятно. И народ видел в причетнике раннего или позднего кандидата священства, да и его эта надежда поддерживала. Теперь он замкнут в своем положении безвыходно; одна может быть у него еще надежда – на сына, если он дойдет до класса богословского.

Другой и притом наиболее гнетущий вид замкнутости причетнического звания, это его отделенность от всякого общества. Причетник отделен от священника, потому что по отношению к нему он есть не больше, как род прислуги, хотя бы то церковной, и притом, как мы сказали, без надежды когда-либо подняться выше. Отделен он и от мирян и происхождением, и воспитанием, а часто и самой одеждой или исключительным своим внешним видом. Считаясь духовным и происходя от духовных, он натурально не находит выгодным для себя войти в ближайшее общение с простолюдьем, к которому он ближе по положению. Самое воспитание, как оно ни бедно в нем, не внушает ему большой охоты делиться мыслями с тем кругом, которому чужды понятия о науках духовных. А особая одежда и исключительный причетнический вид совсем выделяют его от мирян и довершают его отчужденность от общества. Священники, несмотря на особенность одежды своей, пользуясь уважением к своему сану, вместе с тем возвышают и одежду свою, которая и в глазах мирян, смотрящих на вещи без предубеждения, кажется в высшей степени благоприличною. Но нельзя сказать того же об одежде причетников. С первого раза видно, что в ней чего-то недостает. Состоя из одного кафтана, без верхнего платья, она напоминает домашний наряд священника, неприличный для выхода в общество. Не говорим уже о тех причетниках, которым нипочем пройти по церкви или на люд в кафтане засаленном, с волосами растрепанными, или по трудности ухода за ними, заплетенными в косу; даже и те, которые успевают держать себя более или менее опрятно, невольно чувствуют свою отделенность от всех и отчужденность, потому что в обществе никого не встречают мало-мальски похожего на них по платью. Это заставляет причетников, при требе в порядочном доме, жаться в углу и наконец решительно налагает на них тот тип, который известен всякому.

(Окончание будет).

Аще исповедуем грехи наша, верен есть и праведен (Господь), да оставит нам грехи наша, и очистит нас от всякия неправды (1Ин.1:9).

Для чего требуется, чтобы каждый христианин, сколько возможно чаще, очищал душу свою покаянием? Почему это и слово Божие, и святая церковь, и пастыри духовные, и начальники мирские постоянно внушают и убеждают, чтобы каждый, крещенный во имя Христово, неопустительно исполнял обязанность исповеди и Святого причастия? – Потому, сл. мои, что исповедь есть одна из необходимейших и спасительных обязанностей человека; потому что она доставляет кающемуся совершенное очищение от грехов и царство небесное; потому, наконец, что без покаяния человек никакими средствами не может достигнуть отпущения грехов и жизни вечной.

Не смотрите на то, что исповедь – действие, по-видимому, такое простое и нехитростное: простое это действие установлено самим Господом, потому и имеет великую силу над душою человека – из грешной делать ее безгрешною.

В прологе, в доказательство этого, повествуется следующее. Одному благочестивому епископу, по имени Нифонту, дана была от Господа благодать видеть все, что вокруг него делается – и явное, и тайное. Однажды этот прозорливый муж находился в церкви во время служения и совершал святую молитву свою ко Господу. Воспламенясь молитвою, возводит он очи свои к небу, и вдруг необыкновенное зрелище поражает его. Небо над ним раскрылось и образовало путь от земли к престолу Господню. Святые ангелы ходили по этому пути: одни сходили с неба на землю, другие поднимались с земли на небо и несли с собой души умерших людей. Много пронеслось ангелов с душами умерших в порядке и безмолвии; но вот, видит он два ангела несут душу какого-то умершего, а за ними следуют демоны с неистовым криком и угрозами. Зачем несете вы эту душу! – кричали они св. ангелам, – или не знаете, что в теле она была и блудница, и разбойница, и сребролюбива, и укорительна? – «Знаем» – с кротостью отвечают им св. ангелы, – «знаем, что несчастная все это делала; но знаем и то, что она много плакала при конце своей жизни о соделанных грехах и исповедала перед смертью все грехи свои, а потому Господь милосердно и прощает ее». – Но если такая душа получила прощение, то вы возьмете себе грешников всего мира, а мы для чего же трудимся? – с яростью говорили демоны. – «Так, и знайте всегда», – отвечают ангелы, – «что все грешники, которые исповедуют грехи свои со слезами и сокрушением, получат прощение, а кто умрет не раскаявшись, того будет судить Бог».

Заметьте же, что кто очищает грехи свои покаянием, тот действительно может надеяться на прощение и на лучшую жизнь по смерти; но кто пренебрегает спасительным таинством покаяния, тот решительно не может и не должен ждать себе никакой отрады в будущей жизни. Почему? Потому что Бог ненавидит всех, творящих беззаконие; потому что не преселится к Нему лукавнуяй, ниже пребудут беззаконницы пред очима Его (Пс.5:5); потому что за каждый грех, если он не очищен покаянием, последует наказание. А между тем много ли требуется от человека, чтоб мог он избежать страшной участи после смерти?... Други мои! Если бы Господь потребовал от нас какой-нибудь великой жертвы или изнурительных подвигов для очищения грехов, например – раздать имение нищим или целую жизнь проплакать в пустыне; и тогда мы должны бы беспрекословно исполнить Его поколения. Но Он, милосердый, зная нашу слабость и немощи, ничего от нас подобного не требует; Он говорит только нам, как говорил прокаженным: «шедше покажитеся священником (Лк.17:14); подите к духовным вашим пастырям, откройте всю вашу душу, расскажите все ваши грешные мысли и поступки, и они простят вас, а кого они простят, того и Я прощу, и не помяну беззаконий его».

Прошу же вас непременно ходить на исповедь и чистосердечно раскаиваться во всех грехах своих. Аминь.

Свящ. А. Миртов

Тяжело, братие, страдать вообще, как ни обычны и неизбежны страдания для каждого из нас в нашем греховном положении. Тяжело даже воспоминать о страданиях не только своих, но и чужих. Есть, однако же, страдания, которые при всем скорбном впечатлении, производимом ими на душу естественного человека, заключают в себе источник высокого утешения и отрады для истинно верующего христианина. Это – страдания нашего милосердного Господа и Спасителя, понесенные за грехи всего мира. Ими отвращены вечные страдания всех нас; в них залог утешения в самых временных скорбях наших. Но в сей же спасительной силе страданий нашего Господа заключается и обязательство для каждого из нас понести своеобразное страдание благодушно и терпеливо, как понесено оное Виновником нашего спасения. Так, братия мои, не для того представлена вам ныне поразительная история страданий Господа, чтобы удовлетворить вашу любознательность или растрогать вашу чувствительность; но для того, чтобы в примере Страдальца, иже греха не сотвори сам, но пострадал за принятые Им грехи рода человеческого, показать нам неизбежные следствия грехов наших. Если правосудие Отца небесного не пощадило беззаконий наших на Единородном Сыне своем, то да не дерзнет успокаивать себя безнаказанностью никакой грешник; да не сочтет незаслуженными никаких страданий. Благодарение Господу, что после страданий Спасителя мы имеем надежду и дерзновение, путем своих страданий, достигать царствия Божия и сквозь сень скорбей и смерти прозревать радость воскресения и жизни вечной. Теперь для христианина не безотрадны и не безутешны страдания: он страдает не один; но с ним состраждет и его утешает и поддерживает сам Подвигоположник спасения; его незримо напутствуют молитвами и ходатайством у престола Божия Св. апостолы, Св. мученики и подвижники всех времен; над ним выну простерт покров преблагословенной Матери Божественного Страдальца, которой сердце пронзилось оружием неизобразимых скорбей во днех плоти Сына ее. Так, нам нельзя избежать страданий после того, как они понесены за нас самим Господом и Спасителем. В этом тайна нашего спасения. В чем же могут заключаться страдания сии?

В произвольной, во-первых, целожизненной борьбе с самим собою, со своим плотским греховным человеком, со своими страстями и похотями. Содеваемый без борьбы, без сопротивления постоянного, прирожденный всем нам грех может легко обратиться в столь сильный навык, усыпить нашу греховную природу столь страшным сном, что и громы правосудия небесного не всегда могут быть действительны для пробуждения от него несчастных жертв. Как нередко повторялось и повторяется не только над целыми народами, но и над частными людьми известное суждение пророка, повторенное Спасителем об иудеях: отолст сердце людей сих, и ушима тяжко слышаша, и очи свои смежиша, да не когда узрят очима, и ушима услышать, и сердцем уразумеют, и обратятся, и исцелю их (Ис.6:9–10). Что внушает это? То, что чувство естественного, нравственного самосохранения должно побуждать нас не давать усиливаться всегда присущему нам врагу нашему, быть постоянно на страже против попыток его овладеть всецело существом нашим, умеряя страсти, сокрушая воздержанием вожделения плоти; бороться до крови, до изнеможения, чтобы не допустить греху умертвить и оцепенить нашу духовную природу, подобно как чувство животного самосохранения внушает путнику, застигнутому стужей, иметь как можно более бодрости и телесного движения, чтобы не допустить оледенения крови, сопутствуемого смертью. Только при таком образе действий, только при такой бдительности и напряжении всех сил в нас, может оставаться, по крайней мере, сознание необходимости в сторонней вышней помощи, А это уже много значит в деле спасения. С другой стороны, замечая в борьбе со грехом всю недостаточность собственных сил, постоянно изнемогая в состязании с противником, обладающим явным перевесом сил перед нами, гнетомые и сокрушаемые, мы невольно понуждаемся вопиять о помощи, испускать болезненные вопли страдания, которых только и ожидает милосердый Господь, всегда близкий к сокрушенным сердцем, всегда готовый спасти смиренных духом.

Сказанное о произвольном страдании, на которое непременно должен обречь себя истинный христианин, чтобы спострадавши Христу с Ним и прославиться, может быть приноровлено и к непроизвольным скорбям, которые вызываются болезнями, нищетой, поношением, клеветою и другими внешними несчастиями. Как существенно необходимы в нашем теперешнем греховном состоянии сии скорби, доказывает то, что как бы нам ни хотелось освободиться от них, они невольно возбуждаются в нас болезненным состоянием собственной нашей природы, противоборством природы внешней, неразумной, враждою против нас всего возле лежащего мира, а иногда и нарочито посылаются самим Богом. Если же так, то и все непроизвольные скорби, откуда бы они ни проистекали, составляют существенную необходимость жизни христианина. Бедные, больные, скорбные скорее и искреннее обращаются к Богу, чем счастливые во всех отношениях – истина опытная. Несчастие, какого бы рода оно ни было, по большей части умягчает сердце самое стропотное, а через то, с одной стороны, раскрывает в нем более чувства собственной немощи, а с другой – делает восприимчивее к действию благодати Божией, которая всегда присуща нам и ожидает только отверстых входов в душу нашу. Кроме этого, внешние злоключения, необходимо сотрясая силы душевные и телесные, способствуют или к пробуждению их от сна греховного, или к предостережению от того страшного оцепенения духовной жизни, какому удобнее всего подвергаются люди счастливые, по большей части, беспечные к нравственному состоянию своему. Следовательно не скорбеть и не роптать должно на промысл Божий, как это нередко бывает с нами, когда постигает нас болезнь или другое какое несчастие, а благодарить Бога, наказующего по собственному Его уверению, его же любить, совершающего силу свою в наших немощах, содевающего величайшую тайну спасения нашего под покровом наших страданий.

Чтобы сделать для нас обязательнее и в то же время доступнее к усвоению сию истину, сама святая, истинная, православная церковь, строго подвижническим духом всех своих учреждений, ведет нас постепенно, с самого детства, к необходимой скорби для плотского греховного человека, и в то же время к радости для человека духовного. Таковы ее уставы о посте, для коего она отделяет большую половину года; таковы ее продолжительные, особенно в некоторые времена, бдения и моления во храмах; таковы ее заповеди, воспрещающие верным сынам ее участие в шумных и соблазнительных общественных увеселениях. Неразумный дух времени, или правильнее, недобросовестные руководители и направители оного желали бы и церковь Божию приноровить к своим суетным учениям, коими дается полный простор буйству животной природы нашей – и потому называют несовременными, устаревшими, уже кончившими свое назначение многие из неприятных для чувственности учреждений церкви. А между тем забывают, что общества, руководившиеся преимущественно стихийными началами ума, давно уже прешли и погибли, тогда как истинная церковь Божия, созданная на основании апостол и пророк, сущу краеугольну самому Иисусу Христу, существует и будет существовать до скончания веков, в своем неизменном чине и устройстве, соображенном под руководством самого Духа Божия с коренными потребностями природы человеческой, а не с временными, преходящими воззрениями на нее непризванных преобразователей; что строгими учреждениями своими она приготовила уже и способна еще приготовить бесчисленное множество сынов царствия Божия, тогда как мудрость стихийная, если только действовала враждебно с церковью, во все времена производила сынов погибели.

Жена егда раждает, заключим наше собеседование словами Господа, коими Он утешал учеников своих при разлуке, скорбь имать, яко прииде год ея: егда же родит отроча, ктому не помнит скорби за радость, яко родися человек в мир (Ин.16:21). Все мы должны возродить в себе нового человека, достойного наследовать новое небо и новую землю. А рождение не бывает без страданий, по определению Божию. Зато, какая радость, ни с чем не сравнимая, ожидает нас, егда родится внутренний, духовный человек наш в мир Божий, вступит членом и наследником царства славы. Аминь.

Протоиерей Гр. Крамарев

Мир Его не позна... и свои Его не прияша (Ин.1:10–11).

Не познали и не приняли Иисуса Христа – истинного Мессии не язычники только, которых за нечистоту и бесчестные страсти предал Бог в неискусен ум, творити неподобная (Рим.1:28); но и иудеи, которые бесчисленными благодеяниями и дивными чудесами, законом и пророками приготовлялось к принятию Мессии. Те и другие не признали Иисуса Христа Спасителем мира, отвергли Его, вменили со злодеями и предали тяжкой и поносной смерти на кресте.

Прошло восемнадцать столетий, как вечный Первосвященник, т. е. Иисус Христос принес в жертву правосудию Божию за грехи всего мира Себя самого, на крестном жертвеннике. Святое благовестие о Сыне Божием, Спасителе нашем пронесено во все концы мира и засвидетельствовано бесчисленными дивными чудесами. Но большая часть мира не знает Его и до сего дня. И даже те, кои украшаются Его достопоклоняемым именем, вкушают Его пречистое тело и пиют Его божественную кровь, и те не все знают Его – Господа нашего, и не все принимают Его. Были и ныне есть между христианами люди, которые прегордая вещают (2Петр.2:18) и злословят, и отвергают то, чего не понимают – в тайнах веры Христовой.

Первыми врагами Иисуса Христа, которые и других вооружали против Него, были фарисеи, более других образованные и уважаемые народом. Они первые отвергли божественного Учителя и прежде всех начали сооружать для Него крест. И между христианами неверие, маловерие и равнодушие к вере Христовой и жизнь по правилам мира, а не по духу Евангелия, прежде всего и чаще являются между теми, которые сами себя считают и от других почитаются умнее, образованнее и просвещеннее многих, и уже от них и через них разливаются по лицу всего мира.

Не дивно и не больно сердцу, когда необработанное поле произращает терние и волчцы; но тяжело бывает на душе, когда видишь заросшим дурною травой поле, обработанное потом и кровью бедного земледельца. Не дивно, если люди темные не знают истин веры святой и заражены многими предрассудками; но удивительно и больно за человека, когда нива его сердца, возделанная воспитанием и наукой, зарастает плевелами и приносит ядовитые плоды погибели, и особенно больно за человека тогда, когда не убеждения, которых не имеет, не размышления, в которые он не вдается, делают его холодным к вере, а жалкое желание казаться человеком мыслящим и многознающим, и подражание другим. – Еще раз скажем: больно за человека, когда он, вследствие таких ничтожных и недостойных благородного существа побуждений, считает стыдом и унижением для себя беспрекословно принимать божественное учение святой веры, строго хранить правила и уставы церкви, которые соблюдают и люди простые, непросвещенные. Лучше бы нам не говорить этой неприятности, но лучше бы и этим мудрецам скрыться с лица земли!

Маловерие и холодность к вере в людях образованных происходят и оттого, что очень часто образование разума науками не идет в согласии с образованием сердца в истинном благочестии, в познании веры и в жизни по вере. Для многих в детстве и в юности все познание Христа и христианства ограничивается весьма недостаточными, поверхностными, холодными и бесплодными понятиями об истинах веры. В сердцах детей и юношей не насаждается сыновний страх к Богу, не пробуждается крепкая любовь и благодарность к Творцу и Спасителю нашему, не раскрывается живое сознание слабости и ограниченности сил и способностей человеческих, не вкореняется смирение перед Богом, благоговение перед тайнами веры и повиновение Св. церкви; и они выходят из школы без духа веры, без духа благочестия, без навыка в христианских добродетелях. Конечно, опущенное в детстве и юности можно восполнить в летах более зрелых. Но и для многих мужей и жен, старцев и стариц, история веры и церкви почти неизвестна; они редко, а многие и никогда не читали и в руках не держали Cв. Библии, писаний отеческих и сочинений духовных; в храмы Божии, которые суть училища веры и благочестия, не ходят, учению церкви не внимают, духовных наставников чуждаются... Откуда же придет к ним знание веры и любовь к Совершителю спасения нашего? Без разбора и без уменья отличить доброе от худого, ложь от правды, они читают книги, напитанные ядом неверия и нечестия, и мало-помалу хладеют к вере и благочестию. Легкомысленно бросаются в зловредные общества, в которых одни других поддерживают в беспечности о спасении, и словом, и примером увлекают к нечестию – и там довершают свою погибель.

Сими и подобными путями маловерие и холодность к вере входит в мир христианский и распространяется в нем тайно и явно, хитростью, обманом и дерзостью, словами и книгами, красным пустословием и хитросплетенною ложью, и примером жизни поборников нечестия, которые уловляют в погибель простые сердца и души нетвердые в вере и благочестии. Вот отчего христианский мир не довольно знает Христа, и присные Сыну Божию по благодати отвергают Его, поносят веру в Него и второе Его распинают.

Широк на земле путь вольномыслия и нечестия, и удобен, еже сласти творити; но куда приводит сей путь? Без веры в Господа Иисуса нет прочного основания счастья семейного и благоденствия общественного. Без веры в Искупителя и Спасителя нашего, без любви к Нему, без надежды на Его милосердие, жизнь нерадостна, смерть страшна и вечность безотрадно мучительна.

Братия! Не считайте, ради Господа, делом неважным и ненужным познание Иисуса Христа и сего распята, нас ради человек и нашего ради спасения: вечная жизнь, по слову самого Источника жизни – в богопознании. Не пренебрегайте учением Св.церкви: по слову апостола, церковь есть столп и утверждение истины (1Тим.3:15). Стойте в вере твердо, держитесь учения православного, не уклоняясь во ино благовествование. Не всякому духу веруйте, но искушайте духи, аще от Бога суть (1Ин.4:1); ибо в мире есть много духов антихристовых, лживых и нечестивых учителей, которые отметаются искупившего их Владыки (Иуд.1:4). Они на погибель себе хулят истинный путь спасения, но не бывайте сопричастницы им.

Господи Иисусе Христе, нас ради и нашего ради спасения, страшные страсти, и животворящий крест, и вольное погребение плотию изволивый, Сам, имиже веси судьбами, научи нас познавать Тебя и приложи нам веру и верность святому закону Твоему. Да сподобимся все, во умилении сердца поклоняющеся страстям Твоим, праздновать Пасху Божию спасительную, ныне и в невечернем дни царствия Твоего. Аминь.

Свящ. М. Богданов

Христос воскресе!

Ни один праздник наш не сопровождается такой торжественностью и радостью душевной, как праздник светлого Воскресения Христова. В песни церковной он называется праздником всем праздникам и торжеством всем торжествам. Т. е. праздник Воскресения Христова есть не только первый между другими праздниками и торжествами церковными, но и главный между ними – такой, что если бы его не было, то не было бы у христиан и прочих праздников. Я скажу вам, возлюбленные, почему светлое Воскресение Христово есть праздников праздник и почему воспоминание о нем соединено с такой особенной радостью и торжественностью.

Что означают все наши праздники? Что мы празднуем в них? Празднуем или торжествуем совершение нашего спасения Господом Иисусом Христом. Когда же собственно совершилось наше спасение? Началось оно благовещением, или благовестием Архангела пресвятой Деве Марии о зачатии и рождении от нее Господа Спасителя нашего; родившись от Девы Марии, Иисус Христос явился на земле во плоти; на Иордане, при крещении, открылось видимое благоволение Отца небесного к Его возлюбленному Сыну и вместе с тем свыше ниспослано благословение, освящение и утверждение Его на назначенное Ему служение. После приготовления и испытания в пустыне, Иисус Христос начал проповедывать людям то учение, которое принес с неба; ходил три года с половиною по городам и селам, наставляя людей правой вере и благочестию истинному, благовествуя им мир, отпущение грехов и спасение вечное; по своему человеколюбию и состраданию к бедствующим и вместе с тем для засвидетельствования истинности и божественности проповедываемого Им учения, Он творил чудеса – исцелял больных, воскрешал мертвых... своим благовестием, чудесами, кротким и милостивым обращением с грешными людьми приобрел Себе учеников и последователей, из которых составил свое царство благодатное или церковь. Наконец, исполнив свою проповедь божественную, т. е. преподав людям все то учение, которое поручено Ему было от Отца, Иисус Христос, как пришедший не только наставить людей истинной вере и благочестию, но вместе с тем освободить, искупить их от греха, проклятия Божия и смерти и на Себе самом понести все те казни, которым подлежал человек за свою виновность перед Божественным правосудием, подвергается тяжким страданиям, пригвождается ко кресту, умирает и погребается. Представьте, возлюбленные, что смертью окончилось все дело Иисуса Христа. Что же было бы потом с Его учением, со всеми учреждениями, одним словом – с устроенным Им царством благодатным или церковью? Как дело Божие, оно не могло разориться; но как в своем начале много бы поколебалось, так и в продолжении не достигло бы надлежащего успеха, твердости и могущества. Вы посмотрите, например, как страдания и смерть Иисуса Христа смутно подействовали на самых первых и близких Его учеников и последователей – апостолов. Пораженные страданиями и смертью своего Учителя, они в страхе растерялись и рассеялись, как овцы, лишенные пастыря, и показали мало веры и надежды на своего Избавителя. Апостол Петр, по-видимому, вернейший Господу из апостолов, троекратно отрекся от Него. Апостол Фома не поверил другим апостолам, рассказывавшим ему, что в его отсутствие они видели воскресшего Спасителя. Другие два апостола обнаружили безнадежность и упадок своего духа, когда на пути в село Еммаус, встретившись с неузнанным ими воскресшим Иисусом Христом, с отчаянием рассказывали Ему о своем горе: «а мы надеялись было, – говорили они, – что Он (Иисус Христос) есть тот, который должен избавить Израиля». И вообще все общество Христово находилось в расстроенном, запуганном и озадаченном положении. Так быстро, в каких-нибудь два-три дня, все вдруг поколебалось, переменилось; а что могло бы быть дальше? Бог весть, может быть последняя искра веры погасла бы и последний луч надежды померк бы. Но слава и благодарение Господу! Воскресением своим Он спас нас от этой страшной опасности. Воскрес Христос, и с Ним все – и вера, и надежда наша воскресли, оживились, ободрились. Пробудилась и утвердилась уверенность, что Иисус Христос не простое лицо, которого дело может разориться, что Он живет и с Ним все будет жить, что если Он сам воскрес, то без всякого сомнения воскресит и нас к вечной жизни, как учил и обещал. Отсюда утверждение и укрепление в нас веры в самую животворную истину – в наше собственное воскресение и вечную жизнь, и вообще во все слова и обещания Иисуса Христа. Притом, мы знаем, что Спаситель наш наперед предсказывал о своем воскресении; но если бы оно не совершилось – предсказание оказалось бы неверным. Отсюда само собою невероятным могло бы показаться и все прочее, чему учил Иисус Христос и что обещал своим последователям. Следовательно, душами людей овладел бы самый пагубный недуг – неверие во Христа. Не исполнились бы без воскресения Христова и многие другие предсказания как Его самого, так и пророков – например, о Его видимом вознесении на небо и седении одесную Бога Отца для управления созданным Им царством, о ниспослании в мир Духа Святаго для утверждения церкви. Таким образом дело спасения нашего Иисусом Христом осталось бы неоконченным. Так видите ли, возлюбленные, какие беды и опасности угрожали нам, если бы не совершилось славное воскресение Христово, и какие, напротив того, дарованы нам блага через это воскресение. Вот потому и апостол Павел с истиною воскресения Христова связывает все дело нашего спасения, и считает возможным и действительным наше спасение, потому именно, что есть воскресение Христово. «Если, – говорит, – Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша..., вы еще находитесь во грехах ваших; посему и умершие во Христе погибли»... (1Кор.15:14,17,18). Попятно теперь, почему Воскресение Христово почитается таким великим праздником и отчего оно с такой радостью и светлой торжественностью воспоминается.

Приидите, воспоим, людие, Спасово тридневное востание имже избавихомся адовых нерешимых уз, и нетление и жизнь вси восприяхом, зовуще: распныйся, и погребыйся, и воскресый, спаси ны воскресением Твоим, едине Человеколюбче. Аминь.

В 5-м 1863 г. «Руководства для сельских пастырей» мы встретили следующую заметку священника Гавриила Краснянского относительно крестьянских сходок и разборов преимущественно по воскресным и праздничным дням: «одно уже то, – говорит он, – что волостные правления все почти учреждены при церквах и что крестьянские сходки и разборы преимущественно назначены по воскресным и праздничным дням – весьма полезно для церкви. Теперь каждое воскресенье и праздник увидишь в церкви не одного лишнего человека против прежних годов, а целые десятки. Кто идет в правление по какому-либо делу, тот непременно, хоть невольно, да завернет и в церковь».

Автор приведенных слов, как видно, находит весьма полезным для церкви то, что крестьянские сходки и разборы преимущественно назначены по воскресным и праздничным дням. Что касается до нас, то рассматривая предмет ближе и с другой точки зрения, мы не можем без ограничения принять мнение автора и согласиться с ним. И – во-первых, сходки и разбирательства, обыкновенно, бывают в волостных правлениях по утрам. Поэтому они естественно совпадают с часами богослужения в церкви. Простолюдину в таком разе остается одно из двух: или быть в церкви и не пойти на сходку, или же быть на сходке и опустить богослужение. Напрасно будут представлять, что крестьянин в промежутке времени между заутреней или всенощной и литургиею может пойти на сходку и там справиться с своими делами.

В осенние и зимние месяцы промежуток этот так краток, что прихожане едва успевают сходить домой для хозяйственных надобностей, особенно если они живут в дальнем расстоянии от церкви. Идти же на сходку после литургии, между 11 и 12 часами, поздно, потому что власти сельского правления в это время уже обедают. Во-вторых, если прихожанин, сам по себе, без зову идет в волостное правление или сельскую расправу, то побудительная тому причина есть в большей части случаев – претензия, жалоба, кои требуют разбора или разбирательства. В одно и то же утро в воскресный и праздничный день могут прийти в расправу несколько человек для предъявления разбирательства своих жалоб и претензий, а это потребует нескольких часов, особенно если жалоба по делу серьезному и вовлекает многие лица в свидетельские показания и расспросы. Среди предъявлении тяжб, распрей, расспросов и присуждений, особенно когда истцов несколько человек, часы утра пролетают незаметно, и прежде нежели будут покончены в расправе тяжебные дела, в церкви отойдет Божественная литургия. Тогда какая польза для церкви? В-третьих, нельзя умолчать и о вредных последствиях от этого. В самые священнейшие часы богослужения, когда на алтаре храма Божия приносится святейшая бескровная жертва всеблагому Богу за очищение грехов всего мира, в волостном правлении или сельской расправе происходят шум, споры, распри, укоризны, а иногда брань и ругательства и т.п. Представители этих расправ или сельские власти стараются всячески примирить недовольных и враждующих. Результатом всего этого – мировая, которая, по русскому обычаю, кончается запитием так называемого «магарыча». И по окончании схода нередко случается с прискорбием видеть, как люд православный, когда другие благочестивые идут из церкви, вереницею тянется из расправы в кабак. Но это мы говорим о тех случаях, когда сами прихожане идут для разборов в расправы. Между тем нам положительно известно, и мы говорим во всеуслышание, что в большей части расправ харьковского поселения члены требуют сюда поселян на мирские сходы преимущественно в праздничные и воскресные дни. Пастыри церквей с прискорбием замечали, что многие из прихожан, бывших в церкви на заутрени, уже не были в литургии: сотские или десятские таковых «выгоняли» в расправу. Там, где есть в приходах раскольники или где вкоренялось охлаждение к Св. церкви и по другим причинам, какой богатый предлог уклоняться от хождения в церковь! И те, кои по закону обязаны побуждать поселян к исполнению этого христианского долга¹²⁶, сами отвлекают их от богослужения и слушания божественной литургии¹²⁷. Пишущий эти строки знает пример, что бывший даже церковным старостою более 13 лет, но смещенный с должности по вмешательству поселенного начальства в церковные дела¹²⁸, будучи тотчас избран в члены расправы, этот, говорю, поселянин теперь всегда бывает в заутрени, но в литургии почти никогда не бывает, занимаясь в это время «суетным разбором неправд человеческих».

Справедливость требует винить произвольные действия сельских старшин, кои обыкновенно из местных же поселян, когда они умышленно отвлекают православных от хождения в церковь по воскресным и праздничным дням, что естественно производит охлаждение к исполнению этого христианского долга и развивает раскол в тех приходах, где оный издавна существует. Таким образом, назначение сельских сходок и разборы преимущественно по воскресным и праздничным дням, происходящие по утрам во время отправления божественной литургии, производят более вред, нежели пользу, как для церкви Божией, так и для самих поселян. В течение двух последних годов некоторыми духовными и светскими журналами был поднять вопрос о том, чтобы в воскресные и праздничные дни по селениям не было базаров и не производился торг, а в одном из уездных городов Великороссии все сословие приказчиков праздновало, как юбилей, отмену и прекращение торговли в лавках товарами по утрам до обеда в воскресные и праздничные дни. Если уже политико-экономисты слишком боятся, чтобы поселяне не понесли ущерба в материальном своем быту, когда по делам своим будут обращаться в волостные правления и сельские сборни в будничные, а не праздничные дни, если уже не хотят сообразно с законоположениями гражданскими и требованиями слова Божия посвящать день седьмой на служение Богу, то пусть по крайней мере не требуют поселян в волостные правлений и расправы на сходы и разборы поутру – во время самого служения Божественной литургии. Можно бы подтвердить через сотских и десятских, чтобы никто не приходил в волостные правлении до окончания Божественной литургии в церкви. Можно бы для расправ назначить время после обеда, как время совершенно свободное от всяких занятий. Такое распределение часов дня праздничного было бы совершенно согласно с заповедью Спасителя: воздадите убо Кесарева Кесареви и Божия Богови (Лк.20:25). Поутру было бы воздано подобающее Господу Богу служение, а после обеда разбирались бы дела мирские.

г. Чугуев.

Протоиерей Григорий Дюков

Тунгузы большею частью православного вероисповедания. Они ежегодно сходятся на берега Амура для мены собольих мехов на предметы своих потребностей. Обыкновенно они собираются в одну амурскую долину, отстоящую от их родины на две тысячи верст. Это время единственное в году, в которое они исполняют религиозные требы; поэтому сюда съезжаются православные священники, которым приходится тогда, в течение одной недели, окрестить, обвенчать, причастить до трех тысяч человек. После исполнения религиозных треб тунгузы принимаются за свою торговлю. Каждый тунгуз ведет торг только с одним известным русским купцом, и оставаясь всегда почти в долгу у него, хранит неподкупную честность со своей стороны. Путешественники, свидетельствуя о честности тунгузов, не приписывают ее русским купцам, с которыми они ведут свою торговлю мехами, а равно и в забайкальских казаках замечают наклонность обращать тунгузов за долги в пожизненных своих работников. Вот случай воровства, редкого между тунгузами, свидетелем последствий которого был путешественник¹²⁹. Тунгуз украл у одного казака корову; последний знал лично вора, но оставил это дело так и обходился с ним по-прежнему, ласково и доверчиво. Через два года тунгуз признается в воровстве и предлагает казаку вознаградить понесенный убыток чем угодно. Казак берет у него несколько собольих мехов, но не даром, а дает взамен их обедневшему тунгузу проса, водки, чаю и табаку. Тунгуз, конечно, останется навсегда должником этого казака и будет работать на него всю жизнь. Так думает путешественник, уверенный в честности тунгузов.

3. Толкование канонических правил западным ультрамонтанским духовенством. Беневентское духовенство (в Италии) отказалось принять участие в подписке в пользу пострадавших от разбойничества¹³⁰, под тем предлогом, что духовным лицам церковными каноническими постановлениями запрещено принимать какое бы то ни было участие в кровопролитиях, и что оно нарушило бы это запрещение содействуя делу, цель которого – награждение мужественных поступков против разбойничества.

Христос воскресе!

Священной радостью в продолжение целой светлой седмицы исполнял сердца ваше, братья христиане, привет сей: Христос воскресе! Более всех нас понимает важность смысла, заключающегося в сем приветствии, Св. церковь; и потому, оканчивал празднественное воспоминание воскресения Господня, преподает ныне чадам своим, под видом особо освященного хлеба, чувственный знак, который бы напоминал нам и в котором бы мы познавали верою воскресшего Господа, как Он познан был учениками эммаусскими в преломлении хлеба.

Итак, возлюбленные, принимая ныне от Св. церкви и вкушая от хлеба сего, будем воспоминать славное воскресение Господа нашего. Как воспоминать? – Христос воскресе! Следовательно верно слово Его, которым Он утешал учеников своих незадолго перед вольными страданиями и смертью своею: не оставлю вас сиры: прииду к вам (Ин.15:18); следовательно верно и то обетование, которое изрек Он перед вознесением на небо: и се Аз с вами есмь во вся дни до скончания века (Мф.28:20). Если так, если жив Господь, Спаситель наш, если Он невидимо пребывает и будет пребывать с нами до скончания веков, то что же может заставить нас не быть с Ним душою и сердцем, не принадлежать всем существом Тому, в ком верные залоги нашего истинного счастья, полное обеспечение нашей временной и вечной судьбы, источник утешения среди самых скорбей, неразлучных с земною жизнью человека?

Христос воскресе! Следовательно суетны усилия злобных врагов, силившихся во все времена, силящихся и ныне ниспровергнуть дело Его – Св. церковь, основанную Им для спасения верующих, как суетными оказались усилия книжников и фарисеев заключить во гробе ненавистного им учителя-чудотворца. Если же так, то мы должны держаться сколько можно крепче царства Христова, быть в живом союзе со Святою церковью, напитываться ее учением и духом, находиться в полном подчинении ее уставам и предписаниям. Как крепка и неразрушима ограда ее – свидетельствуют многие веки и всемогущество Господа, утверждающего и охраняющего ее. Врата адова не в состоянии одолеть ее, исступленная вражда целого мира не только не поколебала, но более утвердила и усилила дело Божие. Зачем же поддаваться обаятельным и лживым учениям духов лестчих, которые как волки рыскают около ограды церкви, поджидая легкомысленной овцы? Зачем искать других пажитей, на которые силятся извести из двора Христова лжеименные умы, когда есть пажити церкви, на которых единый, истинный Пастырь питает овец своих самой тучной и здоровой пищей?

Христос воскресе – и брань Господа со врагами, думавшими покончить с Ним дело, доведши Его до креста и смерти, не только не прекратилась, но еще усилилась. В состоянии уничижения, во днех плоти своея, Он поражал их силою учения и чудес, наиболее выражающихся в делах милосердия. По воскресении, в состоянии прославления, Господь, седящий одесную Отца, окруженный тьмами тем херувимов и серафимов, сонмами святых, во благо церкви своей употребляет все силы неба и земли, как Победитель ада и смерти. Если же так, небесполезно подумать, нет ли в наших мыслях и поступках чего-либо такого, что походит на вражду против Бога? Как опасно враждовать против веры Христа Спасителя – это засвидетельствовали бесчисленные враги Его, погибшие несчастным образом, потому что оставались упорными в злобе и нераскаянными. Безразсудно противу рожну прати (Деян.9:5). Противоборствуя тому, что превышает наши силы, легко можно утратить прочное и верное счастие всей жизни.

Христос воскресе – воскреснем и мы. Жив Господь, жива и душа наша. Христос – глава, а мы – члены тела Его. Глава расторгла узы смерти – не удержит и нас могила под гнетом своим. Воскреснем мы – и тогда разрешатся все вопросы души нашей, обнаружится все превосходство веры нашей. Не знаем, что будет делать тогда неверие, но уповаем, что для верующего будет лучше. Да и теперь одно представление будущего воскресения действует успокоительнее на дух, чем обольщения тщеславного неверия. Зачем же колебаться в выборе? Неверие крушит и мятет душу, разрушает и ниспровергает все; вера умиряет и созидает настоящее, украшает и живописует самое отдаленное будущее. О, лучше, если так, стократно лучше веровать, чем не веровать! Воскресни дух мой, мужайся и стой в уповании твоем! Христос воскресе – и разрешил все недоумения своих учеников; разрешит и наши недоумения в общее всех воскресение.

С такими и подобными размышлениями принимайте, братья христиане, священное видимое знамение воскресения Христова, предлагаемый церковью артос – и сам Воскресший Господь познается, если не внешними чувствами, то сердцем вашим, как познан некогда эммаусскими учениками в преломлении хлеба. Аминь.

Протоиерей Гр. Крамарев

Не в первый раз, по приглашению вашему, прихожу я вместе с вами на это место покоя усопших отец и братий ваших. Сказать ли вам, что каждый раз приходило и приходит мне на мысль при сем? Стоя на месте сем и смотря на ваше собрание, я думаю, что мы пришли к покойникам в гости, на их праздник. Не так ли и на самом деле? Когда после долгой разлуки приходят к вам ваши родные, друзья или знакомые, вы называете их гостями, ласково приветствуете, чувствуете и изъявляете радость, и у вас бывает тогда домашний праздник. Не тоже ли самое и здесь теперь? Смерть есть разлука живых с умершими. Она разлучила вас с вашими покойниками, с некоторыми давно, а с некоторыми и недавно. Давно не посещали вы их. Целое лето¹³¹ вы заняты были своими делами, трудились и работали то в поле, то дома и некогда было вам вспомнить о своих покойниках. И они почивали здесь одинокими, тосковали и грустили в разлуке с вами. Но вот, наконец, окончивши свои дела житейские, вы вспомнили о своих покойниках и собрались к ним целыми семействами, кто к родителям своим, кто к детям и родным, кто к друзьям и знакомым. Какая теперь радость у них, какой праздник! Не думайте, что они не видят вас, не знают о вашем присутствии здесь, не чувствуют вашей любви к ним. Как христиане, вы должны верить, что когда умирает человек, тогда в нем умирает только тело, а душа продолжает жить, ибо она бессмертна; а ведь в человеке знает и чувствует не тело, а душа. Так и ваши покойники; тела их лежат здесь в могилах, но души их живы, они видят вас и радуются вашему посещению. Правда, мы не видим их; но мы и в живом человеке не видим души, хотя знаем, что она в каждом есть. После сего, не правду ли я сказал, что мы у покойников в гостях на их празднике?

Что же делают в гостях? Беседуют и утешаются взаимной любовью. Для этого же и мы пришли сюда. Вы скажете, как нам беседовать с покойниками? Можно ли беседовать с ними? Очень можно, разумеется не языком только; язык нужен для беседы только живых с живыми, и притом тогда, когда они находятся друг подле друга. Впрочем говорит в человеке собственно не язык, а кто? – Душа. Душа думает и чувствует; а языком она объявляет вслух другим то, о чем сама думает или что чувствует. Иногда и мы беседуем без языка: так например, когда ты сидишь молча и думаешь о чем-нибудь – что ты делаешь тогда, как не беседуешь сам с собою? Тебе язык не нужен, ты потому и молчишь. Когда бывает в отлучке кто-нибудь из вашего семейства, например, сын или брат в дальней дороге, или не службе где; не беседуете ли вы с ними заочно? Вы дома в таком случае думаете о них: «что-то с ними? живы ли они, здоровы ли, все ли хорошо и благополучно у них, не терпят ли они в чем нужды, не приключилось ли какое несчастие», и молите Бога, чтобы Он сохранил их здоровыми и невредимыми. А они подобным образом думают о вас. Что же это? Не взаимная ли беседа в разлуке? Точно также можно беседовать и с усопшими. Вы можете вспоминать о них, думать об их участи и молиться о них Богу. А они, видя вас, понимают ваши мысли и чувства, так же думают и молятся о вас Богу. Можно даже догадываться, о чем они теперь думают и что хотели бы сказать нам. Мне кажется, что и мертвые о том же стали бы беседовать теперь с вами, если бы дан был им на это время язык, о чем обыкновенно беседуют живые при свидании. А о чем беседуют живые при свидании? Сперва благодарят за память и любовь, потом рассказывают взаимно о своем житье, бытье. Одни благодарят Бога и хвалятся своею жизнью, другие напротив жалуются. Это самое желали бы высказать теперь вам и ваши покойники. О чем больше и говорить им? Житейских мыслей и забот у них нет; у них всегда, одна дума – о своей участи. А кто о чем думает, тот о том и говорят. Представьте вы себя на месте покойников, представьте, что вы умерли, тела ваши в могилах, и к вам пришли, как вы теперь, ваши родные и ближние. Что бы вы почувствовали, что захотели бы сказать им? Во-первых, вы почувствовали бы радость и благодарность, что родные ваши вспомнили о вас. Потом захотели бы рассказать им о своей жизни за гробом, о своей участи. Души праведные и блаженные сказали бы так: «Слава и благодарение Господу Богу! И мы жили на земли подобно вам, подобно вам трудились и заботились; но среди житейских забот не забывало о смерти и другой жизни за гробом, помнили всегда о Боге и старались по возможности исполнять Его святую волю. За то и Бог по смерти нашей явил нам свою милость, по милосердию своему простил нам то, чем мы, как люди, согрешали перед Ним, и сподобил нас небесного своего Царствия. Теперь мы не знаем ни трудов, ни забот, ни горя, ли печали. У нас одна только забота и печаль – о вас живых, чтобы и вы не лишились сего блаженства. Ах, живите на земли свято и благочестиво, и вас Господь помилует и переселит к нам». – А души грешные сказали бы: «Увы нам! И мы подобно вам жили на земли, заботились и суетились, и в суете земной забывали о смерти и вечной жизни, редко вспоминали о Боге, и часто грешили. Теперь наша участь плачевная, доля горькая! Мы страдаем и мучимся за свои грехи. Ах, как страшно умирать грешнику, еще страшнее по смерти явиться к грозному Судии – Богу. Ах, не грешите, вспоминайте чаще о смерти и не забывайте Бога. Вы счастливы, что можете еще каяться Богу; а мы и каяться не можем; Бог не принимает покаяния грешника после его смерти. Помолитесь же вы о нас!».

Вот о чем, и вот как стали бы беседовать с вами ваши покойники! Видите ли, как поучительно беседовать с покойниками, и как душеполезно приходить к ним в гости. Вы доброе дело сделали, что вспомнили о своих покойниках и собрались сюда помолиться Богу о упокоении душ их. Так делали всегда ваши отцы, деды и прадеды, так делают и все православные христиане. Это древнее обыкновение, заведенное Св. церковью к взаимной пользе живых и умерших. Не оставляйте же и вперед сего святого обычая; не забывайте своих покойников. Помните, что они оставили вам все, что имели на земле, ничего не взяли с собою, и теперь ничего не требуют от вас, кроме молитвы и поминовения. Умрете в свое время и вы, и вас похоронят здесь. Ваши дети или родные вспомнят о вас, вспомнят, как вы собирались сюда и молились о своих родных, и так же соберутся на ваши могилы помолиться о вас. Как отрадно будет тогда вашей душе!

Помолитесь же Господу Богу от всей вашей души и от всего вашего сердца, да упокоит Он всех, здесь почивающих, во Царствии своем! Аминь.

Священник Петр Иванов

Воронеж. 1662 года.

В судилище покаяния не человеческий суд творится, но суд Господень. Посему суд этот, разрешающий или связывающий совесть грешника, как дело высочайшей важности, должно совершать с особенным благоговением, с крайним вниманием, осмотрительно «и благорассудно»¹³², чтобы не подпасть тому проклятию, которому закон Божий предает всякого, кто творит дело Божие с небрежением. Этот суд, совершающийся в невидимом, но тем не менее несомненном присутствии самого Христа Спасителя, Судии и кающегося грешника, и послушающего его исповедание духовника, должен быть совершенно чужд неуместного уважения к званию, богатству, чинам и заслугам, также пристрастного снисхождения к знакомым, приятелям и благодетелям, или же излишней строгости к лицам, состоящим, по какой бы то ни было причине, в неприязненных отношениях к священнику. На суде Божием каждый оправдывается или осуждается за свои дела... Следовательно суд Господень во время исповеди, состоящий в разрешении или запрещении кающегося, должен зависеть не от произвола духовника, но от законопреступных действий, открываемых на исповеди, от их числа и качества, также от степени сокрушения и искренности раскаяния грешника. Святой Златоуст строителям тайн Христовых говорит: «вы должны раздавать дары Тела и Крови Христовой с великим тщанием и прилежным рассматриванием. Вам поверен источник всесвятаго Духа; какое же вы можете получить прощение, если по вашему небрежению, кто-либо оскверненный грехами приступит к трапезе Господней?.. Немалое вас ожидает мучение, если вы, зная кого в беззакониях содержимого, разрешите и к причащению трапезы Господней допустите; ибо кровь Христова истязана будет от рук ваших. Хотя бы какой начальник, хотя бы князь сам хотел недостойно приступить – запрети, не допусти; бо́льшую ты здесь имеешь власть, нежели он»¹³³. Шестой вселенский собор, приявших от Бога власть вязати и решити, обязывает «разсматривать качество греха, и готовность согрешившего ко обращению, и тако употребляти приличное недугу врачевание, дабы не соблюдая меры в том и другом, не утратити спасения недугующаго»¹³⁴.

Благодатное разрешение на исповеди от грехов, по церковным правилам, должно быть даваемо только тем, кои способны воспользоваться на благо души своей примирением с правосудием Божиим и достойны этого разрешения. И во-первых, достойными разрешения на исповеди и принятия спасительных Тайн Пречистого Тела и Божественной Крови Христовой признаются верующие во Христа, грехи которых не тяжки, и будучи содеяны или по неведению, или по минутному увлечению страсти, осквернили душу, но не растлили ее в конец и не заглушили совести. Даже и тяжкие грехи могут быть отпущены, как прощены грехи блудного сына, если они врачуются истинным покаянием, сердечным отвращением от них и слезами сокрушения и умиления, особенно когда грехи сии никому неизвестны, и разрешение их, не соблазняя никого, может принести спасительные плоды оправдания кающемуся. Во-вторых, достойными разрешения правила церковные признают тех, которые приступают к таинству покаяния с живою верою в спасительную силу благодатного отпущения грехов, с истинным и глубоким сокрушением о грехах своих, с твердым намерением воздерживаться от них на будущее время и с решимостью исправить свою жизнь и поведение, и которые искренно и чистосердечно, не утаивая ничего и ничем себя не извиняя, открывают на исповеди все свои согрешения – малые и великие, мыслию, словом и делом. «Снисхождения в епитимиях и к причащению Божественных Таин допущения, до тех токмо простираются, – сказано в последовании об исповеди, – которые истинно каются, и нелицемерно исповедав грехи свои, жалеют всем сердцем о раздражении и прогневании оными Создателя своего, и впредь непременное имеют предложение и попечение от тех и от прочих всех, елико силы человеческие могут, оберегатися»¹³⁵. В 102-м правиле шестого вселенского собора говорится: «духовное врачебное искусство являющему подобает рассматривати расположение согрешившего и наблюдати, к здравию ли он направляется, или напротив, собственными нравами привлекает к себе болезнь, и как между тем учреждает свое поведение: и аще врачу не сопротивляется, и душевную рану через приложение предписанных врачевств заживляет; в таком случае по достоинству возмеривати ему милосердие¹³⁶.

Есть благонадежные признаки, по которым можно судить об истинном покаянии кающегося. Признаки эти можно замечать в деятельности и поведении кающегося в частной его жизни, и в состоянии и расположении его духа во время исповеди. Можно считать покаяние искренним, когда кающийся, еще до исповеди, не без борьбы с искушениями и соблазнами, а не по одному недостатку поводов ко греху, стал воздерживаться от прежних грехов и подавлять в себе укоренившиеся худые наклонности, когда неленостно упражняется в добродетелях противоположных его порокам, питает и поддерживает любовь к благочестивой жизни, устраняет от себя случаи, поводы и соблазны ко греху и вознаграждает, по возможности, вред, причиненный ближним его преступными действиями. Такие и подобные им благочестивые упражнения свидетельствуют если не о совершенном исправлении грешника, то по крайней мере о его желании управить свою жизнь по закону Божию, и о том, что в его душе положены начатки исправления и основание новой духовной жизни. И во время самой исповеди не весьма трудно отличить покаяние искреннее от поддельного, фарисейского, если внимательно наблюдать, как и с каким расположением сердца кающийся исповедует грехи свои. Покаяние бывает истинным и Богу приятным, когда исповедующий грехи свои не скрывает их, и не только не старается уменьшать их тяжесть или извинять себя свойственною человеку слабостью, но искренно признает себя первым грешником и в слабостях своих видит тяжкие преступления, глубоко сокрушается, болезнует, проливает слезы о прежних грехах своих, и призывая Бога во свидетели уверяет, что имеет твердое намерение отстать от порочной жизни и охотно соглашается понести всякое духовное наказание, чтобы примириться с правдою Божиею и получить милость и оправдание от Судии небесного.

Те же правила, определяющие условия, при которых возможно благодатное разрешение кающихся от грехов, еще определеннее и полнее указывают случаи, когда грехи удерживаются и совесть грешника связывается запрещением преступать к трапезе Господней. Возбраняется отпущение грехов и приобщение Св. Таин еретикам и раскольникам, доколе они не отрекутся от своих заблуждений, возбраняется и явным тяжким грешникам, каковы: блудники и блудницы, прелюбодеи, чародеи, святотатцы и сим подобные, особенно тогда, когда разрешение от грехов для самих грешников, успокаивая их ложною безопасностью, может быть поводом к повторению греха, а для других – поводом к соблазну и ослаблению спасительного страха наказаний церковных. Посему явные грешники, «донележе истинно не покаются, и плоды достойны покаяния не сотворят, и соблазны, ихже яве содеяша и соделовают, покаянием своим явленно не потребят, принятия Св. таин никакоже да сподобятся»¹³⁷.

Не могут, но церковным правилам, получить разрешение отлученные от церкви или состоящие под запрещением епископским, и упорно отказывающиеся от условий, с выполнением которых они могут быть опять приняты в общение с церковью и допущены к принятию тайн Христовых. По правилам церковным, связанного запрещением никто не может разрешить, кроме связавшего, исключая то обстоятельство, когда угрожает ему смерть. Но и после такого разрешения, по наставлению требника Могилы, должно иметь следующую предосторожность: «аще же в болезни оной сицевый не умрет, да повелит ему иерей тощное тщание сотворити, еже вскоре предстати епископови, от негоже проклят или отлучен есть, или в грехах ему к разрешению соблюденных обретается, в долзе и обвинении да исправится и довлесотворит, и от него прощения да сподобится»¹³⁸. Может быть снято запрещение еще тогда, когда оно возложено на кающегося неправильно и незаконно, например по неосмотрительности или по каким-либо неудовольствиям духовника; но и такое запрещение может быть снято лицом высшим того, которое связало кающегося¹³⁹.

Возбраняется еще давать разрешение от грехов и допускать к Св. тайнам Тела и Крови Христовой тех, которых покаяние лицемерное. Лицемерным же покаяние признается, когда исповедующийся, не имея твердой и живой веры в Господа Иисуса и спасительную благодать таинства покаяния, приходит на исповедь только по обычаю, из приличия или же по принуждению, и на исповеди не по забвению или смущению, а сознательно и упорно не открывает грехов своих; когда он нисколько не заботится об исправлении своей жизни, от прежних грехов не отстает и к старым грехам прилагает новые беззакония; не показывает никакого желания бороться со страстями, противиться соблазнам, не отказывается от худых привычек, и под каким либо пустым предлогом не соглашается принять и исполнить епитимию, которую духовник на него возлагает. К лицемерно кающимся относятся, по указанию последования об исповеди и книги о должностях приходских пресвитеров, блудника, которые, хотя и каются во грехе, но блудницы отогнать от себя не хотят; сознающиеся в ненависти к ближнему и не хотящие с ним примириться; обличенные в государственной измене, но нераскаивающиеся в своих преступных замыслах, желаниях и намерениях, и не открывающие своих соучастников; похитители чужого, не хотящие возвратить похищенного, хотя сделать это имеют возможность; преступники, открывающие свои злодеяния перед отцом духовным, но скрывающие их перед судом гражданским. Все сии виды лжеименного раскаяния суть не что иное, как наглое глумление и дерзкое оскорбление правды, всеведения и милосердия Божия¹⁴⁰. «Таковых прощаяй, – сказано в последовании об исповеди, – кольми паче причастию Христовых таин сподобляяй, в больший оных грех вводит, и сам тяжко согрешает. Чесо ради зело опасно наблюдать надлежит отцам духовным, дабы таковых, донележе совершенно исправятся, и покажут плоды достойны покаяния, не разрешать и божественных даров не сподоблять»¹⁴¹. Относительно тех, кои упорно держатся своих порочных привычек, и несмотря на увещания, обличения и запрещения, не перестают впадать в тяжкие грехи, пренебрегают и самым отлучением от Св. тайн – Св. отцы дают следующее наставление пастырям церкви: «аще которые непреодолимо держатся своих нравов, и лучше хотят служити удовольствиям плоти, нежели Господу, и не приемлют жития по Евангелию: то нет у нас с ними ничего общего. Днем и нощию, и всенародно и наедине мы должны засвидетельствовать им истину, наипаче же да молимся, дабы приобрести их, и извлещи из сети лукавого. Аще же сего не возможем: то потщимся, по крайней мере, свои души спасти от вечного осуждения¹⁴².

В сомнительных случаях, когда духовник почему-либо недоумевает, возможно ли дать разрешение кающемуся или нужно на время связать его совесть, он должен испрашивать наставление от своего архиерея, не объявляя и не именуя лица согрешившего¹⁴³. Равным образом к епархиальному же архиерею священник должен обращаться и тогда, когда находит делом законным и необходимым подвергнуть кого-либо долговременному запрещению и отлучению от причащения Св. тайн; ибо отлучать кого бы то ни было от Св. тайн на долгое время воспрещено священникам без ведома и разрешения епископского¹⁴⁴.

Отпуская кающегося без благодатного разрешения от грехов, нужно объявлять ему об этом и объяснять причины, почему служитель правосудия Божия не может преподать ему разрешение, и указывать условия, исполнивши которые, кающийся имеет право надеяться получить отпущение грехов и удостоиться причащения Св. тайн. Вместе с сим нужно убеждать связанного грешника не обращаться к другому более снисходительному духовнику за разрешением от грехов. А если бы он решился на это, обязать его прежде всего открыть новому духовнику, что он состоит под запрещением, и за что именно; потому что неправильно, хитростью и обманом полученное разрешение не оправдает восхитившего оное перед правосудием Божиим, но послужит еще к большему осуждению его. – «Таковый яко богоубийца осудится»¹⁴⁵. Вот почему и правила церковные тому, кто прибегает к другому духовнику, чтобы обманом освободиться от епитимии и получить разрешение, повелевают еще более продолжить епитимию¹⁴⁶.

Запрещение, налагаемое за явные тяжкие преступления, может быть открытое и явное¹⁴⁷. Оно, не соблазняя никого, будет справедливым возмездием кающемуся грешнику за его явные беззакония, и других может удерживать от подобных грехов страхом наказания. Но запрещение за грехи сокровенные и никому не известные всегда должно быть тайною для всех, кроме того, на кого оно возлагается. Иначе таинство покаяния может сделаться тягостным и ненавистным для многих, и люди, не желающие прослыть великими грешниками, перестанут ходить на исповедь, или что чаще всего возможно, не будут открывать тяжких грехов своих перед отцом духовным. Если исповедь совершается наедине, то конечно никто не может знать – получил или нет кающийся разрешение от грехов. Но если она совершается в присутствии многих, как большей частью и бывает у нас, особенно в покаянные дни, то как утаить от предстоящих, что кающийся остается под запрещением и не получает отпущения грехов, когда он отходит от духовного отца без разрешительной молитвы и без осенения крестным знамением? Но эти признаки могут наводить предстоящих на мысль о запрещении кающегося по тяжести его грехов только тогда, когда духовник имеет обычай громко читать разрешительную молитву – в таком случае опущение сей молитвы конечно заметит всякий и всякий догадается, что тот не получил благодатного разрешения, над кем она не читана; и еще – когда духовный отец будет отпускать от себя без благословения только тех, которые остаются под запрещением. Следовательно, чтобы иметь возможность скрыть от предстоящих запрещение кающегося, для этого: во-первых, разрешительную молитву никогда не должно читать громко, во услышание предстоящих, но всегда надобно произносить тихо, чтобы слышал и разумевал ее только один разрешаемый. Во-вторых, нужно осенять крестным знамением не одних разрешаемых, но и запрещаемых, объявляя им наперед, что это осенение – не разрешение от грехов, а пастырское благословение, призывающее помощь Божию кающемуся, да даст она ему силу понесть духовное наказание, да укрепит его в подвигах покаяния и соделает достойным приобщения пречистого Тела и божественной Крови Христовой.

Свящ. М. Богданов

На что при посещении больных в особенности должно обращать внимание.

Первой заботой пастыря при посещении больного должно быть не что-нибудь другое, как слава Божия и благо больного. Для этой цели хорошо припомнить Слова Спасителя: аминь глаголю вам: понеже не сотвористе единому сих меньших, ни мне сотвористе (Мф.25:45). Ему свойственно оказывать равную любовь как бедным, так и богатым. Пробным камнем его любви может быть то, охотно ли и с радостью ли он служит тому, который ничего не имеет.

После обычных слов, при вступлении в дом: «мир дому сему и всем обитающим в нем», священник должен расспросить больного, как он себя чувствует. Если он, как это большей частью бывает, обстоятельно будет рассказывать о своих страданиях, то пастырь должен выслушивать его терпеливо и показывать, что он принимает искреннее участие в его состоянии, что для того и пришел к нему, чтоб хотя сколько-нибудь облегчить его страдания утешениями Церкви. Он может и более расспрашивать больного о его болезни не для того, чтоб узнать самую сущность болезни, но для того, чтоб лучше выпытать нравственное настроение больного. Если пастырь из ответов больного узнает о его терпении и преданности воле Божией, то хотя и скромно, может хвалить его терпение и говорить, что Бог путем страданий и других людей обращал на путь истинный; потому что в этом случае особенно открывается благость Божия. Одним словом, пастырь должен употребить все средства, чтоб возбудить в больном преданность воле Божией и расположить его с любовью выслушивать назидания и утешения своего духовного отца.

Больные часто жалуются, что их болезни трудны и невыносимы, и предлагают в подтверждение этого различные основания; пастырь по возможности должен опровергать их. То основание, что болезнь препятствует их обычным занятиям и добрым делам, можно опровергать тем, что на это воля Божия, что Бог вменит им в заслугу прежние их занятия и добрые дела, если они были добрыми христианами, что для Бога они и самую болезнь должны перенести с терпением. Кто-то отвечал одному больному на подобное возражение: «Если ты болен, то не думай, что ты, как здоровый, можешь действовать. И если ты, как я надеюсь, подчиняешься воле Божией, то здоров ли ты, болен ли, смотри на все, как на волю Божию». Пастырь может далее навести больного на ту мысль, что никто лучше не заботится о своих занятиях, как тот, кто охотнее оставляет их там, где требует этого воля Божия, а не действует так, как сам задумал. Пастырь пусть уяснит больному, что ему вменится в большую заслугу, если он будет терпеливо сносить болезнь, нежели если он сделает множество других добрых дел. Иов больше заслужил за свою преданность воле Божией в несчастии, нежели за все свои богатые милостыни, которые он жертвовал, когда был здоров и богат.

Другое основание для жалоб есть то, что больной не может ничего приобретать. На это должно отвечать: мы только управители временных благ. Мы не смеем рассуждать, почему Бог, высочайший Владыка всего, дает нам более или менее. Мы не смеем огорчаться, если он отказывает нам в приобретении, к которому мы имеем сильное желание. Одно только приобретение, которое мы не должны оставлять – это все большее и большее усовершенствование в добродетели. Ищите прежде царствия Божия и правды Его, и сия вся приложатся вам, сказал Господь. Но никто не может приобрести духовное богатство так хорошо, как тот, который и в счастии, и в несчастии совершенно предается воле Божией.

Третье основание для жалоб больного есть то, что он через свою болезнь причиняет великие труды своим домашним и пастырю. На это нужно говорить: больной должен смотреть на пастыря и домашних, как на купцов; потому что и пастырь, и домашние через различные дела любви, которые они оказывают больному, делают себе духовное приобретение. Ему нужно показать, что они, как купцы, даже рады этому; потому что больной дает им случай сделать такое приобретение. Как добрые христиане, они готовы исполнить все, что угодно Богу. Если они видят, что Богу угодно, чтоб они служили больному, то они и должны служить с охотой, так как они пользуются здоровьем. Притом и сами они могут быть в подобном положении. Они охотно оказывают больным помощь и служат им; потому что и сами в подобных обстоятельствах надеются пользоваться такою же любовью и помощью.

Как нужно учить больных исполнению своих обязанностей.

Люди большей частью равнодушно относятся к несчастию, и пока они здоровы о том только и думают, как бы ни одного раза не быть больными; большая часть из них и не подозревают, что они через болезнь могут иногда обратиться на путь спасения, следовательно видимое несчастие обратить в свою пользу. Поэтому пастырь должен иметь в виду это незнание и учить, что болезни зависят от руки Божией и потому не с ропотом, но с готовностью и преданностью воле Божией нужно относиться к ним. В особенности на пастыре лежит обязанность выяснить больным, как они должны вести себя в отношении к Богу и особенно ко второму лицу Св. Троицы Иисусу Христу, Пресвятой Деве и Святым, в отношении к врачу, прислуге и тем, которые посещают их, в отношении к себе самим, и наконец в отношении к исконному врагу.

По отношению к Богу нужно обращать внимание больного на следующие три обстоятельства.

Во всем он должен очистить себя перед Ним, и после отпущения грехов, за которые, может быть, он получил и болезнь, ревностно и постоянно молиться. Он всегда должен взывать с Давидом: помилуй мя, Боже, по велицей Твоей милости и пр. (Пс.50).

Далее он должен решиться свою болезнь выносить с величайшею покорностью и терпением и говорить вместе с Иовом: «Как угодно Господу, так и случилось. Буди имя Господне благословенно», и по наставлению Иисуса Христа: «Отче! Буди Твоя воля как на небе, так и на земле».

Он, наконец, совершенно не должен полагаться на себя, а возложить всю надежду свою на Бога и молить Его о милости – послать терпение, говоря: Господи! Чем труднее болезнь, тем более нужно терпения. Господа! пошли, что хочешь, и скажи, что угодно Тебе.

По отношению к Иисусу Христу – больной должен избрать Его учителем терпения и иметь всегда перед своими глазами, как пример. Он должен говорить: покажи мне путь; потому что я хочу следовать Твоим добродетелям.

Он должен смотреть на Него, как на пример утешителя и говорить вместе со Христом: слуга не более своего господина, так и ученик меньше своего учителя.

Он должен избрать Его защитником. Смотри, Господи, тот, которого ты любишь, болен. Скажи и мне: я пойду к нему и исцелю его. Если Христос за меня, кто против меня?

По отношению к Пресвятой Богородице и Святым нужно обращать внимание больного на следующее:

Он должен часто взывать к ним словами Иова: сжальтесь надо мною по крайней мере вы, друзья мои; рука Божия коснулась меня.

Он должен утешать себя, возлагая надежду на их помощь во все время испытания, и говорить с Елисеем: не страшусь тебя; потому что более за нас, нежели против нас.

Он должен воодушевляться примером их терпения и говорить: не все ли святые взошли на небо через многие скорби и напасти? Почему же я хочу прожить без страданий? Каждый из них вынес во сто раз труднейшие болезни, почему же я не могу вынести сравнительно незначительную болезнь?

К врачам и прислужникам больной должен иметь полное доверие и всегда думать, что они всеми мерами стараются устроить его благополучие и что они ничего не опустят, что относится к услужению ему. Он должен также быть благодарным и обещать им молиться за них, чтобы Бог воздал им за все оказанное добро во сто крат более того, что они сделали. Наконец он должен их слушаться и не роптать, если они не делают всего, чего он желает, но почитать их, как исполнителей Божественной воли.

В отношении к тем, которые посещают больного, нужно обращать его внимание на три условия:

1) Он должен выискивать случаи наставить их, словом и примером показать им, что он считает свою болезнь, как особенное благословение Божие и с великим терпением будет выносить ее, так как это угодно Богу.

2) Он должен выказывать им благорасположение и никогда не замечать, что их речи ему не нравятся даже и в таком случае, если и на самом деле разговор их неприятен для него.

3) Он должен относиться с благодарностью к их посещениям и обещать, если позволит время и обстоятельства, отплатить им тем же.

В отношении к себе самому нужно больному внушить следующее:

Он должен изгнать из своего сердца всякую печаль, которая сильнее действует на человека, нежели самая болезнь, и говорить себе, что некогда один старец сказал своему больному ученику: не печалься, мой сын, о твоей болезни, но благодари за нее Бога; ты железо, и через нее ты стираешь ржавчину; ты золото, и через нее ты очищаешься.

Если он употребил все необходимые вспомогательные средства, то должен оставить Богу все заботы о их действии, по слову св. Петра: смирит вас рука силы Божией и возьмет все ваши заботы в десницу свою; потому что Он о нас печется.

Он должен оставаться верным заповедям Господа очиститься от своих грехов, увеличить свое служение, доказать свою любовь к Богу и таким образом не бесполезно пройти испытание, но из страдания сделать подвиг добродетели.

В отношении к исконному врагу пастырь должен обратить внимание больного на следующие обстоятельства:

1) Так как диавол нападает большею частью на такого человека, который слаб, то больной должен быть осмотрительным и позаботиться о духовном оружии.

2) Если он действительно нападает на него и изыскивает к этому различные случаи, то не нужно смущаться и ослабевать, но говорить с верою в крест и страдания Господа: «вот крест Господа; бежите вы, вражеские силы».

3) Не нужно оставаться без возможно частого совершения молитв; надобно читать их тем чаще, чем более они ненавистны и страшны злому врагу.

И минувшей субботе, Мария Магдалина и Мария Иаковля и Саломия купиша ароматы, да пришедше помажут Иисуса. И зело заутра во едину от суббот приидоша на гроб возсиявшу солнцу (Мк.16:1,2).

Благочестивые жены мироносицы, исполненные святой любви ко Христу Спасителю, спешат ко гробу Его помазать мертвое тело Его, и при этом не только не щадят хлопот и трудов своих, но и немалых, конечно, издержек на покупку ароматных веществ. Св. церковь похваляет этот поступок святых мироносиц и в настоящий день празднует в память их.

И вы, возлюбленные, делаете подобное тому, что сделали благочестивые жены мироносицы, когда, например, жертвуете что-либо в церковь Божию: свечи, елей, деньги или какие-нибудь вещи. Для чего или для кого эти жертвы? Для Бога? – Но Бог есть существо всесовершенное и вседовольное; все состоит в его всемогущей власти, и потому Он не нуждается ни в каком постороннем угождении, ни в каких с нашей стороны услугах (Деян.17:25). Если он приемлет наши приношения и жертвы, и даже своим законом требует от нас оных, то потому, что видит в них полезное и благотворное для нас же самих.

Когда ты что-либо жертвуешь Богу, например – ставишь свечу, даешь деньги на церковь, устрояешь какую-нибудь вещь для церковного употребления, то почему это делаешь – что побуждает тебя к тому? Ты в это время о чем-либо молишься Богу: или просишь у Него какой-нибудь милости и помощи, или благодаришь Его за Его к тебе благодеяния, за успех в каком-либо деле, или же, движимый чувством благоговения к Нему, исповедуешь, прославляешь Его высочайшие совершенства – всемогущество, премудрость, благость, правосудие. Молитва вообще, и в частности прошение, благодарение и хваление Бога есть естественная потребность нашей души; мы так слабы, недальновидны, так много преогорчаем Господа грехами своими, что были бы достойны самого строгого осуждения и в тоже время крайнего сожаления, если бы не считали и не совершали молитвы, как одного из важнейших дел нашего служения Господу. Для чего же к ней присоединяется еще жертва, вроде, например, свечи или елея, которые мы возжигаем перед Богом, или в виде какой-нибудь вещи, устрояемой нами для церковного употребления? Если с молитвою, как духовной жертвой, соединяется жертва вещественная, то это значит, что молитва наша или те чувства, которые выражаются в молитве, являются наружу, высказываются во внешних знаках. Так выходит, что различные видимые жертвы наши Богу суть не что иное, как знаки нашего душевного расположения к Богу – нашей веры, любви, преданности и благоговения к Нему. Стало быть, когда Бог принимает наши вещественные жертвы, тогда Он умилостивляется не веществом собственно, а тем, что вещество выражает собою, т. е. нашим добрым расположением внутренним – нашей верой, нашей любовью и преданностью Ему. И Господу Богу тем приятнее, что не душа только человека горит, стремится и служит Ему, но вместе с тем и тело, – что человек не только сам предается Богу, но отдает Ему и все то, или по крайней мере лучшее из того, что имеет, и чем по милости Его владеет. В этом случае наша любовь и преданность к Богу получают высшее достоинство и цену, если они вытекают от искреннего сердца.

Далее, жертвоприношения наши, будучи выражением нашей любви и усердия к Богу, назидательно действуют на ближних наших. Спаситель, осуждая дела лицемерные, фарисейские, совершаемые напоказ, касательно добрых дел вообще, которые вытекают из нашего усердия к Богу, сказал следующее: «так да светить свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела, и прославляли Отца небеснаго» (Мф.5:16). Добрые дела других и нас располагают, побуждают к добру. Почитаешь, например, или послушаешь житие какого-нибудь угодника – невольно вздохнешь, когда посмотришь на себя и сличишь свою жизнь с жизнью праведника Божия, и у тебя пробудится по крайней мере чувство доброе, а может быть и желание, решимость исправиться, перемениться. Или: ты видишь усердно, пламенно молящегося – невольно и у самого явится какое-нибудь молитвенное расположение, и рука поднимется на крестное знамение. Вот – ближний, собрат твой, который так горячо любит Бога, так усерден и предан Ему, что не только самого себя, свою судьбу отдает, поручает воле Божией, но и все, или по крайней мере лучшее из того, что имеет, предоставляет в Его распоряжение – жертвует, например, часть своего имущества на бедных, на храмы Божии и т. п.; не может быть, чтобы этот пример не подействовал на тебя благотворно, чтобы т. е. ты сколько-нибудь не поревновал его горячей любви и расположенности к Богу. Так и всякое доброе дело, какое мы видим в собрате своем, поучительно, назидательно для нас; стало быть и молитва, или те чувства, которые содержатся в молитве – вера, любовь, преданность, благоговение к Богу, выражаемые в каких-либо внешних знаках, например – в жертвах или приношениях церковных, будучи видимы нами, также благотворно, назидательно действуют на нас.

Теперь, если мы обратим внимание на то назначение, какое дают христиане своим жертвам и приношениям религиозным, и на употребление оных, то увидим, что они полезны и сами по себе, состоя из вещей, пригодных для хороших целей. Что мы обыкновенно жертвуем Богу? Свечи, елей, ладан, деньги и разные вещи для употребления церковного. Такие пожертвования нужны для того, чтобы дом Божий или святой храм был благолепен и не терпел недостатка в необходимых для благослужеиия вещах, чтобы в нем, например, было приличное освещение и соответствующее украшение и, как говорит Апостол, все благопристойно и чинно (1Кор.14:40). Такого благоприличия в доме Божием требует наше собственное чувство религиозное и усердие к Богу; с другой стороны это благотворно действует на нас, на наше молитвенное расположение. Конечно и в храме богато устроенном и благопристойно украшенном, и в храме убогом и недостаточном одинаково присутствует Господь – в том и другом совершаются одинаковые службы, преподается одно и тоже учение Христово; но мы-то сами не с одинаковыми чувствами и настроением бываем в храме богатом, где при богослужении соблюдается особенное благоприличие и даже иногда торжественность видимая, и в храме бедном, в котором во всем замечается скудость и недостаток. В первом мы стоим с большим благоговением и умилением, нежели в последнем. Отчего это приходит? Оттого, что душа наша часто бывает так равнодушна, холодна, бесчувственна, что разогреть ее, привести в чувство молитвенное могут только сильные возбуждения внешние – и вот эти-то возбуждения молитвенного расположения в душе и производятся благолепным богослужением. Значит, чем больше мы будем заботиться о благолепии храма, чем усерднее будем жертвовать для него своим достоянием, тем лучше и спасительнее для нас самих, тем с большей охотой и веселием будем приходить сюда и с лучшим расположением стоять и молиться.

Теперь, возлюбленные, вы знаете, что означают приносимые нами Богу жертвы и почему Бог ценит их и вменяет нам в заслугу. Жертвы служат выражением нашей веры, любви и преданности Богу, для ближних наших служат побуждением, поощрением к благочестию, способствуют благолепию церковному, а через него нашему благоговейному настроению в храме. Значит, жертвуя, что можем, для Бога, для храма Его, мы поступает хорошо и законно – сообразно с требованием своей души и согласно с волею и намерениями Божиими. Но при этом, надобно знать и то, что не всякая жертва наша может быть приятна Богу, что иные Он отвергает, как отверг, например, жертву Каина. Отчего это бывает? Оттого, что Бог видит самое сердце наше, и когда не видит в нем любви и расположенности к Нему, тогда не благоугождается и самым пожертвованием, как бы ценно оно ни было для жертвующего. От этого бывает, что иногда и малая жертва приемлется Богом с большим благоволением, нежели великая, как и сам Иисус Христос жертву одной бедной вдовы, состоявшую из двух самых мелких монет, поставил выше больших вкладов людей богатых – именно оттого, что богатые жертвовали от избытка, а бедная вдова от усердия своего (Мк.12:41–44). Особенно противны Богу жертвы неправедные, т. е. приносимые от несправедливых, незаконных прибытков и стяжаний; Он гнушается ими, как мерзостию (Пс.1:13). Итак, если ты намереваешься что-либо принести Богу, то постарайся, чтобы приношение твое сделано было с искренним участием сердца, с усердием и любовью, и чтобы жертвы и приношения твои были от своих честных трудов и приобретений, а не присвоенные себе, как иные из людей делают, хитростью, обманом, вымогательством, насилием и грабежом. Аминь.

Кто знает опытно быт наших поселян, тот не может не заметить, как богата жизнь нашего простолюдина народными обычаями. У поселянина на все есть определенный обычай; обычаями обставлены важнейшие случаи его жизни: рождение, свадьба, похороны и пр. Есть у него обычаи религиозные, приноровленные к известным праздникам, есть обычаи, отправляемые в известные времена года и пр. Эти народные обычаи обнимают мысль поселянина, определяют его домашний и частный быт. Народ любит их, как свое родное детище, как произведение самобытной жизни народной, как наследие своих отцов. Они освящены авторитетом старины, священным авторитетом отца и матери, устами которых, примерами которых переданы все народные обычаи молодому поколению; они наконец освящены авторитетом нации, любовью к родине, ко всему родному. Такая привязанность простого народа к своим обычаям – к древним самобытным формам народной жизни имеет свою хорошую и дурную сторону. Она составляет выражение патриотизма, народного самосохранения; но вместе с тем эта же привязанность отчасти поддерживает неподвижность народа и препятствует дальнейшему развитию его жизни.

Сельский священник, в своей пастырской деятельности, при надлежащем внимании к своим обязанностям не может не столкнуться с этой стороной жизни простого народа. Самая пастырская деятельность, требующая близкого знакомства с внутреннею жизнью пасомых, налагает на него обязанность не быть только безучастным зрителем народной жизни, заявляющей себя такими странными и уродливыми явлениями. Но с другой стороны христианский долг требует, чтобы священник не относился слишком ригористически ко всему, что не запечатлено характером строго-религиозным, в чем проглядывает естественный человек. Отношение пастыря церкви к народным обычаям лучше и вернее всего можно определить достоинством самых обычаев, а с другой стороны характером и пределами обязанностей пастыря церкви.

С какой точки зрения пастырь церкви должен смотреть на народные обычаи? Конечно, не с экономической. При отправлении некоторых обычаев у простого народа (особенно же свадебных), хозяин терпит порядочные издержки, но это относится более к самому хозяину, чем к духовному пастырю. Не вправе и не обязан священник смотреть и со стороны полицейской на обычаи народные, для соблюдения порядка и спокойствия поселян. Беспорядки неизбежны везде, где есть люди – неизбежны и при совершении некоторых обычаев. Но для устранения этих беспорядков существует полицейская власть и судебные учреждения. Конечно, бывают случаи, когда и священник может и должен обратить внимание на эти беспорядки; но при подобных обстоятельствах он должен относиться к ним не как полицейская власть, но как судия духовный, как пастырь, сообразно духу церкви Христовой. Пастырь церкви должен относиться к народным обычаям по преимуществу со стороны религиозной, нравственной. Его внимание должны обращать на себя особенно те обычаи, которые противны духу религии христианской. Это отношение самое безукоризненное, прямо вытекающее из обязанностей духовного пастыря духовного стада Христова.

Но не все народные обычаи подойдут под эту последнюю категорию. Народные обычаи составляют выражение самостоятельной жизни народа. Уже по одному этому нельзя без разбора называть все такие обычаи бессмысленными. Многие из них напротив положительно хороши и разумны; многие имеют разумное объяснение и значение; и нападать на них священнику нет надобности. Самое же большее количество обычаев можно отнести к безразличным в отношении религии и нравственности, а также и разумного значения. К таким и священник может относиться безразлично, как ни полезным, ни вредным для нравственности. Но есть обычаи не совсем нравственные или даже чисто безнравственные. Эти-то последние и должны составлять предмет особенной заботливости священника. Таких обычаев найдется немало в простом народе. На них священник должен обратить внимание прежде всего, и не подвергать уничтожению обычаев только вероятно не нравственных. К последним относятся, например, колядки, щедривки, обычай покрывать голову невесты шапкой жениха¹⁴⁸, во многих местах подвергшиеся гонению священников. Обычай колядовать запрещается в некоторых приходах на том основании, что ведет к беспорядкам. Прежде всего, говорят, нехорошо, что есть обычай пить коляду за вырученные деньги, сверх какого-нибудь приношения в церковь; запивши порядочно, молодые люди нередко поднимают драку. Положим, нередко бывает и это; но где же не бывает беспорядков? Беспорядки неизбежны везде – а если колядующие и запивают коляду, то запивают ее только раз; тогда как если бы они не были заняты в продолжении праздника песнями, может быть успели бы упиться и подраться и не один раз. Ведь для простолюдина гулянье праздничное имеет почти одно значение попойки. Мало того, что колядки во время праздников составляют развлечение для молодежи, они много и предохраняют ее от беспорядков.

Также уничтожается в некоторых приходах обычай покрывать голову невесты шапкою жениха. Говорят, что этот обычай имеет в себе что-то странное, маскарадное, так как невеста одевается в одежду, несвойственную ее полу. Однако ж для самих поселян это не кажется странным; а странным покажется со стороны все, что не выдумано и не выполняется нами самими. Обычаи чужих народов еще, может быть, более странны для нас, но они имеют свое достоинство у своего народа.

Главное же, почему обычаи колядки, купала и некоторые другие подверглись нападкам со стороны священников, так это то, что они напоминают язычество. Спора нет: в нашем народе есть остатки верований языческих. Христианская религия введена у нас очень рано – в то время, когда народ был очень молод, мало развит, и потому был неспособен вполне понять и сразу принять высокие истины христианской веры и нравственности. Для распространения христианства, просветители не избегли даже до местам и принудительных мер. Поэтому наряду с христианством еще долго жило язычество в сердцах и памяти славян. Несмотря на отдаленность времени, и в настоящее время сохранились отголоски древнего язычества в народных песнях, некоторых обычаях, поверьях. Но нужно ли на эти бледные остатки язычества и теперь смотреть так, как смотрели на них русские пастыри церкви первых времен христианства? Так ли опасны они в настоящее время для христианской религии, что требуют уничтожения, несмотря на ущерб для народа? Уничтожение остатков языческой религии и ее памятников необходимо было в древней Руси, где совместничество их было опасно для христианства. Но в настоящее время странно ратовать с ревностью и увлечением против этих остатков. Сам народ даже не замечает этого оттенка в своей жизни; он сохранил одни пустые, без значения, имена языческих богов – одни пустые отголоски, важные для исследователя народной жизни, но вполне безвредные в отношении религии и нравственности христианской. Эти остатки так слабы, что не проникают в самую жизнь, не оказывают ни малейшего влияния на нравственность народа.

Посмотрим теперь, не сопровождается ли каким-нибудь вредом для народа уничтожение народных обычаев без разбора. Как посмотрел бы народ на это покушение священников? Многие обычаи освятились в понятии простолюдина правом исторической древности; они имеют для него авторитет сильный; он свыкся, сроднился с ними – он чувствует, что это его достояние, выработанное его мыслию, и потому простолюдин не расстанется без ощутительной боли с своими заветными обычаями и поверьями. Простолюдин может расстаться без сожаления со своими обычаями при одном условии – при собственном сознании их неприличия и вреда для нравственности. Хорошие обычаи он будет отстаивать, несмотря ни на какие запрещения священников. И в самом деле, что останется для простолюдина, если отнять у него его обычаи? Он не привык и не может, по своему развитию, жить внутренней жизнью мысли; она для него неуловима, малопонятна; ему более доступна ее форма, ее выражение. Самую религию он знает и понимает более с внешней, обрядовой стороны, чем в сущности ее догматов. Такое же значение для простолюдина имеет большая часть его обычаев. Это богатое выражение его слабой внутренней жизни – это жизнь, его мысль в образном, драматическом выражении. Что же останется для него, если отнять у него большую часть обычаев? Чем останется, например, для него его свадьба, если лишить ее богатых, знаменательных обычаев, в которых выражено внутреннее состояние невесты и жениха, их новое отношение как мужа и жены, родителей, новое отношение двух фамилий их и т. д? Самые рождественские праздники покажутся для простолюдина вполовину только праздниками, без обычая колядовать. Его жизнь будет для него казаться пустою, обесцвеченною – он не может еще заменить обычаи сухим содержанием зрелой мысли. При большем развитии, он сам может упростить многосложность своих обычаев. А теперь пока они для него необходимы. Кроме того, многие обычаи необходимы для него, как позволительное, безвредное развлечение, и с этой стороны должны возбудить снисходительность священников. И жизнь высших классов не лишена невинных развлечений, несмотря на то, что по своему значительному в сравнении с поселянами развитию, эти классы должны бы жить более серьезной жизнью мысли, при которой сфера развлечений очень ограничивается. Но эти развлечения – необходимое требование природы, как отдых, как рассеяние. Тем более должно иметь снисхождение в этом случае к простому народу, жизнь которого обременена ежедневными, тяжкими трудами. Многие обычаи, не выключая указанных, на которые обратили внимание священники, составляют развлечение в тяжелой, трудовой жизни простолюдина. Несправедливо было бы лишать и этой небольшой отрады простолюдина, терпящего и без этого много насильственных лишений.

Наконец, уничтожение народных обычаев без разбора может оказаться вредным для народа в том отношения, что ведет в обезличению народности. После религии и языка, народные обычаи составляют одну из важнейших национальных особенностей, как выражение народных нравов, народного характера. Неуместно здесь распространяться о том, насколько важно или неважно сохранение в целости и неприкосновенности национального типа вообще. Но заметим, что это обезличение особенно может оказаться вредным для нашего юго-западного края в настоящее время. Польские притязания, ослабевшие и почти подавленные поворотом исторических обстоятельств в предшествовавший период, в настоящее время начинают опять воскресать, угрожая юго-западной и западной Руси своим навязыванием польской национальности и католичества. Самое верное средство, которое можно противопоставить этим притязаниям – укрепление народного типа, способного отразить по своему характеру все возможно-хитрые нападения чуждой национальности. Таким образом, не все народные обычаи нужно преследовать и уничтожать, а только те, которые прямо противны духу религии христианской.

Обратим теперь внимание на средства и меры, какие должно употреблять при уничтожении вредных народных обычаев и поверий. Некоторые священники употребляют для этой цели средства, по видимому самые легкие и удобные, но не совсем надежные. Ничего нет легче, как запретить или отдать приказ не делать того или другого. Но такие меры самые недействительные – запретить исполнение обычая совсем не значит уничтожить его. Он, несмотря на запрещение, останется живым в сознании народа. Эта мера может быть только временной, и при первой возможности преследуемый обычай снова воскреснет в жизни народа. Сильные меры – это наружное лекарство, которое заставляет болезнь скрыться до времени внутрь, а не излечивает ее совершенно. Поселянин перестанет исполнять обычай, но этим не переменится его убеждение в справедливости и достоинстве своих обычаев. При этом упускают из виду самую очевидную истину, что запретить думать и верить неестественно: в глубину человеческой мысли насилие не простирается. Тем более эта мера может оказаться недействительною в отношении обычаев, основанных на предрассудках и суевериях, где все дело основывается на народном убеждении, на вере. Одной только силой разумного, нравственного убеждения можно поколебать вековую веру народа в достоинство некоторых нелепых обычаев и всех предрассудков и суеверий.

Итак, действия пастыря церкви при уничтожении вредных народных обычаев должны сопровождаться разумными убеждениями и мерами кроткими.

Наряду с народными обычаями стоят народные предрассудки и суеверия, кругом опутывающие жизнь нашего простолюдина. Ни одно сословие не может похвалиться полной свободой от предрассудков и суеверий. И среди сословий просвещенных, где господствуют враги предрассудков и суеверий – науки и просвещение, и там можно встречать людей, несвободных от них. Везде еще слишком ясно заявляет свои права темная сторона человеческого чувства и ума, и наше образование вероятно еще не так сильно, чтобы просветить эту темную сторону человечества.

Просвещение – великий благодетель человечества в отношении предрассудков и суеверий, и потому в сословиях их количество находится в обратном отношении к степени их просвещения. На долю сельских жителей приходится самая незначительная степень образования, следовательно самая огромная доля предрассудков и суеверий. И действительно, вся жизнь простолюдина опутана предрассудками и суевериями. И жизнь домашняя, и важнейшие обстоятельства, сторона хозяйственная, покой и труд, состояние здоровья и болезни, различные мелочные обстоятельства и случаи – все это обставлено, переполнено предрассудками и суевериями самыми бессмысленными, самыми нелепыми. Спросите крестьянина, почему он начинает работу в известные дни, спросите поселянку, почему она не печет хлеба в пятницу, хотя бы не было в доме ни куска хлеба? Они ответят вам – «не годится, так люди делают, говорят, нехорошо». Болезни приписываются недоброжелательным глазам; их стараются отвратить силою таинственных нашептываний и кабалистических приемов сельских старух. Спросите поселян, почему курица, поющая петухом, – заяц, перебежавший дорогу, – женщина, перешедшая вам дорогу с пустыми ведрами, предвещают несчастие; а каша, выпавшая из горшка, – ласточка, влетевшая в комнату, – крик совы на крыше дома предвещают смертный случай в этом же доме? Вам ответят, что так верили в старину, так думаем и мы. Лягушка и рак, зарытые в землю во время суши, низводят дождь. В вихре поселянин видит враждебную силу диавола и освящает вещи, случайно захваченные и занесенные вихрем и пр., и пр. У простого народа едва просвечивает своя самостоятельная мысль; он мало расположен распоряжаться обстоятельствами своей жизни и своими занятиями; редко старается предотвратить беду своим умом, своей изворотливостью. На все есть у него известное поверье. Его жизнь и деятельность связаны по рукам и по ногам предрассудками и суевериями. Простой народ стоит на самой низшей ступени развития, и потому у него преимущественно действуют низшие познавательные силы души. Характер его внутренней жизни носит отпечаток широкого влияния фантазии и ограниченного действия рассудка. Все миросозерцание народа слагается под сильным влиянием фантазии. Его попытки объяснить явления мира физического и нравственного имеют отпечаток мистический; самым простым вещам он готов придать иносказательный смысл, часто по поводу одного случая. Отсюда родились тысячи поверий, предрассудков, суеверий. Все это передается и воспринимается на веру. Простолюдин, взросший и воспитанный по сложившимся древним самобытным формам народной жизни, без пособия школы, без гармонического развития сил души, принимает все на веру, увеличивая этим сумму накопившихся предрассудков и суеверий.

На эту-то темную, мрачную сторону жизни поселян следовало бы сельским священникам обратить особенное внимание. Она имеет отношение к священнику, со стороны религиозно-нравственной. Многие предрассудки прямо противоречат догматам религии, особенно ослабляют веру в Божественный промысл. С другой стороны, сельский пастырь имеет непосредственное отношение к этой стороне народной жизни, как учитель сельской школы. Школьная скамья имеет благодетельное свойство разбивать и уничтожать предразсудки и суеверия всех возможных видов. Особенно же этого можно ожидать от народной школы потому, что школьный руководитель в ней – священник, лицо, облеченное священным авторитетом. Кроме того, почему же священнику и в церкви не позаботиться об уничтожении этого зла, задерживающего нравственное и умственное развитие поселян? Почему священнику почаще не брать тем для своих проповедей, направленных к уничтожению народных предрассудков и суеверий? Положим, многие предрассудки не относятся к религиозной стороне. Хотя бы даже и не относились прямо, но вообще они удерживают на низком уровне умственное и нравственное развитие народа – а это уже немалое препятствие для нравственно-религиозного воспитания человека.

В заключение упомянем еще о религиозных сказаниях, очень распространенных в простом народе. На них сельским священникам следует особенно обратить свое внимание. Разумеем здесь не те религиозные песни, которые поются нашими слепцами-бандуристами. Эти песни не совсем испорчены и по содержанию довольно верны с подлинными сказаниями, из которых они взяты. В них поется о бедном Лазаре и богаче, о страшном суде и пр., с небольшими прикрасами фантазии, не противоречащими резко подлинным сказаниям об этих предметах. Но есть в самом народе рассказы, вроде сна Пресвятой Богородицы, содержание которых, взятое из священной истории, до крайности извращено. События в них перепутаны, действующие лица преобразованы по характеру народному, время и место действий совершенно изменены; священные лица поставлены самым неуважительным образом в обыкновенные житейские и притом национальные положения. Иисус Христос, апостолы Петр и Павел, святитель Николай представлены в этих рассказах путешествующими по земле какими-то героями, преобразованными по национальному вкусу; представлены терпящими все неудобства страннической жизни и пр. Рассказы эти показывают крайнее невежество, незнание самых нужных для христианина вещей, а между тем они могут оказывать очень вредное влияние на религиозную жизнь народа. Для примера передадим здесь некоторые рассказы, записанные из уст народа¹⁴⁹.

«Когда-то ходили по земле Христос и святой апостол Петр. Вот опоздали они и приходят проситься в одну хату переночевать. А в той хате был дома один только хозяин. Позволь нам переночевать у тебя, просят они человека. А человек им отвечает: не могу позволить потому, что у меня злая жена, да еще пошла в корчму, и если придет пьяная, то достанется и мне, и вам. Да ничего, отвечают ему странники: мы приляжем где-нибудь, хоть под лавкою; она нас не заметит, а мы чуть-свет и уйдем из дому. Вот и легла они спать, Христос под стеною, а святой Петр с краю. В полночь приходит хозяйка пьяная и начала кричать и бить мужа за то, что тот не наварил ей ужинать¹⁵⁰. А кого ты впустил на ночь, закричала она вдруг, увидя странников: как ты сякой-такой смеешь впускать чужих людей в дом, без моего позволения. И схватила она палку, и начала колотить оною крайнего путника, святого Петра. Долго она била его, пока выбилась из сил. Тогда она сказала: постой же, я отдышу немного, тогда я тебе дам еще лучше. Между тем Христос говорит Петру: ляг ты еще под стеною, а я с краю. Вот и переменились они местами. Жена отдохнула да и говорит: этому крайнему уже досталось, давай доберусь до другого. И начала она колотить да опять святого Петра – да так его избила, что тот едва дышал, и уже ползком вышли они из хаты».

«В то время, когда мучили жиды Святого Христа, решили они убить Его. Вот посылают они по всему свету искать такого сильного человека, который убил бы Его за одним разом. И нашли они одного такого сильного да здорового. Как махнул он обухом, так тот и повалился на землю, и взял его Бог за это и приковал нагого в пустыне к одной скале. Целые стаи хищных птиц клюют его тело, а он отогнать их не может, потому что не имеет ничего в руках. И объедят его птицы до костей, так что кости белеют, и выпьют его кровь. Но в одну ночь опять вырастает у него плоть и кожа, и он остается жив. А на другой день опять птицы съедают его до костей. Возле него жил какой-то пустынник. Увидя его, этот человек начал плакать и просить пустынника дать ему шест в руки. Пустынник сжалился над ним и подал ему шест. А он начал махать этим шестом; куда ни махнет, так и повалится стая диких птиц. Тогда Бог рассказал пустыннику, что это за человек и за что он так страдает, и объявил ему, что и он сам подвергнется той же участи, если не отнимет у него шеста из рук. Пустынник на другой день приходит к тому человеку, а он побил уже шест, только в руках кусочки, а вокруг него кучи мертвых птиц. Тогда пустынник говорит: дай мне старый шест, а я тебе подам новый. Тот отдал, и пустынник скрылся. Этот человек будет стоять и мучиться, пока стоит свет и светит солнце"·

«Однажды приходит св. Христос с св. Петром в двор одного богача. А там варят на дворе богатый обед, и распространяется запах по всему двору. Выходит пан, и обращаясь ко Христу, говорит: заплати за то, что ты нанюхался нашего обеда. Христос отошел в сторону недалеко и начал считать деньги, так чтобы звуки денег доходили до ушей папа. Посчитавши деньги, Христос отдает их Петру спрятать. А мне? – отозвался пан. А ты ж слышал звон монеты? Этим я отплачиваю тебе за то, что я нюхал твой обед».

В этом роде есть много рассказов в простонародье. На эти-то рассказы следовало бы обратить внимание сельским священникам и позаботиться об уничтожении их как посредством толкований исторических событий в церкви, так особенно заботливым преподаванием священной истории в сельской школе.

Ив. Л...ий

Вопрос о благочинных в духовных журналах поднят недавно, но он вопрос не новый. Духовное правительство еще в 1838 году было им озабочено; еще тогда святейший правительствующий синод признал, что положение благочинных не обеспечено, что главнейший надзор епархиального начальства за духовенством основывается на благочинных, а благочинные не имеют средств надзирать, как должно. Еще тогда сознана необходимость составлять благочиннические округи от 20 до 30 церквей, не допуская без нужды малочисленных округов; еще тогда требовалось от епархиального начальства указать, какие предметы, сверх предписанных уже общих обязанностей для благочинных, должны обращать на себя преимущественно их внимание, и какие по положению духовенства и местностям епархии необходимо потребны пособия для благочинных. В то же время святейший синод находил справедливым ходатайствовать о назначении им пособия от казны, на что последовало тогда же и Высочайшее соизволение Государя Императора, с тем лишь, чтобы в случае необходимости пособия от казны духовное начальство изыскало средства к удовлетворению таковых расходов из сумм духовного ведомства по возможности¹⁵¹. Четверть столетия прошла после того – но дело, к сожалению, не подвинулось вперед. Благочинные остаются без всяких почти средств к исполнению дел и без вознаграждения за труд, как и прежде, хотя должность их в течении этих двадцати пяти лет усложнилась. Очевидно, что дело это не должно оставаться в таком неудовлетворительном положении. В виду улучшений по всем отраслям быта духовенства, ожидаемых нами от действий «особенного присутствия об изыскании средств к улучшению быта духовенства», считаем благовременным, показав сначала всю несостоятельность средств, которыми располагает теперь благочинный, предъявить свое личное мнение об изыскании способов к беспрепятственному прохождению благочинными их должностей.

Честный труд имеет право на вознаграждение. Для производства труда необходимы средства; без средств не только тяжело, но и невозможно успешно трудиться. Труд для общества без средств, без вознаграждения – немыслим. Но имеют ли благочинные средства для производства благочиннических дел? Вознаграждаются ли они чем-нибудь за свой довольно тяжелый труд?

Назначение благочинного – хранить порядок в церквах и иметь наблюдение за исправностию священноцерковнослужителей на пользу христиан и во славу Божию. Так сказано в инструкции благочинному. Наблюдение за порядком и стройностью богослужения, чистотой в храмах, целостью церковных имуществ, денег и документов и правильным ведением последних; наблюдение за поведением причта и по службе, и в домашней жизни, за правильными, мирными отношениями причта к прихожанам, за всеми мелкими столкновениями у причта во взаимных его отношениях; наблюдение за училищами, открываемыми духовенством; за правильной отчетностью опек, за всеми постройками и починками церквей, за правильным ходом свечной продажи, венчиков и листов разрешительной молитвы, за целостью церковных лесов, за положением вдов, сирот и заштатных, наблюдение за православно-нравственным состоянием прихожан и – сколько еще других случайных наблюдений входит в состав обязанностей благочинного, и всякое наблюдение сопряжено с ответственностью и взысканием по законам.

По инструкции, благочинный обязан порученные смотрению его церкви посещать дважды в год. Имея столько наблюдений в своей обязанности с ответственностью и взысканием, посещать церкви так редко нельзя, благочинные вынуждены посещать их чаще. А сколько переписки, ведомостей, отчетов срочных и бессрочных, статистических сведений и донесений, где за каждую, не так поставленную цифру, грозит ответственность и взыскание. Переписка с каждым почти годом увеличивается, усложняется; многое, что прежде делалось без контроля, под личной поверкой благочинного, теперь контролируется в высших местах. Как ни мал состав благочиний (от 12 до 17 церквей), но исходящих бумаг в течении года является до 200; все это надо написать под страхом ответственности. Сверх того, в продолжении года каждому благочинному приходится, и не один раз, произвести следствие на законном основании, сделать дознание, опись или оценку, учинить справку на месте, поверить то и то, сделать все это без промедления, в самоскорейшем времени и, иногда, донести с первоотходящей почтой. Такие поручения даются не только в свое ведомство, но и в ведомства других благочинных, на расстоянии иногда 40–50 верст. Инструкцией хотя не вменено в прямую обязанность благочинному являться в консисторию с отчетами по окончании года, но издавна благочинные, по крайней мере в здешних местах, несут эту тягость, тратя время и издержки на проезд. Вероятно, опытом дознали, что личной сдачей отчетов удобнее охранить себя от ответственности и взыскания; жизнь кроме инструкций учит, как лучше вести дело. Кроме того, при обозрении епархии местным преосвященным, благочинный в своем ведомстве обязан встречать и сопутствовать архипастырю, при обозрении им церквей, хотя и об этом в инструкции не сказано. Словом, вся исполнительная часть возложена на благочинных; между епархиальным начальством и духовенством они составляют почти единственную связь. Работы, особенно при окончании года, очень много.

Какие же средства даны благочинным для успешного выполнения обязанностей? Почти никаких. На канцелярские расходы ему ни копейки не отпускается. На свой счет он должен покупать и бумагу, и сургуч, и прочие письменные принадлежности; а у благочинных расход этих вещей немал. На разъезды по благочинию и на содержание его во время разъездов также ни копейки не отпускается. Частными предписаниями консистории дозволено ему брать от причтов лошадь от села до села; а содержись, как и чем можешь. А как в нашей полосе земля вообще худого качества и духовенство землепашеством не везде занимается и лошадок своих не все имеют, то объезды благочинного становятся как для него, так и для причтов сущей тягостью. Причт или от себя по очереди дает лошадь, или за неимением у себя, нанимает ее у крестьянина. И что это за лошадь? Тощая, измученная работой, часто прямо из под сохи выпряженная, проходит две-три версты в час, не более. Рад бы благочинный идти пешком, да с ним сундучок с бумагами – нести его неудобно. И вот он при такой-то поездке в летний семнадцатичасовой день объезжает три-четыре села на расстоянии каких-нибудь 30–35 верст. Хорошо, если священник догадается накормить его: чаем-то без сомнения напоит; а случается и так, что весь день покушать не предложат, и благочинный довольствуется чаем с черствыми крендельками.

По крайней мере есть у него рассыльный? Собственно рассыльных при благочинном не положено. Для повесток и рассылок инструкцией дозволено ему иметь при себе неотлучно одного из подведомых ему причетников понедельно. Причетники живут своим хозяйством, обязаны семейством, должностью; и их вызывать на дежурство несколько раз в год, особенно летом, когда каждому из них не только неделя, но день, даже час дорог, неудобно. Да и как вызовет благочинный причетника от такой церкви на неделю к себе, у которой только один причетник? С кем останется отправлять воскресное и праздничное богослужение и имеющие случиться требы священник? А таких церквей, где только один священник и один причетник, в наших местах много. Есть у нас причетники и из окончивших курс семинарии; вызывать их на дежурство совестно, а не вызывать нельзя: возропщут причетники из исключенных. Каким же образом производятся рассылки? Да как случится. Иногда причетники нанимают вместо себя на целый год отправлять дежурство заштатного причетника или исключенного ученика, буде есть на то охотники; чаще сами по очереди являются к благочинному, или же вместо себя просят зайти к благочинному случайно проходящего туда мужика. Случается и так, что целый месяц никто из дежурных к благочинному не является: один чередной занемог; другой без очереди вместо его идти не соглашается, или нельзя отлучиться, потому что время очереди совпало со временем праздника в деревне и священнику исправить там молебствия одному никак нельзя. К благочинному между тем шлются из консистории указ за указом с грозным добавлением: донесть в самоскорейшем времени; и он, тщетно ожидая дежурного, вынуждается, боясь ответственности, нанять на свой счет какого-либо мальчика или старуху, и с нею отправляет спешный указ по назначению. В течении года указов бывает средним числом до сотни; из них не больше десятка к руководству и сведению благочинного, а прочие 90 всенепременно к объявлению и исполнению. Извольте же безостановочно и своевременно управиться с этой ношей при таком способе рассылки. А каково уравнение труда причетников в отправлении дежурства? Одному из них случится очередь в свободное и от работ, и от должности, время и притом в хорошую погоду и при удобной к путешествию дороге. Он является к благочинному. «Никаких дел нет, ступай с Богом назад», говорит благочинный. Другому очередь вышла осенью в грязь, весной в половодье, среди зимы в жестокие морозы, или непрерывные метели. Является он к благочинному за 15–20 верст. Благочинный посылает его в город на почту с бумагами и за бумагами – еще 20 верст. С почты назад к благочинному с новыми бумагами возвращается очередной – еще 20 верст. Оказывается, что бумаги касаются всего благочиния и притом некоторые из них спешные. Благочинный посылает его с бумагами по всему ведомству – еще 120 верст. Неделю и более бедняк путешествует по сквернейшим проселочным дорогам, терпя и голод, и холод, и мокроту, и зной, и наконец измученный возвращается к благочинному, исполнив поручение. Хорошо, если ко времени его возвращения явится новый очередной; тогда уже изготовя бумаги, благочинный отсылает их на почту в город с новым дежурным; в противном случае прежнему же усталому причетнику достается отнести бумаги и возвратиться к благочинному с исходящей книгой – 40 верст и потом уже идти восвояси 15–20 верст. Таким образом одному из очередных случается пройти 30–40 верст, а другому 230–240 верст. А уравнять труд очередных нет никакой возможности; указы шлются неравномерно и содержание будущих указов для благочинного – непроницаемая тайна. Надо благочинному быть без чувств, без сердца, чтоб равнодушно видеть эти повинности причетников. Если благочинному приходится иногда питаться окаменелыми крендельками при объезде ведомства, в течение суток, чем же питается его дежурный, таскаясь неделю по селам? Своей краюхи хлеба на неделю ему не достанет; остановится на ночлег у товарища причетника – тот ему может и не дать поужинать, потому что и сам, многосемейный и нищий, кушает с расчетом. Да пройдя 230–240 верст, пробьет и новые сапоги, а от старых принесет одни голенища.

Какой состав канцелярии у благочинных? Письма много; одному все писать трудно, да и не всякий благочинный владеет искусством чистописания. Инструкция на этот вопрос отвечает так: для письмоводства благочинный может требовать к себе кого-либо и из дьяконов. Дьяконов по селам у нас вообще очень мало; не всякий дьякон умеет чисто писать, да и из чисто пишущих редкий напишет без диктовки репорт в пять строк, потому что это дело ему вовсе незнакомо и несподручно. А какое же облегчение благочинному, если каждую бумагу писать сперва начерно и потом смотреть из-за плеча дьякона, как он ее переписывает? Это не облегчение, а усугубление труда. Положим даже, что дьякон и смышлен, и сколько либо опытен в составлении бумаг; но ведь трудиться без всякого вознаграждения едва ли кто станет усердно. Из каких же источников вознаградит дьякона благочинный – дьякона вызванного за 16–20 верст, оторванного от своего семейства и от своего прямого дела – благочинный, не имеющий в своем распоряжении ни одной копейки? Достаточно, если благочинный дает ему у себя помещение и содержание, со стеснением своего семейства, на время письмоводства; но за такое вознаграждение каких же ожидать результатов от труда дьякона? Он будет делать кое-как, ежечасно ожидая, что вот его благочинный отпустит... И немудрено, что никто почти из благочинных не прибегает к средству, указанному в инструкции; они сами пишут, графят, запечатывают и надписывают. У редких из благочинных есть сколько-нибудь приученные письмоводцы из причетников, окончивших курс семинарии. За отсутствием благочинного, болезнью, или другими уважительными случаями, исполнение его должности вовсе должно прекращаться за неимением личности, имеющей по закону право занять его должность. Болен он – передать должность на время болезни другому священнику без разрешения местного архиерея он не может; умер он – никто из священников его ведомства вступить в его должность по закону не имеет права. До тех пор, покуда не определят нового благочинного, всякое движение дел после умершего прекращается. А такая пауза может продолжаться месяц и больше. Как бы много ни скопилось дел у благочинного, помощника ему нет; самомалейшего исполнения поручить другому он, буквально по закону, лишается права. Сколько от этого задержки в делах и как безвыходно сознание такого положения!

В благочинные определяются священники большей частью из многолюдных приходов, так как в эти приходы в свою очередь определяются достойнейшие из священников. В отсутствие от своей церкви, по должности своей, благочинный инструкцией уполномочен поручать священнослужение и исправление треб одному из подчиненных ему священников, кому заблагорассудит. По-видимому, это хорошо – остановки в приходе быть не может. Но хорошо ли тому священнику, которому благочинный поручит исправлять за себя, в свое отсутствие, приходскую должность? Хорошо ли тому приходу, у которого священник-благочинный нередко отлучается и прихожане вынуждены ездить за соседним священником на расстоянии, может быть, 10 верст? У исправляющего чужую должность священника есть свои прямые обязанности, свой приход; там он т. е. у себя и остается; богослужения в благочиннической церкви значит нет; поездки в чужой приход для треб, особенно во время полевых работ, затруднительны и убыточны как для едущего, так и для везущего. Приход благочиннический от такого порядка дел ропщет и расстраивается. Рад бы благочинный отъезжать только в буднишнее время, когда не бывает по крайней мере церковных служб; но это не всегда от его воли зависит. Явится нужда – и он едет, в праздник или в воскресный день; и церковь его останется запертой, да и причт его на тот день лишится части своего дохода. Хорошо, где церковь, при которой состоит благочинный, двух или трехштатная; но и там не без ущерба; чужой в чужом деле не хозяин.

Вот все средства у благочинного для производства труда – труда кропотливого, ответственного и часто спешного. Жалованья нет, на канцелярские расходы ни копейки, на разъезды и содержание во время разъездов ни полушки. Рассылка бумаг с причетниками и для них чрезвычайно обременительна, и для благочинного неудобна. Писца у него нет; помощника по должности нет; приход за отлучками благочинного терпит лишения.

Не здесь ли прежде всего поискать причины, почему современные благочинные несостоятельны в своей должности? С такими патриархальными средствами, какие под рукой у благочинных, далеко не уедешь. Епархиальный ли начальник будет определять благочинных по своему выбору, само ли духовенство будет избирать из среды себя достойнейших – положение благочинных едва ли много изменится; из ничего что-либо не произведешь. Надо удивляться, как все это еще держится и держится довольно стройно, даже в некоторых отношениях лучше, чем в уездном гражданском ведомстве, где сравнительно с нами все обеспечено, всему даны достаточные средства. Там сельский заседатель, помощник писаря волостного правления получают и жалованье, и ездят на стоячных или пунктовых лошадях безостановочно, куда нужно. Пусть дадут обстановку благочинным, какая дана уездным гражданским чиновникам; положение дел быстро изменится, они вполне будут смотрителями благочиния. Напрасно хотят одним выборным началом устранить и восполнить все эти недостатки. Выборное начало принесет свой плод тогда лишь, когда должность благочинного поставлена будет на более самостоятельной почве, чем теперь. Выберут человека хорошего, и он с толком и усердием возьмется за дело; но станет ли у него нравственной силы устоять против напора всяческих лишений? Прежде поставьте благочинного в менее зависимое и от духовенства, и от контролирующих его положение – и тогда, только тогда, выборное начало, прекрасное в теории, прекрасно будет в жизни.

Само собой рождается вопрос: если так бедна обстановка благочинных, если так скудны у них средства к исполнению обязанностей, чем же они держатся на этом посту, какие интересы привязывают к прохождению должности? Отвечать на этот вопрос довольно щекотливо, но с тем вместе необходимо. Послушание высшему начальству, в видимых действиях коего признают невидимое действие Провидения – вот для одних благочинных – меньшинства та нравственная поддержка, что они занимают этот пост и с мужеством переносят его тяжесть. Других привязывает к этой должности суетное желание – стать повыше прочих. Третьим – большинству, до бедности их, дороги и те крохи, какие перепадают им от должности. Это делается так. – Благочинный обязан делать визитации по церквам; он их и делает три-четыре раза в год. Причты, зная, что благочинный никаких ниоткуда пособий за должность не получает, считают справедливым пособить ему гонорарием из церковных сумм. Этот гонорарий составляет единственным источник всех вещественных интересов благочинного. Насчет этого гонорария ведутся все статьи расхода у благочинного. Велик ли он, это определить довольно трудно. Здесь немалое значение имеют и состояние церковных сумм, и расположение причтов, и нравственное значение благочинного. Полагаю, от 50 до 100 руб.; дальше едва ли где идут размеры. При общей бедности духовенства и это вознаграждение приманчиво, если бы оно оставалось все в кармане у благочинного. Но он под влиянием и контролем других – и гонорарий его уполовинивается при визитации контролирующих. Может быть, есть благочинные, которые учащая свои визитации, получают больший гонорарий, но есть и такие, у которых он едва ли покрывает расходы по должности. Давность обычая давать и принимать гонорарий общеизвестна: но пройденный, умолчанный законом гонорарий все-таки дело ненормальное, ставящее благочинного в зависимое от духовенства и затруднительное положение. Не брать ничего нельзя, потому что нельзя обойтись без расходов; брать открыто нельзя, потому что это не узаконено; надо брать тайно; значит – явно ронять нравственное достоинство должности, ослаблять ее влияние, подавать подчиненным соблазнительный пример; значит – потворствовать многим недостаткам благочиния, покрывать молчанием беспорядки клира, видя не видеть слабости в поведении. Вот где, по-моему, причина и – главная причина несостоятельности благочинных.

Не скажут ли, что благочинным более доступны, чем прочим священникам, награды, установленные для белого духовенства, что и без вещественного вознаграждения, с чаянием одних установленных наград – достаточно побуждений к прохождению должности, как следует? Может быть, для одних и достаточно, но не для всех, потому что не все равномерно получают награды, а трудятся равномерно все. Награды могут зависеть от расположения начальства и от других, часто случайных условий; для них нет положительных сроков. Но всякий ли благочинный может рассчитывать на расположение начальства и другие случайные условия? Конечно нет. Награды любят того, кто их ищет, кто их домогается; но всякий ли способен искать и домогаться? Решится ли человек вполне честный и благородный, и особенно добрый христианин, напомнить кому бы ни было о своих заслугах? Будь награда – право, а не милость, дело другое. Но и тогда награда все-таки не заменит существенного обеспечения.

Итак, состоятельность благочинного страдает 1) от недостатка прямых свободных средств в его распоряжении при отправлении им обязанностей и 2) от того, что нет ему никакого жалованья. Отстранить бы эти неудобства – и дело пойдет много лучше. Источники для средств и жалованья – церковные суммы; искать их на стороне нет надобности. Назначение благочинных – хранить порядок в церквах и смотреть за поведением служителей церквей; отчего же не назначать им и вознаграждения от церквей? Это было бы и справедливо, и ни для кого лично неотяготительно. Теперь благочиния слишком ограничены в объеме – 12–17 церквей. Объем этот можно бы расширить до 40 церквей; иначе источники для средств будут скудны и для бедных церквей обременительны. В уезде очень удобно сформировать два благочиния, тогда как теперь бывает их до 10. Сорок церквей свободно могут дать благочинному средства: на канцелярские расходы, на разъезды и содержание при разъездах, на наем рассыльного, на временный наем дельного писца. Стоит только гонорарий, идущий теперь с этих церквей на благочинных, обратить законом в постоянный оклад. Оклад, как оклад, не краснея будут выдавать, не краснея станут брать. Зависимость от подчиненных исчезнет; наблюдение будет внимательнее; течение дел быстрее, исполнение вернее. А так как дел у благочинного при 40 церквах удвоится, необходим ему постоянный помощник, избрание которого, равно как и благочинного, могут делать причты и представлять к епархиальному начальнику на утверждение. Помощник должен исполнять поручения, какие заблагорассудится дать ему благочинным, без обязанности непосредственно сноситься с консисторией. Таким образом в епархии будут подготовляться опытные кандидаты в благочинные, тогда как теперь, случалось , определяется благочинным священник, в службу свою не написавший репорта в пять строк. Вознаграждение помощнику благочинного, соразмерно его труду, дадут те же церкви, что и благочинному.

При усугублении дел, разъезды благочинного участятся, отлучки из своего прихода будут иногда продолжительны. Чтоб богослужение и исправление треб за отлучками не встречали остановок, хорошо бы благочинным давать викарных священников, не обременяя подведомых священников за благочинного отправлением приходских его обязанностей. Еще бы было лучше, если бы благочинные были без приходов, а значились при известной церкви, как настоятели ее, с правом священнодействовать в ней по своему усмотрению, но без права пользоваться от прихода ее доходами. Быть с викарным или оставаться без прихода – можно бы предоставить на волю благочинного. Но чтоб он, лишаясь доходов прихода, не вздумал восполнять этот недостаток восстановлением гонорария с церквей, необходимо ему увеличить оклад с церквей. Будучи независим от прихода, благочинный имел бы больше времени или лучше все время свое мог бы посвящать своей должности. Поэтому можно бы расширить и круг деятельности благочинного. Теперь благочинные имеют обязанность только наблюдать и наблюдать, а в случае каких либо неисправностей и беспорядков – доносить и доносить, сами собой ничего не вправе разрешить, постановить, окончить. Со всякой малостью причты и церковные старосты вынуждаются обращаться к архиерею. Подбелка стен церкви известью, выправка главы или креста, погнутых бурей, окраска кровли церковной – разрешаются не иначе, как резолюцией архиерея на прошении или указом консистории. Во взаимных отношениях клира, в столкновениях клира с прихожанами всякая почти безделица идет, помимо благочинного, на разрешение епархиального начальства, обременяя его пустой перепиской. Ужели нельзя облегчить высшее начальство от рассмотрения мелочей, предоставив их окончательному разбору благочинного? При назначении благочинным помощников, можно бы благочинным предоставить все эти мелочи без ущерба силы епархиальной власти. Благочинный, духовник, депутат и помощник благочинного могли бы, при периодических съездах, заниматься решением дел и более значительных, как это уже и высказано в одном из духовных журналов прошлого года.

Испытав более 12 лет собственным опытом все трудности и неудобства благочиннической должности, я решился предъявить теперь, к случаю, свои наблюдения. Знаю, что некоторые из них резки и непривлекательны, но я раскрывал язву не для того, чтобы обнажить ее, а для того, чтобы можно было видеть, какого пластыря и обязания она требует. Быть может средства врачевания, предложенные мною, неудовлетворительны; по крайней мере, легко видеть, что они предъявлены с искренним желанием улучшения одной из должностей, имеющих назначение служить к благоустройству приходского духовенства.

С. Сила Архангельский

Владим. епархии г. Ковров.

Ознакомившись с причинами, роняющими причетническое сословие, с некоторыми исключениями почти в целом его составе, спрашиваем, нельзя ли поднять это сословие? Конечно можно. Чего нельзя поднять? Но в какой мере поднять, вот вопрос. Можно стараться поднять выше надлежащего, желать, например, видеть на этих местах людей просвещенных; это неудобоисполнимо, да и не к чему. Нужно настолько поднимать, чтобы не было ни выше, ни ниже надлежащего – а чтобы было как раз в меру.

Возможно ли поднять причетническое сословие, определяя на причетнические места кончивших полный семинарский курс, с целью, чтобы они, быв дьячками и пономарями, вместе с тем были и учителями в народных школах, учреждаемых при сельских церквах? На этой мысли в нескольких статьях в газете «День» настаивал г. Беляев, и еще настаивает отец Донат¹⁵². Вполне признавая благонамеренность мысли того и другого, и соглашаясь с ними как в том, что для кончивших курс семинарии в учительских должностях открылся бы добрый исход, так и в том, что от них скорее можно надеяться добрых народных учителей, чем от предполагаемых для того особенных педагогических институтов, мы никак однако не можем согласиться на то, чтобы учители сельские в тоже время могли быть дьячками и пономарями. Либо то, либо другое; потому что то и другое несовместимо и по качеству, и по количеству причетнических занятий. Мы говорили, что причетник и приготовляет все к известной требе, и звонит, и кадило раздувает, и на посылках служит. Совместно ли все это с должностью учителя народного? Когда ему будет учить детей, если у него едва достанет времени, чтоб исправить то, что относятся до него, как причетника? Это одно. С другой стороны, настоящая обстановка причетнического сословия так незавидна и неблагоприятна, что, как мы видели, заедает и те личности, которые попадаются в среду его из воспитанников семинарии. Не так же ли она может заедать и кончивших полный семинарский курс? Образование тем хорошо, что дает человеку самосознание и ясный взгляд на то, что его окружает. Вместе с этим оно считает себя в праве рассчитывать как на круг деятельности, так и на обстановку, которых оно заслуживает или которые приличны ему. Что же увидит лестного для себя в причетнической деятельности (исключая собственно церковную) и обстановке, например, студент семинарии? Нет ничего хуже, когда человек не на месте. И дело от того теряет, и человек теряет.

Итак, должность учительская должна быть сама по себе, и должности причетнические сами по себе. При множестве открывающихся на всем пространстве России народных школ, одни из кончивших курс семинарии могут пристраиваться на время при школах церковных, другие, при попечительных ходатайствах епархиальных начальств, могут поступать на учительские должности в школах, заводимых министерством народного просвещения. В последнем случае эти люди могли бы не теряться и для духовного сословия, и по желанию поступать на священнические места. Что же касается до причетников, то их быт должен быть поднят, так сказать, собственным его путем, и в той мере, в какой это нужно для класса причетников. Материал, из которого составляется причетнический класс, как мы видели, настолько удовлетворителен, что пока для этого класса почти и желать больше нельзя. Остается, чтобы причетники, поступая на места с некоторым и иногда даже весьма достаточным запасом сведений, не опускались на месте службы, не терялись нравственно и умственно, а напротив, как того можно требовать от жизни, приобретали и совершенствовались.

Что же можно сделать для этого? Все, что только может внушить житейское благоразумие и любовь христианская. Прежде всего, тем, которые ближе всего влияют на судьбу причетников, то есть священникам, не нужно бы быть слишком к ним взыскательными и требовать от них того, что не всегда может быть по их силам и положению. Между тем здесь священники нередко оказываются к причетническому классу в таком же положении, в каком миряне бывают к священникам. Чего только иногда миряне не требуют от священника? Требуют, чтоб он и ловок был в приемах обращения, и говорил на разных языках, и чтоб был благочестив до того, чтоб даже не думал о житейских выгодах, а всем служил не ожидая награды. Тут впрочем бывает столько иногда противоречий, сколько самых требований. Желают священника благочестивого; а если священник действительно благочестив, его называют фанатиком. Желают в священнике видеть светского человека, а через минуту осуждают священника, который на минуту опустил из виду характер пастыря солидного. Подобная требовательность может быть со стороны священников по отношению к причетникам. От ней-то кажется идет наибольшая часть этих обвинений причетнического класса в праздности, лености, неблагоговейности и пр.; то есть, обвиняют причетника в праздности, когда у него случайно из дневных часов осталось два или три часа, которых некуда деть, – в лености, когда у него нет хозяйства оттого, что нет ни времени, ни сил, ни средств к тому, – в неблагоговейности, когда в церкви он занят спешным исполнением своего долга, о другом ни о чем не имея даже времени подумать.

Затем, кажется, необходимо оказывать больше кротости в обращении с причетниками. Такое или другое обращение много значит. Человеческое обращение начальника поднимает нравственно подчиненного, приобретает его доверие, а с тем вместе наклоняет и сердце его к тому, чего от него ласково требуют. Способ обращения старших сословий с младшими с недавних пор изменяется на всем пространстве России, и благодетельно коснулся самых меньших наших братий – простого народа. Мировой судья обходится с крестьянином без унижения его – помещик также перестал оказывать пренебрежение к нему и признал права его. Самая полицейская власть находится в необходимости изменить свои старые приемы обращения. Всюду взаимные отношения, даже между хозяином и его наемной прислугой, изменяют вид свой и делаются мягче, ближе к христианскому духу и нравственней. Если кому яснее всего настоит надобность внушить необходимость такого свойства отношений к окружающим лицам, так конечно это священникам, которым ближе всего должно быть знакомо достоинство кротости, любви и снисхождения христианского. Но среда, в которой приходится жить человеку, получить воспитание и постоянно иметь перед глазами известные примеры, имеет на него неотразимое влияние. Жесткость, которая доселе по разным обстоятельствам заметна была в разных отношениях общества, невольно сообщалась и духовенству в его взаимных отношениях. Нечего таить греха, священник до сих пор смотрел на причетника слишком свысока, видел в нем не больше как человека чернорабочего, данного ему для услуг не церковных только, а и его собственных, и едва признавал в нем права большие тех, какие признаются в наймите. Из этого взгляда на причетника выходил и тон обращения с ним. Если священник сам, увлеченный средою на ложный путь, доселе не мог стать впереди ее, чтобы служить ей истинно-христианским образцом, то ничто не мешает ему по крайней мере теперь следовать за нею, когда она вступила на добрый путь.

Одну из главных причин, принижающих класс причетников, мы видели в безысходной их бедности, вытекающей из недостаточности их жалованья и еще большей ничтожности тех подачек от мира за требы, которые называются доходами. Как облегчить эту бедность? Высочайше утвержденный комитет об улучшении материального быта духовенства, конечно, не забудет и класс причетников. Но тут, при мысли о настоятельной потребности увеличить жалованье духовенству вообще и причетникам в частности, нельзя не коснуться хотя мимоходом того, как некоторые православные люди оригинально смотрят на жалованье своему духовенству. Оригинальный взгляд этот проводится в газете «День» г. Воропоновым¹⁵³. Главные его мысли, что церковь и духовенство должны быть независимы от государства, жалованье сделает духовных чиновниками в государстве, тогда как без жалованья и без общинных сборов, которые в случае определенности выйдут на тоже, они, то есть духовные, будут зависимее от общества, ближе к нему, и непременно будут благоденствовать – не они, так по крайней мере церковь. Не входя во разбор ни того, может ли православная церковь домогаться независимости от православного государства, не принявши чуждых православию начал церкви римско-католической, ни того, выгодно ли ей стать вне всякой, а следовательно и покровительственной зависимости от него, ни того могут ли духовные, как граждане государства, быть независимыми от государства, ни того наконец, может ли православное государство оставить без внимания, на произвол, неизвестно чей, судьбу людей, заправляющих религией и нравственностью членов его, и пр. и пр., мы ограничимся только тем, что представляет нам наглядный опыт. Перед нами духовенство, нет, – возьмем ближе к нашему предмету – перед нами церковнослужители православные, дьячок и пономарь, как довела их до нас тысячелетняя история. Если государство по временам и обращало внимание на высшие степени иерархии, то степени дьячка и пономаря оставляемы были всегда благосклонному вниманию общества, которому они служили и служат, нужно сказать, из всех сил¹⁵⁴. Что же? В каком виде тысячелетняя попечительность общества представила перед нами представителей двух степеней этих? Униженная, забитая, вошедшая в пословицу, чуть не отверженная личность русского дьячка и пономаря не есть ли прямой результат их истории среди общества? И ужели после такого наглядного опыта еще вновь предоставлять эти степени и духовенство вообще тем же самым историческим случайностям? Мы не имеем здесь в виду укорять общество или обвинять его в недоброжелательстве к своему духовенству и не во всем сочувствуем тем статьям, в которых вопрос об отношениях общества к духовенству в последнее время поставлен был с этой стороны¹⁵⁵. Видимое принижение духовенства среди общества могло совершаться и совершилось, так сказать, помимо ведома и сознания самого общества. Недавно, в одной из газет, читатель мог встретить такую мысль относительно предполагаемого призрения сельскими обществами нищих: «возложенное на сельские общества призрение стариков и калек», сказано в газете, «конечно останется только на бумаге; еще частное лиое призрит и пособит, но ожидать участия от обществ – напрасно»¹⁵⁶. Мысль эта на первый раз своей угловатостью может удивить читателя, а между тем она так много имеет за себя опытов, и – понятна. В обществе, не созревшем к самоуправлению, каждый член его сторонится от дела, лишь только оно не относится к нему лично, и ожидает инициативы его от других, а в результате бывает, что никто не хочет взяться за дело. При этом бывают иногда такие недоразумения между обществом и его клиентами, что обществу кажется, что оно все для них сделало, между тем как почти что ничего не сделало. Чтоб пояснить это, нелишне привести здесь один опыт из быта духовенства, который впрочем повторяется сплошь да рядом. Священник одного из богатых местечек ходит, например, перед Пасхою с молитвой. В каждом доме на столе уже приготовлена для него и плата в 2 или 1 коп. сер.; не берет священник, прихожанин сам спешит вручит ему этот гонорарий. Вот однако священник входит в дом, где для него приготовлена копейка асс., то есть ¼. Ходя по домам единственно с целью сделать удовольствие прихожанам и исполнить заведенный церковный обычай, он считает долгом принять от прихожанина и эту лепту в той мысли, что может быть больше и нет в доме. Идя далее, он и тут видит ту же ¼ к. Горько становится священнику за такой гонорарий, который скорее клонится как будто к его уничижению, чем к чести. Сообразив, что подобная плата происходит не от бедности, а от невнимательности, священник конечно не с целью истребовать больше, а чтобы дать понять прихожанину несообразность его поступка, кротко ему говорит: «ты мне даешь 1/4 коп.» – «Да, батюшка». – «А что ж ты дашь, когда к тебе придет нищий?». Прихожанин смекнул в чем дело. «Батюшка», говорит он, «мир-то велик; в одном доме копейка (разумелась асс.), в другом, в третьем, ан, посмотришь, и много наберется». – «А сколько же – ты думаешь», отвечает священник. «В день я наибольше обойду сорок домов; положим, в каждом доме будут давать то, что ты даешь – ¼ коп., сколько же, ты думаешь, наберу я, ходя по хатам целый день?». Поселянин молчал: видно было, что он затруднялся или сосчитать, или признаться, как мало. Священник помог ему сосчитать и показал наглядно, что при такой уничижительной плате ему не за что будет купить и обуви, чтобы ходить с молитвою. Поселянин высказывал не свой, а общий большей части прихожан фальшивый взгляд на священнические доходы. Так-то общество может заблуждаться насчет обеспечения, которое оно при требах и молитвословиях дает своему духовенству. Если так бывает со священником, то тем больше так – с причетником. Для обеспечения его, по крайней мере до поры, необходимо жалованье; и так как оно до сих пор было слишком недостаточно, то нужно желать его увеличения.

Скоро однако или не скоро сбудутся эти желания, долг велит священникам самим принять участие в причетниках и позаботиться об облегчении гнетущей их нужды. Дело в том, что у священника есть возможность увеличить годовой доход причетника. Исправляя требы¹⁵⁷, священники обыкновенно редко заботятся о том, вознагражден ли прихожанином причетник и в какой мере вознагражден. Священник всегда получает хотя малое вознаграждение, и иногда прежде чем совершить требу, прихожанин уже суетится уплатить ему. Это и понятно; всякая треба исходит от священника, и потому обратиться за ней можно не к другому кому, как к нему. Между тем к причетникам прихожанин может и не обращаться: распоряжение по исполнению той или другой требы им дает священник, и они являются в дом прихожанина не по приглашению последнего, а по наряду священника. Чувство обязанности вознаградить труд их у прихожанина таким образом ослабляется. Конечно, эта обязанность должна переходить к священнику, и причетники не теряют, если в причте заведена общая кружка и раздел подчинен известным правилам, как это водится в великорусских епархиях. Но для причетников очень невыгодно там, где общая кружка не в обычае, и где вошло в обычай вознаграждение так называемое поручное. Здесь-то священник, получая плату сам, не должен забывать и о причетниках, смотреть, вознаграждены ли и как они вознаграждены, и – в случае невнимательности к ним прихожанина, приличным намеком давать ему знать о том.

Участие священника может и должно простираться на весь быт причетника, на его хозяйство, воспитание детей, порядок домашний; любовь христианская укажет, чем в том или другом случае полезнее помочь, делом или добрым советом.

В настоящее время делается до наглядности очевидной надобность заботиться священнику и об умственном преспеянии причетника. До сих пор по большей части бывало так, что священнику до причетника, как человека, мало было дела, и лишь было важно, чтобы он аккуратно являлся к исполнению своей должности и не перечил ни в чем. Совершенствуется ли он умственно, читает ли для того что или нет, наполняет ли праздное время каким-либо полезным занятием – это не входило в расчет. Такое безучастное отношение священника к причетнику никогда не могло быть справедливым, а теперь и подавно. Не говоря о том, что руководство пастыря прежде всего должно отражаться на ближайших к нему лицах, причетник ныне бывает нередко в положении помощника священника по делу народного обучения, и потому не может быть без вреда для других чуждым образованию. От чего же бы, читая журналы и книги, священнику не руководствовать в приобретении полезных сведений и причетника? Можно было бы ему указать ту или другую статью, почему-либо замечательную, и потом спросить, как и что причетник понял из нее. Такой образ действия принес бы много пользы умственному и нравственному развитию причетников и много сократил бы число тех обвинений в праздности, лености, грубости, на которые священство, а больше миряне так бывают щедры в рассуждении класса причетников.

Мы высказались об одежде причетников, что и она некоторым образом служит к их принижению, способствуя замкнутости их и отделенности от общества. Было время, когда она, отделяя причетника от мирян, не отделяла от священника, напротив приближала к нему. Причетник надевая подрясник, имел надежду получит рясу и готовился к ней. Теперь этой выгоды от усвоенного подряснику покроя ему нет. То, что говорится об одежде, нужно разуметь и о нестрижении причетниками волос по подобию священников. От того и от другого остались причетнику одни только невыгоды: трудность поддержать опрятность и малоотрадная даже и по внешности от всех уединенность. Наши архипастыри впрочем никогда не настаивали на том, чтобы причетники непременно носили особое платье¹⁵⁸. В городах великорусских причетники носят кафтаны или сюртуки по желанию. Во всех светских учебных заведениях псаломщики ходят в одежде мирян и стригут волосы¹⁵⁹. Остается священникам меньше стеснять в этом причетников и больше предоставлять на их волю выбор покроя платья или образа ношения волос. Кроме опрятности, которую легче соблюсти при мирской одежде и стрижении волос, от этого можно ожидать и другой более важной для духовенства выгоды. Мы жалуемся, что причетнический класс составляет неблаговидную часть духовенства, и желали бы заменить его, например, иподиаконами, как это было высказано раз в серьезной статье «Творений Св. Отцев»¹⁶⁰. Не можем отрицать того, что причетники часть духовенства. Но известно и то, что они составляют низшую степень церковного клира, а непосвященных в стихарь можно считать принадлежащими к клиру скорее по происхождению, чем по сущности. Что касается до общества, то оно знает причетников за часть духовенства единственно по их особенной, исключительной и чаще всего неблаговидной одежде. Пусть на причетниках будет одежда обыкновенная, мирская – обществу и невдомек будет, что они – духовенство; оно будет видеть в них тех же почти мирян, служащих при церкви подобно тому, как служат при ней, особенно в селах, исполняя некоторые причетнические должности, церковные старосты и другие лица.

Ничего нет страннее при этом, как слышать, что своеобразная причетническая одежда приносит пользу тем, что может причетника удерживать от нравственных беспорядков, которые ему легче скрывать в одежде мирской. Но если рассуждать таким образом, то нечего значит и скорбеть, что причетники неблаговидная часть духовенства и бросают на него тень; значит, тут все дело в том, чтобы какой-либо причетник – сохрани Бог – не ушел от заслуженного наказании! Да и правда ли то, что исключительная одежда причетника может удержать его от дурных поступков? Удерживает от них одежда тогда, когда с нею привыкли соединять понятие достоинства. Так хорошего священника всегда может удержать от безобразного поступка мысль, что им он может уронить достоинство рясы. Хорошего чиновника от такого поступка удерживает честь мундира, который он носит. Но с причетническим кафтаном ни история, ни современная действительность не успела связать ничего такого, что могло бы в обществе, даже в самых причетниках, внушать к нему уважение. Опустившийся нравственно причетник, в какой бы одежде ни был, в мирской или в своей исключительной, одинаково может проявить себя безнравственными поступками, с тем только различием, что в первом случае обществу не будет известно, кто он, а в последнем исключительный вид его ясно скажет, что это из духовных.

Чтобы не опустить ничего, что может служит к пользе причетнического сословия, следует подумать еще над давними названиями дьячка и пономаря. Есть названия сословия и должностей, так сказать, изжитые, истраченные, и потому сделавшиеся негодными к употреблению. Это по большей части те названия, с буквою которых общественное мнение и история соединили понятие об общественном и вместе нравственном унижении тех званий и лиц, которым принадлежали эти названия. В числе таких названий в гражданском быту оказались названия подьячего, ярыжного и т.п. В быту духовном такими изжитыми названиями в некотором смысле можно почитать слова: поп, дьячок. Приметить можно, что удобнее изживались те названия или слова, этимологический смысл которых или не довольно был ясен, или уже терялся в народе. Так слово дьяк – славянское; но легко ли догадаться, что это – чтец, грамотный человек, а подъячий – его помощник? Название поп греческое, παπας отец; но народу это слово, по крайний мере в измененном его виде, совсем чужое. Сословия и звания, в эпохи своего нравственного и общественного обновления, обыкновенно спешат оставлять эти имена, как будто запечатленные печатью общественного отвержения, и стараются заменить их новыми. Так прежнее название поп заменено теперь досточтимым и понятным названием священника. Между тем название дьячка еще до сих пор остается в употреблении и едва кое-где сделан шаг к замене его названием псаломщика. А между тем пора бы покончить с этим уже слишком изжитым названием, тем более, что нет никакой необходимости держаться его. Каноническое название дьячка – чтец: может быть, это слово не так удобно ко всеобщему употреблению, по причине довольно тяжелого в нем стечения согласных; за то есть другие слова не менее канонические, столько же приличные и даже уже пользующиеся некоторым употреблением. Таково название причетника (κληρικός). В соответствие двум причетническим должностям дьячка и пономаря, могли бы быть таким образом старшие и младшие причетники. В светских учебных заведениях уже, говорю, сделана попытка обходиться без названия дьячка, и причетники известны и при разговорах, и в клировых ведомостях под благозвучным именем псаломщиков. Священство оказало бы большую услугу причетническому классу, если бы пособило причетникам на место изжитого названия дьячка провести в общество более свежие названия причетника или псаломщика.

С. А. К-в

27 Января 1863 г.

Вследствие отношения Киевской духовной Консистории в редакцию «Рук. д. с. п.», последовавшего от 16 марта сего года за № 2944, сим заявляется, что помещикам киевской губернии: колл. асс. Стефану Еремееву, стат. сов. Владимиру Бутовичу, Ламберту Понятовскому, князю Лопухину, инженер-полковнику Александру Казаринову, Адаму Селярентковскому, колл. секр. Филиппову, Игнатию Подгорскому и подполк. Михаилу Протопопову, за участие их в деле народного образования и сделанные ими в пользу церковно-приходских школ пожертвования, объявляется им признательность Святейшего Синода. – Этот факт, нередкий в настоящее время, с одной стороны удостоверяет нас в благородном сочувствии дворянства к делу народного образования, а с другой – служит свидетельством отеческого внимания к этому делу Святейшего Правительствующего Синода.

Тамбовские Епархиальные Ведомости, издаваемые с 1 июля 1861 года, будут выходить в 1863 году по программе, утвержденной Св. Синодом. Цена за годовое издание с пересылкою 4 р. 25 коп. Подписка принимается в Редакции Ведомостей при тамбовской семинарии. Желающие могут получить Ведомости и за прежние годы.

Объявление об издании Черниговских Епархиальных Известий. Так как для подписчиков, неподлежащих ведомству черниговского епархиального начальства, мало интереса в официальной части Известий, между тем как неофициальная часть интересует многих, и у нас есть подписчики из Архангельска и Иркутска, то желающие выписывать наши Известия могут выписывать и одну неофициальную часть, по цене 3 р. с.

Благочестивые слушатели! Сегодня святая церковь совершает праздник в память святого великомученика и чудотворца Георгия. С особенным усердием всегда ублажая сего угодника Божия, вы сегодня собрались даже сюда, на поле, отслужить ему молебен перед начатием ваших полевых трудов и по ходатайству его перед Богом привлечь благословение Божие на ваши нивы. Но многие из вас, ревнуя о возможно большей по их понятиям торжественности сего праздника, слишком уже много озаботились заготовлением закусок и через эти хлопоты не посетили храма Божия, не слушали Божественной литургии и не получили назидательных и полезных уроков из беседы, мною сказанной в церкви, о житии и чудесах святого Георгия. Желая и тех, которые не были ныне в храме Божием, не оставить без назидания, желая и им преподать слово истины, я, по случаю принесенных вами сюда угощений, расскажу вам одно из чудес святого великомученика и чудотворца Георгия, дабы все вы поучились, как нужно истинно почитать сего угодника Божия.

«В селе Пафлагонском была небольшая¹⁶¹, но красивой наружности церковь во имя святого великомученика Георгия. Она, от давности времени, приходила в упадок и разрушение; но жители, не желая, чтобы она пришла в запустение, задумали исправить ее. Во время обновлений этой церкви, однажды близ нее мальчики занимались игрою. Один из них был малосильный: его все ненавидели, все насмехались над ним, все поборали и били. Отрок, не могши терпеть уже поношения от сверстников, со слезами обратился к церкви святого Георгия и сказал: «Святый Георгий! Помоги мне одолеть их; я за это принесу тебе вкусный пирог». После сего, когда сверстники его стали бороться, сей помолившийся отрок, к удивлению всех, поборол их, не один, не дважды, а несколько раз. Пришедши домой, отрок сказал матери: «Спеки мне хороший пирог, я обещался принести его в дар святому Георгию». Чадолюбивая мать, а больше мучениколюбивая, испекла обещанное сыном и вручила ему. Он принес в церковь и, положивши перед алтарем, поклонился угоднику и ушел домой. В то время, четыре купца, ехавшие мимо церкви, остановились и вошли в церковь поклониться святому, и увидев пирог, испускающий благоуханные пары, сказали между собою: «святой не требует сего, съедим, а вместо его положим ладану». Съевши пирог, они хотели было идти, но как ни старались, не могли найти дверей; не могли никак выйти из храма; глаза их отемнели. Положили в казну по одному сребренику, но не могли выйти; положили и по одному золотому и молились угоднику, чтобы вывел их, но не могли опять выйти. Наконец все четыре купца положили еще по золотому, и с усердием и верою помолившись, нашли двери и вышли уже тогда без всякого препятствия».

Почтенные мои прихожане! Вы слушали и знаете теперь чудо святого великомученика Георгия. Видите, как близок и скор на помощь сей святой! Он не презрел слезной молитвы отрока, а и в невинной детской игре помог ему одолеть обижавших его сверстников детства. За то и отрок был верен своему слову и принес святому в храм обещанный дар, сообразный с его детским пониманием. Купцы съели с жадностью принесенное святому пожертвование; и что же сделал угодник с купцами за самовольное съедение не принадлежащего им дара? Он ослепил глаза их, он не выпускал их из храма, и не выпустил бы, если бы они своими дарами на пользу храма Божия и покаянною молитвой не преклонили его на милость. – Бывает и у нас горе, и горе большее, чем у сказанного отрока. Прибегайте к угоднику Божию Георгию с сокрушенным и смиренным сердцем, молитесь ему неотступно, и верьте, что он непременно облегчит ваше горе, непременно поможет вам. Только старайтесь при этом исполнять свои молитвенные обещания, подобно отроку, и не гневить святого угодника Божия и чудотворца Георгия своим самоволием, подобно упоминаемым купцам.

Ныне некоторые из вас, по обыкновению угощая родных и знакомых гостей, подобно купцам с жадностью и самоволием напиваются к вечеру допьяна и произносят бранные, непозволительные и нечистые слова, а детям своим дозволяют вдали от себя вместе со сверстниками их нескромно петь и плясать. Возлюбленные, не делайте так. Кто напьется ныне допьяна и детей своих отпустит от себя для беспорядочных удовольствий, на того непременно прогневается угодник и непременно накажет какою-нибудь бедой или горем. Не делайте же противного велениям церкви, не гневите угодника Божия; проводите лучше день сей в душеполезных разговорах, в молитве. Верьте, что святой великомученик Георгий за ваше усердие к нему поможет вам в скорбях и печалях ваших, и Господь Бог, по ходатайству его, наделит нивы ваши плодородием, дабы и вы от своих благ, собранных на сих нивах, могли принести на нужды храма Божия дары, испускающие благоприятный Богу фимиам. Аминь.

2) Языческий жрец достигает полной силы и громадного значения в так называемых теократиях, т. е. в обществах, достигших известной степени гражданственности, но управляемых кастою жрецов. Каким образом явились в человечестве жреческие касты с их преобладающим влиянием на прочие слои обществ – вопрос этот не входит в наше исследование; но мы считаем нелишним сказать несколько слов об этом.

Мы видели значение жреца у древних диких народов востока. Созданный религиозной потребностью общества, жрец диких племен также груб и несовершен, как грубы и несовершенны дикари и те божества, которым они поклоняются. Он только отвечает их собственным нуждам и потребностям; он служит обществу, а не общество ему. Если он и требует возмездия, платы, то это требование так же естественно, как меновая сделка дикарей, занимающихся различными промыслами. Но в этом первом виде жречества нет ничего показывающего, что общество находится в руках жрецов. Они такие же владыки общества, как и фетиши, которых иногда меняет или забрасывает дикарь, когда они не осуществляют его ожиданий. В иное отношение к обществу становится жрец при дальнейшем развитии общества, когда место фетишизма заступает боготворение светил и сил природы. При этом виде богопочтения, отношение человека к божеству усложняется; божество уже нельзя иметь, так сказать, под рукою, как фетиша. Переставая быть собственностью каждого лица в отдельности, божество делается предметом религиозного почитания для известного народа, и отношения к нему народа из простых становятся сложными и посредственными. Нужны особенное знание и искусство отгадывать волю божества в течении светил и знамениях сил природы. Для этого нужна целая наука, особая школа. И вот, является класс людей с преимущественным, почти исключительным, или как некоторые говорят, специальным назначением служить посредником между человечеством и божеством. Сословие жрецов, занимающихся наблюдением светил и их отношения к судьбам людей, изучением сил природы и гаданием о значении и смысле их знамений – естественное явление вследствие этого. Сдавая им на руки религию, народы теократии в этом разе сдавали им и науку, которые обе, при таком ходе дела, должны были превратиться в предмет промысла у жрецов. «Для народов обожающих силы природы», говорит Крейцер в своей символике, «физические явления служат знаками, в которых природа сама говорит с людьми; но этот язык могут понимать только люди сведущие»¹⁶². «Египетские жрецы», говорит Диодор, «имели астрономические таблицы с незапамятных времен и занятие этой наукой было у них наследственно. Они изучали влияние планет и определяли добро и зло, которое они возвещали людям»¹⁶³. Отсюда уже прямой шаг к огромному значению в обществе. Каста жрецов, как людей, специально несущих такой возвышенный и важный труд, выдвигается на первый план; значение тайноведца, истолкователя воли богов окружает его священным уважением и почетом массы и незаметно прокладывает ему путь к власти над ней.

При таком высоком понимании жреческих обязанностей, корпорация жреческой можно было занять первое место в обществе и извлечь из этого всевозможную для себя пользу. И это легко было сделать жречеству, как тайноведцу, которому одному открыта воля божества. А как скоро на волю богов был наброшен покров тайны для массы, то лицам имевшим привилегию знания этой тайны легко можно было приписать этой воле все, что только придумает их своекорыстная изобретательность. Опираясь на это, жреческая корпорация ввела учение о разделении общества на касты и о вечной неисходности этих степеней, освященной божественным происхождением. Естественным разграничениям общества, вследствие разносторонности занятий, на классы, в которых некоторые ремесла иногда бывали наследственны¹⁶⁴, жречество придало значение неизменных, неисходных постепенностей (градаций); назначило каждой касте общества известное достоинство, и действуя таким образом, ссылалось на неотменяемость определений божественной воли. «Брама (индийское божество), видя землю лишенную обитателей, создал из своих уст сына, которого он назвал Брамином и который был родоначальником касты браминов¹⁶⁵. Ему он открыл смысл Вед (священных книг). Брамин, имея назначение – толковать и распространять слово Брамы, заключенное в Ведах, удалился в глубине лесов; там ему беспрестанно грозили дикие звери, и он призвал на помощь своего отца. Тогда из правой руки Брамы явился Кшатрия – воин, который вступил в супружество со своей сестрой, созданной из левой руки творца, был началом касты воинов, второй посте жреческой касты. Но постоянно занятый защитой своего старшего брата, Кшатрия не мог ни обрабатывать земли, ни заботиться о других потребностях. Поэтому из правой голени Брамы явился Вайсия, который впоследствии стал родоначальником касты земледельцев. Наконец оставались низкие, рабские труды; для них из правой ступни Брамы явился Судра, осужденный со своими потомками на вечное рабство»¹⁶⁶. Таков рассказ о первоначальном установлении каст, возведенный индийскими жрецами в коренной пункт верования. Подобным же образом объясняется кастовое деление общества жрецами и других теократических стран, как, например, Египта и пр. Кроме вечного осуждения общества на безвыходное кастовое разделение, мы видим, что жрецы дают неравное значение и достоинство каждой касте; на долю одних – слава и почет, другим достается рабство и унизительные занятия. Человечество выходит, по учению жреческой корпорации, лишенным коренного своего нравственного начала – равенства и братства; одноплеменное общество разбито на отдельные группы или сословия с неодинаковыми правами и значением, и притом навсегда. «Естественные обязанности Брамина – мир, воздержание, чистота, терпение, мудрость, знание и боговедение; Кшатрии – храбрость, слава и благородство; Вайсии – труд, земледелие и торговля; Судры – рабство»¹⁶⁷. Замечательно, что в этом перечислении обязанностей каждой касты нравственные качества требуются только от двух первых каст; две последние касты страдательно несут свои обязанности; от них, как от животных, индийское законодательство требует только физического труда на пользу других двух классов. Раскассировав таким образом человечество, жрец теократического общества очутился первым лицом в нем. Не он создан вследствие религиозных потребностей общества, а наоборот общество создано для него. Следовательно он и не служитель общества перед божеством, а общество остальное дается божеством на услугу ему. Вот до какой превратности довела человечество жреческая корпорация, овладевшая религиозным чувством и злоупотребившая им в свою пользу. Темные предания глубокой древности Индии и Египта говорят, что это дело обошлось не даром жреческой корпорации; общество дорого продало ей это издевание над священнейшим своим достоянием. Эти предания говорят, что в глубокой древности этих народов не было ни каст, ни преобладающей жреческой корпорации. С другой стороны они говорят о той кровавой борьбе, которая происходила между жреческим классом и остальным обществом, особенно классом воинов. Так в Индии борьба кшатриев с браминами составляет эпизод Магобараты, где брамины торжествуют после кровавой борьбы и жестоко наказывают восстание¹⁶⁸. Так Геродот говорит, что в глубокой древности Египта, при царстве богов, каста воинов восстала против касты жрецов¹⁶⁹. В Персии на это намекает существование праздника избиения магов¹⁷⁰. Жречество одолевало в подвластных ему обществах, потому что на его стороне были громадные преимущества – участие божества и сила проклятия, перед которыми падала грубая физическая сила. Оно должно было взять верх, потому что, как говорят индийцы, слово в устах жреца всегда значит более, чем меч в руке воина. Посмотрим теперь, какой характер придала религии влиятельная жреческая корпорация и каковы характеристические особенности жреца в этих восточных теократиях.

Сделавшись владыками общества, жрецы дали почувствовать свою силу в религии. Она привяла в их руках желаемую ими форму. Впрочем и здесь жреческая корпорация не создавала религии; она получила свое начало в том религиозном чувстве и потребности, которые присущи человеку. Жреческая корпорация только воспользовалась ими и на основании их развила религиозную систему, приспособленную к своим эгоистическим целям. Подчиняя себе общество, она подчинила, можно сказать, и божество, и отношения его к человечеству своим видам. Божество является здесь не в виде высочайшей любви, промышляющей о человечестве – такое понятие о нем сохранено для одной касты браминов; для остальной части человечества оно является грозным судьей, мстящим за ослушание жрецу. Ни слова утешения, ни искры любви и сострадания к человеку не открывается в религии; она богата казнями и муками ада, но бедна утешениями рая. Божество близко только брамину; остальной люд поставлен от него на неизмеримое расстояние – между ними бездна и пути сообщения ревниво оберегаются завистным оком жреца. Подобный ход дела понятен: жреческая корпорация старается господствовать над обществом и берет средством для этого могучее и всеобщее религиозное чувство; следовательно, религия в глазах ее есть средство подчинить себе человечество, а потому божество и его отношения к людям должны стать в таком виде и принять такой оттенок, какой будет выгоден для преобладающее касты.

Божество таким образом принимает в руках жреческой корпорации особенный характер. Стараясь именем его господствовать над обществом, жрец заботится о том, каким он должен представить народу это божество, равно и о том, чтобы ничто не могло изменить и поколебать раз составленного определения. Отсюда мы видим с одной стороны таинственность и чудовищную форму божества. Понятное одному только жрецу, божество стоит неизмеримо высоко над остальными членами общества своим непонятным величием и отчужденностью от них по своей форме. Оно является человеку в громадной, часто ужасной и уродливой форме, поражающей и наполняющей ужасом душу (например индийская богиня Кали), но нисколько не чарующей, не привлекающей к себе человека, или красотою и изяществом, или нравственною идеей, завитой в этой форме. Прекрасной, человеческой формы жреческое божество не имело. Геродот говорит, что жрецы Египта не поместили в бесконечном ряде своих богов человека, потому что отрицали всякое проявление божества в человеческой форме¹⁷¹. Когда же они уступали всеобщему признанию превосходства человеческой формы, то и здесь смешивали ее с другими – и являлись божества в формах животно-человеческих, что, несмотря на свою уродливость, должно было иметь свой таинственный смысл, по их мнению. С другой стороны, эта чудовищность формы и таинственный смысл божества были запечатлены вечной неизменностью и однообразием. Не ищите здесь простора той богатой фантазии и творческого искусства, которые обессмертили мир греческих богов. Жреческие учения о божестве заковали мысль человеческую. Искусству запрещено было усовершать формы божества по той простой причине, что усовершенствование форм повело бы к изменению нравственных качеств и вещественных принадлежностей (атрибутов) божества¹⁷². И мир божеств жреческих является потому мертвым собранием уродливо-причудливых форм, где ужас заменяет прелесть, и громадность – стройность и красоту. Жречество тщетно силится прикрыть этот недостаток внешним великолепием; сквозь блестящую и богатую обстановку еще резче проглядывает грубость и уродливость.

Таинственное и грозное божество стояло неизмеримо высоко над человечеством. Несмотря на то, жреческая корпорация постаралась еще более затруднять доступ к нему. Она вполне завладела им, так сказать, и показывая его остальным смертным, возбраняла сношения с ним, помимо себя. Только жрецы-брамины могли изучать волю божества и передавать ее людям. Средства к тому – наука и религиозные обряды были их монополией; в их руках было и воспитание¹⁷³. Чтение священных книг (Вед) было привилегией брамина; простой смертный не мог читать их – за ослушание ему вливали в рот кипящее масло¹⁷⁴. Заправлять и руководить молитвами, жертвами и пр. было исключительным правом жречества; кто в Египте приносил жертву без ведома и участия жреца, тот наказывался смертью¹⁷⁵. Следовательно, божество было непонятно для человека, и он не мог собственными усилиями стремиться к познанию его; не мог добиться до разгадки того, чего оно требует от него и чем он должен угождать ему. Доступ к нему был труден. Между божеством и человеком стояла непреодолимой стеной каста жреческая, зорко берегшая свое достояние – знание божества и его закона. Показывая народу божество, жрец предоставлял себе одному право и способность постигать и понимать его. Святилище жречества было так же мрачно и таинственно, как само божество; заключая в себе науку и религию, оно не выдавало их наружу, тая про себя эти сокровища. Общество должно было жить в неведении: учиться читать ему было запрещено¹⁷⁶ – различные виды языка и письмен берегли тайны жречества в Египте¹⁷⁷.

Закрывая таким образом божество и его отношения к человеку от народа и только себе предоставляя знание этого, жреческая каста обрекала прочие слои общества на неисходное невежество и нравственное рабство. Когда все общество, кроме жрецов, не может самостоятельно обращаться с мольбою к верховному существу, не может знать его воли, не может понимать, в чем заключаются его нравственные обязанности, то ясно, что оно поставлено в крайне детское положение по отношению к жрецам, так как сии последние только на себя берут решение всех этих вопросов, предоставляя толпе одно право труда и повиновения их воле. При подобном ходе дела, религия является в жреческих обществах чем-то вроде уголовного кодекса, где обществу предписываются известные религиозные обязанности, выраженные в форме бесспорных, раз навсегда решенных истин (аксиом), со строжайшим повелением исполнять их, со страшными казнями за ослушание и пр. Под гнетом этого религиозно-уголовного кодекса, в котором жреческая каста все будто бы определила и решила, человечество должно влачить свое существование, отказываясь от всякой свободно-нравственной деятельности. Чего требует этот кодекс от общества? Можно прямо ответить на это, что он требует беспрекословного повиновения и уважения жреческой касте и ее указам на том основании, что жрецы – любимые создания божества, почитать их значит почитать самое божество и ослушание им равно ослушанию божеству, говорящему их устами. Отсюда пошло извращение самых лучших и возвышенных требований человеческой природы. Понятие о добре и зле получает своеобразное значение, по воле жреческих предписаний. Все, что предписано жреческим кодексом, считается нравственным добром, потому что того требует само божество устами жреца. Нравственная цена известного поступка заключается не в его внутреннем содержании – не в его добре, но в том, что он предписан: он угоден божеству не потому, что он добр, но он добр – потому, что угоден божеству. Отсюда идея добра и зла, добродетели и порока представляется в хаотическом состоянии: нравственные высокие качества ставятся наряду с мелочными поступками, часто совершенно безразличными, но имеющими цену потому, что они предписаны. Так у персов зарыть в землю собаку, бросить воду в огонь, – у египтян убить священное животное, – в Индии убить змея – считались поступками запрещенными в равной степени с насилием и убийством¹⁷⁸. Следовательно, понятия о добре и зле, добродетели и преступлении проводились в общество не внутренним воспитанием нравственного чувства и внутренней разработкой человеческой личности, а путем бесчисленных предписаний и законов, тяготевших над обществом и лишавших его всякой нравственной самодеятельности. Спенсер говорит, что в бесчисленных предписаниях и повелениях жреческих теократий, окруженных угрозами и запечатленных божественным именем, можно видеть следующий смысл: «эти повеления могут казаться вам бесполезными и даже противными вашим понятиям о добре и зле; но с вас достаточно и того, что их предписывает верховное божество, ваш повелитель»¹⁷⁹. О вреде, наносимом обществу подобным навязыванием ему предписаний, часто ставящих на одну степень высокое и мелочное, метко заметил один писатель: «законы, признающие необходимым безразличное, делают то, что на необходимое скоро привыкают смотреть, как на безразличное»¹⁸⁰. Жизнь общества, связанного подобными предписаниями божественного авторитета, состояла в беспрекословном, рабском повиновении жреческой касте. Грозные казни ожидали ослушников и противников жрецов, даже тех, кто не угождает им. Порицатели браминов в загробной жизни бросаются в огонь; вороны с медными клювами терзают осмелившегося переступить границы кастового устройства; нарушители священных обязанностей поражаются огненным молотом. Подобные наказания обнаруживаются и переходом души человека по смерти в животное, как выражено это в следующем индийском рассказе: «Лисица ест падаль; обезьяна спрашивает ее, за что она, будучи прежде человеком, сделалась низшим животным? Лисица отвечает, что, будучи человеком, она обещала дары брамину и забыла исполнить свое обещание»¹⁸¹.

Жреческая каста, поставляя нравственную деятельность человека в исполнении кодекса множества предписаний большей частью мелочных, обезобразила своим влиянием лучшие проблески первобытных религиозных потребностей человечества, выражающихся в известных отношениях его к божеству. Так везде в человечестве мы встречаем сознание виновности человека перед божеством, и вследствие того идею жертвы, как очищения. Эта идея сохранена и в жреческих обществах, даже еще более развита. Жреческая каста видела в ней пользу для себя, потому что отсюда можно было развить целую систему очищений, покаяний, различных обрядов, усиливающих потребность и важность жреца, как посредника между божеством и человечеством. Сознание виновности было вкореняемо жреческой кастой: так Дамаянти в Магабарате, будучи преследуема бедствиями, относит причину их к своей виновности, говоря, что она в ином бытии, вероятно, совершила страшное преступление. Отсюда потребность жертвы также усердно проповедовалась жрецами: «делаешь ли ты, вкушаешь ли, желаешь ли – всегда делай мне приношение», говорит Кришна своему ученику¹⁸². Но нужно посмотреть только, как развила жреческая каста понятие о жертве. Мы знаем, что понятие о жертвоприношении изменяется в человечестве сообразно степени его развития. Так в диком состоянии человек разделяет со своим фетишем достояние своего скудного быта, потом он приносит ему лучшее; но в том и другом случае он воображает, что божество употребляет жертву и нуждается в ней. Со свободным развитием общества и понятие о божестве и жертве очищается и возвышается; жертва имеет смысл не по ценности своей и не по нужде божества в ней, но как свидетельство преданности человека божеству и потому только угодна ему. В одном из индийских Schasters разум человека спрашивает божественную мудрость о необходимости жертв и значении их для божества: «божество, говорит мудрость, не ест и не пьет подобно людям; но так как блага этого мира дороги людям, то божество хочет, чтобы люди добровольно жертвовали для него дорогим для себя»¹⁸³. Подобное сознание, возвышая идею божества и жертвы, легко может приводить мысль к тому заключению, что в нравственной деятельности человека заключается лучшая жертва для божества. Но жречество заключало совсем иначе. Оно придало особенное значение смыслу жертвы, как пожертвованию дорогим для человека. По его кодексу, жертва тем приятнее божеству, чем она более причиняет печали и огорчения человеку – от степени печали зависит цена жертвы. Вследствие таких понятий о жертве в жреческом обществе развились ужасные жертвоприношения. Человечество было заставляемо отказываться от самого драгоценного для него, мучительно противиться самым дорогим чувствам, часто нарушать самые священные добродетели: все это выразилось в обрядах крайнего воздержания, девства, в жертве стыдом (развратные культы), в истязаниях и самоубийстве. Нужно заметить, что само жречество, предписывая систему крайних жертв, уклонялось от чести служить примером для общества в этом разе и ограждало себя божественными предписаниями. «Да не приносит своей крови в жертву сам брамин: нельзя приносить в жертву ни брамина, ни его сына», говорят священная у индийцев книга¹⁸⁴. Подобная жертва лучшего члена общества допускается только в годину великих общественных бедствий, как драгоценнейшая¹⁸⁵. Понятие о теле, как злом начале, усугубляло законы о истязаниях, о самоумерщвлениях, как жертвах приятных божеству. Ни слова нет в этих предписаниях о цене нравственной деятельности, о ее превосходстве перед обрядностью и пр. Таким образом мы видим, что жреческая каста поставила сущность религии, как суммы взаимных отношений между божеством и человечеством, в тщательном исполнении своих предписаний и в отказе от всякой личной самодеятельности, обыкновенно вносящей нравственный смысл в правила, предписываемые законом для соблюдения и строгого исполнения.

В каком же свете является нам теперь жрец восточных теократий? Он представляется не в светлом виде благотворителя общества, содействующего развитию и возвышению его религиозно-нравственного чувства и потребностей, не в умилительном образе избранника, посвящающего свою жизнь и деятельность служению высшим интересам общества, проповеданию нравственных начал, часто забываемых человечеством в разгаре страстной деятельности... Он представляется нам в мрачном виде злого духа обществ, убивающего в человечестве начала нравственной деятельности и обрекающего его на бесплодное существование. Отделив себя от общества и присвоив себе одной звание и религию, жреческая каста возбраняла прочим членам общества всякое умственно-нравственное усовершенствование их и осудила их на неисходную зависимость от нее. Зная только себя и свою касту, жрец служил ей, а не обществу, которое он взял руководить; вместо руководства, он делал ему положительный вред. Руководясь личными, самолюбивыми и своекорыстными целями и действуя от имени божества, жречество, можно сказать, торговало в свою пользу всем дорогим для человечества и сделало из религии не утешение и отраду, а тяжелое ярмо, гнетущее человека. Лишая человечество отрады в настоящей жизни своим мрачным воззрением на нее, своими продажными понятиями о добродетели и преступлении – оно не давало ничего и в далеком будущем, в загробной жизни, ради чего жертвуется настоящим. Щедрое на угрозы и казни, оно было скупо на награды и утешения. Взявшись руководить религиозным чувством человечества, жречество обезобразило и извратило его, сделав из него предмет расчета для себя и тяжелое бремя для остального общества. Ниспав на такую низкую ступень, религия развращала и тех, и других. Под влиянием жреческой касты религиозное чувство должно было исчезнуть как в человечестве подвластном ей, так и в самом жреце – проводнике религиозного чувства. Где религия делается только средством и орудием для других посторонних целей – там нет уже религиозного чувства. Для жреческой касты, смотревшей на религиозное чувство, как на средство власти над обществом, религия была ремеслом, и она сама должна была прежде других лишаться истинного религиозного чувства, которое не уживается с обманом. Когда жрец старался уверить толпу, что им самим измышленные предписания – дело божества, что явление природы – знамение или голос божества (которого он сам не признает и не слышит), то он сам первый чужд того религиозного трепета, восторга или страха, которые он возбуждает в обольщаемой им толпе. Когда человечество, развращаемое жрецом в самом возвышенном и дорогом чувстве, приучается видеть в религии только один гнет, одну грозу, один уголовный сборник мелочных предписаний, без всякого слова отрады и утешения, тогда естественно происходит в нем или безотчетное подчинение, или гибель и извращение религиозного чувства. Таким образом в восточных теократиях религия является нам ремеслом жреца, жрец – повелителем и деспотом общества, а общество – его жертвой. Здесь жизнь жреца – нравственная смерть общества.

(Продолжение следует).

При обсуждении вопроса об улучшении материального быта духовенства, как это обыкновенно бывает во всех делах человеческих, мнения людей, интересующихся положением духовенства, о том, каким образом доставить ему вполне обеспеченное положение, разделились – сколько можно судить по печатным заявлениям, – и в самом духовенстве, и вне его образовались касательно этого вопроса два главные мнения. Одни думают, что вполне обеспеченного и независимого материального положения духовенство всего прямее может достигнуть достаточным денежным жалованьем с совершенным уничтожением сельского хозяйства духовных. Это мнение имеет многих приверженцев между сельским духовенством, особенно в северных и внутренних губерниях, где земля менее хлебородна, чем в других местах России. Вне духовенства это мнение особенно подробно развил г. Ф. Уманец в «От. Записках»¹⁸⁶. – По мысли других, напротив этой цели можно достигнуть – при возможном денежном вспомоществовании – только через расширение и улучшение сельскохозяйственных занятий духовенства. В пользу этого мнения заявила себя редакция Херсонских Епархиальных Ведомостей, а вне духовенства – газета «День». Мы со своей стороны в одной из своих прежних статей¹⁸⁷, рассматривая настоящее положение духовенства, пришли к заключению, что сельский священник, поставленный на служение среди людей по преимуществу занимающихся земледелием, только при хорошо-устроенном сельском хозяйстве может с одной стороны быть совершенно независимым и обеспеченным в материальном отношении, с другой – производить на своих прихожан возможно сильное образовательное влияние. Но так как в последнее время взгляд на положение духовенства, разделяемый нами, вызвал с противной стороны довольно сильные возражения, и притом возражения эти сделаны сельскими священниками, следовательно людьми, всех более заинтересованными в этом деле, то мы нашли нужным решительнее выяснить наш взгляд на церковные земли и сельское хозяйство, как источник содержания духовенства.

В статье: «Священник как сельский хозяин» – мы рассматривали преимущественно общее, так сказать, теоретическое или нравственное значение сельскохозяйственных занятий священника, не входя в разбор практических, частных и местных условий этого источника содержания духовенства. Вследствие этого, нас упрекали в непрактичности нашего взгляда, в идеализации. Но упрекавшие опустили из виду, что мы в указанной статье вовсе не имели в виду сравнить сельское хозяйство, как источник содержания духовенства, с жалованьем в том размере, в каком желали бы иметь его противники нашего мнения. Мы хотели только показать, что при настоящих источниках содержания духовенства, при крайней недостаточности жалованья и при неблагоприятном взгляде современного общества на сборы за требы церковные, вполне безукоризненным и верным источником содержания духовенства может быть только сельское хозяйство. Вот та мысль, которую мы проводили как в этой статье, так и в другой: «необходимость знания естественных наук для сельского священника»¹⁸⁸.

В последнее время положение вопроса о сельском хозяйстве, как источнике содержания духовенства, изменилось вследствие того, что вопрос об улучшении быта духовенства из сферы общественного мнения перешел в сферу правительственных распоряжений и следовательно получил для себя практическую почву, на которой он так или иначе должен решиться окончательно. Вместе с тем очевидно должен измениться и образ литературного рассуждения об этом вопросе. Теперь уже нет нужды при рассуждении о сельском хозяйстве, как источнике содержания духовенства, ограничиваться рассмотрением только настоящих средств его содержания; теперь нужно главным образом иметь в виду возможные или предполагаемые источники содержания духовенства. В этом именно смысле высказаны некоторыми сельскими священниками возражения против нашей статьи: «Священник как сельский хозяин» – из которых одно (о. Л.в.ц.к.) напечатано в № 7 «Руководства для сельских пастырей» за 1863 г., а другое (о. Кр – кого, священника новгородской епархии), как сходное в главных чертах с первым, осталось в рукописи. В том же смысле сослались на нашу статью и Епархиальные Херсонские Ведомости. Мы действительно думаем, что сельское хозяйство 1) если не везде, то во многих местностях России имеет большие выгоды для сельских священников¹⁸⁹ сравнительно даже с высоким (говоря относительно) денежным окладом, и 2) во всяком случае, даже при земле малохлебородной, составляет необходимое условие сельского быта; это касательно практической стороны вопроса. Касательно же теоретической или нравственной стороны мы твердо убеждены, что сельское хозяйство есть одно из лучших средств для сближения духовенства с народом и образовательного влияния его на народ, и потому полагаем, что церковные земли и при возможно высоком денежном окладе должны быть удержаны за духовенством. – Эти два положения мы и решились доказать в настоящей статье, отвечая между прочим и на возражения, которые доселе сделаны против этих положений.

1) Желания, высказываемые о. Л.в.ц.к. и некоторыми другими священниками, чтобы им вместо указной пропорции земли положен был денежный оклад, «соразмерный с выручкой, получаемой с земли от занятия хлебопашеством», и кроме того, чтобы им даны были разные другие пособия в виде натуральных оброчных повинностей с прихожан¹⁹⁰ – в практически-материальном отношения имеют свою выгоду. Разумеется очень приятно, освободившись от всех трудов и хлопот, соединенных с занятиями сельскохозяйственными, наслаждаться покоем и довольством, получая вполне достаточный оклад и кроме того пользуясь готовой провизией из запасных сельских хлебных магазинов, как желал бы о. Л.в.ц.к.и., и обывательскими лошадьми для разъездов, назначаемыми в настоящее время для земской полиции, как желает этого другой священник о. Кр – кий. Перспектива действительно приятная. Но если нас – за то, что мы держимся мнения о поземельном наделе для обеспечения духовенства – упрекают в непрактичности, в сочинении идиллий, то их желания и надежды совершенно лишены практической почвы, и перспектива эта вполне принадлежит в области приятных мечтаний. – Откуда думают получить люди, желающие обеспечить содержание духовенства исключительно денежным жалованьем, такой высокий оклад жалованья, который бы мог вполне вознаградить все настоящие доходы священников и кроме того улучшить их материальное положение?

Г. Ф. Уманец, назначивший для священников довольно крупную цифру жалованья, говорит, что «правительство должно вмешиваться в дела общин только тогда, когда их собственные силы недостаточны для достижения цели, а потому в обыкновенных приходах правительству незачем брать на себя обязанность обеспечивать священника»¹⁹¹. Он допускает вмешательство правительства в деле общин для обеспечения духовенства в том случае, если средства самих общин будут недостаточны для этой цели, предполагая конечно, что недостаточных приходов будет немного. Теперь, при обеспечении духовенства посредством поземельного надела, недостаточных приходов действительно немного. Но мы докажем далее, что при замене церковной земли и вообще настоящих натуральных средств содержания духовенства исключительно денежным жалованьем – недостаточных приходов окажется весьма много – и именно большая часть тех сельских приходов, которые ныне считаются богатыми вследствие хлебородности почвы и хорошего устройства сельского хозяйства священников. Таким образом, при замене церковной земли денежным окладом, правительство должно было бы взять на себя содержание большей части приходского духовенства, что потребовало бы значительного увеличения государственных расходов, необходимо соединенного с соразмерным увеличением и доходов. Но не говоря уже о трудности увеличения доходов государственных, когда расходы, требующие этого увеличения, вызваны не развитием производительных сил народа, а случайной потребностью – мы припомним только, что по всем ведомствам государственного управления чиновники получают весьма недостаточное жалованье, а государственные учреждения неизбежно должны с каждым годом развиваться, следовательно требовать больших и больших расходов. Поэтому сколько бы со временем ни увеличились государственные доходы, они во всяком случае будут поглощаться исключительно государственными расходами, и вообще баланс между доходами и расходами государственными подчинен таким строгим законам, что всякое, даже неизбежное, случайное увеличение расходов (например, вследствие войны) покрывается не нормальными, а чрезвычайными доходами (например, займом, временными чрезвычайными налогами и т. п.). Вследствие всего этого, для содержания приходского духовенства одним жалованьем от правительства, денежные средства правительства окажутся недостаточными даже и в таком случае, если оно возьмет на себя обеспечение только несостоятельных приходов. Между тем большая часть наших сельских приходских общин, не имея достаточных средств, владеет многими натуральными средствами для обеспечения духовенства, например, землей и ее произведениями.

Г. мировой посредник Херсонской губернии Александрийского уезда, в своей записке касательно заменения церковных земель добавочным денежным окладом¹⁹², предполагает, что этот добавочный оклад может быть назначен из церковных сумм, и только в том случае, «буде церковных сумм на этот предмет окажется недостаточно» – предлагает сделать раскладку добавочного оклада на прихожан. При чтении этого предположения невольно приходить на мысль, что г. мировой посредник при составлении своей записки имел в виду не обеспечение духовенства, а другие, совершенно чуждые этому делу, интересы. Иначе он не забыл бы обратить внимание на бедное содержание духовно-учебных заведений, которое всякому беспристрастному наблюдателю может ясно показать, что церковных сумм недостаточно не только для содержания приходского духовенства, но и для воспитания и образования его. Если бы церковь имела в своем распоряжении какие-нибудь свободные суммы, она прежде всего улучшила бы материальный быт своих училищ.

Итак, приходы сами должны содержать свое духовенство. Так это было доселе, так и должно быть. Но доселе, кроме определенной пропорции земли, приходы не давали никакого определенного содержания духовенству. Сборы за требы церковные – и денежные, и натуральные – имели характер добровольного приношения прихожан в пользу своего духовенства. – В настоящее время противники поземельного надела и сельскохозяйственных занятий духовенства желают, чтобы взамен земли приходы давали на содержание своего духовенства определенную денежную сумму – и притом в таком размере, чтобы она могла вполне обеспечить содержание духовенства. В таком именно смысле высказались: мировой посредник Александрийского уезда, опираясь при этом на желание будто бы большей части священников, и г. Уманец в своей статье об улучшениях в духовном ведомстве. В таком же смысле высказались и те священники, которые писали против нашего взгляда на сельскохозяйственные занятия духовенства. – Для того, чтобы оценить основательность и практичность их желания, очевидно нужно решить два вопроса: 1) могут ди приходы давать своему духовенству такое денежное жалованье, которое бы вполне могло обеспечить содержание духовенства без земли и сельского хозяйства? – 2) выгодно ли самому духовенству получать вместо земли денежный оклад?

1) Чтобы дать вполне основательный ответ на первый вопрос, нужно прежде всего определить цифру денежного оклада, которая необходима для полного обеспечения материального быта священников. Цифру эту авторы, писавшее о замене церковной земли денежным жалованьем, определяют различно. Например, херсонское губернское по крестьянским делам присутствие, основываясь на записке мирового посредника Александрийского уезда, полагало возможным к определенному уже штатами содержанию духовенства допустить добавку взамен церковной земли, в следующем размере: «священнику, получающему 144 или 108 р. сто рублей сер."¹⁹³. Таким образом священник, получающий в настоящее время 144 р. с. жалованья и кроме того пользующийся поземельным наделом, с лишением земли должен – по мнению губернского присутствия – довольствоваться окладом в 244 р. с. И херсонское присутствие думает, что этот оклад будет »более поземельного надела обеспечивающим материальный быт священников». Но всякий, живущий своим трудом и следовательно знающий цену деньгам, равно как всякий, знакомый с бытом духовенства, скажет, что 244 р. не только не могут доставить приходскому семейному священнику хоть сколько-нибудь безбедное содержание, но далеко не соответствуют и настоящим его доходам, так что губернское присутствие, назначая эту цифру на содержание священника, не увеличивает, а уменьшает его доходы. И особенно странно, что такую цифру (100 р.) взамен земли назначило священникам херсонское губернское присутствие, тогда как известно, что херсонская губерния принадлежит к плодороднейшим местностям России, и едва ли есть в ней хоть одна церковная земля, которая бы при благоустроенном хозяйстве давала священнику годового дохода только 100 р. Вследствие такой странной несоразмерности добавочного оклада взамен земли с ценою самой земли, невольно приходится согласиться с мыслью одного из священнослужителей Александрийского уезда¹⁹⁴ что «не обеспечение духовенства было у мирового посредника главным образом в виду, а другие интересы», и что под предполагаемым соразмерным жалованием¹⁹⁵ едва ли не должно разуметь просто: «что-нибудь дать взамен земли, лишь бы не даром взять землю».

Вполне основательные и верные данные для определения цифры добавочного к настоящему жалованию¹⁹⁶ денежного оклада взамен церковной земли указывает тот же самый священнослужитель Александрийского уезда. Он именно говорит, что определение этой цифры должно быть сделано сообразно 1) с тем, «чего лишается причт, теряя землю в количестве 33, 49, а в некоторых приходах (их немало)¹⁹⁷ и 120-ти десятин», 2) с тем «что земля, по непреложному экономическому закону, с течением времени дорожает, стаю быть дорожают и продукты ее». Итак, чтобы цифра предполагаемого добавочного оклада была вполне безошибочна, мы должны прежде всего определить среднюю цифру годового дохода, получаемого священником в настоящее время с церковной земли. Касательно этого о. Л.в.ц.к.и. в своем опровержении нашего взгляда на сельскохозяйственные занятия духовенства говорит, что «с церковных полей при полной их обработке, по различию местности и качеств почвы», священник получает годового дохода – говоря предположительно – 300–500 р. с.»¹⁹⁸. Хотя есть такие местности в России, где доход с церковных земель не доходит и до 100 р., но такие местности составляют меньшинство в числе приходов. Для большей части приходов расчет о. Л.в.ц.к. (300–500 р.) верен. А в некоторых приходах, при 120 и более десятинах земли¹⁹⁹, цифра священнического дохода с земли восходит даже выше 500 р. с. Таким образом, если мы примем, согласно со словами о. Л.в.ц.к., средней цифрой священнического годового дохода с земли 300–500 р., то соразмерно этому придется определить добавочный оклад духовенству взамен земли далеко выше оклада, определенного херсонским губернским присутствием. Но при этом нужно иметь в виду и другое условие для определения цифры добавочного оклада духовенству взамен земли, именно – что произведения земли – а следовательно, и самая земля – с течением времени будут подниматься в цене. Следовательно и цифра добавочного оклада взамен земли должна постепенно увеличиваться. Наконец не нужно опускать из виду и того обстоятельства, что при настоящих доходах приходское духовенство большей частью живет очень бедно, и что вопрос состоит не в заменении одних источников его содержания другими, а в улучшении его быта, в расширении настоящих средств его материального обеспечения. Следовательно, если за исключением поземельного надела ограничить содержание духовенства одним денежным окладом, как желают противники нашего взгляда, то цифру предполагаемого денежного оклада нужно значительно увеличить против цифры настоящих доходов духовенства. Итак, если взять во внимание 1) цифру настоящих доходов, получаемых священниками с земли, 2) необходимость постепенного возвышения ценности земли, а следовательно и цифры доходов, получаемых с нее, и 3) необходимость улучшения материального быта духовенства: то придется признать вполне справедливым жалованьем приходским священникам, предполагаемое г. Уманцом: 700–1200 р. с. Конечно если бы наши приходы могли давать своим священникам такое достаточное жалованье, то не оставалось бы ничего лучшего желать, и спору об источниках содержания духовенства не было бы. Но посмотрим, могут ли приходы давать такое жалованье своим священникам.

(Продолжение будет).

Народ наш должен иметь и имеет своеобразное миросозерцание, которое сложилось и образовалось веками, и которым он руководствуется в своей жизни. Мы разумеем здесь те истинные или ложные верования и убеждения, те правильные или неправильные понятия и представления, которые простой народ составил себе постепенно, в течение долгой исторической жизни, о всех окружающих его главных предметах. Каждый более или менее внимательный поселянин объясняет себе так или иначе важные физические явления, совершающиеся перед его глазами в видимой природе, объясняет по-своему годовые и суточные перемены в состоянии нашей планеты, объясняет самое происхождение и образование Земли и Вселенной. Как ни видоизменяются представления об этом у отдельных лиц, но всегда в них есть некоторые общие черты, которые составляют достояние всего народа. Положим, один объясняет себе явление грома и молнии так, а другой несколько иначе, но всегда в этих объяснениях можно находить и нечто общее всему народу; это оттого, что все не сами выдумывают эти объяснения, но по большей части получают их как драгоценное наследие от своих предков. Простолюдин имеет также свой взгляд и на общественную жизнь человека. Под влиянием различных исторических обстоятельств, у него составилось более или менее точное и определенное понятие о том, как должно быть устрояемо общество людей, из каких частей и членов оно должно составляться, в каких взаимных отношениях последние должны быть между собою. Наконец имеет простолюдин свои верования и о мире сверхъестественном, о Боге, об ангелах, о святых, о загробном состоянии человека.

Не только простое знакомство, но внимательное изучение этого народного миросозерцания совершенно необходимо сельскому пастырю, для того чтобы он мог исполнить как следует лежащую на нем обязанность народного учителя и просветителя. Он должен передавать простому народу те истинные понятия и верования, которые заключаются в слове Божием и в догматах церкви. Он должен заботиться, чтобы учение слова Божия и церкви не только было просто выслушано народом, но чтобы оно было усвоено им, чтобы оно перешло в его понятия и убеждения, которыми бы он руководствовался в своей жизни. Мало-помалу он должен каждого своего пасомого привесть к тому состоянию, чтобы он на все смотрел глазами истинного христианина, чтобы в его понятиях и убеждениях не было ничего противного основным началам христианства, а этим началам противно все ложное, суеверное, языческое. Но можно ли этого достигнуть, когда пастырю – проповеднику и учителю – неизвестно, какие убеждения и верования уже наперед имеют его пасомые, на которых он может действовать словом проповеди? Едва ли может пастырь в таком случае даже удачно начать свое дело, не только совершать его. В самом деле, не может ли он в таком случае, оставив без внимания такие церковные догматы, которые искажены или совершенно неизвестны в понятиях вверенного ему народа, заняться изложением тех пунктов церковного учения, которые его прихожанам уже удовлетворительно известны. Возьмем частный пример. Положим, пастырь хочет передать своим прихожанам учение церкви о загробной жизни человека и стремится к тому, чтобы они надлежащим образом усвоили себе это учение. Достигнет ли он своей цели, если он не знает, что из церковного учения об этом предмете уже известно его прихожанам и что еще неизвестно, о чем они имеют надлежащее понятие и о чем остаются с суеверными и ложными представлениями? Нельзя не сознаться, что наши проповеди и наставления простому народу оказывают, вообще говоря, весьма медленные и слабые успехи. Одна из важнейших причин этой безуспешности заключается в том, что мы, обращаясь со своим словом назидания к народу, весьма мало обращаем внимание на то внутреннее, умственное и нравственное состояние, в котором он уже находится до нашего влияния и действия на него.

Без сомнения многие из наших сельских священников знают те простонародные суеверия и понятия, которые распространены в их приходах, и имеют их в виду при своих проповеднических занятиях. Это хорошо; но этого недостаточно; здесь, мы говорим, нужно не только знакомство, но настоящее изучение. Местные поверья и взгляды нужно сличать с общими, свойственными всему народу; в таком только случае можно составить верное о них суждение и избрать надлежащий образ действия к улучшению и исправлению народных понятий. В этом отношении значительную услугу оказывает нам светская наша литература. Она, с одной стороны, представляет нам довольно удовлетворительные сборники народных сказаний, песен, пословиц, а в них-то и высказывается народное миросозерцание; с другой стороны, она представляет нам несколько трудов по части исследования и изучения этих народных произведений, удовлетворительно объясняющих историческое происхождение и значение многих из последних. Такие труды для сельских священников очевидно должны представлять большой интерес.

Из сборников народных сказаний, между прочим, открывается, что у простого нашего народа есть свой особенный цикл праздников, т. е. для весьма многих дней в году есть свои особенные поверья и приметы, суеверные обряды и обычаи. Этот народный круг праздников приноровляется, как и следовало ожидать, к церковным святцам и к годовому кругу церковного богослужения. Народные поверья и обычаи, усвоенные известному дню, всегда касаются того святого, которого чтит в этот день церковь, или того христианского события, которое тогда прославляется церковью. Но лица святых и события христианской истории представляются и понимаются в народных поверьях и обычаях совершенно своеобразно. Иногда в этом понимании открывается участие творческой фантазии народа, иногда в нем видно простое искажение христианской истины под влиянием таящихся в народе языческих преданий. На пастыре очевидно лежит долг исправить, очистить, возвысить понятия народа. Но для этого недостаточно только одного знания церковной истории и изложения ее в поучениях обращенных к народу; недостаточно изложить жизнь и изобразить характер святого, празднуемого в известный день, для того, чтобы народ имел правильные о нем понятия. Но нужно узнать и объяснить удовлетворительно то представление, которое народ составил об этом святом, и выставить народу уважительные побуждения, которые могли бы его заставить переменить свое представление или очистить его.

Поэтому мы находим небесполезным представить нашим читателям, на основании сборников и исследований ученых любителей народного быта, народные поверья, связанные с именами некоторых святых, прославляемых церковью, и народные обычаи и обряды, совершаемые в день памяти этих святых.

1. Народные поверья о святом великомученике Георгии.

На первый раз мы избираем день святого великомученика Георгия, 23 число апреля, Юрьев день, принадлежащий к числу самых знаменательных у нашего народа. О лице святого Георгия живет в народе своеобразное представление, на котором основываются все поверья, обычаи, приметы, относящиеся к дню его памяти, совершенно отличные от того, что сообщается об этом лице в сказаниях, сохранившихся в церковном предании, которые предполагаем известными нашим читателям.

В русском народе сохранился превосходный стих о Георгии храбром, в котором поэтически изображена личность его и подвиги на земли светлорусской, по народному представлению. Представим вкратце содержание этого стиха²⁰⁰.

Георгий, от самой матери своей прозванный храбрым, желанное детище премудрой Софии, обитающей во святой земле православной, т. е. в Византийской империи. С юных лет он обнаруживает прекрасные нравственные качества,

От добра дела не отходючи,

Святым словом огражаючи,

Миру крещеному угожаючи.

Пришедши во матер возраст, он задумывает крепкую думу – ехать ко земле светлорусской, утвержать веры христианския, и получает на это от своей матери благословение. Достигши русской земли, Георгий храбрый находят ее еще необитаемой и непроходимой. Везде от востока до запада встречает он здесь за каждом шагу леса темные и дремучие, горы высокие и холмы широкие, моря глубокие и реки быстрые,

Леса с лесами совивалися

Ветья по земле разстилалися...,

Горы с горами сталкивались... и путь для Георгия был непроходим; но он обращается к этим лесам и горам с вещими словами, и по Божьему всевелению, по Георгиеву молению, делалось так как он хотел. Леса расходились, горы расступались, реки переменяли свои течения и давали путь Георгию.

В этой земле он не встречает людей, не встречает и животных близких человеку, рогатого скота и овец. А вместо того наезжает на стада диких чудовищных животных, летучих змиев да рыскучих волков. Хотя за этими стадами наблюдают сестры родные Егорьевы, но они не принадлежат к обыкновенным людям, они представляют только некоторое подобие образу человеческому:

И пастят стадо три пастыря,

Три пастыря да три девицы,

Егорьевы родные сестрицы:

На них тело яко еловая кора,

Влас на них как кавыль трава.

Зверям Георгий повелевает разойтись по два, по три и по одному, и заповедует им есть только в полях траву муравчату, а пить в реках воду студеную. Далее встречает Георгий огромное стадо змииное, которое избивает и топчет своим конем в течение трех дней и трех ночей. Наконец выходят навстречу Георгию красны девицы, которые уже тридцать три года его ожидают, не сходя с высокого терему златоверхого, принимают от него веру крещеную и отдают под его великий покров всю землю светлорусскую. Сам герой в народной песне изображается таким образом:

По колена нога в чистом серебре,

По локоть руки в красном золоте,

Голова у Егорья жемчужная,

По всем Егорье часты звезды²⁰¹.

Мы не будем останавливаться на подробностях той обстановки, в какой представляется здесь личность Георгия и его подвиги. Зная, что это вымысел, плод народной фантазия, мы не будем задавать себе вопросов: мог ли быть Георгий в русской земле когда-нибудь, проезжать ее от востока до запада, истребить стада змиев и пр. Для нас интересно и важно знать, какое представление о личности и подвигах Георгия выражается в этой сказке, созданной народной фантазией.

Оказывается, что великомученик Георгий, чтимый церковью, и Егорий храбрый, герой народной сказки, имеют между собою весьма мало сходства. В предании церковном св. Георгий представляется, как и следовало ожидать, прежде всего лицом историческим, обыкновенным человеком, юным воином, который отличается высоким благочестием, живою верою, который мужественно исповедует Христа перед мучителем – царем и который сверхъестественною Божиею силой сохраняется невредимым среди самых страшных мучений. Но эта сверхъестественная сила не есть что-либо неисторическое; напротив, это есть факт, действительность которого не подлежит сомнению. Из истории христианских мучеников мы знаем не один пример такого чудесного исцеления Богом исповедников от наносимых им истязаний. Но в народном представлении, как оно выражено в рассматриваемом стихе, Егорий храбрый с одной стороны как будто есть также лицо историческое, обыкновенный человек, но с другой стороны ему приписываются некоторые качества и некоторые особенности такие, по которым он выходит из круга обыкновенных людей и становится в ряд героев-полубогов, существующих только в народной фантазии. В повествовании о рождении и воспитании героя хотя не соблюдается историческая истина и точность (чего разумеется и нет надобности искать в произведении поэтическом), но нет еще ничего и мифического, необыкновенного, невозможного. Он раздается и воспитывается в доме своей матери, подобно всем добрым детям. Но далее изображая своего героя во время его подвигов на земле светлорусской, народная песня уже переходит в область вымысла. Она представляет его братом таких существ, которые обросли древесной корой и у которых на голове ковыль трава.

В рассказе о подвигах Егория на святой Руси, народная песня повествует, что он едет в эту землю утверждать веру православную и истребить бесерменскую, и действительно обращает людей в христианство. Это черты возможно исторические, христианские. Хотя мы не знаем, чтобы Георгий утверждал или распространял в нашем отечестве христианскую веру; но он мог это сделать. Но далее в этом рассказе представляется, что Георгий словом своим леса заставляет разойтись по всей земле, горы заставляет раздвинуться и холмы рассыпаться повсюду, моря и реки заставляет переменить свои вместилища первобытные. Он встречает стада чудовищных животных, небывалых и невиданных, и очищает от них русскую землю. Это уже такая обстановка и такие подвиги, которые существенно отличаются от обыкновенных христианских подвигов и чудес, которые напоминают языческих полубогов, сотворивших и устроивших вселенную по вере язычника.

Итак, в народном стихе о Георгии храбром оказывается мало исторического и много вымышленного. Но этот вымысел должен же иметь какой-либо смысл. В мифологических сказаниях народной поэзии обыкновенно выражаются те общие идеи, которые своей совокупностью составляют народное миросозерцание. В каждом из таких сказаний под поэтических образом того или другого героя, таких или иных его подвигов высказывается, как смотрит народ на известное явление, на известную область видимой природы, или на известное событие в его собственной жизни. Какая же идея или мысль выражена в народном сказании о Егории храбром?

Вникая в характер мифологических подвигов, приписываемых Георгию, можно заметить, что народ наш приписывает ему физическое образование и устройство своей земли. Когда он явился на земле светлорусской, то нашел ее еще необитаемой людьми. Самая видимая природа, расположение гор, лесов, морей и рек было таково, что не было возможности ни пройти, ни проехать человеку. Притом вся земля была наполнена стадами чудовищных животных, страшных для обыкновенного человека, и фантастическими существами с получеловеческим образом. Георгий изменяет самую видимую природу земли, переменяет расположение гор и лесов, направление рек, и везде пролагает путь для людей. Потом очищает землю от страшных ее обитателей и таким образом делает ее безопасным жилищем для человека.

Итак, в стихе о Егории храбром выражена мысль о переходе русской земли из дикого, первобытного состояния, до поселения на ней первых обитателей, к состоянию более или менее благоустроенному, в каком она явилась впоследствии, уже с того времени, которое отчасти, по крайней мере, сохранилось в народной памяти. Истории каждого народа обыкновенно предшествует время, о котором народ не помнит ничего достоверного. Но ни один народ не хочет остаться без всякого понятия об этом доисторическом времени, и обыкновенно составляет себе своеобразное представление о том состоянии, в котором он сам тогда находился и в каком была окружающая его природа. Видимая природа, по народному представлению, тогда была совершенно не такова, какой является нам ныне: она как бы не была окончательно устроена. В подобном же состоянии был и сам человек; он не получил еще настоящего своего образа, частью он уподоблялся богам, частью напоминал чудовищных животных, которые тогда его окружали. Переход земли и человека от такого состояния к обыкновенному, историческому, по народным представлениям, обыкновенно совершается внезапно сверхъестественной силой. И вот в частности русская земля этим переходом обязана вещим словам Егория храброго.

Почему же эту мифологическую роль народ наш приписал одному из христианских мучеников? Это объясняется конечно тем, что народное представление о переходе русской земли из дикого состояния к благоустроенному окончательно образовалось уже тогда, как народ наш принял христианскую веру. Всякий народ при переходе из язычества в христианство переносит на христианских святых подвижников и чудотворцев то понятие, какое он имел о своих мифических героях и полубогах. Между теми и другими замечает он сходство в некотором отношении. Он видит, что как те, так и другие действуют непонятною для него, сверхъестественной, божественной силой. Вот почему в народных сказаниях мифологические герои уступают место свое христианским святым.

Но если рассматриваемое сказание составлено народом по принятии христианства, то почему оно неверно вполне христианским началам, почему оно отступает от общих законов исторической истины и вдается в языческую мифологию? Потому что составивший его народ не был еще глубоко проникнут христианскими началами, а находился в переходном состоянии от язычества к христианству, в состоянии двоеверия. Вера христианская внешним образом легко и скоро может быть введена и распространена в народе. Но она не состоит в одном наружном исполнении христианских обрядов. Она состоит во внутреннем перерождении всех и каждого, когда в народе переменяются взгляды, понятия, убеждения, нравы и обычаи, сообразно требованиям христианской религии, когда христианские начала проникают во все сферы народной жизни. Такое перерождение совершается не вдруг, как в жизни каждого человека – христианина, так и в жизни целых народов. Целые веки продолжается такой период, когда в народе рядом с христианством живет язычество, вместе с христианскими понятиями и убеждениями остаются языческие суеверия и заблуждения. Некоторые из христианских народов, как и частные люди, могут навсегда остаться в таком состоянии двоеверия. В этом состояния народ не может образовать и иметь чистой христианской поэзии и искусства; здесь, как и в других сферах жизни, будут присутствовать два разнородные начала. Если в каком-нибудь произведении народная фантазия поставит себе христианскую задачу, то для осуществления ее она не найдет под руками готовых средств и обратится к знакомым ей мифологическим образам. Так объясняются произведения нашей древней церковной живописи. На этих произведениях весьма часто можно видеть, как исторические христианские люди обставляются фантастическими подробностями, заимствованными из языческих преданий, как христианские мысли выражаются под мифологическими образами.

(Продолжение в след. №).

Посещая вас по долгу пастыря, я с удовольствием замечал, что дома ваши украшены множеством икон; иконы помещаются в приличных киотах, или стоят на чистой полке, покрытые белым полотенцем; перед иконами нередко теплится по праздникам лампада. Обычай благочестивый! Прилично и богоугодно православному христианину украшать и в то же время освящать свои жилища иконами Господа нашего Иисуса Христа, пренепорочной Его Матери и святых Божиих. Святые иконы у вас составляют как бы домашний иконостас и преобразуют жилища христианские в дома Божии.

В церкви я также часто замечаю, с каким усердием вы кладёте земные поклоны, с каким благоговением ставите свечу, с каким умилением читаете молитвы перед иконами. И это похвально и благочестиво. Ваши жертвы и молитвы непротивны Богу; но они были бы ещё угоднее Ему, если бы усердие ваше было несколько духовнее, если бы вы ставили свечу, повергались долу, молились не просто перед иконой, а перед Богом и святыми Его, изображёнными на иконах. Ведь молитвы вашей не услышит и не исполнит дерево, полотно, краски, позолота, из которых состоит икона; ваши вздохи и слёзы может слышать и видеть только Бог, который всё знает, всё слышит. А между тем я не без грусти замечаю, что ваше почитание икон не совсем далеко от боготворения просто иконы. Ваши глаза, во время молитвы, смотрят на одну икону и ничего далее её не видать, ваши коленопреклонения целиком относятся к образу, свеча ставится по одной только привычке, тоже одному образу. И вы думаете, что, если только проговорили побольше слов, иногда не понимая даже их смысла, поставили свечу, больше положили пред образом земных поклонов, то сделали всё, чего требует от вас Бог и Его угодники. Заблуждаетесь вы, бр. мои, заблуждаетесь не по испорченности сердца, без умысла, заблуждаетесь по своему неразумию, а всё-таки тяжко заблуждаетесь! Не такой молитвы, не таких жертв требует от нас Бог и Его святые! Всё это делали тщеславные фарисеи – мнимые праведники еврейские, – даже делали несравненно больше, а между тем Иисус Христос предпочёл их молитвам, постам и жертвам один молитвенный вздох мытаря – грешного сборщика податей, из глубины души покаянной возопившего: «Боже! милостив будь мне грешному!»

Но ведь мы не умеем иначе молиться, скажете вы? Умение нисколько не извиняет вас и не делает вашей молитвы лучше. Если вы не умеете молиться как следует, то поучитесь у других, спросите хоть меня: как нужно молиться пред иконами, чтобы молитва ваша была истинна, сердечна и угодна Богу? Когда вы молитесь пред иконой, дома ли – в церкви ли, пусть будет икона только поводом к молитве вашей пред Богом, или Его угодниками, – видимым образом, который бы подвинул душу на молитву к невидимому.

Вот пред вами изображение Господа нашего Иисуса Христа. Когда вы захотите молиться пред Ним, посмотрите на Него с любовью и благоговением и тотчас перенесите свой ум и сердце с иконы на Того, Кто изображён на ней, вспомните, что Он – Сын Божий, Искупитель мира, вспомните Его чудесную жизнь, ужасную смерть, Его воскресение, вознесение на небо, представьте себе Его второе пришествие на землю для того, чтобы судить живых и мёртвых, – Его небесное учение; проникнитесь непоколебимой верой в Его милосердие неизреченное, в Его всемогущество беспредельное, из глубины души излейте пред Ним ваши славословия, моления, прошения, благода-

роли – и молитва ваша будет услышана, и вы получите все, что для вас полезно и необходимо, и на душе у вас сделается легко, светло. Вот пред вами икона Божией Матери; взгляните на неё с благоговением и тотчас перенесите своё благоговейное внимание на её равноангельскую жизнь, на её беспримерную чистоту душевную и телесную, на её благочестие, смирение и терпение, за которые удостоилась она сделаться матерью Спасителя мира, излейте пред нею скорби души вашей, свои надежды и желания, просите её ходатайства о вас и заступления пред её Сыном, и молитва ваша привлечёт к вам Его благоволение, и, если только вы просите непротивного Его заповедям, несомненно получите просимое, и молитва Матери Божией защитит вас иногда от гнева даже её Сына. Вот пред нами как бы отверзлось небо и нас окружил целый сонм небожителей. Вот апостолы, пророки, мученики, святители и другие угодники Божии; воззрите на их изображения, вспомните то, что известно вам из святой их жизни или смерти; с верою в их человеколюбие и чудодейственную помощь, просите их предстательства у Бога о прощении наших грехов, об избавлении нас от бед временных, паче же мук вечных, о защите от врагов видимых и невидимых, об исцелении от недугов душевных и телесных – и молитва ваша будет услышана Богом, и Он удивит вас, по молитве святых, милость свою. Только те, которые так молились пред изображениями святых, удостоились той чудодейственной их помощи, которою прославились некоторые св. иконы, названные потому чудотворными.

Но и самой сердечной и пламенной молитвы пред иконами святыми недостаточно. Лучший способ сделать нашу молитву пред иконами святых угодною им и полезною для нас есть подражание богоугодной их жизни. Без этого средства самая молитва наша может обратиться во грех. Что, в самом деле, пользы принесёт молитва наша, если мы языком, или даже умом, будем молиться святым, будем

просить их помощи, а на деле будем оскорблять их богомерзкими поступками и как бы отталкивать от себя их любовь и благоволение? Преступник заслуживает казнь, а не награду. Святые не любят того, чего не любит Бог, не могут благодетельствовать тем, над кем тяготеет гнев Божий. Посему-то и Апостол говорит нам: взирающе на скончание жительства святых, подражайте вере их (Евр.13:7). Аминь.

И. Э.

Г. Ф. Уманец, определивший довольно крупную цифру предполагаемого жалованья священникам и сказавший, что это жалованье должно собирать посредством раскладки на прихожан без участия правительства (за исключением немногих крайних случаев), между тем выше, как бы в опровержение своих собственных слов, замечает, что большая часть приходов (в настоящее время) дает возможность только кое-как перебиваться своим священник (стр. 271). В последнем случае г. Уманец совершенно справедлив, и мы ничего лучшего не может сказать в опровержение его мнения о возможности обеспечить приходское духовенство одним денежным жалованьем в размере 700–1200 р., как сослаться на его собственные, только что приведенные, слова о несостоятельности большей части приходов. Действительно, каждый – кто серьёзно вникал в условия быта простолюдинов (бывших крестьян), составляющих главную массу прихожан в сельских приходах, – каждый скажет, что с них нет возможности собрать такую сумму денег, какая необходима для полного обеспечения приходского духовенства с лишением его поземельного надела. Всякому известно, что денежный оборот между нашими простолюдинами очень незначителен (за исключением селений, лежащих вблизи торговых центров). Они иногда затрудняются платить деньгами даже государственные подати и налоги, а в торговле очень часто обходятся меной естественных продуктов. В большей части простонародных семейств (за исключением местностей фабричных и торговых) трудно найти рубль или два денег, кроме того времени, когда вносятся государственные подати и оброчные повинности, – хотя подобные семейства пользуются иногда – говоря относительно – довольством и даже ведут торговые обороты, возможные в их быту. Потому-то у нас доселе удерживается система отправления земских повинностей натурой, – система, как известно, весьма неудобная, и в других государствах давно уже почти совершенно заменённая денежными земскими налогами. Сельские священники особенно хорошо должны быть знакомы с этой характеристической чертой нашего простолюдья. Чем доселе сельские приходы содержали своё духовенство? Во-первых, поземельным наделом – и это был главный фонд для обеспечения духовенства, который впрочем получался из собственности владельцев – не крестьян; во-вторых, сборами за требы церковные, которые – как и земские повинности – производились преимущественно натурой. Чисто денежные сборы (кроме местностей фабричных и торговых) были самые незначительные, – на долю священника каких-нибудь 50–150 р. в год. Большую часть денежных доходов священники получали или (очень редко) с иногородних богомольцев, если в приходском храме находилась чудотворная икона, или с земли. Откуда же, спрашивается, в настоящее время сельские приходы могут сбирать для содержания своего духовенства сумму в 700–1200 р.? – А такая именно сумма, как мы выше показали, необходима для полного обеспечения духовенства с лишением его земли.

Некоторые священники²⁰² указывают на то, что и те-

цер сельские прихожане доставляют известные доходы духовенству в виде платы за совершение треб церковных. Но теперь эти доходы собираются порознь с каждого лица или семейства, для которого совершается церковная треба, и это именно обстоятельство будто бы делает эти доходы и мало выгодными для духовенства и не безукоризненными в глазах образованного общества. Для устранения этих неблагоприятных обстоятельств предлагают настоящие неопределенные и разрозненные сборы с прихожан за требы заменить на будущее время определённым и обязательным налогом на прихожан в пользу духовенства, который бы прихожане в известное время года вносили в волостное правление для передачи духовенству, точно так же как вносят они в волостное правление государственные подати и оброчные повинности для доставления подлежащим ведомствам. Подобным же образом предлагают устроить и сборы с прихожан натурой²⁰³. Конечно, для священников это было бы в материальном отношении очень удобно и выгодно, потому что в таком случае они получали бы без всяких хлопот те доходы, собрание которых теперь стоит для них больших хлопот, и притом получали бы их разом, а не по частям; а получить разом рубль, разумеется, выгоднее, чем получать его сто раз по копейке. Но предлагающие этот проект устройства сборов с прихожан опускают из виду, что если и теперь, при необязательных и разрозненных сборах с прихожан за требы церковные, доходы эти являются в глазах общества не безукоризненными и подают повод к обвинениям духовенства в вымогательстве, то характер обязательности набросить на эти доходы ещё большую тень неблаговидности. Теперь сборы с прихожан имеют характер добровольных приношений прихожан в пользу своего духовенства; кто сколько может и имеет усердия, тот столько и дает своему священнику. При таком положении сборы эти ни в одном беспристрастном и здравомыслящем человеке не могут возбудить неудовольствия и нарекания; напротив, особенно в селениях, прихожане с полным усердием приносят часть своих избытков своему отцу духовному и его сослуживцам, пока отец духовный довольствуется добровольными приношениями. Неудовольствие и упреки в вымогательстве начинаются именно тогда, когда духовенство, не довольствуясь добровольными неопределенными приношениями, начинает определять меру сборов и придавать им характер обязательного налога в определенном размере, при чем свободное желание прихожанина – помочь своему отцу духовному – оскорбляется и устраняется. А между тем эту-то определенность и обязательность сборов с прихожан, которая именно и служит причиной упреков духовенству в вымогательстве, некоторые священники предлагают ввести в общее правило. О. Кр-кий, особенно подробно развивший в своей записке этот проект обязательных и определенных сборов с прихожан, в основание его полагает следующие соображения. По его мнению, обязательность и определенность сборов 1) «уравняла бы прихожан в плате причту, которая теперь производится по домам – неравномерно, 2) лишила бы священно-церковнослужителей повода к вымогательству, 3) дала бы и прихожанам правильное понятие о хождениях причта по домам во время праздников». Ошибочность и слабость этих оснований очевидна сама собою. Касательно 1-го пункта мы заметим только, что неравномерность и есть именно та черта, которая придает этим сборам характер добровольных приношений и делает их безукоризненными в глазах общества. Каждый прихожанин и теперь чувствует себя обязанным помочь своему отцу духовному материальными средствами за его духовную заботливость о нем; но теперь каждый помогает помере своих средств и своего усердия, что очевидно ни для кого необременительно и никому не может быть неприятно. Но если лишить эти сборы за требы характера добровольности и сделать их обязательными и равномерными, то для многих прихожан они будут обременительны, и для всех – неприятны. Касательно 2-го пункта заметим, что если такое устройство сборов действительно лишило бы причт поводов к вымогательству, за то все оно вообще имело бы характер вымогательства, что несравненно хуже немногих частных случаев вымогательства. Наконец касательно 3-го пункта нужно заметить, что устройство это не даст прихожанам никакого нового понятия о хождениях причта по домам во время праздников. Как теперь всякий благочестивый прихожанин смотрит на эти хождения, как на благодатное осенение и освящение его дома, и в порыве радости и усердия старается угостить священнослужителей, чем может, тогда как неблагочестивый думает, что причт идёт к нему только за деньгами, – так это будет и при обязательных налогах в пользу духовенства. После всего, сказанного нами о сборах с прихожан за совершение треб церковных, мы приходим к такому заключению, что не только не следует уничтожать характер добровольности, который теперь имеют эти сборы, напротив нужно его усилить и разрешить, уничтожив возможность и тех немногих случаев, в которых теперь иногда духовенство является вымогающим и обязывающим платы за требы. В таком именно смысле высказан весьма основательный взгляд на это дело в статье: «Из бесед с сельскими священниками»²⁰⁴. Решаемся напомнить нашим читателям это место из указанной статьи отчасти потому, что в нём высказан истинно-христианский и вполне верный взгляд на сборы за требоисправление, отчасти потому, что вероятно священники, вновь предлагающие проект обязательных налогов на прихожан в пользу духовенства, опустили из виду это место. Один Из беседующих священников предложил проект определённых налогов на прихожан в пользу духовенства. На это другой, о. Д. отвечал: «Все-таки это будет иметь вид некоторого обязательства, повинности. Нет, если уж пособие от прихожан нам нужно, то лучше, кажется, устроить дело так: поставить при входе в церковь или в колокольню кружку собственно для сбора пожертвований в пользу причта, и пусть каждый бросает туда, когда и что может, по случаю и без случая. И при таком устройстве дела поводом к пожертвованиям служили бы главным образом те же требы, только тут уже не было бы никакого напоминания и никаких объяснений со стороны причта. Обвенчан ли кто, просить ли отслужить литургию, молебен, акафист или панихиду, преподается ли ещё какая треба, пусть просящий о ней, пред тем или после того, опустит в кружку, сколько может. Подобный сбор заменит отчасти наши нынешние денежные доходы. Что касается вспомоществований натурою, то пусть вспомоществует каждый, чем и когда может. На совесть, на чувство признательности наших прихожан рассчитывать всегда можно». Вот истинно-христианский взгляд на дело! При таком устройстве сборов за требоисправление пастырские, отеческие отношения священника к прихожанам будут иметь полную силу и значение, и не будут нарушаемы и оскорбляемы никакими официальными и обязательными отношениями прихожан к своему отцу духовному.

Люди, желающие обеспечения духовенства одним денежным окладом, часто указывают на пример других христианских государств, в которых общины дают определённую сумму на содержание своего приходского духовенства. На этот же пример между прочим опирается и о. Л.В.Д.К., доказывая несообразность забот хозяйственных с пастырским служением²⁰⁵. Но о. Л.В.Д.К. и другие, увлекающиеся этим примером, опускают из виду различие бытовых Условий в России и в западных государствах, а различие это весьма велико. – Западные государства населены весьма густо сравнительно с Россией, и земля там гораздо дороже, чем у нас, так что приходские общины там предпочитают давать своему духовенству жалованье, вместо поземельного надела, не потому, что это духовенству выгоднее, а потому что это выгоднее самим общинам. Вследствие удобства путей сообщения, многочисленности городов, которые вообще в каждой стране представляют торговые центры, большого развития торговых и промышленных оборотов между сельским населением сравнительно с земледелием, и вообще вследствие преобладания городской торговой жизни в западных государствах над сельской земледельческой, – денежные обороты между поселянами там весьма развиты, и прихожанам, сельским весьма не трудно обеспечивать свое духовенство денежным жалованьем. Между тем количество земли там весьма мало сравнительно с густотою населения, и сельские приходы не в состоянии были бы обеспечивать свое духовенство поземельным наделом. Вследствие этих же самых условий и священникам в западных государствах выгоднее получать деньги, чем землю. При широком развитии торговли и промышленности между сельским населением, при удобстве путей сообщения, многочисленности и близости торговых центров, сельский священник в западных государствах поставлен в материальном отношении в положение одинаковое с городским священником. Живя в селе и не имея земли и сельского хозяйства, он также легко и скоро и по той же самой цене может доставлять все жизненные припасы, как и в городе. В этом отношении западных сельских священников можно сравнять с нашими священниками пригородных сел. Совсем противное мы видим в России. Земля наша велика и обильна, торговых центров мало, и они находятся на далеких расстояниях между собою, торговля и промышленность, а след. и денежные обороты мало развиты между сельским населением, пути сообщения плохи. Вследствие всего этого, наши сельские прихожане не в состоянии давать своему духовенству жалованье в таком размере, чтобы оно могло вполне обеспечить приходское духовенство, между тем поземельный надел в пользу приходского духовенства не составляет никакого обременения для сельских прихожан. Но кроме всего этого, нужно заметить, что государственная жизнь у западных народов более развита, чем у нас, и официальные отношения между сословиями там в нравах общества, имеют традиционную основу и вполне естественны. Может быть со временем, когда силы народные разовьются, народонаселение увеличится, пути сообщения улучшатся и проч., и у нас удобнее будет обеспечить духовенство денежным окладом вместо поземельного надела. Но это время очевидно еще весьма далеко…

Надеемся, мы достаточно доказали, что такого денежного жалованья, которое бы с лишением земли могло вполне обеспечить материальный быт духовенства, притом улучшив его против настоящего, взять неоткуда, и что вследствие этого духовенству следует крепко держаться земли²⁰⁶. Собственно говоря – этим бы можно и покончить рассуждение о том, следует ли заменить церковную землю добавочным денежным окладом или нет, потому что если неоткуда взять этого добавочного оклада²⁰⁷, так очевидно нечего и рассуждать о том, следует ли его, брат. Но некоторые священники упрекают людей, защищающих поземельный надел для обеспечения духовенства, в том, что они «в то время, когда лучшие сельские священники не знают, как молить Господа Бога об избавлении от земледельческой напасти, – стараются противодействовать этому своими разглагольствиями, совершенно чуждыми житейской опытности»²⁰⁸, или – выражаясь словами другого священника – в том, что они «полагают на священников бремя неудобоносимое»²⁰⁹. Для таких именно священников мы считаем не лишним сделать некоторые объяснения касательно того, что и самому духовенству не совсем выгодно поменять землю на жалованье, и что если для одних священников земля есть бремя, то для других напротив она – незаменимый источник содержания. При этих объяснениях, также как и прежде, заключения свои мы будем выводить из чисто-практических соображений. О. Кр-кий, священник новгородской губернии, о записке которого касательно сельского хозяйства духовных мы упоминали выше, самым мрачным красками рисует состояние своего хозяйства, как образчик большей части хозяйств сельских священников в новгородской епархии. Положим, что действительно в тех местностях России, в которых земли – как в новгородской губернии и малохлебородна, сельское хозяйство доставляет мало выгод священникам, требуя в тоже время от них многих хлопот. Но о. Кр-кий и другие, одинаково с ним думающие о церковных землях, забывают, что Россия состоит не из одной новгородской, или другой подобно ей нехлебородной губернии. Как известно, количество местностей хлебородных в России преобладает над количеством местностей

стеи не-хлебородных. Недаром же Россию иногда зовут житницей Европы; откуда-нибудь берутся те миллионы пудов хлеба, которые ежегодно вывозятся за границу. А при более рациональном сельском хозяйстве, пример которого – к слову говоря – особенно должны бы подавать крестьянам сельские священники, миллионы эти могли бы удвоиться. Потому мы не без основания думаем, что если о. Кр-кий и другие священники, живущие в местностях малохлебородных, не знают как молить Бога об избавлении от земледельческой напасти, то с другой стороны есть очень много священников, для материального благосостояния которых лишение земли было бы тяжёлым ударом. Вот что говорит например редакция Х. Еп. В.: «В нашем краю и во всей Малороссии не имеют понятия об овинах и земли не требует удобрения навозом, так что земледелие, не представляя чёрных сторон (указываемых обыкновенно священниками, живущими в местностях малохлебородных) и вознаграждая труд с избытком, имеет здесь в духовенстве даже своих аматеров²¹⁰.» «Заметим ещё», продолжает редакция, «что если в наших краях встречаются иногда священники с очень хорошим состоянием; то они приобрели его почти всегда сельским хозяйством. Священник, если он богатый хозяин, непременно пользуется уважением, иногда даже завистливым, помещика и менее зависит от прихожан²¹¹.» Просим читателя обратить внимание на разительное сходство этого замечания редакции Х. Еп. В. с нашим личным наблюдением, которое мы высказали в статье: «Священник как сельский хозяин²¹².» Верности нашего наблюдения никак не хотят признать ни о. Кр-кий, ни о. Л.в.ц.к., выставляя против него свои наблюдения, как доказательства того, что сельскохозяйственные занятия понижают степень образования и развития священника, производят в нём загрубелость ума и чувства. Но все дело здесь в том, что мы делали свои наблюдения над священниками, которые живут в местности хлебородной, имеют много и хорошей земли и ведут обширное хозяйство; а они наблюдали священников, живущих в местностях нехлебородных, имеющих землю плохую и вследствие этого принужденных «Целую ночь коптеть в овине и целый день рыться в навозе», как описывает свои хозяйственные занятия тверской-священник. Потому всякий беспристрастный человек признает вполне справедливым положение, высказанное редакцией Руководства для сел. паст. «Если у священника поле невыгодное, если он получает с него не более 200–300 р., то ему выгодно будет расстаться с ним за какие-нибудь 300 р.; но не так посмотрят на это жалованье священники, получающие до 500 р. и более дохода с поля. Поэтому, не зная, какое будет назначено им жалованье, и во всяком случае предполагая его не очень значительным, они будут отстаивать свои теперешние хозяйственные занятия»²¹³. Конечно из этого прежде всего вытекает заключение, что при решении вопроса о материальном обеспечении духовенства прежде и более всего нужно обращать внимание на различие местных условий. Что в одной местности хорошо, то в другой может не иметь никакого значения. Но во всяком случае улучшение материального быта духовенства очевидно должно состоять не в том, чтобы состояние священников, живущих в настоящее время – при благоустроенном сельском хозяйстве – привольно, низвести до уровня состояния тех священников, которые, имея малохлебородную землю и плохое хозяйство, живут бедно, а напротив в том, чтобы состояние последних возвысить до уровня состояния первых и даже по возможности выше. А между тем люди, полагающие необходимым отнять землю у всех священников и заменить ее денежным жалованьем на том основании, что у многих священников земля плохая и требуя больших хлопот – мало приносит дохода, действуют именно в смысле первого улучшения.

Но кроме того, что есть очень много священников, для которых сельское хозяйство служит не «земледельческой напастью», а верным обеспечением их материального состояния – нужно ещё заметить, что и для тех священников, которые живут в местностях малохлебородных, земля во всяком случае вещь далеко не лишняя даже и при значительном жалованье. При ничтожном развитии торговых оборотов между сельским населением, при отдаленности торговых центров и неудобстве путей сообщения, у нас и богатому человеку трудно прожить в селе без своего сельского хозяйства. Все почти наше сельское население – земледельческое и продовольствуется теми продуктами, которые получаются на месте от занятий сельскохозяйственных. У нас даже трудно и представить сельского жителя без земли и хозяйства. За исключением сёл пригородных и местностей фабричных и заводских, которых у нас очень немного и в которых съестные припасы приобретаются не на месте, а через привоз, во всех других селениях иногда – и очень часто – трудно бывает и за самую высокую цену достать самых необходимых съестных припасов, а из города возить их на дальнее расстояние и неудобно и невыгодно. Представьте же себе положение приходского священника, который живет в селе положим за 50 в. от уездного и за 100 в. от губернского города и не имеет земли и сельского хозяйства, след. все съестные припасы должен покупать. Теперь священник, живущий даже в местности малохлебородной²¹⁴, получает с своего поля хлеб и крупу, и поле же даёт ему возможность держать лошадь и домашний рогатый скот, который доставляет ему в свою очередь разные съестные припасы и даже одежду, особенно в великороссийских губерниях. Домашними же съестными припасами он содержит и сыновей своих, обучающихся в семинарии или училище, тем более что доставка этих припасов при своей лошади недорого стоит. Таким образом денег для содержания его семейства требуется весьма не много, и священник, получая каких-нибудь 80 р. жалованья, да столько же дохода за требоисправление, может прожить, если он имеет землю средней хлебородности и занимается сельским хозяйством; хотя, конечно, это никак не исключает необходимости улучшения его быта. Но лишите священника земли и замените её добавочным денежным окладом, так чтобы всё его годовое жалованье равнялось, положим, 500 р.²¹⁵. Тогда содержание сыновей в городе (если их, положим, двое или трое) отнимает половину этой суммы; содержание лошади, которая во всяком случае необходима сельскому священнику, потребует тоже значительной суммы; покупка съестных припасов в селе будет и дорога и неудобна – так что священник при 500 р. жалованья без земли едва будет в состоянии, как говорится, свести концы с концами. Потому мы уверены, что большая часть тех сельских священников, которые теперь так сильно желают освободиться от земледельческих хлопот, впоследствии – если исполнится их желание – не раз пожалеют о потере земли и, узнав собственным опытом невозможность сельской жизни в России без сельского хозяйства, принуждены будут снова возвратиться к сельскохозяйственным занятиям, покупая или арендуя для этого землю, т. е. опять меняя денежное жалованье на поземельную собственность.

Основываясь на всех этих соображениях, мы думаем, что жалованье, как исключительное средство обеспечения духовенства, мало имеет значения при преобладающем развитии у нас сельского земледельческого быта, и едва ли достигнет своей цели, т. е., полного обеспечения духовенства. Но оно имеет весьма важное значение, как вспомогательное средство для развития сельскохозяйственных занятий духовенства. В этом именно смысле мы и ожидаем улучшения материального быта сельского духовенства, т. е., мы ожидаем, что духовенству будут даны бо́льшие и лучшие средства для развития сельского хозяйства, за исключением, разумеется, местностей совершенно бесплодных. – В заключение практического отдела нашей статьи напомним читателям в высшей степени основательное и практическое положение, высказанное редакцией Х. Еп. В.²¹⁶: «Жалованье сегодня хорошо, а чрез несколько десятков лет будет тоже, что теперь екатерининское; земля же не теряет, а растет в своей цене». – Рассуждая об улучшении нашего собственного состояния, мы не должны опускать из виду положение наших детей и преемников. Земля есть вечный и, при рациональном хозяйстве, постоянно возрастающий капитал, тогда как ценность денег постоянно колеблется и с течением времени падает. Потому доставление средств для ведения рационального сельского хозяйства есть именно то надежное и постоянное улучшение материального быта сельского духовенства, какое возможно у нас – в России.

В «Тульских Епархиальных Ведомостях»²¹⁷ сообщается заимствованное из «Литовских Епархиальных Ведомостей» (№ 4) известие, что «крестьяне рудницкой волости (гродненской губ. пружанск. у.), во изъявление своей признательности Государю Императору за освобождение от крепостной зависимости, воздвигли пред домом волостной канцелярии деревянный крест и в храмовой праздник своей приходской церкви 1-го октября 1862 года освятили с приличным церковным торжеством. На кресте начертана приличная надпись в назидание последующих родов в означенной рудницкой волости». Литовские и Тульские Епархиальные Ведомости, конечно, имеют в виду известить своих читателей об открытом и торжественном засвидетельствовании приверженности к Государю Императору крестьянами одной из таких местностей России, которые, по случаю польских смут, сделались не свободными от вторжения мятежнических шаек. С своей стороны, восторгаясь этим священным чувством бывших крестьян рудницкой волости и принося им дань сердечной благодарности, мы, в то же время, усматриваем в сооружении ими «деревянного креста с приличной надписью» знак народного благочестия, обычный в юго-западном крае России, – и, по этому поводу, решаемся сказать несколько слов о деревянных крестах, стоящих кроме кладбищ на разных местах юго-западной России.

В этом крае России деревянные кресты при дорогах и на других открытых местах издавна сооружались и теперь сооружаются обществами христиан по различным обстоятельствам. Иногда они поставляются в память какого-нибудь особенного торжества, иногда в память бедствия, тяготевшего над целою страною. Так, во время, например, голода с крестным ходом выходят на поля и утверждают крест там, где совершалось общественное молебствие; во время эпидемической болезни обыкновенно с крестным ходом обходят христианские селения и утверждают небольшие кресты по четырем концам села или города. Независимо от этого дают иногда общий обет на сооружение большого креста. Иногда пред сёлами и городами кресты сооружаются целым обществом христиан, в заявление того, что они исповедуют христианскую веру. – Обычай ставить деревянные кресты можно назвать повсеместным в юго-западной России, – так что в ней нет города, нет села и деревни, которые бы ещё издали не обозначались для путешественника поставленными в разных местах крестами. На больших и малых дорогах, особенно же на перекрёстках всегда можно встречать эти знаки народного благочестия. Они ставятся на открытых и сколько-нибудь возвышенных местах; весьма часто ставятся по оконечностям высоких гор, – как изображён например на картине в «Иллюстрации»²¹⁸ железный крест, воздвигнутый графиней Велеопольской на Песковой-скале, с недавнего времени сделавшейся памятной для русских поражением в замке её до 300 человек из отряда Лангевича князем Шаховским и майором Медемом.

Откуда произошёл обычай – сооружать, кроме кладбищ, на разных местах кресты, объяснить трудно. В IV-м веке было обыкновение водружать кресты на воротах, на стенах домов и на путях общественных²¹⁹. Впоследствии времени это обыкновение было выяснено особыми церковными постановлениями. Так в 73-м правиле Трулльского собора читаем: «Поелику животворящий крест явил нам спасение: то подобает нам всякое тщание употреблять, да будет воздаваема подобающая честь тому, через что мы спасены от древнего грехопадения. Посему и мыслью, и словом, и чувством поклонение ему принося, повелеваем: изображения креста, начертываемые некоторыми на земле, совсем изглаждать, дабы знамение победы нашей не было оскорбляемо попиранием ходящих»²²⁰. Это постановление есть и в своде гражданских законов императоров Феодосия Младшего и Юстиниана Великого²²¹. Запрещено было и выставлять знамение креста в неприличных для него местах по городам и дорогам, среди народных зрелищ. Причиною этого постановления было не только особенное благоговение к честному кресту истинных христиан первых веков, но и то, что крест Христов в то время подвергался публичному посмеянию от язычников и иудеев²²². Итак, очевидно, обычай сооружать кресты при дорогах не есть обычай чисто православный. Автор напечатанной в 1854 г. в «Волынских губернских ведомостях» статьи, под названием: Описание Овручского уезда и его достопримечательностей, старается объяснить этот обычай особенным образом. «Обычай ставить кресты, – говорит он, – при въездах в деревни и города, а также и при дорогах, получал, по народному преданию, свое начало во время татарских набегов, при которых деревенские жители, постоянно находясь под влиянием страха от внезапного появления хищных гостей, часто оставляли свои жилища и целыми деревнями удалялись в леса, где их мучил новый враг – голод; и тогда-то более смелые возвращались с большими предосторожностями в свои жилища, опустошенные варварами, и, если они замечали, что татар нет уж в деревне; то ставили на возвышенных местах кресты, как символ благодарности Богу за избавление от зверства татар и как условный знак, на который стекались другие поселяне, бродившие по лесам. Иногда же подобные кресты выставляли для того, что деревня, или селение защищены Богом от нападений татарских.²²³ Но если есть такое предание, то оно не повсеместное, а потому, при объяснении происхождения сего обычая, опереться на него нельзя. С другой стороны татары делали свои страшные набеги ещё с большею жестокостью и на севере нашего отечества, и – пока Россия не была совершенно разделена на восточную и западную, – обычай этот мог бы легко утвердиться и там, однако мы видим его только в южно- и западнорусских губерниях. И после татарских набегов мог бы перейти и на север, если бы был обычаем православным. – Политическое разъединение России ни мало не вредило тому единству, которое издревле связывало собою православных той и другой части нашего отечества. Не согласнее ли с историей предположить, что этот обычай сделался повсеместным в юго-западном русском крае тогда, когда в нём возобладала римская церковь? При расширении её владычества, особенно после введения унии, и чисто-католический обычай сам собою мог сделаться в юго-западном крае России господствующим. Не имея точных исторических данных, мы однако знаем, что обычай сооружать кресты принадлежит западной церкви.

а) Католики смотрят на сооружение крестов в городах и сёлах и на общественных путях, как на знак господства христианской веры: по их общему мнению, кресты должны быть сооружаемы в христианских землях, иначе их нельзя будет отличить от стран ещё не просвещённых христианством. Вот причина, почему католические миссионеры, обратив жителей какой-либо страны в христианство, тотчас сооружали в ней крест. Руководствуясь тем же, конечно, и православные христиане ставят крест там, где язычествующий народ принимает христианство. Этим, само собою разумеется, мы православные не отличаемся от католиков. Но так как было время, когда православный юго-западный русский край был на некоторое время униатским, а это для папы значило тоже, что обращение язычников в христианство; то потому в русском юго-западном крае, с особенной заботливостью, распространён западный обычай – сооружать кресты²²⁴, при дорогах и в особенности на оконечностях деревень, селений и даже городов.

б) При общественных религиозных торжествах у католиков есть общий обычай в память этих торжеств ставить кресты. Так, особенно в память празднования юбилеев, христиане католические в местах, где они совершались, всегда ставили кресты и на некоторые из них были даже жалуемы папами грамоты с отпущением грехов²²⁵. Но большею частью католики сооружают кресты и другие священные памятники по обету, или в благодарность за избавление от какого-нибудь общественного бедствия²²⁶.

в) Самая фигура крестов обличает их католическое происхождение. Обыкновенно кресты эти книзу бывают толще и продолговатее; так называемое перекрестие утверждается в верхней меньшей части столба, распятие Спасителя изображается, а не изображается красками. Вокруг распятия представляются орудия страданий и смерти Спасителя, сделанные из дерева или железа, а над ним, сверху у креста, утверждается петух и внизу почти всегда изображается еще тридцать сребреников²²⁷. С боку, у ног Спасителя иногда прикрепляются изваянные лица, стоявшие и плакавшие при кресте на Голгофе. г) У католиков подобные кресты составляют предмет всеобщего чествования: при встрече с ними каждый обязан прочитать, иногда с коленопреклонением, известную молитву. И православные оказывают крестам знаки благочестивого почитания. Чем лучше и старательнее сделан крест, тем с большим благоговением прохожий останавливается и читает молитву. Пред каждым же встречающимся на пути крестом, прохожий или проезжий, по крайней мере, шапку непременно приподнимет. Такое почитание крестов внушалось христианам и «Народовещанием». На вопрос: «идучи мимо крест, то есть фигуру, что чинить»? следует такой ответ: «поклониться и поцеловать, если близко, и мовити: покланяемся кресту твоему, Христе, и благодарим, же нас через крест, муку и смерть твою искупил от неволе диавольской»²²⁸.

Обычай сооружать кресты в юго-западной России при дорогах имеет большое значение для простолюдинов, и уничтожать его натиском сразу было бы неблагоразумием. Поэтому православному священнику нужно заботиться прежде всего о том, чтобы эти кресты сооружались в приличных местах и с соблюдением должного внимания к тому, чтобы Спаситель наш изображался на кресте красками (что, к чести православного духовенства, уже замечается на некоторых вновь сооруженных крестах), а не выделывался из дерева, – чтобы при кресте не было изваянных и выкрашенных фигур тех лиц, которые были при кресте Спасителя во время земных его страданий и смерти, – чтобы крест, поставленный в каком-либо месте, был хорошо огражден от прикосновения животных, дабы это не производило на прохожего или проезжего неприятного впечатления, – чтобы, когда крест подвергается разрушению, материал, составляющий крест, был с должным почитанием снесён с места и уничтожен, дабы разрушающиеся части его, разбросанные и могущие быть попираемы от ног человеческих и животных, не производили ещё более неприятного и оскорбительного действия на благоговейное чувство истинно благочестивых христиан²²⁹. Замечал же проявление благочестивого желания соорудить крест, священник, по нашему мнению, весьма благоразумно поступит, если станет действовать сообразно с следующим распоряжением киевского епархиального начальства: «По случаю часто поступающих от разных лиц к киевскому епархиальному начальству прошений о дозволении ставить над дорогами и на полях кресты, киевская духовная консистория, во исполнение резолюции его высокопреосвященства, предлагает приходским священникам, чтобы они ревность прихожан к поставлению крестов на разных местностях, кроме кладбищ, старались своими пастырскими увещаниями, по возможности, умерять, обратив оную, с большею пользою для церкви и для своего спасения, на пожертвование, вместо крестов, каких-либо различных вещей, в которых вообще почти в здешних церквах замечается большой недостаток²³⁰. Если же кто непременно желает соорудить крест, вместо пожертвований на церковные нужды, то священнику нужно быть крайне благоразумным, чтобы самому не делать такого разрешения, а только советовать, и при случае необходимости требовать, чтобы желающие соорудить крест по какому-либо случаю, кроме креста над прахом умершего христианина, обращались за разрешением на это к высшему епархиальному начальству. Как это может быть полезно, каждый сам может сообразить. Поступая таким образом, священник, по нашему мнению, избавит себя от лишней неприятности и замедлением исполнения желающих соорудить крест ослабить самое желание, а вместо того благоразумным внушением может расположить жертвователя к тому, чтобы он предполагавшееся пожертвование на сооружение креста вне храма Божия употребил на устранение весьма уважительных нужд самого храма.

П. Попов

Киев.

Почему из святых, прославляемых церковью, именно св. Георгий представляется полумифическим образователем русской земли, почему не избирается для того другое имя и другое лицо? В ответ на это не без основания указывают на следующие обстоятельства. Народ русский, при первоначальном заселении северной и северо-восточной части своей земли, признавал своим покровителем, спутником, помощником св. Георгия. Заселение земли ростовско-суздальской, лежащей по системе рек, впадающих в Волгу, как известно, задумал и на половину совершил знаменитый Юрий Долгорукий. Подвигаясь мало-помалу в глубь этой земли, он встречал на каждом шагу дремучие леса, болота, озера, которые преграждали ему путь дальнейший, встречал стада диких животных и зверообразные племена Чуди, Мери, с которыми должен был бороться за обладание каждым шагом земли. В этих трудных подвигах христианский князь естественно обращался с молитвой о помощи к святому, покровительству которого вверен он был со дня крещения, которого и имя носил на себе – к великомученику Георгию. Молитва его была услышана. Он успел положить прочное начало колонизации северо-восточной части русской земли; и успехи свои не без основания мог приписывать чудесному содействию св. Георгия. Заботясь об увеличении населения земли, Юрий в то же время старался о распространении христианства. Во всех своих колониях он ставил христианские храмы, которые посвящал преимущественно имени своего победоносного покровителя. Примеру князя следовали его дружина и подданные в молитвенном обращении к Георгию. Первые обитатели колоний Долгорукого, конечно, долгое время должны были вести суровую борьбу с дикою природою, окружавшею их, и в этой борьбе обращались за помощью также к Георгию, которому вместе с храмом поручал нередко Долгорукий и самые новооснованные города и села. – Колонизация земель, лежащих по рекам, впадающим в Белое море и в северную часть Балтийского, принадлежит новгородцам. На основании новгородских летописей можно думать, что и новгородские молодцы, ученики, при своих подвигах колонизации, также обращались к св. Георгию с молитвою о помощи и явно замечали его чудесное покровительство. В летописях записаны поразительные случаи чудесной помощи, оказанной св. Георгием победоносцем новгородским колонизаторам в борьбе с непочатою природой и дикими финскими племенами. Вот один из таких случаев. Одна небольшая партия новгородских повольников-гостей, в XII веке, поселилась на живописном берегу реки Юга, против лежащего на другой стороне реки чудского селения. Собравшаяся в огромном числе Чудь не замедлила напасть на смелых поселенцев. Последним пришлось бы погибнуть, если бы не оказал им помощи Георгий победоносец, во имя которого они прежде всего позаботились и успели уже соорудить часовню в своей колонии. В то время, когда осажденные новгородцы доходили до последнего изнеможения, Георгий явился Чуди на кровле своей часовни, на белом коне, с грозящим копьем в руках. Устрашенная Чудь отступила. Нападение повторялось два раза, и два раза то же самое знамение останавливало нападающих. Наконец эта местность покинута Чудью, а часть её покорилась новым поселенцам и приняла христианскую веру. Благодарные новгородцы самую эту местность назвали по имени своего заступника у Егорья в полу-горе²³¹.

Такие и подобные случаи чудесной помощи и покровительства, оказанных Георгием русским колонизаторам, естественно могли послужить для народа достаточным побуждением приписывать ему самое дело колонизации русской земли, т. е. очищение её от диких племён народа и диких животных и приведение в тот вид, в котором она явилась по заселении её славянским племенем. А повествование церкви о чудесах Георгия, совершенных в греческой земле, если не служило для народа первоначальным поводом приписывать Георгию указанное значение, то по крайней мере ничего не представляло против этого значения, напротив, некоторым образом могло утверждать народ в его возникавшем взгляде на лице св. Георгия. В церковном предании Георгий побеждает законы природы. Эта черта общая ему со многими христианскими чудотворцами, но она по крайней мере не противоречит новому понятию о нём в русском народе. В самом знаменитом своём чуде Георгий является победителем змея, который угрожал сделать необитаемой для человека известную местность. Это вполне согласно с народным сказанием, в котором Георгий представляется также победителем змеиной породы, не допускавшей некогда человека в русскую землю. – А когда приписан был Георгию переход русской земли из дикого состояния к благоустроенному; то народ, не отрешившийся вполне от языческой мифологии, весьма естественно мог приписать ему самое физическое устройство всей земли, как бы окончание дела творения её, мог смешать лице христианского чудотворца с теми мифологическими существами, которые, по его понятиям, участвовали в образовании вселенной.

Народное представление о Егории храбром, выраженное в рассмотренном нами стихе, находится, как увидим, в тесной связи со всеми обрядами и поверьями, относящимися к многознаменательному Юрьеву дню.

Главный обряд, совершаемый в этот день в наших сёлах почти повсеместно, заключается в следующем. К этому дню заблаговременно жители каждой деревни стараются приискать надёжных пастухов для своих стад в течении наступающего лета. Рано утром в самый праздник, сгоняется со всех домов в одно место рогатый скот, также и овцы, к колодцу, к реке или на ближайший луг. От всего мира обращаются к священнику с просьбой отслужить молебен с водосвятием на месте, где собран скот. По окончании молебна, священник обыкновенно должен окропить скот святой водой и благословить новоизбранных пастухов на предстоящие труды в течение лета. Затем последние приступают к своему делу: гонять собранный скот в поле на пастбище. Их сопровождают все жители деревни; гнать скот, как пастухи, так и жители деревни должны освященной вербой, которую берегут от вербной недели. В поле на общий счет целой деревни устрояется пиршество, на котором в изобилии предлагаются – водка, пища, молоко, разное печенье. Главными лицами, принимающими угощение от деревни, на этом пиршестве являются пастухи. Зажиточные хозяева наделяют их подарками – холстом, деньгами, разным съестным; поручая скот покровительству св. Георгия, жители возвращаются домой²³².

Этот общий обычай в известных местностях принимает некоторые изменения или сопровождается некоторыми прибавлениями. Так, например, в некоторых уездах Костромской губернии с выгоном стад в поле соединяются так называемые окликuны Егорья. Они состоят в следующей песне, которая поется на полях среди пиршества:

Мы вокруг поля ходили,

Егорья окликали,

Макарья величали²³³.

Егорий ты наш храбрый!

Ты спаси нашу скотину

В поле и за полем,

Под светлым месяцем,

Под красным солнышком,

От волка хищного,

От медведя лютого,

От зверя лукавого²³⁴.

В Малороссии, по возвращении с поля хозяева втыкают в коровьих стойлах страстные свечи и прутики священной вербы, которою, отогнав скот в поле, кропят также святою водой и окуривают ладаном. Свечи и верба, по народному поверью, отгоняют ведьм, которые портят рогатый скот; а ладана боятся оборотни, скрывающиеся в хлевах и загонах. В Малороссии же, как и в некоторых великорусских губерниях, в этот день, по окончании обедни, совершается крестный ход по полям, засеянным озимым хлебом, который обыкновенно уже начинает сильно зеленеть и довольно высоко поднимается. Процессия останавливается где-нибудь на поле и совершается молебствие, потом поле окропляется святою водою. Все это оканчивается угощением причта от всей деревни и взаимным угощением хозяев между собою. В Муромском уезде выносят образа и свечи на поля, ставят их вокруг пашни и поют:

Воскликнем-те братцы!

Святую куралесу,

Дай же, Боже, нам,

Ячмень усатый,

Пшеничку колосисту.

В Белоруссии очень рано утром, в Юрьев день, выгоняют скот на траву для того, чтобы захватить росу. Ибо верят, что выгнанный на Юрьеву росу скот принимается под защиту св. Георгием и делается здоровым. С другой стороны знахарки и ведьмы стараются собирать Юрьеву росу, чтобы вредить животным. Они напитывают ею холстины. Если покрыть такой холстиной корову, она теряет молоко, если покрыть теленка, он ослепнет. Чтобы избавить от такой беды скотину, нужно выгонять ее на Юрьев день не иначе, как священной вербой. – В иных местах есть обычай ездить на лошадях верхом мужчинам и кататься по полям мужчинам и женщинам. Первое делается потому, что лошадь, объезженная в Юрьев день, недоступна бывает для лешего, который на других лошадях иногда ездит до полуночи или до пения первых петухов. Второе потому, что катающиеся в этот день бывают сильны и здоровы, как Юрьева роса. Во многих местах распространено поверье, что если в день Георгия бывает дождь, то во весь год не будет падежа на скот²³⁵.

Итак, по обрядам и обычаям, усвоенным Юрьеву дню, он составляет для нашего народа праздник собственно пастушеский; а сам св. Георгий, по народному поверью, есть покровитель домашнего скота. В объяснение, почему именно народ наш усвоил такое значение празднику св. Георгия и самому ему, можно указать на следующие обстоятельства.

Во-первых, память св. Георгия совершается церковью в такое время года, когда, по естественным и хозяйственным причинам, нужно бывает приступать к пасению скота в общих стадах. – Многим сельским хозяевам неудобно, да и невозможно иметь особого пастуха для своего скота, тем более что во многих хозяйствах количество домашнего скота ограничивается одной, или двумя коровами или овцами. Но до половины апреля скот можно пускать в поле самопасом; потому что посевы еще не начинаются и скот, пасущийся без присмотра, ничему не может причинить вреда. Все съеденное им может еще отрасти и поправиться. Но к концу апреля озимый хлеб по большей части приходит уже в такой возраст, что не может поправиться, если будет съеден или потоптан. К этому времени начинается уже приготовление яровых посевов и особенно возделывание огородов. Скот нельзя уже пускать самопасом. Тогда начинают вгонять скот в стада и избирают или нанимают пастухов. Но это важное дело православный человек хочет начать молитвою, и скот свой, главную опору своего хозяйства и своего достояния, хочет вручить высшему покровительству. Но между святыми, которых память церковь празднует в это время, народ замечает св. великомученика Георгия на коне поражающим змея (как его обыкновенно изображали в старину) и может быть поэтому естественно видит в нем покровителя домашних животных и защитника их от лютых зверей, – и этот праздник св. великомуч. Георгия избирается для начала пастушеского дела. Вместе с тем день св. Георгия мало-помалу мог сделаться днем особенного почета и угощения для пастухов, пастушеским праздником, а сам св. Георгий начинает считаться особенным покровителем скота.

Во-вторых, усвоение дню св. Георгия значения пастушеского праздника и самому Георгию покровителя скота могло перейти к русскому народу от соседних, преимущественно славянских народов. У многих славянских народов, – болгар, сербов, боснийцев, герцоговинцев, галичан, празднование Юрьева дня сопровождается многими такими образами, которые дают ему значение преимущественно пастушеского праздника. Таков напр. обряд заклания барашка, известный преимущественно у болгар²³⁶. В Греции «земледельческие семейства», по словам Терещенки, закалывали в этот день для пиршества новорождённого из животных, и потом выгоняли скот на пастбище. На поле предавались веселию и простодушно верили, что св. Георгий есть покровитель скота и надёжнейший предохранитель от всякой заразы, падежа и хищных зверей²³⁷. Почему именно в Греции усвоено такое значение пастушеского праздника дню св. Георгия, мы не берёмся объяснять; может быть, поводом служили какие-нибудь опыты чудесной помощи и заступления от св. Георгия пастухам, в роде того, какой записан в четырёх минеях об исцелении святым Георгием отрока-пастуха от укушения змеи. Как бы то ни было, только русский человек мог слышать, как празднуется «Юрьев день» в Греции и у соседних славян, и мог следовать их примеру.

Весьма вероятно, что то и другое из указанных обстоятельств способствовали к усвоению Юрьеву дню значения пастушеского праздника. Однако ими оно вполне не объясняется. Оно основывается очевидно на том понятии, которое составилось о Егории Храбром, как устроителе русской земли, – выведшем её из дикого состояния. Георгий, по народным понятиям, очистил русскую землю от фантастических существ и сделал её обиталищем человеческим; он устроил здесь первоначальную жизнь русского человека. Но в первые времена по занятии своей земли, предки наши, конечно, должны были заниматься преимущественно звероловством и пастушеством. С этого рода занятиями начинают обыкновенно все народы свою жизнь. Таким образом устроитель первобытной жизни наших предков становится покровителем первобытных их занятий, т. е. пастушеского рода жизни. Быть пастушеский в скором времени, ещё в незапамятные почти времена, начал у нас изменяться в земледельческий. Однако скотоводство навсегда осталось, потому что без него невозможно и земледелие. Так и за св. Георгием навсегда осталось значение покровителя скотоводства, а день его памяти сделался праздником пастушеским.

Чтобы полнее видеть значение Юрьева дня в понятиях и жизни нашего народа, обратим внимание ещё на некоторые поговорки и пословицы, касающиеся этого дня или самого лица св. Георгия. В иных из пословиц и поговорок выражается то самое понятие о Егории, что он есть покровитель домашнего скота; например: святый Юрий коров запасает, Никола коней. Выгоняй скот на Юрьеву росу, Егорий да Влас всему богатству глаз²³⁸. Что у волка в зубах, то Егорий дал²³⁹. В некоторых пословицах выражены наблюдения и заметки касательно состояния атмосферы и растительности около дня св. Георгия; например: Юрьев день гордится и украшается листом и зелёной травой. Егорий с теплом, а Никола с кормом. Коли на Егорьев день лист в полушку, на Ильин день клади хлеб в кадушку. Сей рассаду до Егорья, будет щей вдоволь. – Память св. Георгия совершается нашею церковью два раза в году, 23 апреля и осенью ноября 26-го. Это обстоятельство замечено также в народной поговорке: на Руси два Егорья, холодный да голодный, а везде Божья благодать. Такое двукратное повторение Юрьева дня в году, весною и осенью, в следствие чего с него как бы начинается пора в году и им же оканчивается, было причиною того, что народ наш привык начинать с весеннего Юрия кроме пастушеских многие другие летние работы, а осенним Юрием оканчивать. Отсюда произошли так называемые Юрьевы сроки, столь известные во взаимных договорах и сношениях нашего простого народа. Отсюда объясняется, почему в древние времена Юрьев день, весенний и осенний, назначен был для перехода крестьян земледельцев с одной местности на другую, от одного владельца к другому. Весьма естественно, что день, в который дозволялась перемена места жительства и освобождение из-под власти часом злого владельца, был тогда для нашего народа одним из самых радостных и желанных дней в году, что многие ожидали его с живейшим нетерпением и связывали с ним многие надежды. Тем сильнее была горесть русского народа, когда однажды за несколько дней до Юрьева дня ему был объявлен указ Годунова, положивший у нас начало крепостному праву, которым уничтожалось право перехода в этот день с одного места на другое. Горесть свою народ выразил в пословице, употребляемой до настоящего времени: вот тебе и Юрьев день. – Есть пословицы, основанные на поверьях и приметах, напр.: дожидайся Юрьева дня, пока рак свистнет. Эта пословица основана на поверье, что в Юрьев день свистит рак. Пословица: пришел бы на Егория мороз, а то будет просо и овес, указывает на примету, что мороз в день Георгия предвещает плодородное лето.

Итак, в народных понятиях и представлениях о лице св. Георгия и дне его памяти мы видим смесь исторической истины с мифологическими вымыслами, христианской веры с языческими предрассудками, верных замечаний и наблюдений с суеверными приметами. Как должен отнестись к этим понятиям и представлениям пастырь церкви? Долг народного учителя веры не позволяет священнику оставить этих понятий и представлений совершенно в том виде, в каком они существуют. Надобно, во-первых, помнить, что народный стих о Георгии храбром есть произведение поэзии, и желать, чтобы народная поэзия изменила этот двоеверный характер, чтобы она сделалась чисто-христианскою, чуждою баснословия и вымысла, и потому нужно народу указать, что в этом сказании неверно христианской истории и неудовлетворительно с христианской точки зрения. Так как простой народ, судя по поверьям, не имеет ясного и отчетливого понятия о лице св. Георгия победоносца и вообще не имеет надлежащего представления о христианских чудотворцах и потому смешивает их с мифическими героями, то пастырь церкви должен, во-вторых, рассказать народу достоверное сказание о жизни и чудесах св. Георгия победоносца, и наконец, замечая, что у народа весьма смутны понятия о сверхъестественной силе Божией, сообщающейся известным лицам и вещам, что чувство веры у него темно и неразвито, священник должен сообщать народу правильные понятия о действиях чудотворной силы Божией и тем способствовать к просвещению и утверждению его веры. Если мы возвысим и просветим религиозное понятие и чувство народа, то он сам выбросит из своих сказаний все языческое и ложное. Что касается народных обычаев в праздник святого Георгия, то те из них, которые непротивны благочестию и благоприличию, пусть сохраняются в народе, а те, которые или неблагочестны или бессмысленны, должно осуждать и искоренять. Пусть благочестивая потребность народа освящать церковною молитвою поля и пастбища будет удовлетворена, пусть учреждается народный праздник, но при этом пусть не будет ни козлогласования, ни пьянства. В народных поверьях и даже самых суевериях касательно покровительства св. Георгия домашнему скоту видно живое чувство веры нашего простого народа. Потому, осуждая суеверия и исправляя поверья, нужно опасаться, чтобы не убить самого чувства веры, не довести человека до того состояния окаменелости сердечной, когда он не может вообще верить в мир сверхъестественный, когда он ничего не видит и не чувствует, кроме мира материального.

А. Громаковский

При обучении детей грамоте в приходах, зараженных расколом, сельские пастыри должны терпеть много совершенно незаслуженных неприятностей за одни буквари, которые с каждым годом изменяются и дают повод расколоучителям внушать православным простолюдинам, что в нашей церкви искажали и искажают все писание и что у священников не нужно учить детей грамоте, потому что они учат по новым испорченным букварям. Так, в недавнее время один из раскольников говорил православному соседу своему, который отдавал сына на обучение в приходскую школу: «Для чего ты отдаёшь туда сына своего учиться? Там не научат доброму – азбуки искажены все; вот уже оксиею и соварею вон из азбуки выгнали, а это самая важная и первая молитва: мы без слёз и читать её не можем».²⁴⁰ И жалко и смешно, если есть такие раскольники, которые названиям знаков ударения и препинания дают значение молитвы и от чтения их приходят в умиление и слезы. Однако же, если раскольники не хотят учить грамоте детей в православных школах только потому, что там могут их учить по букварям без титл и ударений; то не требует ли благоразумная снисходительность учить раскольничьих детей по букварям с оксиями, исо, вариями и проч.? Стоит только при обучении мальчика рассказать ему, для чего ставятся над буквами разные ударения и между словами знаки препинания, и растолковать, что кавыка краткая, камора, ерок и прочие мудреные слова суть не более, как названия этих знаков, и – можно надеяться, что и обучающийся мальчик, а через него, статься может, и отец его – раскольников поймут, что тут вовсе нет молитвы, а поняв это, не только не станут проливать напрасных слез при чтении этой мнимой молитвы, но и вовсе перестанут читать ее наряду с молитвами. Правда, раскольники покупают у суздальцев рукописные буквари и хотят, чтобы дети их учились по ним. Но смышленному мальчику легко можно бы разъяснить, что в печатном букваре есть все то, что и в рукописном, только напечатано правильнее и гораздо разборчивее, чем в полууставной рукописи. Быть может, не один мальчик из раскольничьих детей предпочтет печатный букварь рукописному, точно так, как в прошлом году мальчик из раскольников, обучавшийся у священника, бросил свою рукописную псалтирь и начал читать по печатной, коль скоро дознал собственным опытом, что в обоих одно и то же, и что по печатной псалтири читать гораздо легче²⁴¹. Имея в виду как эти обстоятельства, так и то, что простолюдины вообще, а особенно в приходах смежных с раскольниками, постоянно высказывают желание, чтобы детей их учили грамоте церковной, кажется нет достаточной причины не удовлетворять этому желанию. Простой народ смотрит на букварь, как на книгу, по которой дети должны научиться не только читать, но и молиться Богу. Церковно-славянский букварь действительно приспособлен к удовлетворению этого народного требования. Правда, и в составе букварей гражданской печати почти всегда входят молитвы; но эти молитвы разнообразятся в них иногда так же, как и самые буквари²⁴². Между тем в церковнославянском букваре молитвы печатаются всегда одни и те же и в одном порядке, к которому народ привык издавна. Дитя станет молиться Богу, и отцу приятно будет слышать, что оно читает те же самые молитвы, какие освящены для него всегдашним употреблением. Одно уже это не только позволяет, но даже указывает необходимость допустить в приходских школах обучение грамоте и по букварям церковной печати. Поэтому нельзя не пожелать, чтобы благотворительные общества и лица высылали в приходские школы вместе с гражданскими букварями и церковнославянские. Тогда можно бы предоставить на выбор каждому учить детей по какому угодно букварю, – гражданской или церковной печати. Лучше уступить этой, нисколько непредосудительной, разборчивости народа, нежели отстранить его от обучения грамоте, неуступчиво навязывая ему буквари гражданской печати. Выучив дитя читать церковнославянскую грамматику, легко захотеть его научиться и чтению книг гражданской печати даже в таком случае, когда бы родители его имели к ней и предубеждение. Опыт показывает, что умеющий читать по-славянски, без труда приучается к правильному чтению гражданской печати; но этого нельзя сказать наоборот, потому что сокращения и титлы служат незнающего их камнем претыкания, и нам случалось слышать даже в церкви таких чтецов, которые никак не умели отличить благодати от благости и которые вместо дева или свято читали два и сто.